9000. Экономическая мысль. От Античности до Адама Смита

[Мюррей Ротбард]

ными обменами, являются искусственными, «неестественными» и по-
этому считаются предосудительными. Обмены во имя денежной выго-
ды просто осуждаются как аморальные и «неестественные», в частности,
такие виды деятельности, как розничная торговля, оптовая торговля,
транспорт и наем труда. К розничной торговле, которая, разумеется, не-
посредственно обслуживает потребителя, Аристотель относился осо-
бенно неприязненно и с удовольствием избавился бы от нее полностью.
В своих литературных произведениях, касающихся экономики, Ари-
стотель едва ли оставался последовательным. Поскольку, хотя денеж-
ный обмен им осуждается как аморальный и противоестественный, он
в то же время превозносит сеть объединяющих город взаимных и обоюд-
ных (реципрокных) обменов по типу «даю, чтобы ты дал».
Путаница в мыслях Аристотеля по вопросу разделения аналитиче-
ского и «морального» проявилась и при обсуждении им денег. С одной
стороны, он понимает, что расширение денежной сферы значительно об-
легчило производство и обмен. Он также понимает, что деньги, средство
обмена, представляют общий спрос и «всё связывают вместе». Также
деньги устраняют серьезную проблему «двойного совпадения желаний»,
где каждый продавец должен желать именно те блага, которые предо-
ставляет другой. Теперь каждый может продавать товары за деньги. Бо-
лее того, деньги позволяют хранить ценность, которая будет использо-
вана для осуществления будущих покупок.
Однако Аристотель создал огромные проблемы для будущего, мо-
рально осудив как «противоестественную» выдачу денежных ссуд под
проценты. Поскольку деньги не могут потребляться непосредственно
и используются только для облегчения обмена, значит, они «бесплод-
ны» и не могут сами по себе увеличивать богатство. Поэтому взимание
процентов, которое, как ошибочно полагал Аристотель, подразумева-
ет прямую производительность денег, резко осуждается как противное
природе.
Было бы лучше, если бы Аристотель избежал такого поспешного мо-
рального осуждения и попытался выяснить, почему по факту процент
платят повсеместно. Нет ли, в конце концов, в процентной ставке чего-
то «естественного»? А обнаружив экономическую причину взимания —
и выплату — процента, Аристотель, возможно, понял бы, почему его
взимание вполне морально, а вовсе не неестественно.
Аристотель, как и Платон, враждебно относился к экономическому
росту и выступал за статичное общество, и все это сочетается с их не-
приятием стяжательства и накоплением богатства. Идея древнего Ге-
сиода о том, что экономическая проблема есть проблема распределения
редких средств для удовлетворения альтернативных потребностей, бы-
ла практически проигнорирована и Платоном, и Аристотелем, который
вместо этого рекомендовал добродетель смирения желаний, дабы они
соответствовали имеющимся средствам.

[Мюррей Ротбард]

