*1401. Русско-Японская война

[Историческая правда]

http://www.istpravda.ru/research/11052/

110 лет назад началось сражение на реке Шахэ. Ни наступление русской армии под командованием генерала Куропаткина, ни предпринятое позже контрнаступление японской армии Ивао Оямы не достигли успехов.

13 ОКТЯБРЯ 1904

Из книги Ю. Дискант «Порт-Артур, 1904»:
"Пока русские войска под командованием Штакельберга и Ренненкампфа были втянуты в бои за сопку Оленью, генерал Бильдерлинг, не встречая сопротивления японских войск, решил двигаться дальше — он переправился через Шахэ и достиг ее правого притока Шилихэ, где приостановил наступление. Так закончилась русская наступательная операция, в результате которой были оттеснены лишь слабые японские отряды прикрытия, отошедшие на главные позиции.

В тот же день начал наступление Ояма. Оставив Куропаткина, как он считал, с превосходящими силами, генерал нанес удар силами 2-й армии по их правому флангу, не зная ничего о прикрывавшем этот фланг корпусе Соболева и имея намерение окружить русских и уничтожить. Одновременно 4-я армия должна была связать российские войска со стороны фронта. 12 октября начались ожесточенные бои на правом и левом флангах расположения войск обоих противников. Штакельберг сражался за перевалы в районе Бэньсиху — Ченгоулин и Тумынлин (восточный и западный) — и за Оленью сопку с отрядами Куроки. Бильдерлинг, вынужденный покинуть позиции у Шилихэ, вел бой с Нодзу за полосу сопок у Шахэ, наиболее выдвинутой вперед была сопка Двурогая. Бои шли и в пространстве между двумя русскими группировками, так как Нодзу атаковал армейский резерв. В свою очередь, наносивший главный удар Оку оттеснил русские части к Лидиутуню, где он остановил наступление, опасаясь удара со стороны только теперь обнаруженного корпуса Соболева. Тот, однако, в соответствии с приказом Куропаткина вел себя совершенно пассивно, хотя и прикрывал оборонявшихся, что лишало японцев возможности обойти их правый фланг. Ояма отказался от этого маневра, но 14 октября ударил по центру русских позиций, угрожая прорвать оборону.

Неудачи боев за перевалы на левом фланге и на правом, где возникла угроза их обхода противником, привели к тому, что Куропаткин перешел к обороне. Ояма тоже, не располагая достаточными силами, прервал наступление, хотя 16–17 октября еще шли ожесточенные бои за возвышающиеся над долиной Шахэ сопки Новгородская и Путиловская, занятые первоначально отрядом генерала Ямады (пять батальонов, 30 орудий). Куропаткин направил значительные силы под командованием генерала Путилова (двадцать пять батальонов), чтобы отбить сопки. Всю ночь длился штыковой бой, который шел и 17 октября. В результате, потеряв около 3000 человек убитыми и ранеными, Путилов занял обе сопки, однако этот тактический успех не изменил хода операции, которая закончилась поражением русских/они не только не оттеснили японские отряды за Тайцзыхэ, но и уступили им всю долину реки Шахэ. Вдоль ее берегов оба противника начали строительство укреплений, перейдя на отрезке в 60 км к позиционной войне".

[карта.jpg]

Из воспоминаний графа А.А. Игнатьева «Пятьдесят лет в строю»:
"Общее утомление от многодневных боев достигло предела. Столько подвигов, столько отвоеванных у японцев сопок и деревень и ни одной, хотя бы частичной, победы. Штакельберг отступил, равняясь по Зарубаеву. Зарубаев попросту отвел свой корпус на вторую линию, равняясь по Мейендорфу, а последний оказался в тяжелом положении как из-за отхода Зарубаева, так и из-за своего соседа справа, злополучного Случевского, который в свою очередь заставил отойти и Бильдерлинга. Одного бьют, другой ждет, пока сосед отступит, и выходит, что японцы везде успевают. В это же утро положение вновь оказалось трагическим после прорыва японцами фронта 10-го корпуса, частью отошедшего, а частью бежавшего за реку Шахэ. Японцы бьют прямо на север в направлении на Мукден, им остается пройти уже не больше полутора десятков верст.

На площади того самого селения Хуаньшань, где штаб армии ночевал в первый раз, готовясь разбить врага, какой-то здоровенного вида батюшка служит перед громадной деревянной иконой богоматери непрерывные молебны о даровании победы. В промежутках между молебнами он отходит в сторону и под последним уцелевшим деревом отпевает убитых, которых приносят на носилках, покрытых серыми шинелями.

Подойдя к фанзе командующего, узнаю, что я назначен, как обычно, сопровождать его в числе трех-четырех генштабистов и что он принял решение лично руководить наступлением против прорвавшихся за ночь японцев.

Грязь невылазная. Моросит дождик.

Куропаткин шагом проезжает через небольшую деревню, и на южной окраине ее, за низкой глинобитной стенкой, мы встречаем целый пехотный полк. Он, как видно, только что расположился на привал, сложив ружья в козлы. От спасительных походных кухонь — этих истинных друзей русского солдата, никогда его не покидающих,— уже стелется нежный серый дымок. Впереди у самой дороги стоит, вытянувшись в струнку и приложив четко, по-уставному, руку к козырьку, высокий, представительный и уже немолодой командир полка; это тот Андрей Медардович Зайончковский, под начальством которого я начал свою штабную службу в Красном Селе.

— Восемьдесят пятый Выборгский пехотный полк прибыл в личное распоряжение вашего высокопревосходительства,— рапортовал Зайончковский.

Его внешность, его голос, полный военного трепета, и прямой искренний взгляд его серых глаз — все выражало высокую военную дисциплинированность. Когда-то холеный и нарядный генштабист в безупречных лакированных сапогах, занятый кроме службы созданием Севастопольского музея, превратился вот в этого армейского полковника, так хорошо умеющего скрыть и утомление, и несомненное возмущение всем тем, что он пережил со своим полком за последние дни.

— Вы составляете мой общий резерв,— наставительно сказал Куропаткин,— накормите обязательно людей перед боем... Здорово, выборжцы! Я сегодня рассчитываю на вашу молодецкую службу.

