*3028. Публикации Сергея Гуриева

[Сергей Гуриев]

tps://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2003/04/07/mify-jekonomiki-zaschischat-stranu-a-ne-lobbistov
07 апреля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - первая в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема: протекционизм.

В чем заключается национальный интерес во внешнеторговой политике? Распространенная точка зрения такова: в продвижении своих товаров на внешний рынок и защите своего внутреннего рынка от импортных товаров. Поэтому считается, что такие меры, как либерализация внешней торговли и устранение барьеров для импорта в одностороннем порядке, якобы наносят ущерб экономике страны и могут быть предприняты только в ответ на аналогичные уступки других стран.

Эта позиция несостоятельна с точки зрения экономической науки. Экономисты, которые, как правило, не могут прийти к согласию по многим вопросам, в данном случае едины. В долгосрочной перспективе протекционизм противоречит национальным интересам, а либерализация торговли выгодна даже в одностороннем порядке.

На первый взгляд это не очевидно. К примеру, при снижении пошлин на иномарки российские автолюбители выигрывают, а автопромышленники проигрывают. Однако оказывается, что на самом деле экономический выигрыш потребителей всегда превышает потери производителей.

Что происходит при повышении импортных пошлин на $1000 за машину, которая стоит, например, $5000? Цена повышается до $6000, ввоз иномарок сокращается, их место занимают отечественные аналоги, которые продаются по более высокой цене из-за сокращения конкуренции. Часть покупателей иномарок переключается на подорожавшие отечественные автомобили, в то время как другая часть потребителей вынуждена вообще отказаться от покупки.

Суммарный выигрыш производителей складывается из увеличения прибыли на двух сегментах рынка. Во-первых, удается дороже продать автомобили тем покупателям, которые и так собирались покупать отечественные машины. Этот выигрыш в точности равен потерям покупателей, лояльных к российским товарам.

Во-вторых, российские производители получают прибыль от нового сегмента рынка - покупателей, которые до введения пошлин предпочитали иномарки. Этот выигрыш не компенсирует потерь потребителя. Для завоевания этого сегмента рынка производителю нужно либо повысить цену менее чем на $1000, либо повысить качество (например, установить более мощный двигатель). В первом случае производитель получает дополнительно такую же сумму, которую тратит покупатель, но покупатель страдает из-за низкого качества машины. Если же производитель добьется аналогичного уровня качества, потратив на это, например, $600, то при продаже машины за те же $6000 его прибыль будет равна всего лишь $400, а проигрыш каждого потребителя составит $1000.

Кроме того, проиграют и потребители, которые будут вынуждены отказаться от покупки как иностранного, так и отечественного автомобиля. Например, те, кто готов платить за машину $5700, до введения пошлин купили бы машину за $5000. Тем самым потери таких потребителей от пошлин составят $700.

Остается важный аргумент - с оставшихся ввозимых иномарок можно собирать пошлины. Казалось бы, что может быть лучше - пополнять бюджет за счет иностранцев? Однако из-за роста цен налоговое бремя перемещается с иностранных производителей на российских покупателей. Россия - небольшая часть глобальной экономики: например, с точки зрения совокупного спроса российский рынок чуть меньше голландского. Даже полное закрытие российского рынка вряд ли повлияет на мировые цены на автомобили. Поэтому цены внутри России вырастут ровно на величину пошлин - и налог фактически придется платить российским потребителям, а не иностранцам.

Либерализация торговли выгодна, даже если другие страны не придерживаются принципов честной конкуренции. Например, когда страны ЕС субсидируют свое сельское хозяйство, это несправедливо по отношению к российским аграриям. Однако и в этом случае снижение импортных пошлин выгодно России. Выигрыш российских потребителей, покупающих еду по заниженным (за счет европейских налогоплательщиков) ценам, превышает проигрыш российских производителей. Итак, даже односторонняя либерализация увеличивает национальное благосостояние. Почему же большинство стран продолжают защищать свои рынки от конкуренции? Ответ, к сожалению, прост: даже в самых развитых странах политический процесс далек от совершенства. Отраслевые лоббисты обладают гораздо большим влиянием на экономическую политику, чем плохо организованные группы потребителей. Типичный пример - недавние ограничения импорта стали в США. Сталеварам удалось добиться своего, несмотря на огромные издержки потребителей, в том числе играющих важную роль в американской экономике автомобилестроителей. Кроме потребителей, в политическом процессе не представлены также молодые, растущие отрасли, которые пока уступают зрелым и не всегда конкурентоспособным отраслям в размере и, следовательно, во влиянии.

Еще один аргумент в пользу протекционизма основан на огромной роли отдельных стран в международной торговле. В отличие от России США и ЕС представляют собой значительную часть глобальной экономики, поэтому их торговая политика существенным образом влияет на мировые цены. Поэтому при повышении тарифов часть бремени переносится с потребителей на иностранных производителей. Американские ограничения импорта стали привели не только к повышению издержек потребителей стали в США, но и к снижению цен на мировом рынке и потерям всех неамериканских производителей.

Сторонники протекционизма любят также говорить о необходимости защиты развивающихся отраслей. Если отрасль почти конкурентоспособна в глобальной экономике, то ее стоит защитить тарифами или квотами на некоторое время, пока она не достигнет уровня конкурентоспособности. Только после этого можно открывать рынок. Этот аргумент имеет право на существование при следующих условиях: в случае защиты отрасль должна развиваться опережающими по сравнению с иностранными конкурентами темпами, а отставание в конкурентоспособности должно быть небольшим. Защита каждой отрасли приводит к потерям благосостояния, поэтому протекционизм должен быть крайне избирательным и ограниченным во времени. Если защищать все отрасли, то реальный курс рубля вырастет, выигрыш каждой отрасли будет невелик, а потери благосостояния будут огромны.

На практике идея защиты отраслей используется, как правило, для того, чтобы обосновать узкие отраслевые, а не национальные интересы. В большинстве развивающихся стран, пытавшихся проводить промышленную политику путем ограничения импорта, происходило одно и то же. Каждая отрасль объявляла себя почти конкурентоспособной, и политически сильные отрасли добивались защиты. Без конкуренции у предприятий не было стимулов к повышению эффективности, поэтому "почти конкурентоспособные" отрасли так и оставались почти конкурентоспособными и добивались продления периода защиты. К статическим потерям благосостояния добавлялись и динамические - длительная поддержка неэффективных отраслей создавала искусственные стимулы для перетока труда и капитала, сдерживая развитие конкурентоспособных секторов.

У свободной торговли много врагов. Трудно представить себе предпринимателей, не заинтересованных в ограничении конкуренции. Но надо помнить, что благосостояние страны - это благосостояние ее граждан, а им протекционизм обходится недешево.

