*1401. Русско-Японская война

[Историческая правда]

http://www.istpravda.ru/research/11039/


В дневниках участников и очевидцев обороны Порт-Артура не раз подчеркивается мысль: офицеры и солдаты Российской империи ни на минуту не допускали мысли, что огромная страна может проиграть крошечной Японии. Поэтому и воевали кое-как: все равно не сегодня-завтра японцы побегут с фронта. А вот японцы воевали всерьез.

6 ОКТЯБРЯ 1904

Из книги Ю. Дискант «Порт-Артур, 1904»:
В то время как Порт-Артур, сражаясь, готовился к отражению третьего штурма, в далекой Маньчжурии шли бои у реки Шахэ, которые и решили судьбу крепости. Куропаткин, на которого царский двор оказывал постоянное давление, наконец понял, что отступление из Мукдена — это окончательный отказ от какой-либо помощи осажденной крепости (если он еще думал об оказании помощи). Располагая численным превосходством (213 000 человек и 758 орудий против 170 000 человек и 648 орудий), он разработал план наступательной операции против армий Оямы. Однако, будучи, как всегда, чрезмерно осторожным в использовании резервов, Куропаткин не решился окружить и уничтожить неприятеля в излучине Шахэ, а намеревался ограничиться оттеснением войск противника за Тайцзыхэ.

Главный удар по японскому правому флангу с одновременным его окружением наносила восточная группировка генерала Штакельберга (86 батальонов, 50 казачьих сотен, 198 орудий). В это время западная группировка генерала Бильдерлинга (77 батальонов, 56 казачьих сотен, 222 орудия), которую от окружения с правого фланга защищал корпус Соболева (24 батальона, 6 казачьих сотен, 96 орудий) должна была выйти к Шахэ и вести демонстративное наступление вдоль железнодорожной линии Мукден — Ляоян, связывая центр и левый фланг японских войск. Армейский резерв (56 батальонов, 20 казачьих сотен, 228 орудий) был размещен в тылу между двумя группировками, прикрывая их внешние фланги. Таким образом, главную задачу выполняли 35% всех войск, вспомогательную — 32%, а остальные не принимали участия в боях, что сразу же сводило на нет оперативный успех.

Из книги В. Апушкина «Русско-Японская война 1904 – 1905 г.»:
«О наступлении много говорили в войсках, ибо его стали ждать, как реванша, тотчас по отступлении от Ляояна. Разговоры эти усилились, когда корпуса стал объезжать главный полевой священник армии и служить как бы напутственные молебны. И, наконец, толки и слухи получили вполне определенную почву и форму, когда в войсках получился приказ командующего армией, возвещавший им о том, что «уже настало желанное и давно ожидаемое всей армией время идти самим вперед, навстречу врагу», что «пришло для нас время заставить японцев повиноваться нашей воле, ибо силы Маньчжурской армии ныне стали достаточны для перехода в наступление».

Наступление развивалось медленно и велось неэнергично. Уже 6 октября сентября вечером войска Западного отряда были остановлены командующим армией на реке Шахе и вместо демонстративных атак неприятеля, долженствовавших отвлечь его внимание и силы от нашего Восточного отряда, они два дня занимались укреплением своих позиций. Это после горделивого-то заявления, что «настало время подчинить японцев нашей воле»!

Между тем противник, еще не уяснивший себе плана наших действий и до некоторой степени застигнутый нашим наступлением врасплох, отступал по всему фронту перед нашими войсками, не оказывая нигде упорного сопротивления. От внимания японских шпионов, которых было немало среди китайского населения Мукдена — поставщиков, проводников, переводчиков, — не могло ускользнуть намерение наше перейти в наступление. Разгадать план его помогла им случайность. В схватке около Далинского перевала, происшедшей накануне перехода нашего в наступление, убит был, по словам сэра Гамильтона, «русский штабной офицер», на теле которого японцы нашли «подробные приказы Куропаткина, предписывавшие Штакельбергу обойти правое японское крыло и двигаться прямо на Ляоян». Куроки, в руки которого попали эти бумаги, сейчас же сообщил их содержание маршалу Ойяме. Последний первоначально отнесся было к ним скептически, однако, когда ему было дополнительно сообщено, со слов «надежного шпиона», что значительные русские отряды перешли реку Хунхе 4 и 5 октября, и что большая колонна движется от Фушуна прямо на юг, он понял опасность и 8 октября отдал, как рассказывает сэр Гамильтон, строжайший боевой приказ, какой когда-либо отдавался такой большой армии: армии должны, по возможности, стараться сосредоточить свои силы на своих позициях и быть готовыми к контратаке, как только представится удобный случай».