Зайончковский, не отнимая правой руки от козырька, делает знак левой рукой своим солдатам.

— Ра-ады ста-ра-ться, ваш... высоко... во!

Я задерживаю коня, чтобы пожать руку Андрею Медардовичу. Мне как-то совестно отъезжать верхом, оставляя моего бывшего начальника топтаться в этой грязи.

Под гул орудий и ружейную трескотню мы переправляемся вброд через вздувшуюся от дождя желтую Шахэ. Вдоль ее обрывистых берегов полусидят, полулежат, укрываясь от огня, грязные, промокшие до костей роты — виновники и жертвы ночного прорыва. Командующий поднимается пешком на небольшую сопку. Харкевич поручает мне написать ряд приказаний. Дождь мочит листки полевой книжки и мешает работе. Слева от нас 37-я дивизия Мейендорфа должна перейти в наступление в тот момент, когда обозначится атака, ведомая Куропаткиным. Пишу о каких-то двадцати двух батальонах, собранных с этой целью, но, кроме выборжцев и вот этих жалких остатков 10-го корпуса, что лежат в ста шагах от меня, других частей не видно. Подходит Харкевич.

— А помните, ваше превосходительство, про мою сопку с деревом? Вот мы и сидим под ней,— решаюсь я подшутить над своим профессором и спешу закончить какое-то последнее маловажное распоряжение.

Совсем близко оглушительно разрывается шимоза, очередная буква на полевой книжке идет зигзагами, и я вижу перед собой опрокинутый котел со щами. Его несли, держа палку на плечах, два солдата. Передний убит, а задний сперва остолбенел, а потом, очнувшись, бросился бежать.

Около полудня командующий сошел с сопки, оставив «а ней Харкевича, подозвал меня и направился к деревушке у подножия.

— Игнатьев, пишите...

Пишу, стоя спиной к японцам, и слушаю Куропаткина, прислонившегося к низенькой глинобитной стенке. Он не видит, а я вижу, как японские шимозы делают перелет, но постепенно все ближе и ближе ложатся к нам.

— Ваше высокопревосходительство, не лучше ли нам отойти вот к этой фанзе? — прерываю я Куропаткина.

— Вы думаете? — отвечает он и переходит на несколько шагов влево, продолжая спокойно диктовать. Потом подписывает приказание и, глядя на уже разрушенную стенку, улыбаясь, говорит:

— А вы, пожалуй, были правы!

В ответ на японские шимозы грянули где-то позади наши трехдюймовки и зашипели шрапнели. Густыми и довольно стройными цепями молча и решительно двинулись в сторону японцев петровцы и вильманстрандцы. Ружейная трескотня на фронте, казалось, дошла до предела. Операция как будто налаживалась, и Куропаткин оставался в убеждении, что вот-вот слева покажутся цепи 37-й дивизии, но короткий осенний день клонился к вечеру, а от Мейендорфа ничего положительного добиться было нельзя. Помню, как обидно было получить приказ отвести наши батареи обратно на правый берег Шахэ. По-видимому, атака не удалась: все части перемешались, и мы начали спасать пушки, а это было обычным признаком поражения.

Разыскав тот самый дивизион, который открыл такой хороший шрапнельный огонь, я предложил командиру его, какому-то угрюмому подполковнику, взяться на передки и следовать за мной. Тут же с небольшого пригорка при последних лучах солнца я постарался взять верное направление на ту деревню, куда мне было приказано отвести дивизион, и по непролазной грязи двинулся к Шахэ. Позади меня грохотали колеса орудий и зарядных ящиков. Мой верный, но уже уставший Васька поминутно оступался, проваливаясь по колено в грязь. Дороги нельзя было разглядеть.

— Капитан, а вы не сбились с дороги? — ежеминутно слышался голос командира дивизиона.— По-моему, надо брать левее... Учтите, что фронт наш уже давно сломан.

Знаю это без него, но твердо выдерживаю намеченное засветло направление. Чувствую полную нашу беззащитность, но удерживаюсь от соблазна согласиться на многочисленные предложения каких-то неведомых пехотных частей охранять колонну. Все завидуют артиллерии, уходящей в тыл".

[ignatev.jpg]
Граф А.А. Игнатьев накануне Японской войны.

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"С 2 часов дня японцы начали обстреливать наши батареи. Батарея на Перепелке и особенно 3-й форт и Заредутная буквально были засыпаны лиддитовыми снарядами.

Временами эти злополучные пункты совершенно исчезали в густом дыму от взрывов «черняков». Старый Город также подвергся страшному обстреливанию. В нем разрушены: типография «Нового края», склад Офицерского экономического общества, пакгауз Добровольного флота и контора купца Гинсбурга и др. Во время пожара этой конторы наблюдалось интересное явление: обыкновенно японцы по всем пожарищам открывали сильный огонь, которым наносили большой урон тушившим командам. У конторы же Гинсбурга японцы против своего обыкновения не сосредоточивали своего огня, что и дало повод одному остряку заметить: «Увидели, что в своего верного союзника случайно попали, вот и каются».

Гинсбург (еврей) составил свое громадное состояние главным образом на поставке угля в Морское ведомство. Он же был главным виновником развращения нашего флота. После последней бомбардировки Старый Город представляет собой сплошную массу развалин. Около полудня был виден страшный взрыв близ Саперной Импани. По всей вероятности, это был взорван погреб с дымным порохом.

После достаточной подготовки артиллерийским огнем известных пунктов японцы перешли в наступление. Подробностей пока не знаю.

Бомбардировка, начавшаяся с 11 часов утра, сразу затихла около 6 часов вечера. На Плоской горе сегодня взяли в плен одного японца".

[на штурм.jpg]

* * *
14 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Пошел слух, что генерал-адъютант Стессель ранен в голову. Точных сведений о вчерашнем штурме до сих пор не имею.

Слыхал, что на правом фланге японцы перешли в общее наступление. Наши потери достигают 100 человек убитыми и ранеными, потери же японцев гораздо серьезнее.