Найдутся ли у потребителей деньги на покупку импортных товаров, если все неконкурентоспособные отрасли будут вытеснены внешними конкурентами? Об этом - в следующей статье цикла.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/a...to-dlya-rossii
21 апреля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - вторая в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема: конкурентоспособность.

В глобальном рейтинге конкурентоспособности 2002 г. Россия занимает 64-е место (из 80) - позади Шри-Ланки, Ямайки и Аргентины. Означает ли это, что для России нет места в мировой экономике? Кажется очевидным, что все российские товары будут вытеснены импортными, если вдруг правительство решит снизить таможенные пошлины. Наши предприятия не могут конкурировать на равных с предприятиями западных стран и стран Юго-Восточной Азии, поэтому в случае либерализации внешней торговли все российское производство умрет.

Кто не работает, тот не ест.

Такие опасения регулярно будоражат и развитые страны. Буквально в тех же выражениях в США обсуждалось вытеснение американских товаров японскими, а в Японии - перемещение производства в Китай. Но может ли страна полностью потерять внутренние и внешние рынки и перейти на потребление импортных товаров? Конечно, нет: кто не работает, тот не ест. Для того чтобы оплачивать импорт, необходим приток конвертируемой валюты, поэтому страна не может импортировать все товары и не экспортировать ничего. Приток валюты можно обеспечить за счет иностранных инвестиций, но они быстро иссякнут - инвесторы не заинтересованы бесконечно вкладывать в экономику, не возвращая прибыль. Нельзя представить себе и страну, которая только экспортирует и ничего не импортирует. Полученная валюта не имеет ценности сама по себе и будет рано или поздно потрачена на покупку импортных товаров. В принципе, иностранную валюту можно накапливать в качестве резервов, но и у такой политики есть предел - если резервы слишком велики, спекулянты начнут игру на повышение курса национальной валюты.

Поэтому неудивительно, что даже в самых конкурентоспособных странах импорт ненамного уступает экспорту, а иногда и превышает его. Например, в последние годы в Китае сальдо торгового баланса (превышение экспорта над импортом) составляло всего $25 - 30 млрд - меньше, чем в России ($45 млрд); в США, лидере рейтинга конкурентоспособности, сальдо торгового баланса отрицательно (свыше $400 млрд). Делать то, что умеем.

Еще Дэвид Рикардо объяснил, почему в мировом разделении труда найдется место для всех стран. Согласно его теории сравнительного преимущества даже в случае, если одна страна обладает абсолютным преимуществом над другой в производстве всех товаров, место в мировом разделении труда найдется для обеих. Каждая страна будет производить те товары, в которых у нее есть сравнительное преимущество.

Простой пример иллюстрирует теорию сравнительного преимущества на микроэкономическом уровне - делегирование полномочий внутри компании. Легко представить ситуацию, когда президент компании разбирается в финансах лучше финансового директора. Тем не менее, если превосходство президента в области стратегического управления еще более существенно, он делегирует решение финансовых вопросов подчиненным. Рабочее время президента ограниченно, поэтому ему нужно сосредоточиться на том виде деятельности, в котором у него есть сравнительное преимущество, который даст компании максимальную отдачу, даже если финансами займется менее компетентный специалист.

В случае с национальной экономикой аналогом цены рабочего времени является уровень зарплаты в стране. Производительность труда важна не сама по себе, а по сравнению с зарплатой. Если производительность труда будет очень высокой, но зарплата - еще выше, то данный товар будет производиться за рубежом, даже если там производительность ниже. В итоге отрасли с более высокой производительностью останутся конкурентоспособными в мировой экономике. А продукция остальных будет вытеснена импортом.

В конечном счете, уровень жизни в стране определяется средней производительностью труда. Участие в международном разделении труда позволяет сосредоточить ресурсы в отраслях с более высокой производительностью и тем самым повысить уровень жизни. Низкая конкурентоспособность страны означает не только и не столько низкую производительность труда, а неспособность перераспределить ресурсы в пользу более эффективных отраслей.

Россия - не Кувейт.

Как узнать, в чем именно наше сравнительное преимущество? Не получится ли так, что преимущество сырьевых отраслей в производительности труда настолько велико, что все остальные отрасли погибнут? Вряд ли: Россия - не Кувейт, и доходов от экспорта нефти на всех не хватит. Вытеснение неконкурентоспособных предприятий приводит к высвобождению и удешевлению рабочей силы, что создает стимулы для роста в других несырьевых отраслях.

Развитие российской экономики после 1998 г. показало, что и при текущем уровне жизни (и при сверхвысоких ценах на нефть) вполне конкурентоспособны даже те отрасли, на которые власти давно махнули рукой - пищевая, текстильная, сельское хозяйство и тяжелое машиностроение.

Выигрыш от международного разделения труда обусловлен мобильностью факторов производства. Если отрасль становится неконкурентоспособной, то ресурсы переориентируются на более производительное использование. Чаще всего это означает переход предприятия в руки более эффективных собственников, но иногда приводит к ликвидации предприятия и переходу рабочих на более эффективные предприятия или в более конкурентоспособные отрасли. Однако мобильность рабочей силы в России невысока, поэтому встраивание в мировую экономику приводит к социальным проблемам. Означает ли это, что необходимо отложить реструктуризацию неконкурентоспособных предприятий и передать ее в наследство следующему правительству? Надо ли и дальше защищать неконкурентоспособные отрасли, избегая, пусть и за счет потребителей, нежелательных социальных последствий? Деньги из вертолета.

Социальная справедливость - это лишь предлог для защиты слабых отраслей от внешней конкуренции. Внешнеторговая политика настолько же приспособлена для решения социальных проблем, как разбрасывание денег с вертолета - для борьбы с бедностью. Защищая слабые отрасли, государство за счет потребителя (т. е. за счет национального благосостояния) субсидирует не рабочих, а неэффективных собственников предприятий.

Задачи социальной политики необходимо решать при помощи инструментов, направленных на поддержание не предприятий, а конкретных людей в период переквалификации и поиска работы. Впрочем, наилучшая защита рабочих - это конкуренция работодателей на рынке труда. Для того чтобы защитить рабочих при помощи конкуренции, надо повышать профессиональную и географическую мобильность, проводить активную политику занятости, улучшать среду малого бизнеса, развивать финансовую систему с целью открытия для населения доступа к кредиту и сбережениям по рыночным ставкам.

Повышение мобильности рабочей силы - сложная задача, но именно страны с наиболее мобильной экономикой и занимают первые места в рейтингах конкурентоспособности.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/a...y-v-monopoliyu
12 мая 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - третья в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема естественные монополии.

При обсуждении стратегии реформирования естественных монополий оппоненты, как правило, вкладывают совершенно разный смысл в само понятие "естественная монополия". Действительно, как определить, является ли та или иная монополия естественной? Ставки в этой ученой дискуссии очень высоки: объявив монополию естественной, можно избежать ее разделения, а объявив естественную монополию частью конкурентной отрасли, удается отразить попытки ее регулирования.

