*802. Русские. Стереотипы поведения. Традиции. Ментальность.

[Вадим Серов (Апраксин)]

Соответственно, вопрос: кто отвечает таким его критериям?
Кто есть собственно коллективист?
Это, конечно, японцы, у которых есть и «производственный коллективизм» (отсюда и их успехи), у которых есть социальный коллективизм, которые даже отдыхают коллективно, путешествуя по миру не иначе, как организованными тургруппами.
Это, конечно, немцы, которые обожают собираются во всякого рода союзы и общества, у которых даже есть присказка «Нет союза – нет немца». То есть, немец вне своего союза-объединения (коллектива, то есть) просто немыслим.
Это, конечно, англичане, которые обожают устраивать комитеты по всякому поводу, для которых бесплатная работа в каком-либо общественном комитете есть не тяжелая «общественная обязанность», но потребность души и личный долг.
Это, конечно, американцы, которые тоже любят устраивать разного рода ассоциации, которые в своих маленьких городках живет именно «коллективистки», сообща, на общих собраниях своих городских советов, решая свои общие проблемы.
И т. д.

А русский массовый человек - разве он коллективисты?
Умеет ли русский массовый человек объединяться?
Вопрос риторический. Примеров такого коллективизма почти нет, а вот обратных примеров – много. И они известны.
Умеют русский массовые люди нести ответственность друг за друга?
Тоже риторический вопрос. У такого человека есть, как известно, идеал – возможность сказать: «Я никому ничего не должен». Быть должным что-либо делать, нести ответственность за что-либо – он не любит, а ответственность за кого-либо еще – для него знак несвободы. Так, человека спрашивают: «Ощущаете ли вы себя свободным?». Он обычно отвечает: «Ну, какая это свобода – я же не один, у меня жена, дети, я за них отвечаю», и т. д.

Наконец, самое элементарное – солидарны ли русские массовые люди?
Опять риторический вопрос. О своей «солидарности» они сами всё прекрасно знают, будь то солидарность социальная, будь то солидарность национальная. Чего нет, того нет (прим. 6).
Какой смысл говорить о «втором этаже» (коллективизме), коли нет и его «первого этажа» (элементарной солидарности)?
Никакого.
Чего нет, того нет. Пресловутого «коллективизма» (он же «общинность», он же «соборность») – нет.

Русский массовый человек вовсе не коллективист – он, напротив, одиночка.
И говорить тут про коллективизм, значит, опять же, лгать – называть черное белым.
Он именно одиночка, которого еще неточно называют иногда «индивидуалистом» (прим. 7).
Русский массовый человек - не просто одиночка, но одиночка, сознательно чуждающийся себе подобных.
Русские массовые люди – это взаимоотчужденные одиночки.

Отступ. 5.
«Здесь всенародно одиночество», как написал однажды поэт Андрей Дементьев о современной России. А такое одиночество не может не породить «всенародное» же (массовое) отчуждение – взаимное отчуждение.
И есть у этого взаимоотчуждения даже соответствующий символ – забор.
Это то самый легендарный «русский забор», которым один русский человек огораживается от других своих соотечественников.
Историки любят вспоминать русов-викингов, которые прибыли в своё время к восточным славянам и которые якобы удивились обилию городов у них. И назвали-де поэтому их землю «Гардарикой» - «страной городов». Так перевели это прозвание, но перевели не точно.
Варяжский собственно «город» называется иначе – «борг» (borg).
А варяжское слово «гарда» значит буквально иное – ограду, стену, которой восточные славяне огораживали свои поселения и свои города. И недаром само русское слово «город» происходит от слова «городить» - огораживать поселение стеною.
Поэтому точнее было бы назвать русскую землю «страной оград» или «страной заборов».
Последний перевод куда точнее – ибо он отражает неизменную тягу русского массового человека к огораживанию. И это его свойство пережило века, которое и сейчас заметно повсеместно, которое русский человек даже за границу с собой везет, когда, вроде бы, и огораживаться ему не от кого (прим. 8).

