*3250. Постъюбилейное

[Сергей Митрофанов]

http://ej2015.ru/?a=note&id=30738
13 ФЕВРАЛЯ 2017 г.

ТАСС

У нас радость. Дадина, может быть, выпустят. Хотя не сразу, не скоро, а в лучшем случае через полгода, когда проведут очередной процесс, так что свое он все равно отсидит. Однако битва голубей либерализма и черных воронов реакции, о которой я писал в статье «Поверка Дадиным. Панорама феномена», в общем-то завершилась относительной победой голубей. Про Дадина было сказано, что «вынесенные в отношении Ильдара Дадина судебные акты подлежат пересмотру». А про норму закона, в которой может быть заключен совсем не тот конституционно-правовой смысл, который выявил ныне КС РФ, но который в нее ранее вкладывали полицейские, судьи и прокуроры, — что она признана вполне себе конституционной. То есть если и нуждающейся в чем-то, то ни в коем случае не в отмене, а лишь в косметической «доработке», чтобы эта конституционность и всем остальным была тоже видна.

Несомненно, это компромисс.

Или даже паллиатив. Революции против деградантов-законодателей не произошло, однако Система все же отступила, хотя и не потеряв лица. Если и нам не сдаваться, а продолжать бить в ту же точку, то можно было бы и поинтересоваться в дальнейшем: как так получилось, что Думой выпущен закон, и подписан президентом, в который судьям и прокурорам удалось вложить совсем не тот смысл, что вкладывают в него жрецы Конституции? Можно ли считать такой закон правовым и нет ли необходимости все-таки заранее экспертировать законодательные инициативы нашего псевдопарламента на конституционность, чтобы исключить трагические последствия?

Иными словами, пожелать всем быть умнее, добрее и грамотнее, то есть и Путину в том числе…

И стоит ли нам так уж поражаться после всего этого, что координаты отступившей Системы все-таки все равно находятся впереди линии фронта либерализма, а фронт либерализма пролегает глубоко в тылу оккупационной армии? Резиновая Конституция, о которой Владимир Пастухов еще за три года до нынешних событий сказал, что она бифштекс из священной коровы, позволила (как теперь и подтвердилось) из нескольких отдельных несогласий с режимом сляпать отдельное большое преступление против государства, логически оторвав его от первоначальных несогласий. Что касается уважаемых судей КС, то они лицемерно при этом оговорили:

«Если нарушение установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия лицом, ранее в течение 180 дней не менее трех раз привлекавшимся к административной ответственности, не повлекло за собой причинение или реальную угрозу причинения вреда, а было, по сути, противоправным сугубо формально, такое нарушение не может рассматриваться как представляющее преступную общественную опасность и влечь уголовную ответственность».

Вот и разберись теперь, с чем ты имеешь дело — с «противоправным» протестом или «противоправным сугубо формально»? А если он «повлек», то что… угрозу? Очевидно, здесь скрыто и прямое указание в дальнейшем писать в протоколах задержания политических активистов: они де «создавали угрозу причинения вреда» — да хоть бы и прогуливающимся москвичам и гостям столицы! Ведь мог же активист при задержании, например, так отмахнуться своим плакатом, что угодить кому-нибудь в глаз, сколоть эмаль зуба детине-омоновцу или же причинить тому невыносимые моральные страдания? Безусловно же, мог! Ибо свернутый в трубочку кусок ватмана — оружие страшной непреодолимой силы всем слизистым оболочкам и всем эмалям зубов. Никаких же иных внятных запретов полицейской Системе РФ чинить препятствия активисту-диссиденту в его законном праве выражать свой протест мирным способом Конституционный суд, естественно, не сделал.

Но вот задачка: а почему российский политический режим в лице судей КС хоть и не сдался перед либеральной аргументацией, подкрепленный к тому же решениями международного суда в Страсбурге, а все же немножечко отступил?

Как ни странно, ответ (почему отступил, а не почему не сдался) легче искать не у нас, а далеко за пределами нашей страны — в Америке. Ведь в принципе там сейчас происходит та же самая коллизия. Исполнительная власть в лице президента США осуществляет неслыханное давление на гражданское общество — и чем оно закончится, еще непонятно, — однако правовая система уже оказала значительное солидарное сопротивление, несмотря даже на то, что оно было чревато сломом нескольких карьер. Оказывается, все дело в том, что для американского общества эта ситуация прозрачна и инвариантна. Поскольку там профессиональные юристы вполне отдают себе отчет, что эффективность бизнеса их корпорации напрямую зависит от возможностей противостоять исполнительной власти. В отличие, скажем, от эффективности бизнеса российской правовой системы, которая, наоборот, черпает потенциал своей влиятельности не столько в независимости, сколько в демонстративном альянсе с исполнительной властью.

Исторически это повелось еще с Ленина. Наш дорогой вождь, продолжающий лежать на Красной площади, прямо и недвусмысленно давал указания молодым российским судам, как судить и какие выносить приговоры, что никем не считалось тогда и позже чем-то особенно предосудительным. Но не слишком это отличается и от нашего времени, когда Администрация президента велит своей карманной Думе принимать определённые законы, а потом их визирует подписью президента, а если и это не помогает «решению вопроса», то включает так же и пресловутую политическую целесообразность, как это случилось в деле акционеров ЮКОСа или в том же Болотном процессе, который — такое впечатление — будет длиться до скончания веков, пока московские старожилы совершено не забудут, что происходило на Болотной площади в стародавние времена.

Все это, конечно, немножко уже криво по сравнению с ленинско-сталинским периодом, но суть по-прежнему остается той же, что и при Ленине. Тем более что нынешней исполнительной властью достигнуто и конституционное большинство — просто так, на всякий случай. Что, впрочем, совершенно не исключает того, что формально суверенная правовая система иногда все-таки будет пытаться выходить из роли «мальчика на побегушках» у власти и требовать для себя статуса хотя бы ее равного партнера. Отсюда, кстати, не слишком явная валентность к компромиссу с теми же либералами, которую проявил зорькинский КС.

Общественная польза от такого компромисса, конечно, пока минимальна. Но это не страшно, не стыдно и ничье не поражение. Скорее необходимый этап эволюции нашего «гибрида». Остановка битвы в пути. Тем более что не только у нас, а и по всему миру сегодня побеждают силы антиглобализма и компромисса, готового сочетать требование прогресса с элементами старых национальных порядков. Такое впечатление, что вместо «конца истории», гипотетически связанного с провалом авторитарных режимов, действительно наступила эпоха большого конформизма. Однако лично меня не покидает ощущение, что и ее девятый вал, похоже, начинает спадать, так и не принеся миру никакой новой правды, а посеяв лишь хаос. Действительно, часто бывает так, что, когда таких маленьких, промежуточных компромиссов становится слишком много, происходит некий новый пробой. А когда «большое национальное» наступает своим сапогом на маленькую отдельную космополитическую личность, с которой общество, однако, готово себя ассоциировать, количество переходит в качество и голова очередного короля нации — вождя конформизма компромисса — скатывается, срубленная лезвием подросшей либеральной глобалистической гильотины…

P.S. На днях с неожиданным интересом (думая о Дадине и вердикте Конституционного суда) посмотрел старый французский фильм «Убийцы во имя порядка» (Les assassins de l'ordre) с Жаком Брелем в главной роли. Тема там та же, что и сейчас: стоит ли правовой системе разоблачать своих союзников — преступную полицию, — с которыми она вроде бы на одной стороне, на стороне режима, или искать формальную справедливость, освященную духом либеральной конституции? Следователь, который это дело в конечном итоге проиграл, пророчествует: «Подумайте о том, что в этом мире, который вы строите таким образом, будут жить ваши дети и когда-нибудь именно они станут его жертвами». Фильм завершается студенческими волнениями молодежи, не желающей жить на условиях Большого компромисса.

Немаловажный момент: а ведь эта было снято аж в 1971 году! Целых полвека прошло, а воз проблем и ныне там. Та молодежь очевидно подросла, состарилась, свое слово сказала и сошла с политической арены, наступило время другой молодежи. Какой — неизвестно. Фильм, кстати, был номинирован первой премией не где-нибудь, а на Московском международном кинофестивале. Как странно все вышло в конечном итоге.

Фото: Россия. Санкт-Петербург. 3 ноября 2016. Участники пикета в защиту активиста Ильдара Дадина, который сообщил о пытках в ИК-7 в Карелии, на Невском проспекте. Игорь Акимов/Интерпресс/ТАСС

[Сергей Митрофанов]

http://ej2015.ru/?a=note&id=30774
21 ФЕВРАЛЯ 2017 г.

ТАСС

Вышел тут у меня чисто теоретический спор. Даже не спор, а обмен мнениями. И можно было бы приберечь его исключительно для внутреннего пользования, если бы в конце концов он не подводил к самому животрепещущему: что есть Россия, куда идет, почему здесь все время так и что делать, чтобы было иначе. И как-то все это уперлось в Трампа, и в то, как нам трактовать «лихие 90-е», и с чего начинать новую перестройку.

Восходит спор к таким общепризнанным историкам и философам, как Пайпс и Ахиезер. Причем выяснятся, что вполне можно стать доктринером, их начитавшись. Суть же проблемы заключается вот в чем. Пайпс справедливо полагает, а Ахиезер с этим живо соглашается, что Россия разошлась с Западом по причине разных исторически установившихся отношений собственности. Ахиезер при этом добавляет, что, вписанные в культуру, эти отношения постоянно воспроизводятся.

В России власть создает собственность (раздавая ее своим опричникам, слугам и фаворитам и отнимая ее у «диссидентов»). А на Западе наоборот: вот уже много веков собственность порождает власть. Суверенные или относительно суверенные собственники делают своих королей и создают с ними договорные отношения, а когда короли выходят из-под контроля, то их без всяких сожалений убивают и меняют на других королей.