Придумано в России.

Одна из крайних точек зрения заключается в том, что естественных монополий не бывает вообще. Иногда даже приходится слышать мнение, что сам термин "естественная монополия" придуман в России. Другая крайность - признать все инфраструктурные компании естественными монополиями, которые нужно не только сохранять, но и защищать от конкуренции, чтобы не допустить неэффективного расходования ресурсов.

В законе "О естественных монополиях" содержится два определения подобных монополий: в 4-й статье - простое и понятное, а в 3-й - правильное.

Статья 3 гласит, что естественная монополия - это "состояние товарного рынка, при котором удовлетворение спроса на этом рынке эффективнее в отсутствие конкуренции в силу технологических особенностей производства (в связи с существенным понижением издержек производства на единицу товара по мере увеличения объема производства) ".

Аршином не измерить.

Во-первых, неочевидно, как измерить издержки: у монополии нет стимулов их раскрывать, а базис для сравнения по определению отсутствует - конкурентов нет. Во-вторых, непонятно, как определить "товарный рынок". Юридическое определение - "сфера обращения товаров, не имеющих заменителей, или взаимозаменяемых товаров" - не очень помогает. Как провести черту между заменяемыми или незаменяемыми товарами? Например, является ли рынок телефонной связи с фиксированным доступом отдельным рынком или частью большего рынка телекоммуникационных услуг? Еще несколько лет назад о взаимозаменяемости мобильной и фиксированной связи не было и речи. Но теперь, когда тарифы на фиксированную связь становятся повременными, а ввод новых номеров происходит крайне медленно, число абонентов мобильной связи уже превышает число абонентов обычных телефонных сетей.

Третья проблема - размер рынка. Если спрос на рынке достаточно высок, то на нем найдется место для нескольких эффективных компаний, если же низок, то монополия естественным образом вытеснит конкурентов. Еще в 1998 г. в каждом стандарте сотовой связи в Москве работал один оператор. Казалось, что больше быть и не может - у каждого оператора было всего лишь несколько десятков тысяч абонентов, и разворачивать для такого маленького рынка дублирующую сотовую инфраструктуру не было смысла. Сейчас в стандарте GSM работают уже три оператора.

Тест на естественность.

Чтобы не ломать голову над этими вопросами, авторы 4-й статьи закона приводят полный перечень естественных монополий. Тем самым все возможные споры прекращаются: раз в законе написано, что магистральные нефтепроводы - естественная монополия, значит, так оно и есть. Однако это противоречит определению 3-й статьи, которая ставит "естественность" монополии в зависимость от рыночной конъюнктуры.

Есть простой тест на естественность монополии - боится ли она конкуренции? Настоящая естественная монополия знает, что "размер имеет значение": если конкуренты и войдут на рынок, им не удастся отобрать большую долю. Типичный пример - железные дороги в Швеции. В этой стране было проведено классическое вертикальное разделение на инфраструктуру и железнодорожные перевозки, после чего разрешена свободная конкуренция на рынке перевозок. За 10 лет новым компаниям удалось отвоевать у монополии всего лишь около 10% рынка. Эффект масштаба защищает монополию лучше всяких ограничений на вход.

Если же монополия понимает уязвимость своей рыночной позиции, то она предпочитает, ссылаясь на упомянутую в законе "эффективность в отсутствие конкуренции", требовать защиты от конкурентов. Например, российское правительство всячески противится попыткам строительства частных нефтепроводов и частных сетей передачи электроэнергии. Добиваясь введения административных ограничений, монополии признают, что их "естественность" связана не с технологическим эффектом от масштаба, а с превосходством в лоббировании. К счастью, таких амбиций нет у российской почты, также упомянутой в статье 4 закона. К чему бы привели ограничения на предоставление частных почтовых услуг (такие попытки иногда предпринимаются), например экспресс-почты или даже электронной почты? Дурной пример Европы.

Еще одна отрасль, в которой легко спутать естественные и неестественные монополии, - это железнодорожный транспорт. В России принято считать, что инфраструктура является естественной монополией, а перевозки - конкурентным сектором. Эта точка зрения доминирует и в ЕС, где вертикальное разделение железнодорожного сектора на инфраструктуру уже было проведено в Англии и Швеции и постепенно осуществляется в других странах. Результаты реформы в Англии трудно признать успешными. А в Швеции, как уже говорилось, реальной конкуренции не возникло.

Но главное то, что в Европе, имеющей развитую сеть автодорог, ориентированный на пассажиров железнодорожный транспорт играет другую роль, чем в России, и имеет другую структуру издержек. Для нас более актуален опыт стран с похожими размерами и структурой грузооборота. В железнодорожном транспорте США, Канады, Мексики, Аргентины, Бразилии естественных монополий нет совсем. В каждой из этих стран конкурируют несколько успешных вертикально-интегрированных компаний, владеющих (на правах собственности или долгосрочной аренды) как инфраструктурой, так и подвижным составом. Исследования структуры издержек американских перевозчиков показывают, что рынок одной лишь европейской части России достаточно велик для того, чтобы на нем поместилось несколько (вплоть до 10!) конкурирующих вертикально-интегрированных компаний. Три основные мексиканские компании, вместе взятые, по размеру примерно соответствуют железнодорожной сети Центрального федерального округа.

Доверяй, но проверяй.

Вследствие изменений в технологии производства и в структуре экономики то, что вчера было естественной монополий, сегодня ею уже не является, и наоборот. Для правильного определения естественной монополии необходимо всего лишь прочитать статью 3 закона "О естественных монополиях" и, как в других странах, использовать экономический анализ, а не полагаться на общепринятые стереотипы, которыми так ловко пользуются некоторые группы интересов.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/a...nevidimoj-ruki
09 июня 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - пятая в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - роль государства в рыночной экономике.

Еще со времен Адама Смита известно, что при прочих равных "невидимая рука" рынка позволяет добиваться эффективного распределения ресурсов, даже если каждый отдельный предприниматель или потребитель заботится лишь о своем благополучии. Вот и проект программы развития России на среднесрочную перспективу исходит из "презумпции нецелесообразности государственного вмешательства в экономику".

Политикам и экономистам удалось придумать много причин, оправдывающих вмешательство государства в экономику. С другой стороны, очевидно, что вследствие неэффективности госаппарата это вмешательство может обойтись экономике очень дорого, поэтому необходимо точно представлять себе, насколько такое вмешательство обосновано в каждом конкретном случае. Ответ на этот вопрос зависит от уровня развития технологии, институтов исполнения контрактов, эффективности государства и поэтому может быть разным в разных странах или на разных стадиях развития экономики.

