*164. Владимир Ленин

[Толкователь]

http://ttolk.ru/?p=26016
25.01.2016


«Выбить из русского Обломова, немцы – вот кем должны стать русские», «либеральная трусость», «литература Достоевского – дрянь», «главный писатель – Чернышевский». Какие культурные, нравственные, литературные привычки сформировали характер Ленина.

Владимир Ленин остаётся главной фигурой ХХ века, определившей это время. Он – единственный из российских политиков, смогший вырваться из круга русских идей, «переросших Россию». До сих пор нет точного ответа, за счёт чего в России мог «вырасти» человек такого масштаба – обычно людей, подобных Ленину, наша Среда обезоруживает на раннем старте. Александр Майсурян в книге «Другой Ленин» пытается проследить культурные, нравственные, литературные привычки, сформировавшие характер вождя.

«Я до позднего возраста играл в солдатики». Одной из любимых игр юного Владимира были солдатики. Он сам вырезал их из плотной бумаги и раскрашивал цветными карандашами. Затем «воюющие стороны» ставили их на полу в ряд по 10–15 пеших и конных фигурок и поочередно сбивали их маленьким резиновым мячиком. Генералы имели более широкие подставки, чем простые солдаты, и сбить их с ног было труднее.

По воспоминаниям родных, Владимир обычно брал под командование войско американцев-северян. Он зачитывался в то время романом Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

В 1895 году, знакомясь за границей с вождём русских марксистов Георгием Плехановым, Владимир Ильич между прочим рассказывал ему: «Я сравнительно до позднего возраста играл в солдатики. Мои партнёры в игре всегда хотели быть непременно русскими и представлять только русское войско, а у меня никогда подобного желания не было. Во всех играх я находил более приятным изображать из себя командира английского войска и с ожесточением, без жалости бил «русских» – своих противников».

Плеханов признался, что в детстве тоже любил игру в солдатики, но всегда сражался за русское войско и воображал себя при этом «русским Наполеоном».

Увлечение иностранными языками Владимир Ильич сохранил на всю жизнь. Один раз он прочитал интересовавшую его книгу по-голландски, хотя не знал на этом языке ни слова: каждое слово терпеливо переводил со словарем. «Он свободно читал и говорил по-немецки, французски, английски, читал по-итальянски, – рассказывал Лев Троцкий. – В последние годы своей жизни, заваленный работой, он на заседаниях Политбюро потихоньку штудировал чешскую грамматику. Мы его на этом иногда «ловили», и он не без смущения смеялся и оправдывался».

Нелюбовь к либерализму. Разумеется, казнь брата произвела на Владимира сильнейшее впечатление. По словам сестры Анны, он сорвал со стены и начал топтать карту России.

Резко оттолкнули Ульянова и либералы. «Владимир Ильич рассказал мне однажды, – писала Крупская, – как отнеслось «общество» к аресту его старшего брата. Все знакомые отшатнулись от семьи Ульяновых, перестал бывать даже старичок-учитель, приходивший раньше постоянно играть по вечерам в шахматы».

«Ни одна либеральная каналья симбирская, – говорил Владимир, – не отважилась высказать моей матери словечко сочувствия после казни брата. Чтобы не встречаться с нею, эти канальи перебегали на другую сторону улицы».

«Эта всеобщая трусость, – продолжала Крупская, – произвела, по словам Владимира Ильича, на него тогда очень сильное впечатление. Это юношеское переживание, несомненно, наложило печать на отношение Владимира Ильича к «обществу», к либералам. Он рано узнал цену всякой либеральной болтовни».

Главный учитель – Чернышевский. «До знакомства с сочинениями Маркса, Энгельса, Плеханова главное, подавляющее влияние имел на меня только Чернышевский, и началось оно с «Что делать?».

Надежда Крупская вспоминала о муже: «Он любил роман Чернышевского «Что делать?», несмотря на мало художественную, наивную форму его. Я была удивлена, как внимательно читал он этот роман и какие тончайшие штрихи, которые есть в этом романе, он отметил. Впрочем, он любил весь облик Чернышевского, и в его сибирском альбоме были две карточки этого писателя, одна, надписанная рукой Ильича, – год рождения и смерти».

Любопытно, что в один из самых трудных моментов революции, в 1919 году, Ленин сравнил судьбу всей страны с судьбой Чернышевского. «Возьмём хотя бы Чернышевского, оценим его деятельность. Как её может оценить человек, совершенно невежественный и тёмный? Он, вероятно, скажет: «Ну что же, разбил человек себе жизнь, попал в Сибирь, ничего не добился. Вот вам образец». Но лишения, которым подверг себя Чернышевский, не были напрасны; по той же причине не напрасны и лишения России.

Среди молодых революционеров в начале XX века к роману Чернышевского было принято относиться снисходительно – за «мало художественную форму», наивность изложения. Николай Вольский (Н. Валентинов, в те годы большевик) в 1904 году как-то в присутствии Ленина завел разговор об этом произведении.