Отсюда делается важный вывод, что Россия обречена все время воспроизводить тоталитарную (авторитарную) власть, потому как культурой это вписано в мировоззрение народа и потому что нет и никогда не было тут нормальных собственников, могущих это переломить: то есть настоять на верховенстве свода договоренностей между самодержцем и собственниками над властью самодержца.

Ещё хуже то, что Россия отстает от Запада в этом понимании права лет эдак на тысячу. Причем за нижней границей этой «1000» там вообще мгла веков, там ничего нет, ничего не осталось и ничего до нашего времени не дошло, там черная дыра, в то время как на Западе — и это задокументировано — уже были право, суд, театр, литература и т.д. А внутри этой «1000» еще и произошла великая азиатская оккупация, которую некоторые теперь считают евразийским союзом комплиментарных народов — русских и монголов, а другие — по-прежнему игом, но во всяком случае от нее достались современной России поведенческие и мировоззренческие архетипы, породившие вождизм, ничтожество опричных и клановую (мафиозную) социальность.

Именно поэтому будущая либеральная революция, считают правые доктринеры, должна быть не за право, права человека — те повисают в воздухе, — а за собственность, собственников…

Все это кажется верным. И Ирина Павлова, переводчик и идеологический фолловер Пайпса, пишет в своем блоге «О России для умных и серьезных людей»: «Опыт России показывает, что свобода не может быть учреждена законодательным актом, она должна вырасти постепенно, в тесном содружестве с собственностью и правом». Она отвечает таким образом одному из первых собственников новой России — Михаилу Ходорковскому, который, как ни странно, отметился следующей почти социал-демократической сентенцией:

«Говорить о защите частной собственности как о фундаменте, который необходимо "залить", прежде чем возводить остальное здание, – на мой взгляд, подход несколько ортодоксальный. Да, так было в Западной Европе, но на это ушли сотни (если не тысячи) лет. У нас в России сакральности частной собственности не существует по историческим причинам (во всяком случае, последние полтысячелетия). Опереться на то, чего нет и не было, – невозможно; ждать, пока эта сакральность сформируется, – у нас нет времени (да и процесс формирования сильно кровавый). Поэтому предлагается заглянуть в конец задачника и попытаться создать правовое демократическое государство путем согласия элит…»

«Путем согласия элит» — тезис, конечно, странный («колесо согласилось с тем, что оно будет вращаться»), но проблема заострена, на мой взгляд, исключительно точно: что первично — собственность или свобода? И если у России шанс изменить свою социальность, не прожив 1000 лет в иной социоэкономической парадигме?

***

Как этот чисто теоретический вопрос касается нас сегодняшних? На самом деле, самым непосредственным образом. Причем не только нас сегодняшних, но и нас периода «августовской революции», которая так и не нашла свое определенное место в исторического контексте. О ней по-прежнему много говорят, проводят конференции, но ясность, похоже, только убавляется. «Август» как бы проваливается вглубь десятилетий, так и не дав удовлетворительной версии «а что это было?».

Условно говоря, по отношению к «августу 1991 года» существуют три большие мировоззренческие группы.

Первая считает, что «три дня в августе» были апогеем великой и героической демократической революции (может быть, фазы или контрфазы Февраля 1917 года), которая, однако, задохнулась, по мере продвижения вперед. Сторонники этой точки зрения переживают лишь за ее спад и готовы снова и снова повторять ее в новых условиях. Несомненно, они — верный контингент Болотной площади и Белой ленты, живого кольца вокруг Исаакиевского собора. Контингент «Перестройки-2,3,4,5…» и так далее.

Вторая группа рассматривает «август 1991 года» как большую и трагическую ошибку, совершенную руководством страны и ее народом. Надо было делать все не так, считают они, пойти китайским путем, не разрушать экономику и не разваливать СССР, может быть, даже и не распускать КПСС. Во всяком случае, не сносить Берлинскую стену (по крайней мере, даром), не отпускать на волю Прибалтику и Грузию, а Украину с самого начала призвать к порядку. Эта группа просоветской ностальгии и ностальгии по имперской мощи, группа обиды на Запад. Из нее рекрутируются убеждённые антилибералы, консерваторы, так называемые государственники, короче — вся пропутинская клака. И она же поставляет добровольцев на Донбасс, подогревает глобальный конфликт между Востоком и Западом и подписывается кровью под «Мюнхенской речью».

Третья группа — сложная. Принадлежащие к ней считают «август 1991 года» результатом заговора. Одни — американского, другие — российского КГБ, совершенного с целью легитимировать статусы нынешних хозяев жизни. Или, может быть, заговором самой Истории, проклявшей Россию. Разведенные по полюсам нигилизма, эти адепты теории бесконечного хождения России по кругу «от оттепелей к заморозкам» (Ахиезер), совпадают в неверии в демократическую революцию (Павлова: «Я отношусь к узкому кругу тех, кто считает, что никакой революции в 1991 году, тем более демократической и либеральной, не было»), неверии в либеральный «университетский» прогресс, идеалы «голой» свободы, и заставить их «бескорыстно» бороться за демократический либерализм (даже если они ранее не любили КГБ, Сталина и не согласны с новой российской экспансией) практически невозможно. Зато они все понимают про собственность, понимают, что «августовская революция» ее разделила неправильно (неправедно наделив ею неправильных людей), и считают, что в любом случае ее нужно бы снова переделить в будущем, если мы хотим привести ситуацию в стране в относительный порядок. В международном плане они поддерживают правых популистов: Трампа — как вождя не ограниченного никакими рамками предпринимательства, Ле Пен — эту Жанну Д’Арк здравого смысла и национальной выгоды. Не романтики, но «рационалисты», они могут быть союзниками «либералов», когда речь идет об экономической эффективности (если мы придем к общему знаменателю по ее параметрам), и противниками, когда речь заходит о невозвратных затратах на права человека, особенно по отношению к «никчемным» мигрантам.

Сам я далек от того, чтобы в этом тексте дать какие-то всеобъемлющие ответы. Весы по гороскопу, я склонен видеть в том «августе» скорее окно возможностей, в котором реализовывались все сценарии одновременно. И сегодня я мучаюсь проблемой, с кем и с чем нам придется выйти завтра, что предложим политической молодежи? Но важно, однако, что теория неготовности России к либеральной демократии прежде всего на руку развитому путинизму, который, с одной стороны, тоже вырос из «августа», но, с другой, отрицает значение либерального десятилетия, когда революцию фактически делали не собственники, а либеральная интеллигенция на зарплате. Так же как и правые популисты, путинизм теперь может сказать: да у вас никогда ничего получится, нет предпосылок. Сначала мы все захватим, созреем как капиталисты, прокрутим свой «Ад на колесах», а через два-три поколения наши дети, может быть, дойдут до понимания права и прав человека, обучатся игре на фортепьяно. А вы — пока помолчите.

Действительно, мы, поколение «лихих 90-х», по большей части не собственники и никогда уже собственниками не станем. Когда мы росли, собственности попросту не существовало, а потом она утекла в другие руки. Что, однако, не помешало нам выйти к Белому дому и написать законы и Конституцию, открывшие дорогу новому русскому капитализму. Тем не менее, процесс развел нас и с «коллективным Чубайсом», переставшим казаться «нашим». Только в страшном сне можно представить, что передовой отряд за правовые либеральные отношения в России снова возглавят устроители залоговых аукционов. Или что тут на сто лет развернется «Дикий Запад» с отстрелом слонов ради бивней, то есть с хищническим отношением к природе и человеку. Тем не менее, ментально именно мы и есть тот современный Запад, который все это УЖЕ прошел. Мы подсмотрели в конец задачника. Безусловно, было бы лучше, чтобы там было написано «собственность и свобода», но если вопрос встает «или-или», — то мы выбираем свободу. При всем уважении к капитализму как к высшей стадии советского социализма, очевидно мы с самого начала будем только за ту собственность, которая ограничена цивилизационными рамками современного права. А для этого с самого начала надо бескорыстно побиться за «голые» права человека и гуманизацию нашего общества…

Как бы споря со своими же собственными фанатами, тот же Пайпс в книге «Два пути России» написал:

«Таким образом, история России показывает, что частная собственность является необходимой, но недостаточной предпосылкой свободы. В последние полтора века своего существования царский режим неукоснительно соблюдал права собственности сначала на землю, а затем на капитал. Так, декабристы, дворяне, принадлежавшие к ряду самых знатных аристократических семей России, после поднятого ими в 1825 году восстания против царя были подвергнуты казням и ссылкам, но их поместья остались нетронутыми, чего не могло бы произойти столетием раньше. Александр Герцен, эмигрант, который на чем свет стоит честил царизм в западноевропейской печати, не испытывал никаких трудностей с получением поступавшего через европейские банки приличного дохода от его поместий в России. А мать Ленина, у которой один сын был казнен за покушение на царя, а другие дети побывали в тюрьме и ссылке, до последних своих дней получала пенсию, назначенную ей как вдове государственного чиновника. Тем не менее, при всем уважении, какое царское правительство проявляло к правам собственности российских подданных, с их гражданскими правами оно считалось мало, а с политическими — вообще нисколько. Крепостные до их освобождения в 1861 году были просто живым имуществом, и помещики могли подвергнуть их порке, отправить в Сибирь на каторгу или отдать на всю жизнь в солдаты. Другие, включая дворян, могли быть в административном порядке задержаны и (в нарушение жалованной грамоты 1785 года) лишены свободы по подозрению в политическом преступлении. Свою возраставшую экономическую силу общество не в состоянии было обратить в гарантии личных свобод, потому что все рычаги управления находились в руках самодержавия».

Этот спор далеко не закончен. Я ставлю многоточие, а не точку. Но что я знаю наверняка: на марш памяти Немцова целиком выйдет первая группа, совсем не выйдет вторая и, может быть, выйдет кое-кто из третьей.

[Сергей Митрофанов]

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=30829
7 МАРТА 2017 г.