Маяки для блага.

Основное обоснование государственного вмешательства в экономику - наличие общественных благ, т. е. товаров и услуг, которые частный сектор предоставлять не в состоянии. Одно из ключевых свойств общественного блага - "неисключаемость", т. е. невозможность запретить потребителям пользоваться данным благом. Неисключаемость не позволяет собирать плату за потребление таких товаров и услуг, поэтому частный предприниматель не может окупить свои издержки на их производство. Например, армия в равной мере обеспечивает безопасность всех жителей страны вне зависимости от того, платят они за это или нет.

Впрочем, противники невидимой руки часто считают неисключаемыми те товары, которые таковыми не являются. В качестве примера общественного блага многие экономисты (включая нобелевского лауреата Пола Самуэльсона, автора знаменитого учебника экономики) приводят услуги маяка, полагая, что маяк не может собирать плату за свои услуги с проходящих мимо кораблей. Однако, как было указано в классической работе Рональда Коуза (также нобелевского лауреата по экономике) , на протяжении столетий маяки в Великобритании находились в частной собственности и их владельцы успешно справлялись с задачей сбора с кораблей платы за услуги.

Развитие технологий снижает издержки сбора средств и тем самым сокращает круг "неисключаемых" благ. Например, автомобильные дороги вышли из их числа. Современные технологии позволяют не только распознавать автомобиль и автоматически собирать плату за проезд, но и варьировать плату за отдельные участки дороги в разное время дня в зависимости от плотности транспортных потоков. В Сингапуре и Лондоне удалось существенно уменьшить пробки, взимая плату за въезд в центр города, а в Южной Калифорнии - снизить плотность трафика на автострадах, изменяя плату за специальные "быстрые" полосы движения каждые 6 минут. При этом удельные издержки настолько низки, что удается с лихвой окупать расходы. Например, в Лондоне плата за въезд в центральную часть города составляет 5 фунтов, при этом уже через месяц после введения новых правил пробки уменьшились на 20% , а средняя скорость движения в центре выросла более чем в два раза. Хотя и в Лондоне, и в Сингапуре оператором является государство, нет никаких причин полагать, что эту деятельность нельзя поручить частной компании, например продав операторскую лицензию с аукциона.

Социальные предпочтения также не являются препятствием к предоставлению "общественных" благ частными компаниями. Например, пригородные железнодорожные перевозки рассматриваются как общественное благо и субсидируются государством. Однако во многих странах пригородные перевозки осуществляются частными операторами, которые получают лицензию на аукционе заявок на минимальную субсидию.

Чистый воздух.

Другое обоснование госвмешательства в экономику - наличие так называемых экстерналий (или внешних эффектов) , классическим примером которых является загрязнение окружающей среды. Предприятия, выбрасывающие в атмосферу вредные газы, не заботятся о состоянии озонового слоя - для них это всего лишь побочный эффект производства, не влияющий на прибыль компании. Может ли невидимая рука поправить стимулы предпринимателей в этом случае?

Последователи госвмешательства предпочтут рассчитать для каждого предприятия оптимальный с точки зрения общества уровень выбросов. Однако гораздо эффективнее развязать руки рынку и ввести возможность торговать квотами на выбросы. Те предприятия, которые могут сократить выбросы без существенного ущерба для производства, получат стимулы снизить уровень загрязнения и передать свою квоту другим предприятиям, которым сокращение выбросов обошлось бы слишком дорого. Эта идея, реализованная в последние десятилетия в некоторых штатах США, лежит и в основе Киотского протокола. Страны, подписавшие протокол, договорились организовать глобальный рынок квот на производство парниковых газов. Роль государств заключается не в предоставлении общественного блага - чистого воздуха, а в создании условий для вовлечения его в рыночный оборот. Возникновение глобального рынка выбросов, в свою очередь, приведет не только к снижению выбросов, но к созданию эффективных стимулов для инвестиций в более экологически безопасные технологии.

Помочь невидимой.

И все же есть услуги, которые частные предприниматели предоставить действительно не в состоянии. К их числу относятся так называемые рыночные институты: обеспечение прав собственности, обеспечение выполнения контрактов и особенно поддержка конкуренции. Эти блага действительно трудно предоставлять за плату. От развития конкуренции и снижения барьеров на конкретном рынке выигрывают потенциальные производители, которые только собираются войти на рынок, и потребители, которые организованы гораздо хуже производителей (вследствие высоких издержек координации). Им противостоят уже присутствующие на рынке предприниматели, которые, естественно, не заинтересованы в усилении конкуренции.

Главная проблема рыночной экономики заключается в том, что состояние честной и открытой конкуренции на рынке - ключевое условие успеха невидимой руки - не обязательно является равновесным в долгосрочной перспективе. Наиболее эффективные фирмы вытесняют остальных, после чего приобретают такую власть, что изменяют правила игры в свою пользу и ограничивают вход на рынок потенциальных конкурентов. Как это ни парадоксально, жертвой конкурентной борьбы в конце концов может стать и сама конкуренция.

Как и во времена Адама Смита, в большинстве ситуаций невидимая рука рынка эффективно защищает интересы общества. Однако, как и прежде, невидимая рука сама нуждается в защите. Роль государства и общества заключается как раз в том, чтобы поддерживать и защищать невидимую руку рынка от неизбежных попыток ограничить ее возможности.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/a...it-gosudarstvo
23 июня 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чаю или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная статья - шестая в серии, призванной развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - уровень налоговой нагрузки.

Как и в любой другой стране перед выборами, в России с новой силой вспыхнула дискуссия об оптимальных размерах государства. Высказываются разные точки зрения. Некоторые специалисты считают, что участие государства в экономике должно быть существенно сокращено, другие - что доля государства в ВВП находится на разумном уровне и стоит задуматься скорее о повышении эффективности государства. Интересно, что дискуссия часто перескакивает с обсуждения сокращения госрасходов на сокращение налоговой нагрузки. Действительно, что же нужно сократить в первую очередь - доходы или расходы государства?

Казалось бы, именно доходы бюджета - налоги - тяжкой ношей ложатся на плечи предприятий и потребителей и препятствуют экономическому развитию и росту. В то же время госрасходы, даже будучи крайне неэффективными, как бы никому и не мешают.

В отличие от физики в экономической науке нет точных законов и, к сожалению, пока не существует надежных оценок оптимального уровня доходов, расходов и бюджетного дефицита. Тем не менее в макроэкономике есть одна бухгалтерская истина, которая выполняется с точностью закона сохранения энергии: каждый рубль расходов одного экономического агента получен другим агентом в качестве дохода. Как ни странно, эта тривиальная истина может пролить свет на то, к чему может привести сокращение доходов бюджета без соразмерного сокращения расходов.

Бухгалтерия ВВП.