С 2 часов японцы, как и вчера, начали обстреливать наши батареи. Я видел собственными глазами перелеты лиддитовых снарядов через Перепелку.

В инженерной мастерской ежедневно отливается до 50 снарядов".

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Первые сведения, будто японцы наступали вчера целой дивизией на форт III, но отбиты.

Ни форт III, ни укрепление № 3 не были в руках японцев. Будто колонны прорывались в овраг, но были уничтожены.

Позднее получил точные известия: японцы атаковали окопы перед фортом III и укреплением № 3, окоп впереди форта III занят окончательно; начали венчать гласис, окоп у укрепления № 3 занят лишь частью. Потери японцев во вчерашнем бою около 2500 человек убитыми, число раненых неизвестно. Наши потери 75 человек убитыми и около 100 ранеными. Небывало высокий процент убитых в сравнении с ранеными доказывает, что дрались ожесточенно.

8 часов 30 минут вечера. С 12 часов 40 минут дня японцы начали сильно бомбардировать город, прибережье и гавань 120-миллиметровыми и 6-дюймовыми орудиями, как бы в отместку за понесенные потери. Около 3 часов дня орудия замолчали точно лишь для того, чтобы народ задвигался по улицам, предполагая, что бомбардировка прекратилась — и вдруг, залпами из 5–6 орудий, осыпали город в разных местах снарядами. При первом же залпе убит на Саперной улице телеграфный рассыльный".

[дома порт-артура после обстрела.jpg]
Порт-Артур после обстрела.


* * *
15 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Вчера умер от брюшного тифа и прободения кишок градоначальник и строитель гор. Дальнего, штабс-капитан Сахаров, вступивший в ряды нашего гарнизона после взятия г. Дальнего японцами. Завтра состоятся его похороны вблизи вокзала железной дороги. На 2-м форте мы дали сегодня против японских минных галерей первый усиленный камуфлет (взрыв), кнопку электрического провода нажал сам комендант крепости, генерал-лейтенант Смирнов.

Говорят, что камуфлет удался, но вместе с тем японцы в том же форту подорвали часть нашего капонира.

Сегодня, около 12 часов дня, японцы своей стрельбой зажгли пакгауз Русско-Китайского банка, недалеко от Перепелки. При этом сгорела масса чая и других товаров. Убытки громадные. Кроме этого, под Золотой горой опять загорелся склад масла, принадлежащий Морскому ведомству. Клубы густого черного дыма и языки пламени были видны в крепости до 4 часов дня. Сегодня же сгорели: каретный сарай наместника, управление строителя порта и контора купца Тифонтая. Одним словом, пожарищ масса...

Нужно сознаться, что все они как-то удручающе действуют на население, хотя особого ущерба крепости и не приносят.

С помощью своих осадных работ и постоянных штурмов японцы подошли к гласису 3-го форта и засели за подошвой его, в мертвом его пространстве.

Наши потери в артиллерии за все время осады громадны. Так, на 6-дюймовой батарее 3-го форта из первоначального состава прислуги по сие число осталось целыми и невредимыми только три артиллериста.

Наша канонерская лодка «Забияка», пробитая несколько дней тому назад японскими снарядами, затонула в Западном бассейне у всех на глазах в течение каких-нибудь 15 минут.

Генерал-адъютант Стессель действительно оказался ранен. Пуля пробила ему папаху и зацепила верхние покровы черепа".

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Сегодня достал несколько приказов генерала Стесселя:

«№ 769 [14 октября).

Объявляю благодарность фельдшеру 4-й роты 7-го Запасного батальона Иосифу Сенетовскому, сделавшему мне сего числа перевязку под Зубчатой батареей».

«№ 772 (15 октября). Младшие Инженер-Механик Эскадренного броненосца «Полтава» Лосев за отличие в делах против неприятеля и за отлично выполненное поручение в ночь на 15-е октября, когда он пробрался с охотниками в окоп противника и, бросая ручные бомбы, выгнал из окопа японцев, награждается мною Орденом Св. Анны III степени с мечами и бантом».

«№ 773. Бывший Градоначальник г. Дальнего Инженер Штабс-Капитан Сахаров 13-го числа скончался в Мариинской общине. На руках этого офицера могут быть документы, суммы и прочие отчеты по постройке Дальнего, а потому я, как Начальник Квантунского Укрепленного района, куда входит и город Дальний, назначаю комиссию под председательством Начальника Жандармской команды Ротмистра Князя Микеладзе и членов Судебного пристава Порт-Артурского Окружного суда Скалозуб, Саперной роты Поручика Селунского, бывшего Полицмейстера г. Дальнего Меньшова, Прапорщика запаса флота Курилова и бывшего Бухгалтера при судостроительстве Герцог для описи и приведения всего в ясность Комиссии вменяется в обязанность через опрос бывших служащих в г. Дальнем выяснить все необходимое, осмотреть и описать все имущество, деньги и документы».

С 6 часов утра начали грохотать на позициях орудия, ветер и пыль мешают разобрать, но кажется, что обстреливают район форта II и батареи литера Б. С 8 часов утра японцы начали бомбардировку города и вновь залпами из 5–6 орудий.

В помещения «Нового края», как сообщают, попадают теперь чуть не ежедневно снаряды, сегодня вновь разбита газетная кладовая, где хранились запасные номера. От бомбардировки загорелся дом лесопромышленного товарищества на Банковской набережной, но вследствие бури и пыли японцы, должно быть, не заметили пожарища, иначе они не прекратили бы бомбардировки, а усилили бы ее. Брандмейстер Вейканен показывает всем при тушении пожаров пример неустрашимости — работает во время даже сильного обстрела, как будто он не видит рвущихся кругом снарядов. И удивительно, что при тушении уже многих пожаров ранены всего 2 пожарных. По сообщению солдат, японцев в данную минуту под Артуром «видимо-невидимо», это привычное выражение солдат, не дающее нам никакого понятия о количестве неприятельских сил".

[батарея.jpg]


* * *
16 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Всю ночь и весь день японцы ожесточенным артиллерийским огнем обстреливают в разных направлениях несчастную нашу крепость. Я лично видел несколько разрывов лиддитовых снарядов на Перепелке и затыльное поражение батареи Лит. Д.