[Foreign_Officiers_and_Correspondents_after_the_Bat tle_of_Shaho.jpg]
Российские генералы не отдавали себе отчет, что они воюют не столько против Японии, сколько против Европы, которая вооружала и обучала японцев. На фото: европейские советники при штабе генерала Куроки.

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
Сегодня японцы впервые применили свое новое изобретение. Они начали кидать к нам в некоторых местах из минных аппаратов мины Уайтхеда. К счастью, несмотря на небольшие дистанции, разделяющие нас от противника, мины до нас не долетают.

По городу японцы стреляли только после полудня. Очевидно, они заметили дефект своих ударных трубок, так как сегодня уже большинство их снарядов разрывалось.

Слыхал, что крейсер «Баян» от попавшего в него снаряда получил большую пробоину, и машина его оказалась сильно испорченной. Чтобы укрыться от японских снарядов, он, несмотря на свои повреждения, вышел на внешний рейд, но тут в него попало еще два снаряда. Теперь крейсер «Баян» уже окончательно выведен из строя, так как на его починку в доке потребовалось бы два-три месяца.

В городе упорно держится слух о том, что наши владивостокские крейсера «Громобой» и «Россия» потоплены японцами.

Проезжая мимо японских окопов, находящихся против Высокой горы, я был удивлен при виде массы красных флагов, развешанных и разостланных сзади японских траншей. При более внимательном осмотре их в бинокль я разобрал, что это были красные одеяла, которые японцы развесили для просушки.

С продовольствием каждый день становится все тяжелее и тяжелее. Количество больных после дождей и непогоды сильно увеличилось.

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
Сегодня появился целый рой слухов. Балтийский флот всего на расстоянии 100 часов ходу от Артура. Куропаткин и Линевич совсем отрезали японцев от Ляодунского побережья; им остались два пути: или на север, или на Инкоу. Эскадра адмирала Камимуры уничтожена (раньше сообщали, что уничтожен весь японский флот), но при этом погиб наш крейсер «Россия». К 21-му октября Артур должен быть освобожден в подарок царю на десятилетие вступления на престол.

Зашел сапер-капитан Линдер; он уверен, что крепость может продержаться еще несколько месяцев. У него около редутов № 1 и 2 готова минная галерея, ждут лишь удобного момента, чтобы взорвать.

[Battle of Shaho2.jpg]

* * *
7 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Осматривая работы японцев против Высокой горы, я убедился, что за последнее время их траншеи сильно продвинулись вперед. Все эти работы японцы ведут по-прежнему по ночам, днем же у них всякая деятельность затихает и все кажется вымершим. Цены на жизненные припасы стоят баснословные.

Например: небольшая свинья стоит 120-150 рублей.
10 яиц — 10 рублей.
Курица — 12-15 рублей.
Гусь — 30-35 рублей.

По городу ходит слух, что генерал Куропаткин прижал генерала Нодзу к Инкоу, генерал Куроки будто бы заперт в Ляояне, а генерала Оку наш генерал Линевич гонит на Ялу. Порции солдатам еще уменьшены. Хлеба выдают всего 2 фунта и к этому небольшое количество рисовой каши. Количество больных все растет и растет...

* * *
8 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Ночью наша застава впереди Плоской горы, в количестве шести человек 10-й роты 27-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, нечаянно попала на наш же фугас и взлетела на воздух. Из всей заставы только один остался невредимым, из остальных же пяти — двое убиты и трое ранены.