Незаметно подкралось и столетие Февральской революции. Я бы и сам как-нибудь подготовился к этой дате, но тоже ее пропустил в силу дефицита божественного откровения на эту тему. Несколько круглых столов по стране, судя по всему, не произвели приращения научного знания, что, впрочем, и не должно никого удивлять. В определённых обстоятельствах избыток накопленной (за 100-то лет) информации лишь вредит рождению гипотез.

Тем не менее, новое все же все же detected – и не столько в концепции, сколько в подходах, вернее, в личностном отношении к событиям февраля 1917 года. По-моему, впервые (по крайней мере, по-моему наблюдению) «февраль 17-го» наконец ощутимо оторвался от «октября 17-го», чего раньше за ним не замечалось. При советской власти «февраль-октябрь» всегда воспринимался одним спрессованным событием. По версии, которую вдалбливали в школе – началом героического строительства нового мира. По диссидентской, которую исповедовали за закрытыми дверями – крушением, увлекшим Россию в страшную пропасть. Но и в посткоммунистической России единый учебник истории, например, тоже стал объединять «февраль» и «октябрь» в некую общую Великую русскую революцию, хоть и имеющую этапы разной степени гадостности. При этом «Россия, которую мы потеряли», для очень многих, в том числе и для «прогрессивных граждан», комфортно разместилась в конце 19-го – начале 20-го века, до Первой мировой войны, а отношение к революциям вообще стало формироваться как к рецидивам социальной чумы. Хотя бы по той простой причине, что в конкретном российском случае этот набор («февраль»–«октябрь») в представлении одних закончился ГУЛАГом и террором спецслужб, а в представлении других – еще и «величайшей катастрофой XX века», гибелью искусственного и потому нежизнеспособного образования СССР.

В результате российское общество в массе своей, казалось, достигло консенсуса. И насчет того, на чем стоит современная Россия – по-видимому, на тысячелетней истории православных князей и царей. (Апофеозом такого взгляда на отечественную историю стали блокбастер «Викинг» и чудесное в истинном значении этого слова мироточение бюста государя-императора в Крыму.) И насчет того, что является стартом формирования общественных позиций – это веер взаимоисключающих идеологем по отношению к государству и вере, особенно ярко проявленных в конфликтном стоянии и хороводах вокруг Исаакиевского собора в Петербурге. И насчет того, что является маяком для дальнейшего неомонархического (или президентского, если хотите) пути-эволюции. По-видимому, это путь относительно конституционного патерналистского капитализма, как в Японии 60-70-х гг. позапрошлого века. То есть вроде как капитализма с рынком – по техническим условиям Высшей школы экономики, но с санкциями и контрсанкциями под традиционным присмотром просвещенного национального лидера – отца и единственного европейца, будь то Путин или в перспективе Навальный.

И все было бы совсем хорошо, если бы углубление раскола между отечественными либералами и патриотами не заставило пересмотреть и этот, казалось бы, железобетонный консенсус с одновременными поисками новых координат «утерянного Рая».

Часть общества не сговариваясь поместила его не за нижнем пределом 1917 года, где по-прежнему гуляет вечная дама с собачкой, а непосредственно между «февралём» и «октябрем». Считая, что именно здесь в России впервые была реализована демократия и что здесь Россия якобы обронила ключ к своему либеральному продолжению.

Вопрос, таким образом, лишь в том, случайно ли он выпал из кармана политики или к такой развязке нас подтолкнули весь ход русской истории, ее роковая тысячелетняя обреченность на авторитарные воплощения?

Вопрос этот далеко не праздный, не чисто академический и не из сферы альтернативной истории, а имеющий самое непосредственное прикладное значение. Особенно в свете того, что период 1985-1991 годов многими теперь тоже стал восприниматься как второй «февраль». То есть как вторая неудачная попытка либеральной модернизации на принципах относительной легитимности, когда старый порядок добровольно отказывается от части своей компетенции в пользу нового порядка, а новый порядок не разрушает основы государства и не преследует бюрократов старого порядка. В 1917 году – это, очевидно, произошло в виде отречение Николая II, а 1990 году – как отречение КПСС от своей руководящей роли, фактически состоявшееся на расширенном пленуме 5 февраля (вот вам и буквально второй «февраль»!). Что не помешало, впрочем, и последнему сорваться в пике, как и первому – в августе 1991 года, в октября 1993-го и достигнуть своего Термидора, каковым многие не без оснований считают «развитой путинизм».

Но история на этом опять же не остановилась, не замерла, как многим того бы хотелось. Тяготение «Острова России» к политическим свободам и к вхождению в глобальный цивилизованный мир, по-видимому, уже непреодолимо. Поэтому идея третьего «февраля» носится в воздухе и излагается в публицистических текстах. Неслучайно одни из моих либеральных друзей на мое недоумение, отчего на протестном марше памяти Немцова (убитым государством?) много государственных трёхцветных знамен, отреагировал так: «А ничего страшного, это знамена февральской республики».

С другой стороны, и постоянные контрагенты либералов – патриоты и государственники – тоже стали прозревать историческую преемственность «февралей» друг от друга. Хотя и испытывать по этому поводу тяжелейшую фрустрацию. Мы не будем рассматривать здесь весь тот опасный бред, что обсуждают и пишут они в реакционнейшей газете «Культура», но один из докладчиков суммировал обвинения: «В 1991 году к власти пришли их идейные наследники (февраля 1917-го. – С.М.), назвавшие себя сперва «демократами», а потом «либералами». И они попытались еще раз разорвать единую цепь русской истории, вырвав и затоптав звенья величайших достижений советского периода». «Единая цепь русской истории» (это прямо по Фрейду) – ею, очевидно, прикован всяк, кто алчет в России свободы.

Напротив, два сертифицированных либерала – Г. Явлинский и М. Ходорковский – в нынешнем феврале отметились довольно внятными мировоззренческими текстами, которые интересны именно тем, что это тексты действующих политиков, чьи позиции наверняка будут учтены сторонниками на ближайших президентских выборах и определят стратегию голосования. Оба декларировали определенную надежду на либеральную модернизацию не в результате восстания («октября»), а в результате неких легитимных эволюционных процессов («февраля) в элите, вдруг испытавшей укоры совести и переосмыслившей свои глубинные экономические и политические интересы.

Сам собирающийся выдвигаться Явлинский пишет, что альтернатива возвращению к квази-СССР – «другой президент, смена власти и создание легитимного государства», которое произойдет на основе созыва («другим» президентом?) Учредительного собрания. А Ходорковский ту же идею облекает в гипотетический проект Круглого стола «с участием экспертов из команд Кудрина и Касьянова, Явлинского и Навального, Каспарова и Титова, ОНФ и Открытой России в таком месте, где все смогут принять участие».

Над Явлинским и Ходорковским, очевидно, будут потешаться, упрекая в конформизме и инфантилизме, но признаемся себе и в том, что надежды их либеральных оппонентов (если они на что-то надеются) – тоже не очень ясны.

Онтологически же проблема заключается в том, что если все «феврали» в России срываются в бунт с катастрофическим сломом государства и термидором в конце, то и смысла нет ожидать легитимной эволюции правящего класса. Как нет смысла и чего-то выкручивать для себя в будущих президентских выборах. Единственно что придется в этом случае делать - так это тупо исполнять свою арию в русской трагедии. Иными словами, поступать, как должен и ждать, что будет – то ли тюрьма, то ли сума. Однако если «ученые докажут», что неизбежность очередного «февраля» сопряжена с наметившимся вариантом более-менее мирного исхода, то следует не терять надежды на постепенность, лишний раз не провоцировать испуганную и загнанную в тупик власть на репрессии и войну, а использовать все легальные политические инструменты, от выборов до гласности и участия в судах. Вроде того, что в конечном итоге освободил Дадина, пусть даже и сделал он это с амбивалентными и тефлоновыми формулировками.

На мой взгляд, оптимистичней, конечно, второе, да и не требует крови. Хотя реальней, как почему-то представляется, первое.

ФОТО: Алексей Павлишак/ТАСС

[Сергей Митрофанов]

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=30845

ТАСС
14 МАРТА 2017 г.
Сразу несколько авторов на самых различных медийных площадках заговорили про «оттепель». Но удивительнее всего не то, что заговорили, а то, что вывели они ее не из прозревания глубинных общественных перемен, как это сделал в свое время Илья Эренбург. Он, как вы помните, символически восклицал в своей культовой повести: «Это последние дни зимы, скоро весна, а весной всем весело». А всего лишь из факта ослабления наказаний трем (!) невинно осужденным политическим арестантам. Не будет большой ошибкой, если мы теперь сделаем вывод, что это все же не совсем «оттепель», а скорее некий сваливающийся на нас сверху медийный проект «оттепель».

Причем в само слово «проект», которое я только что написал, я не вложил ничего негативного, как вам, возможно, показалось. Однако надо отдавать себе отчет в том, как этот проект работает, если работает. Смею предположить, что где-то возникла идея оживляжа предстоящего политического транзита от Путина к… пост-Путину. Поскольку участвовать в очевидно бессмысленных выборах 2018 года действительно «веселее», думая, что вскоре произойдут то ли связанные с ними, то не связанные с ними либеральные перемены. Очевидно также, что с рядом товарищей «поговорили». Не давя и не подкупая, ни на чем не настаивая — то есть не по-геббельсковски, как можно было бы по привычке представить, а самым благожелательным и цивилизованным образом. Просто чтобы обсудить грядущую политическую развилку.