Бухгалтерское правило двойной записи (каждый кем-то потраченный рубль кем-то другим получен) при возведении на макроэкономический уровень превращается в равенство так называемых "ВВП по доходам" и "ВВП по расходам". Каждый рубль российского ВВП заработан либо на продаже потребительских товаров российским домохозяйствам, либо на продаже инвестиционных товаров частным российским предпринимателям, либо на продаже товаров и услуг государству, либо на продаже товаров и услуг иностранным потребителям (чистый экспорт). С другой стороны, каждый заработанный россиянами рубль потрачен либо на потребление, либо на сбережения, либо на налоги. Таким образом, получается, что инвестиции частных предприятий равны сбережениям минус дефицит госбюджета (превышение госрасходов над доходами бюджета) минус чистый экспорт (превышение экспорта над импортом).

Чтобы понять роль чистого экспорта, необходимо вспомнить еще одно бухгалтерское тождество - платежный баланс. Действительно, чистый экспорт - приток валюты в страну - равен оттоку капитала плюс увеличение валютных резервов.

Таким образом, макроэкономическая бухгалтерия объясняет, почему высокие сбережения не обязательно превращаются в инвестиции: помимо инвестиций сбережения финансируют бюджетный дефицит, отток капитала и накопление валютных резервов. То, что отток капитала лишает экономику инвестиций, очевидно. Роль дефицита бюджета стоит обсудить подробнее.

Дорогой дефицит.

Макроэкономическая бухгалтерия неумолима: при заданном уровне оттока капитала каждый рубль дефицита бюджета поглощает один рубль сбережений, которые могли бы быть использованы для инвестиций. Действительно, откуда берутся средства для покрытия бюджетного дефицита? За исключением таких удобных, но, к сожалению, ограниченных источников, как безвозмездная помощь других государств или продажа государственной собственности, существует лишь три способа финансирования дефицита: эмиссия денег и заимствования на внутреннем или внешнем рынке. Не нужно далеко ходить за примерами для того, чтобы объяснить недостатки каждого из них: все они широко использовались в России в 1990-х.

Денежная эмиссия приводит к повышению инфляции и является по существу скрытым налогом на всех держателей рублей. Впрочем, главный недостаток инфляции не в том, что это лишь еще один способ для государства безвозмездно залезть в карман своих граждан, а в том, что высокая инфляция приводит к макроэкономической нестабильности и тем самым сокращает горизонты планирования и ухудшает инвестиционный климат. Самый страшный спад производства в России наблюдался в период трех- и четырехзначной инфляции первой половины 1990-х гг. Высокие темпы инфляции до сих пор являются существенной проблемой при разработке долгосрочных инвестиционных проектов.

Финансирование дефицита бюджета за счет займов и облигаций, безусловно, является более цивилизованным и менее разорительным для экономики, чем инфляционный налог, но и долговое финансирование хорошо лишь в меру. Если государство занимает на рынке слишком много, реальные процентные ставки резко возрастают, и частные инвесторы вытесняются с рынка. Во второй половине 1990-х гг. российское правительство перестало печатать деньги, но не смогло снизить дефицит бюджета. Реальная доходность ГКО была настолько высока, что все свободные ресурсы в экономике направлялись в государственные бумаги. Конкуренции с ГКО не выдерживали не только инвестиционные проекты, но и вложения в оборотный капитал; предприятия были вынуждены финансировать текущую производственную деятельность, используя денежные суррогаты и бартер.

Рост внешних заимствований приводит к аналогичным результатам, только в этом случае бюджет конкурирует с российскими предприятиями не за российские, а за иностранные кредитные ресурсы. Это приводит к сокращению валового притока капитала в страну и опять-таки сокращает инвестиции. Во второй половине 1990-х высокая доходность российских суверенных еврооблигаций обусловила невозможность выхода на международный рынок корпоративных облигаций. И напротив, теперь, когда Россия активно погашает внешний долг, российские корпорации занимают на внешнем рынке по разумным ставкам.

Конечно, российский опыт 1990-х гг. - это крайний случай. Однако негативные последствия дефицита бюджета имеют место и в развитых странах. Поэтому, как правило, дефицит удерживается на низком уровне, инфляционное финансирование не допускается. Если необходимо поддержать инвестиции при помощи снижения процентных ставок, то гособлигации не выпускаются - напротив, скупаются.

Нет ничего зазорного и в том, чтобы доходы бюджета превысили его расходы, особенно в отдельные фазы циклов деловой активности. Профицит во время бума может помочь расплатиться с долгами, накопленными во время рецессии. Более того, наличие профицита оказывает положительное влияние на инвестиционный климат: погашение внутреннего долга приводит к снижению процентных ставок в экономике, а выплата внешнего долга противодействует завышению роста реального курса национальной валюты (не говоря уже о положительном воздействии на кредитный рейтинг страны).

Сначала расходы.

Снижение налогов оставит в распоряжении предприятий больше средств для инвестиций. Безусловно, частные предприниматели могут более эффективно распорядиться своими средствами, чем российское государство. Однако если снижение налогов не будет сопровождаться сокращением расходов, то их придется финансировать из других, совсем не безобидных с точки зрения инвестиционного климата источников. При заданном уровне государственных расходов налоги являются, пожалуй, наименьшим злом по сравнению с денежной эмиссией и обширными заимствованиями. Поэтому начинать надо с сокращения расходов, а не доходов бюджета. Конечно, снизить налоговые ставки гораздо легче, чем преодолеть групповые интересы, стоящие за отдельными статьями государственных расходов. Однако снижение налогов без соразмерного сокращения расходов - очень рискованная затея. Вполне вероятное падение мировых цен на нефть может вернуть нас в 1990-е гг. , поставив государство перед нелегким выбором между высокой инфляцией и высокими реальными процентными ставками.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/a...ki-uroki-rosta
07 июля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная серия статей призвана развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - источники роста экономики.

Новая Россия наконец обрела национальную идею. "Счастье" 2010 г. , обещанное президентом полтора года назад участникам Всемирного экономического форума и всем остальным россиянам, наконец обрело конкретные очертания: речь идет об удвоении ВВП. Неудивительно, что постановка такой амбициозной цели привела к возобновлению дискуссии об источниках роста. Как правило, участники дискуссии ссылаются на "мировой опыт", который, как ни парадоксально, помогает обосновать противоположные точки зрения на то, что способствует и что препятствует росту.

Почему Корея не Уганда.