Слыхал, что на правом фланге японцы предприняли наступление, но что было дальше, не знаю. Против Ляотешаня видны были несколько японских судов и шаланд. Сегодня в одной роте меня угощали довольно необычным блюдом: рисовым супом с ослятиной".

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Сообщают, что японцы, подошедшие тихой сапой вплотную к форту II, взорвали посредством минной галереи потолок капонира и вошли в него, но были выгнаны оттуда, и отверстие заложено мешками. Подземная битва была беспощадная, люди озверели — били друг друга чем попало, душили руками, кусали зубами.

Раненые матросы, пришедшие с позиций, сообщали, что наши ночные вылазки были довольно удачны, они застали японцев в ближайших окопах спящими и перекололи всех штыками, у второго окопа дело было рукопашное, и оттуда вышибли японцев с ничтожным уроном с нашей стороны.

С 8 часов утра японцы бомбардируют Перепелочную батарею, мешает она им сильно. Снаряды ложатся так близко, что, кажется, подобьют они все орудия".

Из воспоминаний графа А.А. Игнатьева «Пятьдесят лет в строю»:
"Бой затихал. И моя пресловутая сопка с деревом осталась в руках неприятеля. Мне суждено было участвовать снова в том последнем бою, после которого она заслужила свое историческое название Путиловской.

В этот памятный день я был послан к командиру 1-го армейского корпуса барону Мейендорфу с приказанием получить от него подробный план атаки сопки с деревом. Он был назначен руководить этой атакой. Я думал найти барона где-нибудь впереди. Каково же было мое удивление, когда я встретил его со штабом тут же, под той самой горой, на которой стоял Куропаткин!

Это было последний раз, когда я видел барона Мейендорфа на войне. Высокий худощавый старик, любезный, воспитанный и приятный в обращении, он когда-то отличился в русско-турецкую войну. Но это был недалекий человек. В Петербурге он вызывал к себе симпатию, главным образом, как хороший семьянин. Как и Левестама, продвигал его по службе Георгиевский крестик, но дорого обошелся этот крестик несчастным полкам 1-го армейского корпуса.

После Шахэ Куропаткину удалось, кажется, посоветовать Мейендорфу вернуться в Петербург отдохнуть. А Николай II в воздаяние его боевым заслугам создал для него высокое положение: состоять лично при особе «его величества». (…)

После дождя, грязи и непогоды день выдался солнечный, ясный. Мы шли с Павлюком хорошим галопом и не обращали никакого внимания на усиливавшийся с каждой минутой грохот японской канонады. Влетели в какую-то деревню совсем близко к сопке, где нас остановил окриком подполковник генерального штаба Запольский. Это был еще совсем молодой румяный блондин, неизменно носивший большую папаху из коричневой мерлушки и беленький Георгиевский крестик в петлице. Он получил его еще в китайскую кампанию, старался оправдать его в эту войну и был впоследствии убит под Мукденом.

— Слезай, слезай! — крикнул он.— Ну и подперло же тебе! Разве можно скакать с целым взводом по открытому полю?! Неужели ты не заметил, как японцы покрыли вас шрапнельными очередями?

Я оглянулся и действительно увидел за собой добрый десяток разных ординарцев, которые незаметно присоединились к нам с Павлюком. Они, как оказалось, просто ожидали в последней деревне удобного случая перескочить через открытое пространство для доставки очередных распоряжений (все уже давно привыкли получать их с хорошим запозданием).

— Кто тут начальник? — спросил я Запольского, спрыгнув с коня.

— А черт его знает. Говорят, Новиков, да это, впрочем, не важно; я тоже послан сюда с конвертом от командующего армией и передам его тому, кого найду более подходящим. А впрочем, пойдем вместе искать Новикова.

Деревня, через которую мы проходили, была набита нашей пехотой, столь же серой и грязной, как глинобитные стенки, к которым она прижималась, стремясь укрыться от японских шимоз. Казалось, никакая сила не способна больше поднять этих измученных долгими боями людей. При выходе из деревни мы были приятно поражены, увидев наших дорогих сибирских стрелков с малиновыми погонами, залегших стройными рядами в небольшой, хорошо укрытой лощине. Тут же нашли мы за высоким камнем их начальника — коренастого усатого генерала Путилова. На вид он казался простаком, но в хитреньких его глазах светилась сметка. Он очень обрадовался, получив ориентировку в общем положении, внимательно прочитал указания командующего армией и тут же наметил план атаки. Своих стрелков он назначил в обход, и, выйдя из-за камня, я стал наспех составлять кроки лежащих впереди подходов к позиции, чтобы доложить обо всем Куропаткину. Почему-то заранее верилось в успех.

— Сверим часы,— сказал мне Путилов.— Разыщите скорее все наши батареи, действуйте от моего имени. Сосредоточьте огонь по сопкам до пяти часов сорока пяти минут. В шесть часов, то есть еще засветло, двинемся в атаку. Скачите, не теряйте ни минуты.

Командиры батарей разных бригад направляли меня один к другому, и все задавали непредвиденный и опасный вопрос: как быть со снарядами? Их оставалось уже так мало!

— Стрелять до последнего,— отвечал я, превозмогая сознание ответственности. Некоторые требовали расписаться. Наметив каждому сектор для обстрела, я ехал дальше, не спуская глаз с часов, и с чувством еще не испытанного дотоле удовлетворения поглядывал, как все гуще и гуще покрывается сопка сплошным белым облаком разрывов наших шрапнелей.

Было около пяти часов, когда, отъезжая от последней Забайкальской казачьей батареи, я заметил в высоком гаоляне белые околыши какой-то пехоты, двигавшейся на запад параллельно фронту.

— Семипалатинцы,— глухо ответили на мой вопрос бородачи.

— Ложись,— говорю я им и ищу командира полка, которому объясняю положение. Оказывается, он послан на поддержку каких-то частей к Бильдерлингу. А я предлагаю ему принять участие в атаке, вместо того чтобы продолжать выполнять полученное ранее приказание.