Сегодня во время обстреливания японцами Нового Города три снаряда попали в наш пароход Красного Креста «Монголия». Один снаряд попал в столовую, другой влетел в каюту доктора. К счастью, все были на палубе и отделались только испугом".

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Сегодня кто-то пустил по городу предположение, что японцы потому не стреляют по жилищу генерала Стесселя, что это не в их интересах; убить его значило бы прямо вредить себе... Всюду слышишь, как это мнение комментируется с нескрываемым удовольствием.

В Красном Кресте узнал, что прошлой ночью была вылазка у форта II для выяснения японских работ в мертвом пространстве гласиса. Застали японцев врасплох, часть их перебили, другие бросились к колодцам минных галерей. Эти-то галереи и нужно было обнаружить. Колодцев будто оказалось два, по обеим сторонам форта; их взорвали пироксилином. Только очень жаль, что при этом очень тяжело ранен начальник вылазки, за-уряд-прапорщик, сапер, кавалер всех степеней солдатского Георгия Марченко. Он ранен в кишечник; при перевязке пришлось вырезать около 2 аршин кишки; его считают погибшим. Говорят, что результаты вылазки не стоят этой жертвы, так как, по другой версии, колодцы остались неразрушенными — пироксилиновые шашки не взорвались".

* * *
9 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Вчера генерал-адъютант Стессель посетил 2-й форт, а сегодня отдал следующий приказ.
ПРИКАЗ
по войскам Квантунского укрепленного района
9 октября 1904 года.
Крепость Порт-Артур
№ 750
Вчерашнего числа на форту № 2 я нашел вид людей отличный, видна заботливость ротных командиров и гг. офицеров. Люди при самой трудной боевой обстановке имеют вид веселый, указывающий на полную веру в своих начальников и в свои силы, а это очень важно. Благодарю коменданта-молодца капитана Резанова, гг. ротных командиров и всех гг. офицеров, а молодцам стрелкам, артиллеристам и саперам форта № 2 и Куропаткинского люнета — сердечное спасибо. Видно, что молитвы наши достигают престола Всевышнего, и Он, Отец наш, помогает нам не только отстаивать крепость, но и сохранять во всех защитниках тот русский молодецкий геройский дух, сокрушить который никому не удалось.
Начальник Квантунского укрепленного района генерал-адъютант Стессель."

[битва на Шахе.jpg]

* * *
10 ОКТЯБРЯ 1904

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Узнал характерный факт: в последнее время стало почти невозможным работать днем в портовых мастерских, вследствие частых бомбардировок было уже много убитых и раненых. Поэтому начали работать по вечерам. Вскоре японцы начали бомбардировать порт по вечерам. На днях портовое начальство отменило вечерние работы и приказало начинать работы с половины первого часа ночи.

В первую же ночь, ровно в половине первого, японцы начали бомбардировку порта...

Ясно, что тут имеем дело со шпионами среди китайцев — мастеровых и рабочих. Удивительно, как они ухитряются передавать эти сведения японцам! Мы бессильны бороться с ними.

В городе не достает махорки; солдаты принуждены покупать незавидные, но дорогие сорта картузного табаку. Возмутительно — водки, одной смирновки может еще хватить более чем на год, а такого незатейливого, но необходимого предмета для солдатского обихода, как махорка, уж нет! Никто об этом не позаботился. Быть может, все вывезено в Северную армию до осады".

Из книги В. Апушкина «Русско-Японская война 1904 – 1905 г.»:
"Вечером японцы перешли в наступление. В то время как Куроки сдерживал натиск Восточного отряда и парировал его обходное движение, армии Оку и Нодзу обрушились на нашу Западную группу войск, в свою очередь пытаясь охватить наш правый фланг… И мы от наступления переходим к обороне. Ойяма снова овладевает инициативой действий. Восточный отряд отказывается от дальнейших попыток обойти правый фланг и отходит назад, утрачивая даже соприкосновение с противником. После ряда упорных боев, потеряв 46 орудий, и Западный отряд 29 сентября отходит на намеченную для него уже ранее позицию на реке Шахе.

