*3536. Теленеделя с Ириной Петровской

[Сергей Медведев ТВ]

— Лазуткин до конца не знал, что будет в моем репортаже, он не видел его полностью смонтированным и озвученным. Но он знал, что будет Ельцин, баррикады, он знал тон репортажа.
И он взял на себя решение выдать его в эфир. А Какучая сказал (ведь от него требовали меня уволить, понизить в должности): «Мы тебя спрячем, закроем, уходи в отпуск, чтобы в течение двух-трех недель тебя здесь не было». Я не услышал от них ни слова упрека, хотя другие начальники кричали: «Ты нас предал, ты нас обманул».

[Ольвар Какучая]

— На второй день, 20-го, стало ясно, что больше нам этого не позволят, за Лазуткиным стал всюду ходить полковник из КГБ. Он спросил: «Зачем вы за мной ходите?» — «Для вашей безопасности». Этот полковник сидел у нас, вслушивался в разговоры, вглядывался в мониторы. Прессинг ощущался. С утра 20-го Кравченко провел совещание, на котором я даже не смог ничего записать, потому что нечего было записывать: он говорил, что надо все четко выполнять, сейчас такое опасное положение, все какие-то общие слова. Был такой же взвинченный, серый. Недолго все это длилось, мы молча выслушали, встали и ушли. Пытались в тот день дозвониться до Павлова, чтобы он выступил, прояснил ситуацию. Кравченко обещал дозвониться до Лукьянова, но так никого и не нашли.

[Олег Точилин]

— На совещание к Кравченко я опоздал и не пошел. Снова заказали города: Ленинград, Йошкар-Олу, Алма-Ату. Опять просили: снимайте то, что у вас происходит. Единственный корреспондент, который снял и прислал нам материал по собственной инициативе,— Сысоев из Красноярска. От многомиллионного Красноярска говорил один какой-то ветеран: «нужен порядок» и т. д. Мы получили блестящее выступление Назарбаева, из Ленинграда — многотысячный митинг и из Тбилиси материал такого рода: «По ТВ выступил президент Гамсахурдиа, который сказал, что все это происходит в другой стране, нас не касается», и два интервью с резко отрицательной оценкой переворота. В тот день все материалы уже смотрел Кравченко, который распорядился: Назарбаева не давать, Ленинград не давать, интервью из Грузии не давать. Тут прошел слух, что вводится комендантский час. Я послал корреспондента к Калинину. Тот сказал так: «Вы зададите вопрос, остальное я зачту по бумажке». Элин в этот день появился впервые после командировки. По графику должен был вести программу Крутов, но он позвонил и сказал: «Мне как депутату неудобно, я не буду». Время отпускное, никого нет. Медведева отстранили, Стефанову Кравченко поручил сделать комментарий, он ходил черный, что-то рожал, писал. А Элин не отказался, и почему решили, что вести должен он, а не диктор,— непонятно. И вот эти три вещи — Элин, Стефанов и сюжет из Йошкар- Олы — совершенно идиотский — скомпрометировали нас напрочь.

[Леонид Элин]

Автор, комментатор программы «Время»:
— Сейчас я понимаю, что категорически должен был отказаться от ведения программы 20-го числа. Но понимаю это сейчас. В тот день, по-видимому, сработал стереотип: если заставляют, значит, надо Я же профессионал. Не нашлось у меня мужества в тот момент не вести программу. Но я не могу согласиться с тем, что некоторые средства массовой информации называют меня подонком и «попутчистом». Ни один человек не может осудить другого больше, чем он сам. Я здесь проработал 28 лет, я не чурался никакой работы, да, я виноват и несу моральную ответственность
прежде всего перед самим собой. Я принял тогда единственно возможное решение: читать только тассовские материалы, всем своим видом показывая тревогу. И когда приехал генерал Овчинников, я задал ему три вопроса: какие части находятся в столице?
Действительно ли некоторые из них не подчиняются командованию? И третий вопрос, самый важный: будет ли
штурм госучреждений? То, как он отвечал, вселило в людей еще большую тревогу и сомнения. То, что произошло
со мной, могло произойти с любым моим коллегой.

[Владимир Молчанов]

Автор, ведущий программы
«До и после полуночи»,
студия «ТВ-прогресс»:
— Мы в «Белом доме» выходили
в тамошний эфир вместе с Сашей Любимовым,
Сашей Политковским, вместе
с Беллой Курковой. Нам страшно не
было, действительно, страшно совершенно
не было, хотя в каких-то случаях
было неприятно. А этим, видимо, было
страшнее, раз они согласились. Вот
я себе представляю, если бы я еще
работал на ЦТ и меня сюда привозят
и говорят: ты идешь в эфир и будешь
читать то, что мы тебе дадим. Я бы
точно не пошел. Я бы придумал кучу
способов этого не сделать: расстройство
желудка, плохо с сердцем, я бы
сбежал. Вообще, слава Богу, что я отсюда
уволился.