Вся академическая наука, весь опыт франко-прусской войны 1870 года — идти всегда на выстрелы — ожили в эту минуту в голове. После некоторого колебания командир полка согласился и даже приказал сопровождавшим его двум батареям немедленно сняться с передков.

— А знаете,— сказал он мне,— если бы вы подъехали ко мне с тыла, я бы вас не послушал, ну а так — быть по-вашему: указывайте скорее сектор для атаки и направление.

Часовая стрелка показывала шесть. Где-то впереди и справа раздалось уже могучее «ура», и белые околыши, повернув на девяносто градусов, в свою очередь густыми цепями, без выстрелов побежали вперед.

Когда я проезжал через деревню, она была уже пуста. Серые люди ожили и, не дождавшись приказа, бросились в атаку.

Это было последнее и сверхчеловеческое усилие.

Только солнце открыло наутро картину того, на что оказались способны наши герои, доведенные до отчаяния. Сопка осталась в наших руках, покрытая сотнями трупов.

На вершине ее, у сломанного дерева, лежал труп молодого поручика сибирских стрелков, а неподалеку, обняв левой рукой ствол орудия, а в правой сжав револьвер, повис японский капитан с простреленным виском".

[японские трупы.jpg]

* * *
17 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Ночь прошла очень тревожно. Стрельба на Малой Голубиной бухте, начавшаяся еще вчера вечером, продолжалась вплоть до самого утра. Кроме того, время от времени ясно доносились с Высокой горы залпы орудийных выстрелов. 5-е временное укрепление также усиленно обстреливало редуты японцев. Но это было не все...

Рано утром и на правом фланге поднялась страшная канонада.

Описать всех ужасов картины невозможно. Скажу только одно, что гул стоял невообразимый, а дым от взрывов лиддитовых снарядов и шрапнели зловеще окутывал собой все пространство. Все в сильной тревоге и беспокойстве следили за правым флангом, где кипел ожесточенный бой и где царили ад, ужас и смерть...

Ружейная перестрелка сливалась с орудийной канонадой в сплошной гул. Было ясно, что шел отчаянный штурм...

Вскоре в Новый Город стали приносить раненых.

Все сознавали, что крепость переживает тяжелые испытания, и имели хмурый и озабоченный вид.

А правый фланг все по-прежнему был окутан пороховым дымом и пылью...

Наконец, около 5 часов дня, пришло радостное известие, что «всё» осталось за нами. Если это верно, то мы, безусловно, одержали большую победу. Японцы уже, наверное, напрягли все свои усилия, чтобы сегодняшний их штурм увенчался успехом, и если были все-таки отбиты, то, вероятно, понесли громадные потери.

Зато на Голубиной бухте действия японцев оказались удачнее: они заставили отряд штабс-капитана Соловьева отступить, а сами заняли еще одну возвышенность.

Передовые части конных отрядов Генерального штаба капитана Романовского также принуждены были несколько податься назад. Таким образом, здесь японцам удалось немного продвинуться вперед.

Сегодня плавучий госпиталь «Ангара» (бывшая «Москва») получил пробоину и носовой частью погрузился в воду. Все больные, около 2000 человек, бежали с парохода, опасаясь следующих попаданий, которые были вполне возможны.

Вчера сгорел пробитый снарядами пароход Восточно-Китайского пароходства «Новик».

Сегодня 6-дюймовым снарядом в Старом Городе в моей конюшне убита одна из моих верховых лошадей.

Вообще Старый Город страшно разрушен: в редкий дом не попало несколько снарядов. Жители в страхе начали переселяться в более безопасные части города.

Слыхал, что высшее морское начальство, поставив свои орудия на батареи сухопутного фронта, стало считать себя здесь полным хозяином и начало, помимо начальника крепостной артиллерии, распоряжаться стрельбой, представлять матросов и офицеров к наградам и т. д. Ввиду этого от начальника крепостной артиллерии последовал весьма дельный приказ.

ПРИКАЗ
о Квантунской крепостной артиллерии крепости Порт-Артур
17 октября 1904 года №291 (...)
В короткое время два случая оскорбления сухопутных начальников нижними чинами флота, находящимися на крепостных батареях, и немало случаев самовольного распоряжения действиями батарей морских орудий со стороны начальнического персонала военных судов, по преимуществу тех, с которых взяты орудия на сушу. Объявляю командирам батарей морских орудий, что, находясь на суше в составе артиллерии крепости, они с командами своими во всех отношениях отправления службы, а следовательно, и даже более — по части действия батареи, находятся в ведении сухопутного начальства и в тактических действиях батареями должны исполнять только их приказания. Прошу их же держать свои команды в более строгом режиме дисциплины и воинского благочиния, так как ослабление в том и другом отношениях ясно указывает не на недисциплинированность нижних чинов флота вообще, где в этом отношении требования закона, конечно, одинаковы с сухопутным ведомством, а на слабость надзора над вверенными нижними чинами и бездействие власти ближайших начальников — командиров батарей, не умеющих или не желающих держать в руках свои команды и тем распускающих их. За все проступки, а тем более преступления нижних чинов они будут отданы под суд, который будет судить их, конечно, по законам военного времени, а за преступления против личности начальника — военно-полевым судом. Разъяснить нижним чинам, что это за суды и какие наказания ждут виновных. Ответственным становятся также и начальник, распустивший свою команду или не принявший своевременно мер против зловредных людей этой команды. Зловиновными становятся также и лица, потерпевшие, замалчивающие проступки и преступления нижних чинов.
Начальник крепостной артиллерии генерал-майор Белый".

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Сообщают, что японцы, подошедшие тихой сапой вплотную к форту II, взорвали посредством минной галереи потолок капонира и вошли в него, но были выгнаны оттуда, и отверстие заложено мешками. Подземная битва была беспощадная, люди озверели — били друг друга чем попало, душили руками, кусали зубами.

Раненые матросы, пришедшие с позиций, сообщали, что наши ночные вылазки были довольно удачны, они застали японцев в ближайших окопах спящими и перекололи всех штыками, у второго окопа дело было рукопашное, и оттуда вышибли японцев с ничтожным уроном с нашей стороны.