Японские солдаты
* * *
11 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Среди ночи японцы изредка стреляли по городу. Особенно же сильному обстреливанию город подвергся в промежуток от 12 часов до 4 часов пополудни. Всех томит полная неизвестность о том, что делается на севере. В госпиталях больных и раненых до 5200 человек".

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"В 12 часов 30 минут дня японцы открыли огонь по городу из 120-миллиметровых и 6-дюймовых орудий залпом, потом начали стрелять вразброс, по разным направлениям. Бомбардировка прекратилась после 3 часов. Не слыхать, чтобы были человеческие жертвы. Поговаривают, что это, быть может, последний салют городу перед отступлением. Не верится. Мечты эти слишком розовы".

Из книги В. В. Вересаева «Записки врача. На японской войне»:
"По всему фронту бешено грохотали пушки, мимо нас проходили транспорты с ранеными. А приказа развернуться наши госпитали не получали; шатры, инструменты и перевязочные материалы мирно лежали, упакованные в повозках. На железнодорожных разъездах стояли другие госпитали, большею частью тоже неразвернутые. Что все это значит? Шли слухи, что из строя выбыло уж двадцать тысяч человек, что речка Шахе алеет от крови, а мы кругом, десятки врачей, сидели сложа руки, без всякого дела.

Бой был в разгаре и шел очень недалеко от нас. То и дело доносилась спешная ружейная трескотня. По дорогам двигались пехотные части и артиллерийские парки, сновали запыленные казаки. Делалось какое-то огромное, общее, близкое всем дело, все были заняты, торопились, только мы одни были бездеятельны и чужды всему. Мы ездили на позиции, наблюдали вблизи бой, испытывали острое ощущение пребывания под огнем; но и это ощущение несло с собой оскоминный, противный привкус, потому что глупо было лезть в опасность из-за ничего.

Наша команда недоумевала. Как и мы, она испытывала то же сиротливое ощущение вынужденного бездельничества. Солдаты ходили за околицу смотреть на бой, жадно расспрашивали проезжих казаков, оживленно и взволнованно сообщали нам слухи о ходе боя.

Однажды к смотрителю пришли три солдата из нашей команды и заявили, что желают перейти в строй. Главный врач и смотритель изумились: они нередко грозили в дороге провинившимся солдатам переводом в строй, они видели в этом ужаснейшую угрозу, — и вдруг солдаты просятся сами!..

Все трое были мюлодые, бравые молодцы. Как я писал, в полках нашего корпуса находилось очень много пожилых людей, удрученных старческими немощами и думами о своих многочисленных семьях. Наши же госпитальные команды больше, чем наполовину, состояли из молодых, крепких и бодрых солдат, исполнявших сравнительно далеко не тяжкие обязанности конюхов, палатных надзирателей и денщиков. Распределение шло на бумаге, а на бумаге все эти Ивановы, Петровы и Антоновы были совсем одинаковы.

Смотритель пробовал отговорить солдат, потом сказал, что передаст их просьбу в штаб. Особенно изумлялся их желанию наш письмоводитель, военный зауряд-чиновник Брук, хорошенький и поразительно-трусливый мальчик.

— Ведь тут же гораздо спокойнее! — доказывал он. — А там что? Убьют тебя, семья останется.

— Чего там! У меня всего жена только. Убьют — за другого выйдет.

Говорил стройный парень с сиплым, застуженным голосом, бывший гренадер. Лицо у него было строгое и ушедшее в себя, как будто он вглядывался во что-то в своей душе, — во что-то большое и важное.

— А если ранят тебя? Оторвет тебе обе ноги, останешься на всю жизнь калекою?

— Ну, что ж!.. — Он помолчал и медленно прибавил: — Может быть, я желаю пострадать.

Брук с недоумением взглянул на него.