[Владимир Стефанов]

Автор, политобозреватель программы «Время»:
— В тот день, 20-го, я был в каком-то
страшном напряжении. Днем нас с коллегой
вызвал Кравченко и сказал, что
нужен комментарий, в котором должна
прозвучать такая мысль: все члены
ГКЧП назначены на свои посты высшими
государственными органами. Мы пытались
отнекиваться, но Леонид Петрович
был непреклонен. И вот в тот момент
— я вас очень прошу понять, что
я говорю искренне и ни в коем случае
не пытаюсь себя защитить,— вдруг
меня осенило, я понял, что могу использовать
фразу о законности для того,
чтобы сказать совсем о другом. Текст
я написал на одном дыхании. Моя логика
была такова: да, члены ГКЧП, и этого
никто не может отрицать, в свое
время были назначены на высшие государственные посты высшей законодательной
властью. Кому, как не этим
органам — съезду, Верховному Совету,—
дать оценку тому, что они делают,
и таким образом политическим путем
разрешить кризис, не доводя до крови.
И весь смысл сказанного как раз
в этом: ребята, давайте подождем,
пока решение там будет принято, Бога
ради, только не кровь! В общем, хотите
верьте, хотите нет, речь шла об этом.
Я писал комментарий 20-го днем, мне
потом говорили: что же ты, не знал, что
там затевается? Я не знал, лично я не
знал.
Кравченко прочитал, сказал, что
в принципе все нормально, но у него
есть некоторые замечания. У меня
было так: «И вот я, гражданин, читаю
Указ, и что видят мои глаза: «путчисты,
государственные преступники». Ведь
это слова Президента республики, избранного
народом, слова, обращенные
к народу, способные толкнуть на действия, на необдуманные действия».
Кравченко сказал: «Слова «Президента
республики, избранного народом»
надо вычеркнуть и сказать, о ком эти
слова, назвать их по должностям».
С этим я согласился. Дальше у меня
были слова: «Давайте немного переведем
дух, давайте успокоимся, задумаемся:
кто такие Янаев, Павлов, Пуго
и другие? Ведь это люди, законно облеченные
властью еще до 19 августа». Он
потребовал, чтобы я сказал, кто кем
выбран. Ладно. Затем была такая фраза:
«Да, у многих — и в стране, и за
рубежом — есть вопросы, связанные
с исполнением обязанностей Президента
СССР и с созданием ГКЧП. Лично
меня, например, больше устроило бы
обращение комитета, если бы под ним
стояла подпись Президента СССР». Он выбросил упоминание Горбачева,
и я написал другую фразу: «Лично меня
гораздо более устроило бы отсутствие
комитета и — главное — необходимости
его создания».
На следующий день я на работу поехал
специально на метро, хотел услышать
какие-то отклики. В переходе останавливает
меня мужчина средних лет: «Зачем
же вы все это сказали?» — «А что
я сказал? Я хотел, чтобы не было крови,
ради этого ведь говорил». Он: «Вы это
искренне говорили?» — «Да, искренне».
Тогда он постоял, так посмотрел на меня
и говорит: «Покайтесь». Я отвечаю: «Я
не знаю, в чем мне каяться, я не чувствую
за собой вины». И мы расстались.
А когда я приехал на работу, то увидел:
не поняли многие.

[Ольвар Какучая]

— Солдаты ушли где-то в полдвенадцатого
21-го, вскоре после начала
сессии Верховного Совета России. И 21-го уже все пошло, как обычно.
В тот же день Ельцин объявил о снятии
Кравченко. Он мне сказал: «Вот видишь,
в какой переплет я попал. Из-за
восьми подонков теперь будут страдать
честные люди». Я не думаю, что он
хотел изменить Президенту, просто
воспитан в таком духе: всегда по стойке
«смирно», всегда «есть, будет сделано
». Он служил тому Президенту, служил
бы и следующему. Да нас всех так
воспитывали. Вот если бы мы были более
самостоятельны...

[Олег Точилин]

— Я в эти дни общался со многими
нашими ребятами — и из ТСН, и из
международной информации, и с режиссерами.
Никаких выступлений, ультиматумов,
заявлений «мы не будем работать
» я не слышал. Но самое интересное,
когда мы начали 21-го транслировать
сессию Верховного Совета России,
когда Ельцин объявил, что заговорщики
ринулись в аэропорт и надо бы
их задержать и послать самолет за Михаилом
Сергеевичем, когда все уже
было ясно,— вот тут, как говорится,
черная Африка проснулась...