Как правило, под "международным опытом" исследований экономического роста подразумеваются попытки экономистов дать обоснованный ответ на вопрос, почему одни страны растут быстрее других. Важность этого вопроса трудно переоценить. Например, в 1960 - 1990 гг. средняя страна в Африке к югу от Сахары росла с темпом менее 1% в год; совокупный прирост ВВП составил 30%. Если сопоставить эти данные с 7% -ным ростом в Южной Корее (что увеличило ВВП на душу населения в 7,4 раза за 30 лет) , то трудно не согласиться с лауреатом Нобелевской премии Робертом Лукасом: "Как только начинаешь об этом думать, трудно переключиться на что-нибудь еще". Как только в конце 1980-х гг. появились надежные данные по экономическому росту за послевоенный период, для приблизительно 100 стран были проведены десятки исследований факторов, определяющих темпы долгосрочного экономического роста.

По определению эти исследования рассматривают не краткосрочные колебания ВВП вокруг тренда, а сам этот тренд. Поэтому, если не ограничивать выборку только развитыми странами (для которых имеются данные более чем за 100 лет) , приходится рассматривать послевоенный период в каждой стране как одно наблюдение. Таким образом, исследователи экономического роста не могут сказать, насколько изменение различных переменных влияет на рост в данной стране, а вынуждены сравнивать средние темпы роста различных стран. Такой подход обусловливает серьезные ограничения. Так как на рост влияет много факторов, эффект каждого из них имеет место лишь "при прочих равных" и зависит от того, какие именно прочие факторы включены в эконометрический анализ. Например, количество человеческого капитала (доля людей со средним образованием или среднее количество лет образования) положительно влияет на темпы роста, однако стоит добавить в регрессию качество человеческого капитала (например, результаты национальной сборной на международных олимпиадах по математике) , и эффект количества человеческого капитала становится статистически незначимым. Оказывается, что именно качество образования (а не коррелированное с ним "количество" образования) положительно влияет на рост. Однако если данные по качеству недоступны, то исследователь придет к выводу, что главное - это количество образования (и будет рекомендовать органам власти предпочесть экстенсивное развитие системы образования его реформе).

Поэтому результаты анализа самым существенным образом зависят от того, какие переменные учтены в анализе, а какие отброшены (например, из-за недостатка данных). Именно поэтому можно найти и работы, в которых размер государства влияет на рост отрицательно, и работы, в которых его эффект не значим, и даже работы, в которых эффект положителен. Как правило, более поздние работы дают более надежные результаты, но даже и это не всегда так.

К счастью, в последние годы был проведен ряд исследований по выявлению устойчивых факторов роста, т. е. тех факторов, которые значимо влияют на рост в подавляющем большинстве постановок (некоторые исследователи проверили ни много ни мало 2 млн спецификаций). Этих факторов не так много. При прочих равных бедные страны растут быстрее (поэтому сравнение темпов роста Китая с Россией пока не вполне правомерно, а вот отставание от Кореи должно вызывать серьезное беспокойство). Образование и здоровье (например, продолжительность жизни) положительно влияют на рост. Государственное вмешательство отрицательно влияет на рост, причем в первую очередь важен не размер, а качество государства: бюджетный дефицит, инфляция, избыточное регулирование, коррупция. Для роста очень важны экономические и политические институты, такие как права собственности, качество правовой системы, финансовое развитие, а также географические и исторические факторы, объясняющие институты: расположение страны, этническая неоднородность, наличие природных ресурсов. Оказывается, что наличие природных ресурсов (и их преобладание в экспорте страны) отрицательно влияет на рост, в первую очередь оказывая негативный эффект на качество экономических институтов.

Достаточно сложным является вопрос о влиянии на рост неравенства и открытости. При прочих равных более однородные и более открытые страны растут быстрее, однако в обоих случаях не так легко ответить на вопрос, что является причиной, а что - следствием. Специальные эконометрические методы позволяют показать, что неравенство действительно замедляет рост, но и само, в свою очередь, зависит, например, от количества природных ресурсов: чем больше природная рента, тем больше неравенство, острее социальный конфликт, тем более неэффективны экономические институты и тем медленнее рост.

Удвоение счастья.

Какие же можно извлечь уроки из "международного опыта"? С одной стороны, Россия располагает инфраструктурой индустриальной экономики и огромным (для нашего нынешнего ВВП) уровнем образования. С другой стороны, высокое неравенство, этнолингвистическая неоднородность, преобладание природных ресурсов в экспорте и неэффективное правительство резко снижают потенциал роста. Следовательно, росту ВВП могут содействовать следующие реформы: а) административная реформа и реформа госслужбы; б) реформа образования и здравоохранения; в) адресная социальная политика и борьба с бедностью; г) реформа финансового сектора.

Удвоение ВВП потребует значительных усилий как от власти, так и от общества. Насколько оправданны эти жертвы? Принесет ли двукратный ВВП обещанное счастье? Недавние исследования динамики около 80 показателей уровня жизни показывают, что самые разнообразные показатели качества жизни действительно улучшаются с ростом ВВП на душу населения. Однако эта зависимость носит скорее долгосрочный характер, причем для большинства показателей лаги существенно превышают 10 лет. Так что вполне возможно, что благами экономического роста в большей степени воспользуются следующие поколения россиян. Впрочем, это лишь подчеркивает правильность выбора высоких темпов экономического роста в качестве национальной идеи.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/a...cheskoj-pogody
21 июля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная серия статей призвана развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - экономическое прогнозирование.

Экономическая метеорология.

Недавно опубликованные данные по экономическому росту за первое полугодие 2003 г. самым удивительным образом совпали с поставленными в Послании президента целями: 7,2% в годовом исчислении. Сразу после этого были пересмотрены и прогнозы экспертов (как правительственных, так и независимых) на второе полугодие. Оказалось, что даже те эксперты, которых раньше можно было обвинить в неамбициозности, теперь вполне согласны с возможностью достижения 7% -ного роста, по крайней мере в 2003 г. Насколько можно верить прогнозам экономистов в краткосрочной перспективе? Одна из распространенных точек зрения заключается в том, что использование количественных методов в экономике теперь позволяет обогнать метеорологов по качеству прогнозов. Это легко проверить: нужно всего лишь посмотреть на прогнозы, сделанные год назад, и сопоставить их с реальными данными.

Завидное постоянство.

Оказывается, что всего полгода назад подавляющее большинство прогнозов предсказывало российской экономике темпы роста не выше 4% в год. Проведенный в январе - феврале 2003 г. опрос ведущих российских экономистов (работающих как в исследовательских организациях, так и в частном секторе) показал безрадостную картину: "Ухудшение экономической конъюнктуры в IV квартале 2002 г. еще больше утвердило экспертов во мнении, что по темпам роста ВВП 2003 г. будет для России хуже предыдущего года" (www.dcenter.ru). Темп роста ВВП в 2003 г. , предсказанный тогда экспертами, составил лишь 3,9%. Не более оптимистичным был и официальный прогноз Минэкономразвития: 3,5%. Прошло всего лишь полгода, и эксперты (как и Минэкономразвития) повысили прогноз до 6 - 7%. Вряд ли можно считать удачным и прогнозы экспертов на 2000 г. : в начале 2000 г. экономисты считали, что ВВП вырастет на 1,5% (фактическое значение составило 9% ). Прогнозы на 2001 - 2002 гг. были более точными, но и в этом случае ошибка составила 1%.