— Строй — святое дело! — заметил другой солдат.

— А наше дело еще святее! — фальшивым голосом возразил Брук. — Помогать раненым братьям, облегчать уходом и ласкою их ужасные страдания...

— Нет, тут что! Одна канитель! Вон, там стрельба, другие дерутся, а мы что?

Викентий Вересаев на войне.

* * *
12 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Сегодня утром с позиции Малой Голубиной бухты было видно какое-то передвижение около бухты Луизы. Двигались какие-то обозы, которые что-то подвозили по направлению к Высокой горе.

Около 12 часов дня японцы открыли сильный артиллерийский огонь по батарее на Перепелке. Наши батареи стали отвечать, и завязалась перестрелка.

Два 11-дюймовых снаряда упали около здания морского пароходства, но не разорвались. Слыхал, что из г. Дальнего прибыла маленькая шлюпка с двумя китайцами, однако известий никаких не привезла.

Чувствуется крайний недостаток в артиллерийских снарядах. Ввиду этого в инженерных мастерских идет спешная их отливка".

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Когда рассвело, поднялся на Военную гору. По улицам уже кипела жизнь: солдаты, матросы и мирные жители бегут к хлебопекарням покупать хлеб, у каждой из них собралась толпа народу.

В доме генерала Волкова амбразура одного окна увеличилась — 11-дюймовый снаряд пробил над ним большое круглое отверстие, как бы свод. Генерал Стессель, конечно, не переедет теперь туда и работы дружинников по приготовлению квартиры окажутся напрасными. Узнал, что склон Перепелки, на котором дом Волкова, подвергся вечером сильному обстрелу 11-дюймовками.

Узнал в городе:

1) что вчера видели с Ляотешаня, как японские миноносцы расстреляли 3 джонки, идущие в Артур,
2) что наши ежедневные потери в среднем по 30 человек, из них, также в среднем, 5 человек убитыми,
3) слух о том, что Дальний горит, все еще держится, добавляют, что туда ушло около 30 транспортов и
4) что из штаба подтверждают слух о том, будто армия Куроки разбита и взята в плен, а Оку и Нодзу отступают.

Сегодня японцы бомбардировали город и гавань в два приема — утром и после обеда, и притом очень долго".

Походный госпиталь.

Из воспоминаний солдата Тимофея Голованова (книга «Воспоминания двух солдат о Японской войне», 1913 г.):
Дали нам приказ занять позицию правее деревни. Тут нам выдали сухариков; убрались и пошли. Идем эдак ночью: конечно, темно. Вошли в деревню, посидели немного, покурили тихонько, и опять пошли по ней, и даже стали выходить из нее. Как засыплет сильным градом, ружейными пулями и из пулеметов, тут начали выходить из строю раненые и удаляться на перевязочный пункт. А нам командир батальона подал команду:

- Пятая и шестая роты — в цепь!

Но нам было трудно под градом пуль, и пришлось занять позицию на ровном месте и рыть окоп лежа для своего прикрытия. Но противник все производит стрельбу; но в конец перестал. Этим случаем мы воспользовались и перебежали правее и засели в удобное закрытие, где и пришлось иметь сильную перестрелку с противником; и тут у него был редкий ружейный огонь, а орудийный стал сильнее, но мы были в окопах, то есть в закрытии, спокойно.Только одно неловко: не знаем, где находится наш резерв из 7-й и 8-й рот. Командир роты приказал мне послать одного солдата и разыскать резерв; но пошел и не мог найти; ротный командир послал еще, и тот тоже не нашел.

Тогда нас три человека пошли, а пули так и визжат. Проползли эдак эти места, потом через воду лощиной, и вышли на ровное поле, и вскоре увидал нас противник и выпустил шрапнель, которая разорвалась около нас и обсыпала пулями. Ну, мои товарищи оробели и спрятались в кучу гаоляна; тогда я остался один и стал им махать — нейдут; так пришлось идти одному. Вблизи меня была лощина вроде рва; подхожу к нему, а там стоит конное оцепление, и говорят мне:

- Куда, братец, идешь? Тебя сейчас убьют из снарядов, нас сейчас только оттуда прогнали».