Японцы не завладели ровно ничем. Во время штурмов они поддерживали сильный ружейный огонь вдоль всего фронта — от железной дороги до батареи литера А — будто вот-вот бросятся на штурм. Этим они отвлекали на себя огонь нештурмируемых укреплений, не давали им помогать в отбитии штурмов фланговым огнем, что, конечно, удалось им лишь настолько, насколько удавалось обмануть наши войска, уже знакомые с этой хитростью.

Встречаю раненых, идущих, несомых и везомых с позиций.

Все бодры духом, рады, что удалось отбросить и на этот раз японцев, которые не столько штурмовали, сколько громили артиллерией. Говорят, что наш урон значителен, но японцев уложили тьму. Подпускали шагов на 50 и били наверняка; впереди укреплений остались груды тел, пути штурмовых колонн устланы трупами — черным-черно. Японцы шли на штурм, вооружившись и шашками пироксилина, но использовать их не удалось. Лезли на укрепления лениво, понуждаемые сзади своей шрапнелью; теснились как стадо, гонимое на убой; лишь офицеры шли бодро впереди.

Сегодня японцы, видимо, хотели взять позиции артиллерийским огнем, усилив его до невероятного, прошлые штурмы доказали им, что недостаточная подготовка артиллерии влечет за собой большие потери в штурмующих войсках. Но и на этот раз они, так сказать, не дорассчитали и ошиблись; засыпав позиции и дороги действительно адским огнем, они послали на штурм недостаточно войск, как бы полагая, что им легко удастся занять позиции, защитники которых перебиты. Но не тут то было. Гарнизоны позиций пострадали, конечно, значительно, растаяли; но когда пришли штурмовые колонны, то уцелевшие встретили их сильным огнем и дружным ударом в штыки, подтянутые к позициям резервы подоспевали всюду вовремя.

Со слов участников боя можно заключить, что если бы японцы штурмовали сегодня настолько же интенсивно, насколько они развили артиллерийский огонь, они могли бы иметь некоторый и, пожалуй, не малозначительный успех".

Из книги В. Апушкина «Русско-Японская война 1904 – 1905 г.»:
"Вечером японцы перешли в наступление. В то время как Куроки сдерживал натиск Восточного отряда и парировал его обходное движение, армии Оку и Нодзу обрушились на нашу Западную группу войск, в свою очередь пытаясь охватить наш правый фланг… И мы от наступления переходим к обороне. Ойяма снова овладевает инициативой действий. Восточный отряд отказывается от дальнейших попыток обойти правый фланг и отходит назад, утрачивая даже соприкосновение с противником. После ряда упорных боев, потеряв 46 орудий, и Западный отряд 29 сентября отходит на намеченную для него уже ранее позицию на реке Шахе".

[японская атака.jpg]
Японский пропагандистский плакат.


* * *
18 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Сегодня кое-что узнал о вчерашнем штурме. Японцы вели свое наступление одновременно на 2-й и 3-й форты, на 3-е временное укрепление, на батарею Лит. Б; на Куропаткинский редут и даже на Курганную батарею. Наступление всюду было очень упорное и велось большими силами. Говорят, что на одно 3-е временное укрепление наступал целый батальон, в ров 2-го форта спустилось до 40 человек, но так как капонир был еще в наших руках, то все они почти моментально были перебиты.

В бетонной галерее, по которой происходило сообщение с головным капониром 2-го форта, японцы взрывом пироксилинового снаряда пробили сверху дыру. В это отверстие они из траншеи венчания гласиса, находящейся под нашей галереей, просунули ружье и беспрерывно стреляли из него, прервав таким образом всякое сообщение с капониром. Вся впереди лежащая бетонная стенка была буквально избита пулями. Тогда мы в свою очередь поставили в самой бетонной галерее нашего стрелка, который все время должен был следить, не высунется ли косоглазый японец в отверстие, и, в случае его появления, тотчас же его пристрелить.

Количество выпущенных японцами снарядов за время их бомбардировки и штурма 17 октября определить вообще трудно, но я думаю, что по самому приблизительному расчету их надо считать от 15 до 20 тысяч.

Японцы подошли также ко рву 3-го форта, но никак не могут через него перейти.

Сегодня поручик Квантунской саперной роты Селунский удачно попал ручной бомбочкой в неприятельский склад пироксилина на 3-м форту. Японские бомбочки, находившиеся у контрэскарповой стенки, взорвались и разрушили часть японских работ.
Вчера горели склады и магазины Чурина, Петерец и Офицерского экономического общества. Вечером убит сапер-поручик Левберг.

Подполковник Генерального штаба Иолшин, недавно только выписавшийся из госпиталя после излечения полученных им первых ран, вчера около штаба укрепленного района подошел с одним солдатиком к неразорвавшейся 11-дюймовой бомбе, посмотреть на нее. В это время почти на то же самое место попадает другая 11-дюймовая бомба и... взрывается. Солдатик разорван на куски, а подполковник Иолшин тяжело ранен в руку и ногу. Положение его, как говорят, безнадежно.

Масса народу переселилась на так называемые дачные места, как самые безопасные уголки крепости. Многие даже вырыли, говорят, себе здесь пещеры и живут в них, почему шутники называют всех обитателей дачных мест «пещерниками».

Сегодня я прочел следующий приказ.