Не лучше обстоят дела и у западных коллег, в том числе и экономистов МВФ (пожалуй, лучшего коллектива макроэкономистов в мире). Крайне поучительным доказательством качества макроэкономического прогнозирования может стать сравнение фактических и прогнозных темпов роста, публикуемых в ежегодных отчетах World Economic Outlook (www.imf.org). Весной 1999 г. экономисты МВФ предсказывали российской экономике спад 7% (рост составил 5,4% ), прогноз на 2000 г. составил те же 1,5% , а на 2003 г. - 4%. Аналогичные прогнозы были сделаны и экспертами, опрашиваемыми журналом Economist (www.economist.com).

Сопоставление прогнозов с фактическими значениями за несколько лет позволяет сделать простой вывод: экономические прогнозы обладают двумя качествами - "постоянством" и "непостоянством". Постоянство заключается в том, что прогнозы очень сильно напоминают итоги предыдущего года (как известно, лучший прогноз погоды на завтра - это сегодняшняя погода). С другой стороны, так как экономическая конъюнктура все-таки меняется, прогнозы на следующий год пересматриваются вместе с ней. Это показывает и анализ прогнозов на два года вперед: как правило, прогноз на 2001 г. , сделанный в начале 2000 г. , практически совпадает с прогнозом на 2000 г. и серьезно отличается как от фактического значения, так и от прогноза, сделанного в начале 2001 г.

Безусловно, строить прогнозы для российской экономики очень трудно. Во-первых, открытая экономика в огромной степени зависит от изменчивых внешних факторов, например от цен на нефть. Во-вторых, происходящие в российской экономике серьезные структурные изменения затрудняют экстраполяцию. Поэтому интересно проверить, насколько выше качество прогнозов для мировой экономики в целом (которая по определению замкнута) и для развитых стран (в которых роль структурных изменений гораздо ниже). Тот же World Economic Outlook показывает, что величина ошибки существенно ниже (впрочем, необходимо помнить, что темпы роста мировой экономики в 2 - 3 раза ниже, чем российской). Для мировой экономики в целом ошибка прогноза на один год в среднем (за исключением кризисных лет 1997 - 1998 гг. ) составляет 0,7% в год, на два года вперед - 1,3%. Аналогичные ошибки получаются и для развитых стран. С другой стороны, прогнозы темпов роста мировой экономики и экономик развитых стран также страдают проблемами постоянства и непостоянства: прогнозы ближе к итогам предыдущего года и очень серьезно пересматриваются по мере поступления новых данных.

Хрустальные шары макроэкономистов.

Итак, несмотря на все успехи экономической теории, экономические прогнозы являются адаптивными. Экономисты по-прежнему не могут предсказать завтрашние тенденции, поэтому прогнозы на завтра основаны на экстраполяции сегодняшних и вчерашних. Нетрудно понять, почему это происходит. Рассмотрим три возможных способа прогнозирования: субъективные ожидания экспертов, простые эконометрические модели и сложные (структурные) модели. Простые модели экстраполируют на завтра наблюдаемые во временных рядах сегодняшних и вчерашних данных корреляции и тенденции; поэтому по определению не могут предсказать эффект структурных изменений в экономике. Субъективные прогнозы отражают интуицию эксперта, которая, по существу, также основана на некоторой простой модели (пусть и неформализованной).

Гораздо более перспективны структурные модели, в которых в явном виде описано поведение основных экономических агентов и сведены макроэкономические балансы. В принципе, структурные модели позволяют предсказать и величину структурных изменений (по крайней мере тех, возможность которых заложена в модель) , и их эффект на экономический рост. Первые структурные модели возникли в 1950-х гг. и пользовались огромной популярностью вплоть до 1970-х, когда необходимость их пересмотра стала очевидной. Сегодняшнее отношение к первому поколению этих моделей лучше всего сформулировано в недавнем обзоре одного из авторитетных макропрогнозистов Фрэнсиса Диболда (профессора Университета Пенсильвании) : "сообщения о кончине больших макроэкономических моделей НЕ являются преувеличенными". Современные структурные модели отличаются от моделей 1950-х гг. эконометрическим подходом к оценке параметров (вместо так называемой калибровки параметров). Кроме того, современные модели в гораздо большей степени опираются на недавние достижения макроэкономической теории, основанной на анализе микроэкономического поведения предприятий и потребителей.

Однако эти преимущества новых моделей существенно затрудняют их использование для прогнозирования российской экономики. Во-первых, макроэкономические модели, построенные для развитых стран, нужно существенно адаптировать для описания микроэкономических взаимодействий в российской экономике (в том числе и вследствие неразвитости ключевых рынков или их монополизации). Во-вторых, у нас по-прежнему не хватает длинного ряда макроэкономических данных для того, чтобы получить надежные оценки для большого количества параметров.

Без гарантий.

И все же, если понимать, как экономические прогнозы устроены и чего от них можно ожидать, прогнозы могут быть очень полезны. Простые модели позволяют получить точку отсчета: что было бы, если бы внешние условия, структура экономики и экономическая политика остались бы неизменными. Сложные модели в общих чертах позволяют проводить сценарные расчеты и предсказывать реакцию экономики на изменения внешней среды. Кроме того, даже ошибаясь в прогнозе, экономисты, как правило, угадывают, повысятся или понизятся темпы роста.

Главное - помнить об ограниченной точности прогнозов. Как и метеорологи, экономисты не несут прямой материальной ответственности за свои ошибки.

Автор - проректор Российской экономической школы

[Сергей Гуриев]

https://www.vedomosti.ru/newspaper/a...cheskoj-pogody
21 июля 2003 00:00

Ведомости

Политические идеи, которые звучат в разговорах за чашкой чая или в программах партий, часто основаны на мифах об экономике. Данная серия статей призвана развеять такие мифы. Сегодняшняя тема - экономическое прогнозирование.

Экономическая метеорология.

Недавно опубликованные данные по экономическому росту за первое полугодие 2003 г. самым удивительным образом совпали с поставленными в Послании президента целями: 7,2% в годовом исчислении. Сразу после этого были пересмотрены и прогнозы экспертов (как правительственных, так и независимых) на второе полугодие. Оказалось, что даже те эксперты, которых раньше можно было обвинить в неамбициозности, теперь вполне согласны с возможностью достижения 7% -ного роста, по крайней мере в 2003 г. Насколько можно верить прогнозам экономистов в краткосрочной перспективе? Одна из распространенных точек зрения заключается в том, что использование количественных методов в экономике теперь позволяет обогнать метеорологов по качеству прогнозов. Это легко проверить: нужно всего лишь посмотреть на прогнозы, сделанные год назад, и сопоставить их с реальными данными.