А я говорю:

- Ну, что он за дурак! Неужели в одного из снарядов будет стрелять?

Спустился я в ров и пошел поближе к противнику и к своему правому флангу. И вижу — своего резерва не видать. Ну, думаю, что ж делать, приходится идти назад. Обернулся и пошел; да что ж я пойду этим леском, лучше выйду на берег и пойду. Только что вышел, взял винтовку под мышку, как охотник, и стал завертывать папироску покурить: вдруг слышу удар пушечный, и в момент ударилось в трех саженях от меня. Но я в это время сошел в низ лощины и прилег под горку. А он за этим выстрелом еще выпустил два снаряда и потом замолк. А я в это время выскочил и перебежал его линию направления, и подумал себе: «Дай я еще выйду на горку, что он будет стрелять в меня или нет?»

Только что это подумал, а он уж тут как тут, опять давай стрелять. Я опять в лощину, опять перебежал его направление; так это повторялось раза три, не даст даже выйти на равнину. Так что он выпустил по мне одному снарядов 10.

В конец я сел в одном удобном мест и думаю: «Вот, мол, убил бы уж все равно, а ну как ранит; тогда выйти не выйдешь, и вынести некому».

Посидел эдак немного, покурил; потом перекрестился, вышел, немного прошел; еще противник выпустил один шрапнельный заряд и прикончил стрелять.

Иду к деревне, а там сидит рота в окопах, а пули так и визжат. А рота-то не нашего полка, солдаты и говорят:

- Иди, брат, в окоп, а не то убьют.

Ну, я и взошел, сел с ними, еще покурил, рассказал, как дело было. А тут и наша рота из деревни выходит, и я с ними пошел; а пули, снаряды орудийные так и визжат, так и сыплют; ну, мы в этой деревне оставили человек 7; подошли к другой деревне, и наши роты 5-я и 6-я стали находиться в резерве, да еще к этому времени ждали на помощь 6-й корпус. Тут был ров от железной дороги и до этой деревни, у которой мы находились. А по этому рву обстреливал неприятель; и тут мне что-то стало неприятно и вздумалось поесть, а у меня была одна банка консервов; и стал есть, но еда и в душу нейдет; только смотрю, как снаряды падают и взрывают землю, и в воздухе рвутся шрапнели и сыплются, как дождь, на землю и здесь в стоячий пруд. Тут нам пришло приказание передвинуть резерв к железной дороге. А идти приходится через такое место, где японцы обстреливают из снарядов.

В это время я подумал, что это место надо переходить побыстрее после выстрела. Только что выстрелил, и я в это время хотел дать быстрый шаг правою ногою вперед, в это время только и услышал выстрел почти рядом со мной.

И я свалился, как подкошенный сноп, потерял свое сознание и чувства. И не знаю, сколько времени я лежал на этом месте матушки сырой земли.

Пришел в свое сознание и слышу, идет ружейная трескотня, а сам и не помню, и не знаю, что война, только вижу — наши стали отступать; тут-то я вспомнил, что война. А себя и не чувствую, что я ранен, и где, во что ранен. Беру я свою винтовку, которая лежала около меня, упираюсь на нее и становлюсь на левую ногу, а с правой ноги даю шаг вперед, только что опустил на нее все свое тело, — но увы! Она уж мне не служака. Голень правой ноги переломлена и раздроблена; и я опять упал без памяти. Второй раз я очнулся; тогда я уже знал, что со мной есть и что со мной будет, ежели меня не возьмут мои отступающие товарищи. Сижу я на сырой земле; сам я всем здоров и не чувствую своей глубокой боли, а идти не могу.