Можно предположить, что патриоту идея «оттепели» совсем не понравилась бы, он был бы фрустрирован, посчитал это отступлением и позже разразился алармистской статьей в стиле «опять эти либералы мутят, рвутся к власти, чтобы разрушить страну». Не беда! Либералы тоже разделились бы на скептиков и оптимистов, и каждый в свою очередь выставил свои аргументы: почему «оттепели» в России не может быть никогда и почему только через «оттепель» возможны перемены к лучшему. Павловский бы сочинил тэг #оттепель и стал бы группировать все, что, по его мнению, свидетельствует о растущей политизации обстановки. Шульман же лишний раз убедилась бы в правоте своей теории гибридизации, поскольку получила бы веские и неоспоримые доказательства, что бразды взяла либеральная башня в противовес несколько заснувшей мракобесной. А Михаил Ходорковский в изгнании вышел бы с идеей сделать от лица Америки предложение Путину уйти, от которого бы тот не смог отказаться. Причем частица «бы» здесь явно лишняя, потому что именно с таким предложением он уже вышел в газете The Wall Street Journal. Все это вместе действительно может подвигнуть если не к «оттепели» в том изначальном эренбурговском смысле, но к какой-то движухе, сильно ту первоначальную движуху напоминающей. Но главное —тему впишут в повестку и все к ней привыкнут.

Тем не менее «сегодня» сильно на «вчера» и оснований повторить хрущевскую «оттепель» у нас пока нет никаких. Ни по масштабу, ни по значению. Во-первых, потому что у нас нет больше такого Сталина, чтобы скинуть его с постамента и радостно поплясать на костях. Путин, конечно, ужасен, но не настолько, к тому же не умер и все держит под контролем. И нет миллионов политических репрессированных, чтобы вернуть их в социальную жизнь, обогатив её их лагерным опытом. То есть нет ярко и искренне заинтересованной социальной группы, настроенной на демократические перемены, как бы такого обобщенного честного Алексея Астахова из «Чистого неба», сжимающего в кулаке военную награду. Неожиданно вернув «пакетом» трех узников, власть их просто растворяет в социальной среде новых обывателей, задавленных кредитными обязательствами и весьма конформистски смотрящих на жизнь. Причем это и выглядит не как реабилитация, а как милость, никого не обогащая личным участием в преодолении несправедливости.

Во-вторых, потому что хрущевская оттепель все-таки стала возможна исключительно в силу того, что политических руководителей шестидесятых вывела на авансцену истории революция семнадцатого года и они очень хорошо помнили, насколько страшны как сама революция, так и последующая гражданская война, насколько страшна вообще война. «Оттепель» в их глазах была проектом, как избежать катастрофы сильного социального негодования путем сбрасывания балласта культа личности. Причем и вторая, горбачевская «оттепель», отчасти была обусловлена теми же страхами, поскольку у власти по-прежнему было все то же близкое к войне и революции поколение, воодушевленное успешным опытом первой «оттепели». Ведь они воочию убедились, что строй в шестидесятые уцелел, даже пережив совершенно фантастические разоблачения, а народ не поднялся, лишь перегруппировался в оковах, более того, выдал новый мандат на ленинский социализм с человеческим лицом, который — когда потребовалось — русский народ танками восстановил и в Чехословакии.

С современными руководителями совершенно другая история. Они уже слишком сильно отдалились как от «оттепели», так и от войны. Благообразный, невесть что болтающий Димон с пятьюдесятью парами кроссовок тут одно из самых характерных лиц нового правления. Вовсю стал играть фактор непуганых идиотов. Гипотетические миллионы трупов их совсем не расстраивают, как в компьютерной игре. Они готовы снова вооружаться и даже захватывать территории наперекор мировому общественному мнению, грозить отсель шведам и прочим иностранцам. А «оттепели» — что первая, что вторая — скорее содержат для них негативный опыт и рассматриваются как чрезмерные усилия по удержанию власти, когда власть и без того держится прекрасно.

В их представлении все эти «оттепели-перестройки», особенно вторая, горбачевская, — проявление слабости и малодушия вчерашней власти, потому то они встряхнули страну и чуть окончательно не ликвидировали чекистскую по своему происхождению элиту, в то время как народ в массе своей и не помышлял что-либо делать в этом направлении, наоборот, как и раньше, стремился прислониться к отцам. Они видят, что распределительная система для него, народа, вековой идеал. Так на фига нам снова эти риски? — честно размышляют они про себя. Но в свою очередь и мы тоже спросим себя: так что же тогда происходит?

Да, пока косметика с легким обманом. Сегодняшняя «оттепель» как вариант конспиративной будущей подморозки, заманивание в следующий цикл. Попытка подкупа (покупки лояльности) немногочисленной мыслящей и неравнодушной группы интеллигенции малообязывающей виртуальной третьей либерализацией сверху. Которую она безусловно выберет, в смысле ее имитацию, понимая, что больше у нее ничего не будет в обозримом будущем.

Однако, с другой стороны, проблема заканчивающегося Путина действительно существует вне зависимости от проектов всех башен и в реальности понимается абсолютно всеми акторами — от правых до левых — и чем дальше, тем острее стоит. Не захочешь, она все равно затянет в спираль. «Он стареет, он капризен и непредсказуем, он часто своими действиями ставит под угрозу благополучие системы», — сообщает нам о Путине милый Кашин. Семь следующих путинских лет — это срок передышки, не более, но и не менее того. Слишком большой, возможно, убийственный для нашего поколения, но все-таки всего лишь срок передышки. И, к величайшему сожалению «эффективных менеджеров», не вечность.

Существует обоснованная догадка, что систему в дальнейшем встряхнет не отряд революционных либералов, берущих Зимний, а исключительно невозможность договориться реакционным боярам между собой без царя. При этом все понимают уже сегодня, что от идеологического наследия Путина — имперскость в ущерб выгодам сильных мира сего — тоже хорошо бы побыстрей отказаться ради роста на биржах. И понимание этого безусловно окажет (или уже оказывает!) давление на политическую систему, делая жизнь в ней и при ней все интереснее и интереснее.

Фото: Сергей Бобылев/ТАСС

[Сергей Митрофанов]

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=30888
23 МАРТА 2017 г.

В начале 90-х существовала присказка: «Надо немножко перетерпеть, и мы пройдем точку невозврата». Всем казалось, что отмена шестой статьи Конституции СССР, введение многопартийности и парламентаризма, а также возрождение института частной собственности действительно гарантируют невозврат к старым порядкам. Этим убеждениям сильно помогали (да и помогают) системные либералы. Любимый спикер «Эха Москвы» Евгений Ясин до сих пор часто высказывает такую мысль, что мы (с Гайдаром) в девяностых построили настолько крепкую рыночную экономику, что ее не удается доломать даже в нынешних трудных условиях. А раз так, то и политика рано или поздно подтянется.

Само по себе такое описание, безусловно, не может не вызывать оптимизма и даже в какой-то степени препятствует эмиграции. Но, с другой стороны, люди, задумывающиеся о нынешнем сползании режима в архаику и о возникновении неототалитарных форм российской государственности, никак не могут обнаружить ни предохранителей, мешающих реализации самых роковых сценариев, ни нижней точки остановки. Уже семнадцать лет российское общество неуклонно сползает в свое прошлое, как с горы, а инженерных укреплений, способных это сползание остановить, что-то не видно. В России нет ни сильной демократической партии, ни мощных независимых профсоюзов, ни реально представляющей общество Общественной палаты, ни, в каком-то смысле, самого общества — хотя бы миллиона человек, способных выйти на площади за свои права. Два-три либеральных кандидата на спаринг с Путиными-2018, при всем уважении к героям и их невыносимому политическому бытию, на роль атлантов покосившегося русского мира явно не годятся. Ведь в том, что мы идем «не туда», слишком много объективного, если не сказать запрограммированного.

Это, конечно, и разочарование в демократии — после 1993 года, когда пошатнулась вера в ее способность разрешать проблемы, начинающиеся с некоторого уровня сложности. И разочарование в благости финансовых инструментов — после 1998 года. И, наоборот, очарование новым «антихристом», вернее, «антидемократистом» Путиным, самым могущественным человеком в мире, по версии CNN. Интересно, заплатили ли им за панегирик?

Причем Путин не сразу стал таким. Его помнят и таскающим портфель за демократическим трибуном Собчаком, и скромно поздравляющим с победой на выборах в штабе СПС, и выступающим на Съезде учителей с ленинским «Учиться, учиться и еще раз учиться!», в чем конечно же не было ничего плохого, и вряд ли он имел когда-либо особое чутье или тайный план. Но как достаточно дошлый бюрократ он не стал сопротивляться поднимающейся волне реакции, а позволил ей нести себя все выше и выше. К тому же, как позже выяснилось, эта волна шла не только по России и из России — это было бы полбеды, — она начиналась практически по всему миру.

Действительно, если девяностые закончились торжеством объединенной и свободной Европы, то все недовольные или оказавшие за бортом этого процесса тоже никуда не делись, а приступили к поискам идеологии сопротивления (проклятому либерализму?), а также персонифицирующего эту идеологию лица. В конечном итоге грандиозный успех «открытого общества» обернулся и грандиозным его поражением. Поскольку униженный и раздолбанный внутренними неурядицами суровый Восток весь кинулся на Запад за гуманизмом вкупе с плюшками и печеньками, грозя в давке перевернуть весь этот ковчег спасения.

Меня-то эта история научила тому, что великие цивилизации, видимо, должны не только конкурировать друг с другом или же гордо и презрительно стоять в стороне, наслаждаясь своим показным уровнем жизни, но еще больше заботиться о том, чтобы не было сильно отстающих. Как бы последовательно продвигать глобализацию не только для круга «своих». Грубо говоря, вовремя делиться, помнить о Второй мировой войне и миссии свободы. Однако «Остров Запад» научился другому — новой закрытости. Ну а Путин прозрел гуннов, которых, как и встарь, можно подначить на штурм стен самовлюбленного Рима.

Иными словами, Путину, робко начавшему с возвращения советского гимна и ресентимента по поводу распада СССР, дико повезло с историческим моментом, да и продолжает везти. Потому что абсолютно все мировые демократии оголились своими врожденным недостатками — недостаточной солидарностью и неспособностью мобилизоваться на что-то, кроме выгоды. Оказалось, что хваленые демократии вообще работают только при сознательном электорате, а где ж его нынче взять? Оппоненты, напротив, вывалили на обывателей тонны популистского вранья, приготовив коктейль Молотова из национализма, антиглобализма и патернализма.