[Ирина Петровская]

Процесс пробуждения «черной Африки
» я наблюдала больше недели,
с 21 по 29 августа, ходя в Останкино
как на работу. Сделала несколько
часов магнитофонных записей, выслушала
десятки исповедей, обличительных
речей и покаянных признаний.
Я долго думала, как мне прокомментировать
то, что вы сейчас
прочли. И решила: не буду комментировать,
все ясно без комментария.
Один коллега с телевидения спросил
меня с горечью: «Почему люди пошли
защищать «Белый дом», но никто
не пришел защищать нас, телецентр?
» Я ответила ему: «Наверное,
потому, что ничего другого от этого
телевидения они и не ждали».
В дни после путча по коридорам
телецентра бегали возбужденные сотрудники:
писали какие-то воззвания,
заявления, против чего-то протестовали,
грозили забастовкой, требовали
свободы и независимости. Во
всех редакциях шли бурные собрания,
на которых искали виноватых,
находили стрелочников, обижали
друг друга, плакали, торжествовали,
объявляли бойкоты, предъявляли
ультиматумы. Зашевелился «террариум
единомышленников» (как метко
окрестили себя сами останкинские
обитатели).
Почила в бозе верноподданная
всем режимам и правителям программа
«Время». Жалко оправдывался
во «Взгляде» недавний останкинский
«президент», судьба которого
оказалась в чем-то очень похожей на
судьбу того, чью волю он ревностно
исполнял девять месяцев. Так же,
как от Президента страны, от него
уходили лучшие — честные, бескомпромиссные,
талантливые. Он не задерживал
их, он боялся их, доверяя
беспринципным и малодушным, ибо,
в сущности, таким был сам.
Сейчас многим его бывшим подчиненным
больно и обидно — ведь
всех их, чохом, записали в коллаборационисты.
Это плата за молчание
и равнодушие к судьбе тех, кого гнали,
кто пытался протестовать тогда,
в самом начале, а не теперь, когда
протестовать уже неопасно и даже
почетно.
...И все-таки мы увидели настоящее
телевидение. Всю вторую часть
той жуткой недели, недели длиною
в год, мы смотрели хронику путча,
запечатленную «взглядовцами»
и «молчановцами», блестящей командой
Авторского телевидения и журналистами
ТСН и московской редакции.
Они не ждали, куда повернет
ход событий, они добывали технику
и снимали, снимали в те страшные
дни и ночи. Они спасли честь телевидения.
Мы соскучились по ним, и они
пришли. Но для этого понадобилась
революция.

[Ирина Петровская]

Независимая газета № 121 27 июня суббота 1992 года

«Звезды среди звезд» («Останкино»)….. Люди металлические барьеры, которыми милиция обнесла подходы к телецентру,-мы видели это в «Новостях», мы ужаснулись.
А я вспомнила невинный как казалось тогда, сюжет в телепрограмме «Центр»: молодая журналистика шутки ради перегородила улицу теми же «милицейскими» барьерами и с камерой стала наблюдать, как поведут себя люди. Привыкшие ходить этой дорогой, пожилые женщины с тяжелыми сумками, пыхтя перелазили через заборы. Вдоволь потешив зрителей диким зрелищем, «юная натуралистка» повесила табличку: «Проход закрыт. Штраф 100 рублей». Реальная финансовая угроза подействовала-люди пошли в обход. А журналистка за кадром комментировала: вот она-наша совковость в действии! Никто даже не попытался убрать мешающий движению забор. А надо идти вперед, ломая барьеры…..
Те, кто пытался штурмовать телецентр, словно вняли совету, прозвучавшему с экрана: они перестали обращать внимание на барьеры. Неумная шутка по роковому стечению обстоятельств обернулась против самого телевидения. Природа уважает равновесие: призывающий игнорировать закон рано или поздно становится жертвой беззакония.
Американский президент Буш, зная менталитет своего народа, не афиширует умения играть на рояле-дабы не прослыть эстетом. Наших политиков и наше телевидение, похоже, мало заботит психология собственного народа. «Бесы! Бесы!»-кричала старуха в толпе, осаждающей «Останкино». «Кто бесы?»-спросила я, «Да вот это ваше телевидение. Мой брат с Красной площади воевать ушел, а они там бесовский праздник устроили». Устроило не телевидение, конечно, но показало малопристойное шоу «Звезды среди звезд» оно-как раз в ночь на 22 июня. Не по злому умыслу-скорее, как обычно, по недомыслию. Но старуху я в этом убедить не смогла.