Спешно.
Дополнение к приказу по войскам западного форта обороны крепости Порт-Артур
18 октября 1904 г
№ 51
§4
В приказе по войскам Квантунского укрепленного района за № 773 объявляю: по сведениям, мною полученным, армия генерала Куропаткина двигается с успехами, причем один японский старший генерал взят в плен, а здесь 13-го или 14-го числа сего месяца тоже один старший японский генерал лишил себя жизни. Взятый в плен японский солдат при опросе почти не отвечал, но все-таки показал, что они потому торопятся, чтобы взять форты к 21-му числу ко дню рождения Микадо; нам же известно, что 21-го числа сего месяца день Восшествия на Престол нашего Великого Царя. Я вас знаю и не сомневаюсь, чья возьмет, осталось два дня. Ротным командирам лично прочитать этот приказ пред собранием нижних чинов и разъяснить этим последним, что японцы, чтобы порадовать своего Микадо, бесспорно, напрягут все силы, дабы овладеть крепостью. Однако если они не успели в этом в течение почти 9 месяцев, то смешно рассчитывать захватить крепость в два дня с войсками, уже потерпевшими от нас так много поражений, что убыль японцев исчисляется десятками тысяч. Они были бы счастливы порадовать своего Микадо в день его рождения хотя бы одним-двумя из всего многочисленного числа наших фортов и укреплений. Насколько это доставило бы радости Микадо, настолько отдача 1-2 опечалила бы нашего обожаемого Царя именно потому, что пришлось бы в день Восшествия Его Величества на Престол. Печаль Царя была бы понятной, потому что отдача хотя небольшого кусочка крепости накануне Царского дня могла бы дать основание заподозрить, что мы любим своего Царя меньше, чем японцы Микадо. Чтобы доказать, что это не так и что в мире нет народа, любящего своего Царя больше, чем мы, нам надо не дать врагу в эти дни никакого решительного успеха. Приложим же, гг. офицеры и наши молодцы стрелки, все силы, дабы разочаровать врага и тем подорвать его моральное состояние окончательно. А оно бесспорно падет, потому что произойдет в то время, когда японцы напрягут все свои силы.

§5
В приказе войскам сухопутной обороны крепости за № 50 объявлено. Ввиду возможности повторения штурма, а особенно в ночное время внезапной атаки, подтверждается, чтобы на фортах и укреплениях половина гарнизона находилась под ружьем в полной готовности встретить противника, а другая половина по первому требованию была бы готовой к действию. Обратить особое внимание на самое тщательное отправление сторожевой службы часовыми и секретами.
Начальник Западного фронта полковник Петруша".

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Сегодня японцы усиленно бомбардировали город мелкими (120-мм) и крупными (11-дюйм.) снарядами; дали всего около часа передышки. Это обычное явление после неудачного штурма. По этому поводу смеются, что японцы, не имея успеха на позициях, воюют с мирными жителями.

Сегодня много попаданий по прибережью бухты Таучин; на южном склоне Перепелочной горы загорелся чей-то дом, а позднее снарядом подожгло кладовые фирмы «Чурин и К°»; подул ветер и сейчас уже догорают магазин и все здания фирмы, огонь охватил и склад материалов Кондакова; с трудом отстояли дома Ефимова и товарные склады Тифонтая.

Пожарище все еще догорает, освещая Перепелку, Военную и даже Золотую гору. Японцы не стреляют по пожарищу; надо полагать, что японские артиллеристы утомились стрельбой два дня подряд, или же у них вышли снаряды.

Говорят, что один японский 11-дюймовый снаряд попал сегодня в «Палашу» (так иногда называют крейсер «Палладу»); думали, что пойдет ко дну".

Затонувшие пароходы

* * *
19 ОКТЯБРЯ 1904

Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье:
"Во время сегодняшней бомбардировки японцы одним снарядом попали в баржу, которая везла 9-дюймовые бомбы с Тигрового полуострова к городской пристани. Баржа со всеми снарядами пошла ко дну.

Затонули еще в Западном бассейне два коммерческих парохода, в которых раньше был сложен пироксилин. Оба они были пробиты японскими снарядами.

Почти все наши военные суда настолько испорчены японскими снарядами, что вряд ли годны еще к плаванию и бою.

Сегодня, будучи на Тигровом полуострове, я узнал, что в казармах Морского ведомства, построенных на 800 человек, теперь помещается 2-й запасный госпиталь. В нем находится до 1200 больных тифом, дизентерией и цингой. Несмотря на столь большое число больных, этот госпиталь почему-то совершенно никого не интересует и всеми как бы забыт. Весь докторский персонал его состоит из 5 врачей, 4 сестер и 2 фельдшеров. От непомерных трудов и ужасной обстановки большинство врачей сами полубольные и многие из них даже имеют явные признаки цинги.

Ни подходящей пищи, ни лекарств, ни прислуги в госпитале нет. Службу санитаров и служителей несут бывшие раненые и неспособные к службе и труду калеки. Ввиду всех этих неблагоприятных условий в госпитале ежедневно умирает 5-12 человек, и он вполне справедливо может называться «госпиталем смерти». Солдаты страшно боятся попасть в этот госпиталь, так как хорошо знают, что отсюда нет возврата...

Почти такую же картину представляет и 5-й полевой госпиталь, помещенный в казармах Военного ведомства на Тигровом полуострове у перешейка. Весь он переполнен тифозными, дизентериками и цинготными.

Тигровый полуостров в 1898 году, во время нашего занятия Порт-Артура, представлял собой цветущий уголок с массой зелени, деревень и т. п.; теперь же все это разорено, уныло и обращено в клоаку тифа, дизентерии и цинги...

Вот вам и цивилизация!..

Из мемуаров П.Н. Ларенко, сотрудника порт-артурской газеты «Новый край»:
"Приказы генерала Стесселя от 18 октября:

«№ 780.
Слава Богу, пока все отбито. Японцы в некоторых местах присосались, и разумеется теперь, что может быть? Возьмут человек 10–20, полезут ночью, а гарнизон утомлен и спит, вот что Боже сохрани; когда лезут на штурм, это не страшно, вы их отобьете, а вот когда вы заснете сном богатырей, ну тогда вас, сонных, хоть руками бери; а потому надо этого не дозволять, да не на словах, а на деле. Предписываю следующее:
1] Гарнизон каждого форта и батареи поделить на 3 смены, одна смена должна быть на ногах и в полной боевой готовности, и менять через 2 часа, начиная с 6 часов вечера и до 6 часов утра. Если два офицера, то ночь пополам.
2] Для поверки сего, так как без поверки ничего не будет, кроме начальников участков, поверку возлагаю на следующих cтарших начальников: генерала Никитина, генерала Церпицкого, полковника Рейс и полковника Савицкого, подполковника Хвостова и подполковника Некрашевич-Поклад. Старшим назначаю генерала Никитина, коему и установить очередь поверки и указать участки и время, все это предоставляю генералу Никитину»