Завидное постоянство.

Оказывается, что всего полгода назад подавляющее большинство прогнозов предсказывало российской экономике темпы роста не выше 4% в год. Проведенный в январе - феврале 2003 г. опрос ведущих российских экономистов (работающих как в исследовательских организациях, так и в частном секторе) показал безрадостную картину: "Ухудшение экономической конъюнктуры в IV квартале 2002 г. еще больше утвердило экспертов во мнении, что по темпам роста ВВП 2003 г. будет для России хуже предыдущего года" (www.dcenter.ru). Темп роста ВВП в 2003 г. , предсказанный тогда экспертами, составил лишь 3,9%. Не более оптимистичным был и официальный прогноз Минэкономразвития: 3,5%. Прошло всего лишь полгода, и эксперты (как и Минэкономразвития) повысили прогноз до 6 - 7%. Вряд ли можно считать удачным и прогнозы экспертов на 2000 г. : в начале 2000 г. экономисты считали, что ВВП вырастет на 1,5% (фактическое значение составило 9% ). Прогнозы на 2001 - 2002 гг. были более точными, но и в этом случае ошибка составила 1%.

Не лучше обстоят дела и у западных коллег, в том числе и экономистов МВФ (пожалуй, лучшего коллектива макроэкономистов в мире). Крайне поучительным доказательством качества макроэкономического прогнозирования может стать сравнение фактических и прогнозных темпов роста, публикуемых в ежегодных отчетах World Economic Outlook (www.imf.org). Весной 1999 г. экономисты МВФ предсказывали российской экономике спад 7% (рост составил 5,4% ), прогноз на 2000 г. составил те же 1,5% , а на 2003 г. - 4%. Аналогичные прогнозы были сделаны и экспертами, опрашиваемыми журналом Economist (www.economist.com).

Сопоставление прогнозов с фактическими значениями за несколько лет позволяет сделать простой вывод: экономические прогнозы обладают двумя качествами - "постоянством" и "непостоянством". Постоянство заключается в том, что прогнозы очень сильно напоминают итоги предыдущего года (как известно, лучший прогноз погоды на завтра - это сегодняшняя погода). С другой стороны, так как экономическая конъюнктура все-таки меняется, прогнозы на следующий год пересматриваются вместе с ней. Это показывает и анализ прогнозов на два года вперед: как правило, прогноз на 2001 г. , сделанный в начале 2000 г. , практически совпадает с прогнозом на 2000 г. и серьезно отличается как от фактического значения, так и от прогноза, сделанного в начале 2001 г.

Безусловно, строить прогнозы для российской экономики очень трудно. Во-первых, открытая экономика в огромной степени зависит от изменчивых внешних факторов, например от цен на нефть. Во-вторых, происходящие в российской экономике серьезные структурные изменения затрудняют экстраполяцию. Поэтому интересно проверить, насколько выше качество прогнозов для мировой экономики в целом (которая по определению замкнута) и для развитых стран (в которых роль структурных изменений гораздо ниже). Тот же World Economic Outlook показывает, что величина ошибки существенно ниже (впрочем, необходимо помнить, что темпы роста мировой экономики в 2 - 3 раза ниже, чем российской). Для мировой экономики в целом ошибка прогноза на один год в среднем (за исключением кризисных лет 1997 - 1998 гг. ) составляет 0,7% в год, на два года вперед - 1,3%. Аналогичные ошибки получаются и для развитых стран. С другой стороны, прогнозы темпов роста мировой экономики и экономик развитых стран также страдают проблемами постоянства и непостоянства: прогнозы ближе к итогам предыдущего года и очень серьезно пересматриваются по мере поступления новых данных.

Хрустальные шары макроэкономистов.

Итак, несмотря на все успехи экономической теории, экономические прогнозы являются адаптивными. Экономисты по-прежнему не могут предсказать завтрашние тенденции, поэтому прогнозы на завтра основаны на экстраполяции сегодняшних и вчерашних. Нетрудно понять, почему это происходит. Рассмотрим три возможных способа прогнозирования: субъективные ожидания экспертов, простые эконометрические модели и сложные (структурные) модели. Простые модели экстраполируют на завтра наблюдаемые во временных рядах сегодняшних и вчерашних данных корреляции и тенденции; поэтому по определению не могут предсказать эффект структурных изменений в экономике. Субъективные прогнозы отражают интуицию эксперта, которая, по существу, также основана на некоторой простой модели (пусть и неформализованной).

Гораздо более перспективны структурные модели, в которых в явном виде описано поведение основных экономических агентов и сведены макроэкономические балансы. В принципе, структурные модели позволяют предсказать и величину структурных изменений (по крайней мере тех, возможность которых заложена в модель) , и их эффект на экономический рост. Первые структурные модели возникли в 1950-х гг. и пользовались огромной популярностью вплоть до 1970-х, когда необходимость их пересмотра стала очевидной. Сегодняшнее отношение к первому поколению этих моделей лучше всего сформулировано в недавнем обзоре одного из авторитетных макропрогнозистов Фрэнсиса Диболда (профессора Университета Пенсильвании) : "сообщения о кончине больших макроэкономических моделей НЕ являются преувеличенными". Современные структурные модели отличаются от моделей 1950-х гг. эконометрическим подходом к оценке параметров (вместо так называемой калибровки параметров). Кроме того, современные модели в гораздо большей степени опираются на недавние достижения макроэкономической теории, основанной на анализе микроэкономического поведения предприятий и потребителей.

Однако эти преимущества новых моделей существенно затрудняют их использование для прогнозирования российской экономики. Во-первых, макроэкономические модели, построенные для развитых стран, нужно существенно адаптировать для описания микроэкономических взаимодействий в российской экономике (в том числе и вследствие неразвитости ключевых рынков или их монополизации). Во-вторых, у нас по-прежнему не хватает длинного ряда макроэкономических данных для того, чтобы получить надежные оценки для большого количества параметров.

Без гарантий.

И все же, если понимать, как экономические прогнозы устроены и чего от них можно ожидать, прогнозы могут быть очень полезны. Простые модели позволяют получить точку отсчета: что было бы, если бы внешние условия, структура экономики и экономическая политика остались бы неизменными. Сложные модели в общих чертах позволяют проводить сценарные расчеты и предсказывать реакцию экономики на изменения внешней среды. Кроме того, даже ошибаясь в прогнозе, экономисты, как правило, угадывают, повысятся или понизятся темпы роста.

Главное - помнить об ограниченной точности прогнозов. Как и метеорологи, экономисты не несут прямой материальной ответственности за свои ошибки.

Автор - проректор Российской экономической школы