В утешение можно сказать, что враги «открытого общества» конечно же все провалят на длинной исторической дистанции, однако мир еще долго будет разбирать образовавшиеся после катастрофы завалы, вроде того же брекзита или правления Дональда Трампа. Но это будет потом.

Впрочем, для России «потом» наступает уже сейчас. Мы подходим к главному: свой победительный марш страна совершает в мрачном тупике, что, впрочем, российский образованный класс вполне осознает. Ведь очевидно же, что в обозримом будущем России нечего предложить на глобальные рынки в научном, технологическом, культурном или даже в моральном плане. А когда нефть кончится или станет слишком дорогой в добыче, дороже чем везде, совершенно непонятно, на что будет жить вся эта архаичная корпорация «Россия» и чем будет кормить миллионы своих рядовых. Призрак фатальной ненужности реально нависает над огромной, растянувшейся на почти половину земного шара страной, а никто по этому поводу даже не чешется.

Хуже всего положение здесь обстоит со связкой «власть-собственность». Понятно, что для перемен нужна другая власть. Либеральная, умная, честная, технически грамотная. Но гирями к ногам нынешней администрации прикована огромная захваченная ею собственность, которая не даст произвести ротацию. Так что, похоже, Путину, придется плыть на своей рабской галере до скончания времен. Или до деменции. Или до инфаркта. В то время как запятнанная общими преступлениями элита — общей войной и общим воровством — будет озабочена лишь тем, как обставить это неприлично долгое правление максимально приличным образом.

Так стоит ли удивляться тому, что бывшая крымская прокурорша Поклонская плачет, глядя на образок царя Николая? Она ведь не настолько сумасшедшая. Но наверняка понимает, что с царями не было таких проблем. Царем достаточно родиться в нужное время и в нужном месте, а дальше всю жизнь он напирает на божественную санкцию. Менее же одухотворенные проходимцы продолжают топить за Сталина — тоже хороший пример для подражания в России. Скольких людей угробил, а обожающих как будто и не убывает, обожающие плодятся как кролики. Но коллега Поклонской (по аннексии Крыма) Сергей Аксенов, напротив, почти демократ, и он понимает риск. Заехав в Москву, поначалу он тоже решил было попиариться льстивым царелюбием, но быстро одумался. Ведь кто его знает, какой у царя образуется сынок, а что если как Хрущев-Горбачев? Поэтому его откорректированное предложение и проще, и, видимо, логичнее: что касается Путина, то править ему пожизненно — нет вопросов, а следующего уж как-нибудь выкрикнем по старорусскому обычаю. Кооперативом «Озеро» или как там теперь это делается? И снова уйдем в длинный цикл.

План сей хорош, но что-то в машинке начинает ломаться, а шестеренки уже разлетаются. Не получается спокойного царствования. То у невзрачного стрельца вдруг обнаруживается целая квартира как бы ничейного бабла — а это, ох, как плохо воспринимается народом, который третий год под санкциями и эмбарго. То какое-то недопонимание возникает у министра развития с важным боярином этого самого развития, и министра уводят в наручниках, нехорошая получается картинка по ТВ, если подумать. А то вдруг крупного чиновника по космосу находят подрезанным в грязном тюремном туалете. Что, согласитесь, совершенно несообразно со стилем и статусом пострадавшего, отчего становится только тревожней.

Один из персонажей Виктора Сержа (Виктор Серж тоже пробовал вернуться в СССР, но неудачно) сказал: «Мы живем в джунглях переходного периода, верно?» Верно, товарищ Серж! До сих пор. Знать бы только, куда переходного.

Фото: Zuma\TASS\ Aleksey Nikolskyi

[Сергей Митрофанов]

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=30951
5 АПРЕЛЯ 2017 г.

ТАСС
Так получилось, что я тоже стал писать о протестах 26 марта, но текст как-то провалился в текучку дел, а затем на него наслоились известные события — сначала удивительный выход народа к Кремлю 2 апреля (хотя кто его звал туда — так и осталось непонятно), потом теракт 3 апреля в питерском метро, который, естественно, мгновенно и необратимо переформатировал всю повестку. Поэтому имеет смысл сейчас не повторять быстро устаревающие апрельские тезисы, а посмотреть, что удалось угадать и от чего пришлось отказаться.

Итак, изначальная концепция (неопубликованной) статьи.

События 26 марта безусловно войдут в новейшую историю России как первая достаточно удачная массовая попытка разорвать так называемый негласный общественный договор — лояльность в обмен на относительную стабильность (очень относительную!). По первому впечатлению у нее не было ни явного лидера, ни явного организатора. Вернее, те или иные моменты, когда в людях просыпалось гражданское сознание и они шли на протест, наблюдались и раньше, но, чтобы они вот так, сами собой, по всей России, слились в достаточно полноводную реку внятно артикулирующих свою позицию молодых людей, такое случилось впервые.

Поднял ли людей непосредственно опальный Навальный или его фильм про коррупцию Димона?
Очень сомневаюсь. К Навальному отношение по-прежнему неоднозначное, в том числе и из-за «крымского бутерброда», а Димон как политический адрес явно не годится на полюс зла. (Хотя, кажется, Димон решил это исправить, смехотворно ответив на критику Навального, а затем подписав снижение прожиточного уровня на 198 рублей.) Вспомним, что он даже побывал вполне приемлемой альтернативной бессменному Путину и что-то духоподъёмное говорил про свободу — как тогда казалось, вполне искренне. К тому же разоблачительный ролик Навального грешил и недвусмысленными приемами пропаганды: при всем уважении к расследованиям Навального Димон у него вышел всего лишь пользователем каких-то неправедных богатств, а отнюдь не их законным собственником или коррупционным приобретателем. Однако все вместе это стало поводом высказать гораздо более глубинное недовольство политикой кремлевской группировки, которая присвоила себе право устанавливать порядки и опасно решать за ядерную державу. Отчего в целом события 26 марта, особенно в Москве, живо перекликнулись с событиями на площади Тяньаньмэнь в Китае почти тридцать лет назад — как по социальному составу участников (неожиданно много молодежи), так и по реакции властей (репрессивной) и последующим трактовкам.

А надо сказать, что про расстрел молодёжи на площади Тяньаньмэнь у нас в России до сих пор продолжают говорить не только с ужасом и осуждением, но и с определенными нотками одобрения и зависти по отношению к решительным китайским начальникам. Якобы тогда они спасли целостность своей страны ценой отеческого наказания забегающих вперед агентов западного либерализма. Вот если бы и перестройка Горбачева закончилась московским «тяньаньмэнем», то вышло бы очень даже недурно! Не было бы распада СССР и величайшей катастрофы ХХ века. Разве ж не стоит спокойствие и суверенитет великой державы убийства одного отдельно взятого Немцова и нескольких сотен не вполне законно арестованных 26 марта? — приблизительно в таком русле до сих пор ведутся все эти рассуждения на темной стороне фейсбука. (Сегодня к этим рассуждениям органично прибавилась имеющая некоторые основания паранойя по поводу того, кто и зачем взорвал питерское метро 3 апреля, ведь сразу же последовали предложения ввести мораторий вообще на любую протестную активность. Медведев сослался на тайных вдохновителей теракта, а известный исследователь сталинизма Ирина Павлова в своем блоге высказалась в том духе, что «сегодняшний теракт в метро Санкт-Петербурга не просто аннулировал, а сделал анекдотичными многословные рассуждения российских политологов о митингах 26 марта как начале конца путинского режима…».)

Только иностранец из глухой провинции Луны может подивиться тому, что накануне «большого протеста» московская полиция публично сняла с себя ответственность за безопасность собирающихся прогуляться в воскресенье москвичей. Она, полиция, оговорила, что эту безопасность по возможности уменьшит. Причем тонтон-макутский этот намек касался также и того, что многие очень даже могут пострадать, если на то будет воля руководства. Как должное было воспринято и то, что «после протеста» суды режима без зазрения совести и невзирая на профессиональные требования к судопроизводству решительно подмахнули фальшивые протоколы задержаний. Сам Навальный оказался в числе организаторов нашей с вами пешей прогулки по Тверской, даже не присутствуя на ней. По советской гэбэшной традиции его свинтили прямо у выхода из метро и присудили впоследствии 15 суток ареста и 20 тысяч штрафа за неповиновение «законным требованиям полиции», которая при этом не потрудилась даже что-либо потребовать. А некоторых молодых людей выдергивали из потока беззаботно шагавших граждан по признаку наличия старых кроссовок — так получилось, что они символизировали в этот день коррупцию и были приравнены к плакату с антиправительственным лозунгом и посягательству на основы конституционного строя. Молодых людей потом, конечно, тоже оштрафовали и арестовали в административном порядке, хотя состряпать легитимное обвинение вряд ли удалось. Напомню, впрочем, что один из персонажей Виктора Сержа (имеется в виду 1937 год) в весьма схожем сюжете пояснил: «…На улицах остались ещё люди — наши последние внутренние враги, опасные именно тем, что они последние, даже если они ещё не совершили никакого преступления и в формально юридическом смысле невиновны».

Иными словами, то, что сегодня творится в России, не похоже на 37-й год только размахом репрессий и пока еще недостаточной кровожадностью. (Что легко можно исправить.) В остальном же — полное стилистическое повторение. Причем это становится все яснее и яснее, в том числе и последней оставшейся в более-менее функциональном состоянии истинно творческой интеллигенции. Недаром же интернет обошел ролик с выступлением Александра Сокурова на вручении премии «Ника», которое, конечно, тоже не показали по официальному ТВ. С высоты своего непререкаемого международного авторитета он недвусмысленно обозначил и линию обороны, которую по идее должна удерживать культура перед лицом произвола чекистов-временщиков, а его коллега Виталий Манский выразился и короче, и яснее, сравнив Россию с Северной Кореей. «Выслать из страны всех этих манских сокуровых, а еще лучше разбить им их собачьи головы, — так отреагировал наш “темный фейсбук”, — а ”Нику” закрыть».
А вот еще две важные темы, которые в эти дни проходили красной нитью по всем последующим выступлениям.