Узнал, что генерал Стессель был в первых числах октября на форту II. Первому сообщению об этом и даже его приказу никто не хотел верить. Оказывается, что генералы Смирнов и Кондратенко, встретившись у генерала Стесселя, решили, что нужно обследовать новую японскую траншею в мертвом пространстве форта II и предложили ему, сперва шутя, а потом более настойчиво, проехать с ними на форт, чтобы решить вопрос на месте. Он сначала отговаривался, что не может быть полезным, что не к чему ему ехать туда; но когда ему сказали, что решено поехать туда на заре, в то время когда японцы сменяют свои части, дежурившие ночь, когда на время стрельба совсем прекращается, и что туда же поедет адмирал Вирен и еще кое-кто, тогда решился ехать и генерал Стессель, вопреки желанию и просьбам своей супруги. На следующее утро он действительно поехал, побыл на форту, полез даже на бруствер, но когда японцы начали стрельбу, поторопился уехать, отказался пойти рассматривать траншею с Куропаткинского люнета и батареи литера Б, откуда она была видна. Об этом своем пребывании на форту II изданы им уже два приказа, по которым кажется, будто генерал Стессель бывает на форту нередко, и распоряжается там".

Из воспоминаний графа А.А. Игнатьева «Пятьдесят лет в строю»:
"Открылась новая страница в истории военного искусства. Ее, однако, никто не захотел прочитать на протяжении целых десяти лет, которые отделили мировую войну от русско-японской. Никто не хотел верить, что могут наступить минуты, когда истощенным и обескровленным армиям не остается ничего другого, как зарыться в землю и, окутавшись колючей проволокой, набираться сил и готовиться к новым схваткам.

Ценой жестоких потерь японцам удалось в сражении у Шахэ не только остановить наше наступление, но и отбросить нас на исходные позиции. Правда, они нас не разбили, но нанесли самое тяжелое из всех поражений — они надломили наш дух, поселив сомнение в победе. Эти сомнения не смогла рассеять даже последняя удачная атака Путиловской сопки. Она только доказала силу русского штыка. Но против него японцы сумели выдвинуть новое оружие — массовый огонь. Нашу неподготовленность к войне Петербург старался исправить по-своему. За вмешательство в дела командующего армией он отозвал наместника Алексеева; за потерянные сражения — возвел Куропаткина на должность главнокомандующего, придав ему в помощь трех командующих армиями: Линевича, Гриппенберга и Каульбарса. От этого число штабов, специальных поездов, адъютантов и штабных обозов увеличилось в четыре раза".

Атака Новочеркасского полка в бою на реке Шахэ. Художник Ф. Рубо

Из книги Викентия Вересаева « Записки врача. На японской войне»:
"Бой постепенно, незаметно затихал. Две огромные волны раскатились, сшиблись и теперь медленно оттекали обратно. Обе армии за небольшими изменениями остались на своих местах. Реже и глуше грохотали пушки, все меньше шло раненых. Русские и японцы сидели друг против друга в залитых дождями окопах, шагах в трехстах расстояния, и стыли по колено в воде, скорчившись за брустверами. Кто неосторожно выглядывал, сейчас же получал в голову пулю. В госпитали теперь повалили больные с бронхитами, ревматизмами и лихорадками.

К нам забежала оживленная Зинаида Аркадьевна и сообщила, что отобрание у японцев шестнадцати орудий и взятие «сопки с деревом» решено раздуть в грандиозную победу и приступить к переговорам о мире. Слух этот стал распространяться. Некоторые офицеры сдержанно замечали:

— Самый благоприятный момент для мира. Позиции мы удержали, к переговорам приступим не как побежденные...

Другие возмущались.

— Как? Вполне ясно, в войне наступает перелом. До сих пор мы всё отступали, теперь удержались на месте. В следующий бой разобьем япошек. А их только раз разбить, — тогда так и побегут до самого моря. Главная работа будет уж казакам... Войск у них больше нет, а к нам подходят все новые... Наступает зима, а японцы привыкли к жаркому климату. Вот увидите, как они у нас тут зимою запищат!

Большинство офицеров насчет зимы соглашалось, но в общем молчало и не высказывалось.

От бывших на войне с самого ее начала я не раз впоследствии слышал, что наибольшей высоты всеобщее настроение достигло во время Ляоянского боя. Тогда у всех была вера в победу, и все верили, не обманывая себя; тогда «рвались в бой» даже те офицеры, которые через несколько месяцев толпами устремлялись в госпитали при первых слухах о бое. Я этого подъема уже не застал. При мне все время, из месяца в месяц, настроение медленно и непрерывно падало. Люди хватались за первый намек, чтобы удержать остаток веры.

Раньше говорили, что японцы — природные моряки, что мы их будем бить на суше; потом стали говорить, что японцы привыкли к горам, что мы их будем бить на равнине. Теперь говорили, что японцы привыкли к лету и мы будем их бить зимою. И все старались верить в зиму".

Из газет:

"Из Гулля телеграфируют, что русская балтийская эскадра напала на 2 рыбацких судна из Гулля и потопила их. Утонуло 18 рыбаков. Русские суда стреляли по английским и убили одного из английских капитанов. (...)

Русским послом выражено от имени своего правительства великобританскому правительству крайнее сожаление по поводу прискорбного столкновения, произошедшего в Северном море. Он приписывает его недоразумению. Русские получили известие, что японцы замышляют разрушить русскую эскадру в начале ее плавания, и Рождественскому был дан приказ, не дозволять ни одному судну настолько приблизится к эскадре, чтобы иметь возможность выпустить мину, особенно по ночам и остерегаться миноносцев, принимающих вид купеческих судов. (…)

Берлинским газетам сообщают из Копенгагена, что японскими тайными агентами действительно подготовлялись покушения на русские суда во время прохода их через Зунд и Каттегат. Такие же покушения готовились в шведских и шотландских Гебридах. Неизвестными людьми наняты были рыбацкие лодки с очевидной целью разбросать пловучие мины по пути прохождения нашего флота. Есть основания предполагать, что подобные же покушения подготовлялись в Гибралтаре, Суэце и Порт-Саиде". (Агентство «Рейтер», Великобритания).