*3536. Теленеделя с Ириной Петровской

[Валентин Лазуткин]

Автор,первый заместитель председателя ВГТРК
(Из выступления на собрании коллектива 27 августа):— Я считаю, что удалось, особенно 19-го, разорвать информационную блокаду. Все увидели, что Ельцин жив, он на свободе, действует, а это значит, что есть надежда. И еще: после этого репортажа к «Белому дому» пошли люди, много людей. Пошел туда и мой сын Сергей.

[Сергей Медведев ТВ]

— Лазуткин до конца не знал, что будет в моем репортаже, он не видел его полностью смонтированным и озвученным. Но он знал, что будет Ельцин, баррикады, он знал тон репортажа.
И он взял на себя решение выдать его в эфир. А Какучая сказал (ведь от него требовали меня уволить, понизить в должности): «Мы тебя спрячем, закроем, уходи в отпуск, чтобы в течение двух-трех недель тебя здесь не было». Я не услышал от них ни слова упрека, хотя другие начальники кричали: «Ты нас предал, ты нас обманул».

[Ольвар Какучая]

— На второй день, 20-го, стало ясно, что больше нам этого не позволят, за Лазуткиным стал всюду ходить полковник из КГБ. Он спросил: «Зачем вы за мной ходите?» — «Для вашей безопасности». Этот полковник сидел у нас, вслушивался в разговоры, вглядывался в мониторы. Прессинг ощущался. С утра 20-го Кравченко провел совещание, на котором я даже не смог ничего записать, потому что нечего было записывать: он говорил, что надо все четко выполнять, сейчас такое опасное положение, все какие-то общие слова. Был такой же взвинченный, серый. Недолго все это длилось, мы молча выслушали, встали и ушли. Пытались в тот день дозвониться до Павлова, чтобы он выступил, прояснил ситуацию. Кравченко обещал дозвониться до Лукьянова, но так никого и не нашли.

[Олег Точилин]

— На совещание к Кравченко я опоздал и не пошел. Снова заказали города: Ленинград, Йошкар-Олу, Алма-Ату. Опять просили: снимайте то, что у вас происходит. Единственный корреспондент, который снял и прислал нам материал по собственной инициативе,— Сысоев из Красноярска. От многомиллионного Красноярска говорил один какой-то ветеран: «нужен порядок» и т. д. Мы получили блестящее выступление Назарбаева, из Ленинграда — многотысячный митинг и из Тбилиси материал такого рода: «По ТВ выступил президент Гамсахурдиа, который сказал, что все это происходит в другой стране, нас не касается», и два интервью с резко отрицательной оценкой переворота. В тот день все материалы уже смотрел Кравченко, который распорядился: Назарбаева не давать, Ленинград не давать, интервью из Грузии не давать. Тут прошел слух, что вводится комендантский час. Я послал корреспондента к Калинину. Тот сказал так: «Вы зададите вопрос, остальное я зачту по бумажке». Элин в этот день появился впервые после командировки. По графику должен был вести программу Крутов, но он позвонил и сказал: «Мне как депутату неудобно, я не буду». Время отпускное, никого нет. Медведева отстранили, Стефанову Кравченко поручил сделать комментарий, он ходил черный, что-то рожал, писал. А Элин не отказался, и почему решили, что вести должен он, а не диктор,— непонятно. И вот эти три вещи — Элин, Стефанов и сюжет из Йошкар- Олы — совершенно идиотский — скомпрометировали нас напрочь.

[Леонид Элин]

Автор, комментатор программы «Время»:
— Сейчас я понимаю, что категорически должен был отказаться от ведения программы 20-го числа. Но понимаю это сейчас. В тот день, по-видимому, сработал стереотип: если заставляют, значит, надо Я же профессионал. Не нашлось у меня мужества в тот момент не вести программу. Но я не могу согласиться с тем, что некоторые средства массовой информации называют меня подонком и «попутчистом». Ни один человек не может осудить другого больше, чем он сам. Я здесь проработал 28 лет, я не чурался никакой работы, да, я виноват и несу моральную ответственность
прежде всего перед самим собой. Я принял тогда единственно возможное решение: читать только тассовские материалы, всем своим видом показывая тревогу. И когда приехал генерал Овчинников, я задал ему три вопроса: какие части находятся в столице?
Действительно ли некоторые из них не подчиняются командованию? И третий вопрос, самый важный: будет ли
штурм госучреждений? То, как он отвечал, вселило в людей еще большую тревогу и сомнения. То, что произошло
со мной, могло произойти с любым моим коллегой.