Первая: кто все-таки окажется выгодополучателем событий 26 марта? (После 3 апреля эта тема стремительно устарела.) И вторая: следует ли прятаться за молодёжью, не подставляем ли мы ее под удар бездушного Молоха политики?

По поводу второго могу сказать, что и сам был молодежью, а в 17 лет уже читал, изготавливал и распространял самиздат, и что-то не помню, чтобы кто-то меня подставлял, подкупал и пропагандировал. Никакой Крысолов, которого вечно опасается коллега Абаринов (Радио Свобода), за мной не стоял. Тогда мы делали это с открытыми глазами, понимая последствия своих поступков, как понимали и то, что жить иначе просто невозможно. Надеюсь, что в конце концов у нас подрастет именно такая молодежь.
Что касается выгодополучателей, то отход от стратегии согласованного протеста — это, безусловно, новый и обнадеживающий этап развития оппозиции. Обусловленный в частности тем, что странно согласовывать, допустим, антикоррупционный протест с лицами, приветствующими компенсацию из бюджета коммерческих потерь олигархам, замешанным в ухудшении международного положения страны («закон Тимченко»). Это и глупо, и смешно. Как глупо и смешно сотрудничать с правоохранительной системой, не чурающейся подтасовок.

Однако надо отдавать себе отчет, что по крайней мере поначалу выгодополучателем все равно окажется вышеупомянутая группировка. До сих пор она успешно использовала все свои провалы для продвижения антидемократических порядков и завинчивания гаек, как это, в частности, случилось после трагедий «Норд-Оста» и Беслана. (Теперь прибавился теракт 3 апреля 2017 года.) Как это случилось после протеста 6 мая 2012 года. Не исключено даже, что те отдельные инциденты радикализации толпы, которые мы наблюдали в воскресенье 26 марта 2017 года, также были спровоцированы затесавшимися провокаторами именно с этой целью. (Прибавился еще и фальшивый призыв вывести людей 2 апреля, исполненный в стиле зубатовских профсоюзов и реализованный потом как реванш полицейской системы.) Однако в длительной перспективе власть может добиться такой стратегией лишь того, что протест окончательно уйдет в нелегальные формы, исчезнет всякий смысл политических переговоров, и тогда власть 2017 года повторит судьбу власти 1917 года.

Радости в этом нет никакой, но, к сожалению, здесь уже не мы банкуем. Банкует История.

Фото: Россия. Москва. 26 марта 2017. Участники акции оппозиции против коррупции на Пушкинской площади. Дмитрий Серебряков/ТАСС

[Сергей Митрофанов]

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=30990
17 АПРЕЛЯ 2017 г.

ТАСС

Гражданской войной нас в России не удивишь. Но все же должен заметить, что раньше гражданские войны тут имели хоть какой-то прикладной смысл. То безземельный народ отбирал землю у помещиков, то у народа отбирали землю новые коммунистические помещики. То царей расстреливали и строили демократию, то губили демократию и приводили к власти генсеков, а потом бессменных президентов. То создавали колхозы, то разрушали колхозы. И все это только на первый взгляд было чистым безумием. На самом деле всегда имело причину и своих кровно заинтересованных акторов. Но гражданская война, которая разворачивается сегодня, — это что-то особенное, уникальное. У большинства ее добровольных участников совершенно невозможно выявить прагматическую составляющую. Такое впечатление, что половине России просто не нравится другая половина России. При том что одна из половин «топит» за какую-то совершеннейшую дикость.

Вот возьмем, к примеру, эту коллизию вокруг растомагавченного Трампом асадовского аэродрома.

Не буду спорить, мы, живущие в темном углу российской пещеры, не всегда способны правильно оценить, кто был снаружи изначально прав, а кто виноват. Бомбил Асад кого-то до этого бомбами, начиненными зарином, или не бомбил — этого мы проверить с ходу не можем. Но проверить можно (и уже проверили), что полегло от этих бомб определенное количество сирийцев, в том числе детей, отчего возникло подозрение (а как возникло? Кто-то увидел, сфотографировал и доложил «кому следует»), что произошло там еще и отравление от невесть откуда взявшегося ядовитого газа, запрещенного международными конвенциями.

Это, значит, вводная.

Казалось бы, как должна вести себя нормальная страна, которую мы бы уважали, которая на всех углах вещает о своей борьбе за дело мира против терроризма? Наверно, выразить сожаление, что в этой святой борьбе погибают невинные люди. Наверно, выразить возмущение, что погибают дети — от рук военных. Наверно, заверить, что сама она (эта страна) никаким боком к такому безобразию не причастна, а наоборот, приложит все усилия, чтобы разобраться, кто напортачил, если напортачил. А как ведут себя руководители нашей пещеры?

Ну, то, что никакого сожаления по поводу убийства непричемных взрослых и детей нет — это как бы к маме не ходи. В Сирии вообще не живые люди живут, одни мультяшки, которым не больно. Сначала: не было, мол, самой бомбежки. Потом: бомбежка была, но исключительно по террористам. Потом: по террористам, но действительно погибли подвернувшиеся дети (террористов?). Потом: газ был, но он не наш, не асадовский, а с местного химсклада. А потом совершенно потрясающий разворот: они там на Западе требуют, чтобы мы теперь не поддерживали бессменного Асада, однако мы-то знаем, что Асад — это всего лишь эвфемизм российского присутствия здесь. А раз так: был газ, не было газа, вел себя Асад, как Гитлер или хуже того (по неудачному выражению Шона Спайсера, пресс-секретаря Белого дома). или не вел — это никого всерьез не интересует. Всерьез интересует лишь одна функциональность данного эвфемизма и бессменность Асада. Но тогда (отвечают им) раз Асад — ваш и вы в этом расписываетесь, то и газ ваш, а вы сами «как Гитлер или хуже того», просто потому что не понимаете, что такое хорошо, а что такое плохо.

Или вот такой эпизод.

Раньше в ООН от нашей пещеры заседал такой интеллигентный человек, Чуркин, но выпала ему судьба скоропостижно преставиться. И когда он преставился, многое про него вспомнилось и стало понятно широкой публике. Что был он в свое время даже весьма общительным, можно сказать, прогрессивных взглядов, но путинские годы заставили его держать себя в строгих пещерных рамках. Настолько строгих и настолько пещерных, что сердце-то и не выдержало. И тогда руль (то есть микрофон) взял вместо него другой, более молодой и более брутальный персонаж — некий Володя Сафронков, у которого великолепное здоровье, а комплексов и сомнений ноль, зато есть великое желание перестать быть и.о., а стать полноценным озвучивателем пещерной демагогии.

Результат мы видели. «Я те пасть порву, зенки выколю…»

Ну, не так, конечно, но близко к тому — это дипломатический язык Сафронкова. Обращение на «ты» к британскому представителю: «Посмотри на меня, глаза-то не отводи, что ты глаза отводишь?» — совершенно в стиле «новой подворотной дипломатии». Но хуже всего, что та половины нашей пещеры, которая давно потеряла адекватность, этому горячо обрадовалась, интерпретируя лагерный стиль Сафронкова в терминах сексуальной агрессии: мол, смотрите, люди добрые, мы становиться раком перед Западом больше не намерены, наоборот, опустили гордого британца. Нечего и говорить, что истерика сошедшего с ума дипломата признана вождями пещеры совершенно уместной. А эксперт по тональности Песков в специальном заявлении сертифицировал ее как вполне допустимую, послав таким образом недвусмысленный сигнал в темный угол пещеры: продолжайте радоваться и аплодировать, прыгая на карачках и стуча себя по заду!

Я об этом не стал бы так подробно писать и, может быть, даже бы согласился с Первым каналом, который намедни потребовал вложить персты в раны убитых детей, чтобы, значит, удостовериться, была газовая атака в Идлибе или нет. Но поскольку убитых детей никто в студию не удосужился принести — даже Сережа Марков не захватил с собой маленький трупик, — то скопом объявил всю эту коллизию фейком. Одна беда — к неадекватным высказываниям дипломатов пещеры органично прибавилась пещерная философия.

После Идлиба я многое прочитал из удивительного.

И что лимитроф России тянется очень далеко, а Сирия в него органично попадает (это не имея-то общей границы). И что у Росси есть геополитический шельф (аж до Америки), который тоже много чего захватывает, даже больше чем лимитроф, во всяком случае, захватывает Среднюю Азию, Украину и Арктику. И что идет война цивилизаций (не названных и не перечисленных, но «западная» обязательно погибнет), а мы обязаны в ней участвовать только потому, что мы другие (живем в другой цивилизационной пещере). И что «вести враждебные действия» — это императив глобальной конкуренции, и надо поэтому всех опередить своими враждебными действиями, то есть не стесняться их, нет. И что есть цивилизационный разлом между морскими и сухопутными державами, а поскольку мы — сухопутная держава, то… и т.д. и т.п. «Трамп, конечно, не прочитал мои книги о евразийской геополитике», — с горечью сообщает Дугин…

Все это пишется и произносится в постоянном режиме и как бы делает более ясными очертания новой гражданской войны в России. Очевидно, сегодня она идет между теми, кто окончательно съехал с глузду, и теми, кто в иных условиях мог бы строить в России нормальное цивилизационное общество, но не может этого делать по причине торжества пещерных идиотов.

Да, это проблема нашей пещеры. Да, это проблема выживания среди идиотов.