- Диву даешься, – заметил он, – как люди могли увлекаться и восхищаться подобной вещью? Трудно представить себе что-либо более бездарное, примитивное и в то же время претенциозное. Большинство страниц этого прославленного романа написаны таким языком, что их читать невозможно.

«Ленин, – вспоминал Вольский, – до сего момента рассеянно смотрел куда-то в сторону, не принимая никакого участия в разговоре. Услышав, что я говорю, он взметнулся с такой стремительностью, что под ним стул заскрипел. Лицо его окаменело, скулы покраснели – у него это всегда бывало, когда он злился».

- Отдаёте ли вы себе отчёт, что говорите? – начал он с негодованием. – Как в голову может прийти чудовищная, нелепая мысль называть примитивным, бездарным произведение Чернышевского, самого большого и талантливого представителя социализма до Маркса? Сам Маркс называл его великим русским писателем!»

Шахматы. «Ярче всего натура Ильича, как прирождённого спортсмена, сказывалась в шахматной игре», – писал П.Лепешинский. Он оставил и более подробное описание одной из партий Владимира Ильича – но не движения фигур по доске, а поведения игроков. «Помню, – вспоминал он (ещё при жизни Ленина), – как мы втроём, т. е. я, Старков и Кржижановский, стали играть с Ильичем по совещанию. И, о счастье, о восторг, Ильич «сдрейфил»! Ильич терпит поражение. Он уже потерял одну фигуру, и дела его очень неважны. Победа обеспечена за нами.

Рожи у представителей шахматной «Антанты» – весёлые, плутовские. Враг сидит в застывшей позе над доской, как каменное изваяние, олицетворяющее сверхчеловеческое напряжение мысли. На его огромном лбу, с характерными «сократовскими» выпуклостями, выступили капельки пота, голова низко наклонена к шахматной доске, глаза неподвижно устремлены на тот уголок, где сосредоточен был стратегический главный пункт битвы.

По-видимому, если бы кто-нибудь крикнул тогда: «пожар, горит, спасайтесь», он бы и бровью не шевельнул. Цель его жизни в данную минуту заключалась в том, чтобы не поддаться, чтобы устоять, чтобы не признать себя побеждённым. Лучше умереть от кровоизлияния в мозг, а всё-таки не капитулировать, а всё-таки выйти с честью из затруднительного положения.

Легкомысленная «Антанта» ничего этого не замечает.

Первым забил тревогу её лидер.

- Ба-ба! да это что-то нами непредвиденное, – голосом, полным тревоги, реагирует он на сделанный Ильичем великолепный маневр.

Но, увы, разжевать нужно было раньше, а теперь уже поздно. С этого момента их лица всё более и более вытягиваются, а у Ильича глазки загораются лукавым огоньком. Союзники начинают переругиваться между собою, попрекая друг друга в ротозействе, а их победитель весело-превесело улыбается и вытирает платком пот со лба».

«Выбить из русского Обломова». Ещё один «любимый» литературный образ Ленина – помещик Илья Ильич Обломов из одноименного романа Гончарова.

По Ленину, Обломов – это почти что воплощение России, русского человека. «Был такой тип русской жизни – Обломов, – говорил он в одной из речей в 1922 году. – Он всё лежал на кровати и составлял штаны. С тех пор прошло много времени. Россия проделала три революции, а всё же Обломовы остались, так как Обломов был не только помещик, а и крестьянин, и не только крестьянин, а и интеллигент, и не только интеллигент, а и рабочий и коммунист. Старый Обломов остался, и надо его долго мыть, чистить, трепать и драть, чтобы какой-нибудь толк вышел». И после всех революций Россия, по Ленину, осталась «обломовской республикой».

В сочинениях Ленина пестрят упоминания «русской обломовщины», «наших проклятых обломовских нравов», «проклятой привычки российских Обломовых усыплять всех, всё и вся».

«Вот черта русского характера: когда ни одно дело до конца не доведено, он всё же, не будучи подтягиваем из всех сил, сейчас же распускается. Надо бороться беспощаднейшим образом с этой чертой. Я не знаю, сколько русскому человеку нужно сделать глупостей, чтобы отучиться от них». «Русский человек – плохой работник по сравнению с передовыми нациями». «По части организаторских способностей российский человек, пожалуй, самый плохой человек». «Мы дьявольски неповоротливы, мешковаты, сколько ещё у нас обломовщины, за которую нас ещё неминуемо будут бить». »

Вячеслав Молотов вспоминал: «Ленин говорил: «Русские ленивы. Поболтать, покалякать – это мы мастера! А вот организовать». «По-моему, – писал Ленин в 1922 году, – надо не только проповедовать: «учись у немцев, паршивая российская коммунистическая обломовщина!», но и брать в учителя немцев. Иначе – одни слова». Молотов продолжал: «Активность, организованность у Ленина – чертовская!»

Одной из характерных черт Владимира Ильича, – писала Мария Ульянова, – была большая аккуратность и пунктуальность. Вероятно, эти качества передались Владимиру Ильичу по наследству от матери. А мать наша по материнской линии была немка, и указанные черты характера были ей свойственны в большой степени».