[Владимир Молчанов]

Автор, ведущий программы
«До и после полуночи»,
студия «ТВ-прогресс»:
— Мы в «Белом доме» выходили
в тамошний эфир вместе с Сашей Любимовым,
Сашей Политковским, вместе
с Беллой Курковой. Нам страшно не
было, действительно, страшно совершенно
не было, хотя в каких-то случаях
было неприятно. А этим, видимо, было
страшнее, раз они согласились. Вот
я себе представляю, если бы я еще
работал на ЦТ и меня сюда привозят
и говорят: ты идешь в эфир и будешь
читать то, что мы тебе дадим. Я бы
точно не пошел. Я бы придумал кучу
способов этого не сделать: расстройство
желудка, плохо с сердцем, я бы
сбежал. Вообще, слава Богу, что я отсюда
уволился.

[Владимир Стефанов]

Автор, политобозреватель программы «Время»:
— В тот день, 20-го, я был в каком-то
страшном напряжении. Днем нас с коллегой
вызвал Кравченко и сказал, что
нужен комментарий, в котором должна
прозвучать такая мысль: все члены
ГКЧП назначены на свои посты высшими
государственными органами. Мы пытались
отнекиваться, но Леонид Петрович
был непреклонен. И вот в тот момент
— я вас очень прошу понять, что
я говорю искренне и ни в коем случае
не пытаюсь себя защитить,— вдруг
меня осенило, я понял, что могу использовать
фразу о законности для того,
чтобы сказать совсем о другом. Текст
я написал на одном дыхании. Моя логика
была такова: да, члены ГКЧП, и этого
никто не может отрицать, в свое
время были назначены на высшие государственные посты высшей законодательной
властью. Кому, как не этим
органам — съезду, Верховному Совету,—
дать оценку тому, что они делают,
и таким образом политическим путем
разрешить кризис, не доводя до крови.
И весь смысл сказанного как раз
в этом: ребята, давайте подождем,
пока решение там будет принято, Бога
ради, только не кровь! В общем, хотите
верьте, хотите нет, речь шла об этом.
Я писал комментарий 20-го днем, мне
потом говорили: что же ты, не знал, что
там затевается? Я не знал, лично я не
знал.
Кравченко прочитал, сказал, что
в принципе все нормально, но у него
есть некоторые замечания. У меня
было так: «И вот я, гражданин, читаю
Указ, и что видят мои глаза: «путчисты,
государственные преступники». Ведь
это слова Президента республики, избранного
народом, слова, обращенные
к народу, способные толкнуть на действия, на необдуманные действия».
Кравченко сказал: «Слова «Президента
республики, избранного народом»
надо вычеркнуть и сказать, о ком эти
слова, назвать их по должностям».
С этим я согласился. Дальше у меня
были слова: «Давайте немного переведем
дух, давайте успокоимся, задумаемся:
кто такие Янаев, Павлов, Пуго
и другие? Ведь это люди, законно облеченные
властью еще до 19 августа». Он
потребовал, чтобы я сказал, кто кем
выбран. Ладно. Затем была такая фраза:
«Да, у многих — и в стране, и за
рубежом — есть вопросы, связанные
с исполнением обязанностей Президента
СССР и с созданием ГКЧП. Лично
меня, например, больше устроило бы
обращение комитета, если бы под ним
стояла подпись Президента СССР». Он выбросил упоминание Горбачева,
и я написал другую фразу: «Лично меня
гораздо более устроило бы отсутствие
комитета и — главное — необходимости
его создания».
На следующий день я на работу поехал
специально на метро, хотел услышать
какие-то отклики. В переходе останавливает
меня мужчина средних лет: «Зачем
же вы все это сказали?» — «А что
я сказал? Я хотел, чтобы не было крови,
ради этого ведь говорил». Он: «Вы это
искренне говорили?» — «Да, искренне».
Тогда он постоял, так посмотрел на меня
и говорит: «Покайтесь». Я отвечаю: «Я
не знаю, в чем мне каяться, я не чувствую
за собой вины». И мы расстались.
А когда я приехал на работу, то увидел:
не поняли многие.