Тогда я стал просить своих товарищей, чтобы они меня забрали. По просьбе моей, двое подошли ко мне. И взяли, хотели вести, но как я пойду? А все-таки несколько саженей отошли; один отстал от меня, а другой все держит: тогда я взял винтовку под мышку, вроде костыля, и стал упираться и скакать; ну, какая ж тут ходьба, когда кости ног трещат и кровь из дырки голенища сапога льется! А в это время моментально раздумье: вот, наши отступят, и я останусь в руках своего врага; а что со мною будут делать — это Его святая воля. Тут-то и думаю, мое сердце кровью обливалось, сам себе желал лучше еще получить смертельную и скорую рану, нежели живым остаться в руках японца, то есть своего врага.

Но на все Его святая воля! Смотрю, верховой охотник 139-го Моршанского полка ведет лошадь под уздцы, а сам идет пешком и говорит:

- А что, брат, можешь верхом держаться?

Но я сказал:

- Ради Бога возьми!

Подвел ко мне лошадь:

- Ну, влезай!

А куда я влезу — мне ногой и шевельнуть нельзя. Тогда меня товарищи посадили и повезли; двое держат за руку, а один ведет лошадь. Но тут-то мне было очень трудно, и не могу описать; где лошадь скакнет, так кость об кость и затрещит, и все к низу тянет, так тяжело. Но все терпишь с Божьей помощью, думаешь, все лучше, чем остаться в руках своего врага. А пришлось везти-то верст пять; в это время, когда меня везли, то в глазах у меня делалось то темно, то какой-то туман. А голова так и кружится, и все стало тяжело. Тогда я попросил товарищей, чтобы сняли с меня все снаряжение и даже фуражку, — так трудно было ехать; а нога раненая тяжелая.

Так упаду на холку лошади, потом кой-как встану с помощью товарищей, в глазах немного делается лучше. Проехали эдак версты две, а пули все визжат. Смотрю, товарищ мой, который держал меня с правой стороны, бросил меня и сказал:

- Меня тоже ранило.

- Вижу, братец; иди, сделай себе перевязку.

Он было отскочил; а потом оглянулся ко мне: никто не подходит меня держать, — он опять стал меня поддерживать. А мне и его жалко, что он сам ранен, тоже имеет свою боль; но чувствует свою боль легче моей. Приходится из этой лощины выезжать к деревне. А тут как на грех противник стал обсыпать нам дорогу шрапнелью и другими снарядами, так что пришлось нам для прикрытия себя ехать в деревню.

Только что выехали, да и опять вышло у нас не очень ладно: в правой стороне железная дорога — до нее далеко; а в левой — сильно рвутся орудийные снаряды. Что ж делать!

А в сторону Мукдена стоял рабочий поезд, который и принимал раненых. Тогда товарищи увидали сзади деревни, ближе к поезду, проломан земляной забор, так что можно лошади пройти; и повезли в эту проломанную дверь. Но было довольно узко, так мне пришлось зацепить за стену пальцами своей раненой ноги; тогда я увидал — напереди пятка, а назади пальцы. Ну, думаю, хорошо перелицевал! Тогда я взял правою рукою свою раненую ногу, несколько поднял и положил на передний лучок седла, и пальцы опять стали напереди. Тогда я сказал своему земляку Ивану Лукину:

- Слышь, Ваня, хотя я получил трудное поранение, но все-таки и ему недешево досталось; не говоря уже о том, что он потерпел в этот день, а сколько он выпустил снарядов — около десяти штук в меня одного.

Потом подъезжаем к поезду, а тут все рвутся шрапнели, и одного убило на тормозе солдата. Потом меня сняли с лошади и положили на носилки, и отнесли к поезду, и положили в вагоне. Тут мне стало холодно и очень стало жаждать пить, и потом курить. Но там все это давали. А нога раненая как лед холодная. Тогда я своего земляка стал просить:

- Ежели будешь писать письмо на родину, то напиши об моем грустном положении.

А нас на поезде повезли в Мукден.

[Обед Куропаткина прерван ранеными с фронта.jpg]
Карикатура японского художника Кобаяси Киетика "Обед Куропаткина прерван ранеными с фронта".