Фото:United States, NY, 13.04.2017. Заседание Совбеза ООН по ситуации в Сирии. Li Muzi/mago/TASS

[Сергей Митрофанов]

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=31077
10 МАЯ 2017,

ТАСС

Россияне — ужасные меланхолики. Только что была паника, что Ле Пен ликвидирует Евросоюз, а теперь начинают ныть, что за Макроном де нет партии и это раскол французской нации. Хорош раскол — 65% на честных выборах! Но надо сказать, что эта все-таки светлая меланхолия. И в более-менее вменяемых кругах. В невменяемых же кругах меланхолия черная, обида и скорбь, ведь Россия проиграла на выборах во Франции!

Россия невменяемая четко стояла за своего кандидата — Марин Ле Пен как яркого борца с ненавистным глобализмом. По-видимому, совершенно не понимая, что на самом деле просто голосует за другой глобализм — глобализм русского мира и суровых нравов Донбасса. Пользуясь известными возможностями глобальных сетей, открытыми границами и либеральными законами Запада, эта Россия пытается навязать Западу свою, не побоюсь этого слова, хамскую глобальную норму. Даже известная и весьма популярная российская идеологема про восстановление границ и заборов везде, где только возможно, и неприкасаемый суверенитет диких людоедских племен и та торпедируется реальными действиями субъектов русского мира. Например, того же Хирурга-Залдостанова, который время от времени пытается прорваться в Европу, чтобы сеять разумное, доброе, вечное вместе с георгиевскими ленточками. О чем было даже специальное заявление российского МИДа. Все это, конечно, говорит нам лишь о том, что российский невменяемый антиглобализм — гнилой, ненастоящий и в общем-то совсем не антиглобализм. На поверку он про то, что сильному можно все и везде, а бессильному ничего и нигде, пацанам это нравится.

И участие России в выборах во Франции — лучшее тому доказательство.

Когда еще было, что бы российская элита так внимательно и заинтересованно следила за всеми перипетиями в чужой стране, с которой она даже не граничит? А ведь только что состоялся дебют – вроде бы сделали своего президентом Америки. Не беда, что тот не совсем в результате оказался свой. Главное, предъявили влияние, а в Америке устроили турбулентность. И вот второй раунд — управлять ключевой страной Евросоюза на полном серьезе взялась вполне пророссийский кандидат, не стесняясь, что на кремлевские деньги. То есть стопроцентный иностранный агент — если определять ее в официальной российской терминологии.

Кандидат, однако, пролетел, как фанера над Парижем. Деньги — тю-тю. Но утешать Путина или злорадствовать над ним вряд ли стоит. Президент войны, он платил не за это. Он платил за саспенс, и он его получил. Его наемный кандидат вышел в финальный тур, изрядно попортив всем нервы, а проблема Ле Пен — лишь счастливо отложилась во времени. Из года в год она наращивает влияние на фоне безмятежности ее политических оппонентов, и одновременно с этим из года в год растут аппетиты закулисных дел мастеров из России. Ну, уж девятый президент Франции точно будет наш, предсказывают они. И ведь это вполне возможно, если политический режим РФ доживет до того времени и если по-прежнему останется платежеспособен.

В эти судьбоносные дни я сам был во Франции. И вот мое дилетантское впечатление: у нашей Лепенши совершенно не было той поддержки, которую пытались изобразить в России. Наверное, где-то она собирала сборища о-очень активных сторонников, но Франция – это не только митинги, Франция — это люди, которые сидят по домам и занимаются своими обычными делами, и вот эта Франция весьма взвешенно подходила к своему выбору. Ни в Париже, ни в другом городе, где я тоже был, я совершенно не встретил фанатеющих за Ле Пен. Были скептики, да, но лепенофилов не было видно вовсе. Короткая демонстрация у мэрии Пуатье, на которую я случайно попал, была против Ле Пен. Оценки, которые публично давала молодежь, нисколько не разнились с моими. Те немногие настенные надписи (а надо сказать, что во Франции практически отсутствует давящая изобразительная пропаганда, как в России) были либо против всех, либо конкретно против Ле Пен. Ее называли и расистом, и фашистом.

Эту Францию в России теперь упрекают в том, что она, мол, не ведает, что творит. Спикер КПРФ А. Евдокимов, воображающий Ле Пен левым кандидатом чуть ли ни коммунистического толка, даже написал в своем Фейсбуке: «Выборы позволяют оценить процент разумных людей. Во Франции таковых 35%». Но разумные люди как раз другие. При всем скепсисе к молодому Макрону, те несколько ключевых программных пунктов Марин, с которыми она шла на таран, совершенно не устраивают ни вменяемых французов, ни тем более вменяемых россиян. Марин обещала выдернуть Францию из Евросоюза и снова перейти на национальную валюту, а накопления, извините, у нас в евро. Собственно, одного этого уже должно быть достаточно, но развал Европы при растущей милитаризации России никакому здравомыслящему человеку импонировать тоже никак не может.

Еще про Макрона у нас пишут, что его сделали, в последний момент. Отчасти это правда, но только в том смысле, что вся политика делается, такое уж у нее свойство. Как делалась кем-то и сама Ле Пен. Ее разрушительной программе надо было что-то противопоставить, персонифицировав это противопоставление в личность, в данном случае — в молодого Макрона, и в этом смысле выбор французов не бездумный, а единственно логичный, единственно возможный. На безусловно честных выборах без вбросов, административного ресурса и грязных манипуляций (никто никого не вел за руку к избирательным участкам) они проголосовали против катастрофы.

Давний лепеновец, консервативный философ Борис Межуев, многократно пророчествовавший ее победу, с сожалением дал обидному поражению такое объяснение: они, французы, де обыватели, вот и проголосовали, слабые, против революции (Трамп ведь у нас тоже — народная революция в Америке), понимая, что любая революция, какие бы прекрасные лозунги она с собой ни несла, угроза комфорту. Спрятали, так сказать, тело жирное в утесах.

Рассуждение это — отчасти вполне логичное, за исключением того, что эта проплаченная извне революция ни разу не несла прекрасные лозунги, однако угроза комфорту действительно получалась совершенно явной. Избирателям просто ничего не оставалось другого, как переметнуться к Макрону, действительно не очень внятному по поводу внутренней экономической политики Франции, но очень внятному по поводу общих вопросов Европы, проблемы Украины и отношений с Россией.

Соглашусь, что рядовому французу не все в этом наборе понятно, не все кажется критически важным и близким, как, например, проблема Украины, но мы-то — вменяемая Россия — понимаем, как многое мы могли потерять на этих выборах во Франции и как многое мы сегодня выиграли.

Фото: Франция, Доль-де-Бретань. Кандидат в президенты Франции Марин Ле Пен. Jerome Restoux/Zuma\TASS

[Сергей Митрофанов]

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=31089
15 МАЯ 2017 г.

Не нужно обладать какими-то особыми мозгами, чтобы начать пребывать в столбняке при виде гуляющего по Москве «Бессмертного полка», ибо, встречаясь с трудно постижимым, любой нормальный хомо сапиенс непременно подвергает риску свою нервную систему, а чтобы компенсировать ее, заполняет неизвестное сказкой или религией.

С одной стороны, нашему наблюдателю трудно избежать обычной в таких случаях неловкости, каковую всегда испытываешь при проявлении сторонних сильных чувств, кажущихся искренними, уместными и настолько правильными, что не подкопаешься. Точно так же, наверное, гипотетически обескураживала бы встреча с миллионом вдруг подобревших сограждан (которых вы обычно привыкли видеть в другой ипостаси — исключительно с пеной на губах ) с воздушными шарами розового цвета и с белыми голубками в руках – символами мира, или с аистами, которые несли бы в клювах новорождённых детишек. Но и 750 тысяч одухотворенных москвичей с портретами своих погибших семьдесят лет назад родственников – тоже неслабо. Уймись сарказм: «Ах, вы против связи поколений? Ах, вы против памяти народной? Ах, вы против благодарности павшим героям? Плохой, плохой….»

Но, с другой стороны, стадность детектед. Странно, что до 2011 года никому в голову не приходило ходить с портретом своего пращура как с плакатом, а после 2011 году всю страну как будто постепенно обуял шизофренический импульс. Все про своих родственников разом вспомнили и куда-то их понесли, хотя нельзя ведь сказать, что родственные связи у нас так уж сильно укоренены, не в Китае, чай, живем. Или что взрослые дети начали с энтузиазмом помогать своим родителям, нет больше споров по поводу наследства, а ветераны, которые еще живы, катаются, как сыр в масле.

Но понесли и понесли. Лучше поздно, чем никогда. Хорошего же ведь не может быть много, а несвежая благодарность – совсем уж бесполезной?

Вряд ли можно поспорить с тем, что таким образом создаются новые ритуалы. Вспомним хотя бы, что елку на Новый год у нас тоже то вводили, то запрещали под страхом преследования НКВД. Наконец согласились и даже с иностранным Сантой примирились — получилось и красиво, и национальненько, и как бы как будто «в русском духе».

То же и с поминанием предков. Каждое общество вправе поминать их так, как ему придется по вкусу. В Мексике моют кости умерших и наряжают скелеты — это тоже кому-то покажется диковатым с непривычки, но такова традиция. В США почему-то к теме умерших примешиваются живые мертвецы и другие пугающие персонажи. А в РФ на своеобразном карнавале мертвые предки мобилизуются в Армию Добра. «Бессмертный полк» – это наша вторая Пасха, как утверждает один сильно лояльный автор. Иными словами, только очень черствый, циничный и оторванный от своей Родины человек, лишенный корней, может возражать против «воскрешения» (хотя бы и виртуального) павших бойцов.

Впрочем, тот же автор, который ловко ввернул про Пасху, почему-то выносит в заголовок не Пасху, а Путина — «Путин разворачивается», — очевидно, считая, что мертвая армия каким-то образом выходит тому в поддержку. А счетчики делают упор на рекорд посещений нашего национального Хэллоуина, испытывая чувство восторга от данного «разворачивания». 700 000 — это, безусловно, рост! А если сравнить с тем, сколько людей выводит оппозиция на протесты, то мертвая армия явно давит, Навальный в панике бежит в Испанию, а в спину ему насупливают брови павшие красноармейцы с картинок. Получается как-то так. О том же пишут и почти все газеты.