Лидерство. Меньшевик Александр Потресов рассказывал: «Никто, как он, не умел так заражать своими планами, так импонировать своей волей, так покорять своей личности, как этот на первый взгляд такой невзрачный и грубоватый человек, по-видимому, не имеющий никаких данных, чтобы быть обаятельным. Ни Плеханов, ни Мартов, ни кто-либо другой не обладали секретом излучавшегося Лениным прямо-таки гипнотического воздействия на людей, я бы сказал, господства над ними. Плеханова – почитали, Мартова – любили. Но только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным, бесспорным вождём. Ибо только Ленин представлял собою, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатичную веру в движение, в дело, с не меньшей верой в себя».

«Долой Достоевского». С отношением к Нечаеву тесно переплеталось и отношение Ленина к «омерзительному, но гениальному» Достоевскому. Ленин не стал читать «Бесов». (Этот роман, как известно, писатель создал по материалам процесса «Народной расправы», а сам Нечаев послужил прототипом героя романа Петра Верховенского.)

Владимир Ильич признавался: «Явно реакционная гадость, подобная «Панургову стаду» Крестовского, терять на неё время у меня абсолютно никакой охоты нет. Перелистал книгу и швырнул в сторону. Такая литература мне не нужна – что она мне может дать? На эту дрянь у меня нет свободного времени».

Немногим лучше относился он и к другим произведениям писателя. О «Братьях Карамазовых» вместе с «Бесами» высказывался так: «Содержание сих обоих пахучих произведений мне известно, для меня этого предостаточно. «Братьев Карамазовых» начал было читать и бросил: от сцен в монастыре стошнило».

Роман «Преступление и наказание» Владимир Ильич, впрочем, прочитал. Один из товарищей в пылу спора как-то заметил ему:

- Так легко можно дойти до «всё позволено» Раскольникова.

- Какого Раскольникова?

- Достоевского, из «Преступления и наказания».

- «Всё позволено»! – с нескрываемым презрением подхватил Ленин. – Вот мы и приехали к сантиментам и словечкам хлюпкого интеллигента, желающего топить революционные вопросы в морализирующей блевотине. Да о каком Раскольникове вы говорите? О том, который прихлопнул старую стерву ростовщицу, или о том, который потом на базаре в покаянном кликушестве лбом всё хлопался о землю? Вам может быть, это нравится?»

«Ничто так не претило Ленину, – замечал Л.Троцкий, – как малейший намёк на сентиментальность и психологическое рассусоливание». «Очень строго относился к себе. Но копанье и мучительнейший самоанализ в душе ненавидел», – подтверждала это отношение Н.Крупская.

Чересчур пристальное внимание к тёмным сторонам человеческой души Ленина отталкивало, в одном из писем он называл это «архискверным подражанием архискверному Достоевскому». И добавлял, поясняя свою мысль: «Мне пришлось однажды провести ночь с больным (белой горячкой) товарищем – и однажды «уговаривать» товарища, покушавшегося на самоубийство (после покушения) и впоследствии, через несколько лет, кончившего-таки самоубийством. Но в обоих случаях это были маленькие кусочки жизни обоих товарищей. А выискивать в жизни подобные «кусочки», чтобы соединить их все вместе – значит, малевать ужасы, пужать и своё воображение, и читателя».

Свобода от морализма. Н.Вольский отмечал, что Владимир Ильич «с полнейшим равнодушием относился к указанию, что то или иное лицо грешит по части личной добродетели, нарушая ту или иную заповедь праотца Моисея. Ленин в таких случаях – я это слышал от него – говорил: «Это меня не касается, это Privatsache» или «на это я смотрю сквозь пальцы».

В 1904 году один из большевиков попал в неприятную историю: просадил партийные деньги в публичном доме (как тогда выражались, «лупанарии»). Ленин по этому поводу заявил, что, не будучи попом, проповедями с амвона не занимается, и поэтому на происшествие смотрит сквозь пальцы.

«Если Икс пошел в лупанарий, – заметил он, – значит, нужда была, и нужно полностью потерять чувство комичности, чтобы по поводу этой физиологии держать поповские проповеди».

Владимир Ильич одобрил поступок большевика Виктора Таратуты, который женился на богатой невесте. Благодаря этому партия вполне законно получила крупную сумму.

- Но каков Виктор? – возмущался этой женитьбой один из знакомых Ленина. – Ведь это подло по отношению к девушке?

- Тем-то он и хорош, – улыбаясь, возразил Владимир Ильич, – что ни перед чем не остановится. Вот вы скажите прямо, могли бы вы за деньги пойти на содержание к богатой купчихе? Нет? И я не пошел бы, не мог бы себя пересилить. А Виктор пошёл. Это человек незаменимый!

«Партия, – заметил Ленин, – не пансион благородных девиц. Иной мерзавец может быть для нас именно тем полезен, что он мерзавец».

(Разумеется, это не полный перечень фактов и явлений, сформироваших Ленина. В одной из ближайших публикаций мы продолжим эту тему).