Никакого «русского коллективизма» нет.
Есть нечто ему противоположное – взаимное отчуждение.
Это и называют «коллективизмом».

4.

Но и не и только это. Должны же быть хотя бы внешние поводы для того, чтобы отчуждение назвать «коллективизмом», черное – белым? Для этого нужно, чтобы это черное хотя бы немного «белело». И оно, конечно, отчасти «белеет».
О чем речь?
Видимо, о «коллективизме» в России говорят потому, что есть у массового русского человека привычка массово же («коллективно») верить своему «начальству». И массово же («коллективно») демонстрировать ему свою веру – любить тех, кого оно любит, не любить тех, кого оно не любит (поругавшись с бывшим «любимым», скажем, из-за газовых трубопроводов). И массово же («коллективно») вешать его портреты на стены своих кабинетов.
Это массовое послушание, выраженное в конкретных акциях, дает внешний повод говорить о «коллективизме».
Откуда оно? Оно идет из «глубины сердца»?

Нет, конечно. Оно - тоже вынужденное. В стране, где нет общества, а есть только взаимоотчужденные массовые люди, и эти люди просто не могут не зависеть от начальства.
И это вполне логично: если люди не зависят сами от себя и друг от друга, то они зависят от «начальства». Иначе тут быть просто не может.
А коли они массово зависят от «начальства», то они не могут не слушаться его и, соответственно, не демонстрировать ему своё массовое же послушание.
Эта массовая («коллективная») зависимость и дает людям повод говорить о пресловутом «коллективизме».
Но она есть только то, что есть. И никаким, понятно, коллективизмом она не является.

Так что же есть этот русский «коллективизм» в своей совокупности?
Это есть и взаимное отчуждение массовых людей, и их массовая зависимость от их «начальства».
А собственно коллективизма у русского массового человека нет и быть не может.
И все слова про него есть тут еще одна ложь - ложь «коллективистская».

5.

И, наконец, о пресловутой «доверчивости» русского массового человека.
Он – доверчив?
И да, и нет – смотря к кому.

Доверяют ли русские массовые люди друг другу – «народу»?
Нет, конечно. Взаимоотчужденные люди и не могут это делать. Недаром одни из них, как заклинание, повторяют «Верить нельзя никому», другие, поинтеллигентнее, как символ веры повторяют фразу («от Булгакова») «Никогда не разговаривайте с неизвестными», третьи молча возводят вокруг своего дома (дачи, коттеджа) забор, более похожий на крепостную стену – материальный знак своего недоверия всем и вся.
Но при этом эти же, не верящие друг другу люди массово повторяют одно и то же: «Ох, доверчив русский народ, ох, доверчив».
Как это понять?

Всё просто. Люди не верят друг другу, как и положено людям взаимоотчужденным.
Но люди верят «царю», как и положено людям, всецело зависимым от начальства. Это же тоже всё знакомые фразы: «Я не верю никому - я верю только Путину», «Я надеюсь только на Путина» и т. д. Он верят «царю», потому что верить им более некому. А и то – кому?
Некому.

Люди верят «царю», и потому постоянно обманываются. И этот обман, и этот самообман тут неизбежны, потому что «царь» объективно не может сделать того, что он «народу» обещал. Он всего лишь один человек, и он объективно не может выполнить обещанное, даже если бы он того искренне хотел.
Так что же здесь люди называют «доверчивостью»?
Веру русских людей друг другу?
Нет, конечно.
Это не «доверчивость» - это всё та же вера в царя.
В самом деле, кому еще доверять никому не верящим «царистам»?
Никому более не остается.

6.

Каковы же основные качества русского массового характера?
Нет ни «терпения», ни «коллективизм», ни «доверчивости».
Все эти «качества» суть «лжи» сами по себе и одна большая ложь в их совокупности - ложь о русском массовом характере или ложь «харaктерная».

"Терпения" нет.
Есть без-честие (неразвитое чувство собственного достоинства).

"Коллективизма" нет.
Есть взаимное отчуждение и зависимость от «начальства».

"Доверчивости" нет.
Есть вера в «царя».