Проблема таким образом не в том, что кому-то в охотку идти с гармошкой и счастливо позаимствованной у бабушки фотографией, а кому-то за это дают по два отгула. И даже не в том, что иные ребятишки попросту заимствуют чужие лики, чтобы поучаствовать ради галочки и оценки в четверти, исполняя все это с самым серьезным видом, чтобы при этом не рассмеяться. А в том, в какой это все преобразуется мессидж и кому он, собственно, обращен.

Небесам? Очень сомневаюсь, что небесам есть дело до военно-патриотического карнавала в РФ. (Признаюсь, иду по краю ст. 148, ч.1.) Предкам? Но надо быть особенным мистиком, чтобы считать, например, что мой давно умерший папа это теперь как-то оценит.

Друг другу? Возможно. Но формат не очень располагает, ведь каждой несет «своего родственника», а чужой тут только постольку-поскольку. Общей памяти на прогулке не получается, притом что никак не располагает соседство с иконами подписантов пакта Молотова-Риббентропа, кровавого палача Сталина, а так же боевиков Донбасса.

Телевизору? Вот это теплее. Телевизор кушает и нагружает смыслами.

Какими? Ну вот этими самыми. «Путин разворачивается, оппозиция проваливается, а нас, патриотов, миллионы». «Война – наша все, наша гордость и религия». «Мы в одиночку спасаем мир от европейской чумы» (с упором на «европейской», типа Европа сама уже чума). «Если надо, повторим», то есть снова возьмем европейские столицы. «Развалинами рейхстага удовлетворен».

Любовь к отеческим гробам и развалинам – прекрасное, хотя и не очень созидательное чувство. Где-то даже открылся музей с восстановленным фрагментом разбомбленного Сталинграда, радушно ожидая интуриста. Однако чувствуется, что есть еще в этом ритуале дыра, некоторая недоделанность.

Действительно, если мы мобилизуем Армию Добра, то должна быть на том же карнавале зримо представлена и Армия Зла. Очень не хватает чучел Чемберлена, Обамы и Макрона, а так же соломенного Навального, которого допустимо при большом скоплении фоткающих туристов сжечь на площади.

Впрочем, все это наживное. Ритуал разворачивается в правильном направлении.

Фото: Россия. Санкт-Петербург. 9 мая 2017. Участники акции "Бессмертный полк" во время шествия по Невскому проспекту в День Победы/Степанов Евгений/Интерпресс/ТАСС

[Сергей Митрофанов]

18 МАЯ 2017 г.

Думаю, изначальная политтехнология задумывалась такой: вывести людей на революцию против московского управляющего, а потом показать ее бесперспективность и ущербность. Да еще и посмеяться над зажравшимися москвичами: мы хотим им дать новые дома взамен старых, а они, идиоты такие, бузят, как будто у них хотят что-то отобрать. Да еще и натравить на москвичей регионы, где никто никому ничего предлагать не собирается.

Наверняка в основе этого проекта лежала идея переворачивающегося тренда — от негативного на позитивный, — и исходила она от сильно продвинутых политтехнологов, которые, впрочем, не учли два обстоятельства.

Первое: пришли к ним на мероприятие не пять тысяч, а двадцать пять. И второе: раздражение и недоверие ко всей властной вертикали накопились уже настолько сильные, что попытка переворачивания тренда столкнулась с еще большой массой, которая перевернула саму попытку. А потом еще пришел Навальный. Он скромно постоял в уголке, но тем самым ввергнул организаторов в шок и слезы, а их начальство в гнев и ярость. Отчего позже Катей Винокуровой, одной из активисток оргкомитета, сгоряча был выдан мем, поражающий эмоциональностью и искренностью: «Все было так хорошо, пока не появился Навальный».

Причем, как нам кажется, данный мем получился совершенно универсального применения. Можно продолжить: «Все было так хорошо у правительства Медведева с экономикой, пока не появился Навальный». «Все было так хорошо у Путина с Сирией, пока не появился Навальный». «Все было так хорошо у России с новым шелковым путем, пока не появился Навальный» и т.д.

Между тем, проблема Великой московской реновации никуда не делась, и ниже я попробую объяснить, в чем она состоит на самом деле. Но опять же придется зайти издалека.

Как известно, рыночные реформы в РФ в один момент сделали многих россиян и, в частности, более зажиточных москвичей собственниками своих квартир. И хотя в результате эти квартиры так и остались единственной собственностью, которая им досталась от всего десятилетия рыночных реформ, непривычно широкие права распоряжения обернулись неплохой школой новой жизни. Отныне они могли свою собственность продавать, сдавать в аренду (особенно, впрочем, это не афишируя), пускать в нее кого хочешь без прописки (опять же это не слишком афишируя), иными словами, использовать как капитал, приобретя таким образом и некоторую независимость.

Однако у этого капитала обнаружилась одна неприятная черта: он не увеличивался, а лишь амортизировался. Еще у новых владельцев обездвиженных миллионов возникли и соответствующие обязательства по обслуживанию своих миллионов, которые тоже стали стоить немалых денег, а брать их уже было неоткуда. Причем люди быстро сообразили, что в капиталистической системе, какой теперь является экономика России и ее банковского центра — Москвы, помощи они ни от кого не дождутся, и как-то приготовились в этой реальности жить. То есть проживать свой первоначально накопленный капитал в надежде, что дети будут умнее: станут предпринимателями или высокооплачиваемыми профессионалами — и решат свои жилищные проблемы самостоятельно.

Так все и шло последние 20 лет. Как шло бы, наверное, в любой другой капиталистической столице мира. Люди менялись, переезжали, брали ипотеку, банкротились, а то и вообще эмигрировали из ставшего неуютным города пробок и снесенных ларьков малого бизнеса. И тут вдруг капиталистическая Россия, где давно уже царствуют нажива и чистоган монополий, где за копейку удавят, где с утра до вечера вам твердят «Денег нет, но вы там держитесь», где импортозамещение дожирает последнее, где картошка по сто рублей и привозится почему-то из Израиля, а не из Рязани, — повернулась к москвичам своей давно забытой командно-административной стороной.

По непонятной причине началась какая-то странная движуха. Власти резко подобрели и выразили непреодолимое желание москвичей облагодетельствовать, потратив на наших нищебродов миллиарды миллиардов рублей, чтобы, значит, бульдозерами срыть их прежнюю проблемную капиталистическую жизнь и силой погнать в светлое как бы социалистическое будущее. Чтобы поменять разрушающиеся панельные хрущебы на просторные небоскребы-кондоминиумы со скоростными лифтами. Отчего ведь впору пощипать себя за нос и спросить: уж не бредим ли мы?

Однако наш москвич хоть и весьма оскотинился в последнее время в связи с крымнашизмом, отнюдь не растерял окончательно свой разум. Он сразу же сообразил, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках. И если ранее он был бы совсем непрочь переехать задарма в лучшее и даже для этой цели давно прописал к себе в десять метров двадцать одну бабушку, мучаясь, что бабушки заряжены, а переезд второе десятилетие откладывается, то сегодня он уже не готов так бездумно приобретать дареного кота в мешке. Иными словами, дело застопорилось не из-за нынешних неудобствах (которые, безусловно, есть, дома-то разваливаются), а из-за опасения (оправданного) будущих неудобств и катастрофы — вот совершенно четкая формула, описывающая его нынешние размышления.

В частности: а не получится ли так, что, наплевав на ваши права собственника, вас попросту выкинут из зеленого малоэтажного района и поместят в каменный мешок без парковок и с одной подъездной дорогой? А потом еще заставят платить за это счастье по повышенному тарифу, превратив в подобие крепостного или раба на плантации?

В ответ наш Управляющий всем и вся выпустил два нормативных документа. По одному проекту закона о реновации девелоперам позволялось все. То есть вообще все, вплоть до того, что никого ни о чем не спрашивать, выдергивать из под вашей собственности не вашу землю, ломать подчистую, а несогласных с этим расстреливать во дворе, предварительно обрубая руки. По второму — поправки в проект закона о реновации — все дозволялось несчастным жителям, вплоть до того, что если один какой-нибудь шизофреник взбрыкнет против, то ему не только не подожгут квартиру, а вся реновация, наоборот, тут же остановится, бульдозеры уберутся в гаражи и Великое переселение народов не произойдет.

Плюс на минус, как известно, дает ноль. И не нужно быть особым провидцем, чтобы предположить, что в результате все равно победят сильные — власти и монополии, а право будет — правом сильных, юстицией сильных. Панама, таким образом, не остановима, а девелоперы (для которых рыночный рынок скукожился, а административно-распределительный рынок, наоборот, расширился) уже разинули рот на невесть откуда идущие к ним миллиарды миллиардов. За ними, очевидно, выстроилась вереница чиновников — согласующих и проверяющих. Очевидно, верхушка в доле.

«Собянина в отставку!» — вроде бы четко и ясно сказал наш митинг. Вроде бы не удалось обсмеять «деполитизированный протест», поскольку «пришел Навальный и все испортил». Гроздья гнева созрели. Федералы тоже не все скрывают раздражение: страна-то беднеет, а в Москве готовятся воровать по-черному, что обидно и завидно. В ответ Собянин лишь, как и можно было предположить, интенсифицировал свою панаму, а Путин на рояле сыграл «Московских окон негасимый свет», прислав, таким образом, музыкальный привет из Китая.

Что он хотел сказать? Что «успеть — значит победить» или что «он вас всех в гробу видал»?

Власти Москвы заявили об отсутствии голосов против сноса в 60 районах… На полных парах столица помчалась к краху.

Фото: Артем Коротаев/ТАСС