Очень трудное для восприятия, но оказавшее большое влияние обсужде-
ние Аристотелем обмена сильно пострадало от его постоянной склонно-
сти мешать анализ с немедленным моральным суждением. Как и в слу-
чае взимания процентов, прежде чем высказываться о моральности
обменов, Аристотель должен был проявить последовательность и вы-
яснить, почему в реальной жизни совершаются обмены. Этого он не сде-
лал. Анализируя обмены, Аристотель заявляет, что эти взаимовыгод-
ные сделки подразумевают «пропорциональную взаимность», однако
у Аристотеля остается характерно неясным, всем ли обменам по природе
присуща взаимность или только пропорционально взаимные обмены по-
истине «справедливы». И конечно же, Аристотель никогда не задавал-
ся вопросом: почему люди добровольно участвуют в «несправедливых»
обменах? И соответственно, почему люди добровольно платят проценты,
если в действительности они «несправедливы»?
Все запуталось еще больше, когда под влиянием пифагорейской ми-
стики чисел Аристотель ввел неясные и вводящие в заблуждение ма-
тематические термины в то, что могло остаться просто анализом. Един-
ственным сомнительным достоинством этого вклада стало то, что он до-
ставил множество счастливых часов историкам экономической мысли,
которые всё пытаются впихнуть в труды Аристотеля современный изо-
щренный анализ. Эта проблема усугубляется печальной тенденцией,
имеющей место среди историков мысли, рассматривать великих мы-
слителей прошлого как обязательно цельных и последовательных. Это,
конечно, серьезная историографическая ошибка; каким бы великим ни
был мыслитель, он может впасть в заблуждение и непоследователь-
ность, и даже иногда бредить. Похоже, что многие историки научной
мысли просто не в состоянии признать этот простой факт.
Известные слова Аристотеля о взаимности при обмене в книге V его
«Никомаховой этики» являются ярким примером подобной тарабарщи-
ны. Аристотель говорит о строителе, который обменивает дом на обувь,
сшитую башмачником. Он пишет далее: «...отношения строителя дома
к башмачнику должны отвечать отношению определенного количества
башмаков к дому или к еде. А если этого нет, не будет ни обмена, ни [об-
щественных] взаимоотношений» <8(V)>. В самом деле? Каким может
быть частное от деления «строителя» на «башмачника»? И тем более как
можно его приравнять к отношению башмаки/дома? В каких единицах
могут быть выражены такие люди, как строители и башмачники?
Правильный ответ состоит в том, что никакого смысла в этом нет и что
это упражнение должно квалифицироваться в качестве прискорбного
случая пифагорейской квантофрении. Однако многие уважаемые исто-
рики усматривают в приведенных в данном отрывке надуманных по-
строениях, что Аристотель предвосхитил трудовую теорию ценности,
Стэнли Джевонса или Альфреда Маршалла. Трудовую теорию мож-

[Мюррей Ротбард]

но распознать, если сделать ничем не подтверждаемое предположение
о том, что Аристотель «должно быть имел в виду» часы труда, затрачен-
ного строителем или сапожником, а Йозеф Соудек усматривает здесь
соответствующие навыки этих производителей, навыки, которые затем
измеряются их продукцией(5).
В конечном итоге Соудек выводит Аристотеля в качестве предшест-
венника Джевонса. На фоне этой погони за призраками не мог не пора-
довать вердикт о бредовости, вынесенный специалистом по экономиче-
ской истории Древней Греции Мозесом Финли и уважаемым специали-
стом по Аристотелю Х. Г. Иоахимом, который имел мужество написать:
«Как именно ценности производителей должны быть определены, и что
может означать пропорция между ними, до конца, должен признаться,
мне непонятно»1.
Другое серьезное заблуждение в том же абзаце «Никомаховой этики»
причинило неисчислимый вред экономической мысли будущих веков.
Аристотель говорит, что для того, чтобы обмен (любой обмен? или только
справедливый обмен?) состоялся, различные товары и услуги «должны
быть уравнены» <ср. 1133а, 15—20>, эту фразу Аристотель повторяет
несколько раз. Именно это необходимое «уравнивание» привело Аристо-
теля к тому, чтобы ввести математику и знаки равенства. Он рассуждал
так: для того чтобы А и В смогли обменять два продукта, ценности обо-
их продуктов должны быть равными, в противном случае обмен не будет
иметь место. Самые разные блага, обменивающиеся друг на друга, долж-
ны быть равны, потому что обмениваются только вещи равной ценности.
Как это было доказано представителями австрийской школы в кон-
це XIX в., аристотелевская идея равной ценности при обмене просто-на-
просто неверна. Если А обменивает обувь на мешки пшеницы, принад-
лежащие В, то А делает это потому, что он предпочитает пшеницу обу-
ви, в то время как предпочтения B в точности обратны. Если обмен
происходит, это означает не равенство ценностей, а скорее обратное не-
равенство ценностей для обеих сторон, осуществляющих обмен. Если
я покупаю газету за 30 центов, я поступаю так, потому что я предпочи-
таю приобретение газеты сохранению 30 центов, в то время как прода-
вец газет предпочитает получить деньги сохранению газеты. Это двой-
ное неравенство субъективных оценок является необходимой предпо-
сылкой для любого обмена.
Если уравнение отношения строителя к работнику лучше забыть, то
в остальном анализ Аристотеля, по мнению некоторых историков, отча-
сти предвосхитил экономическую теорию австрийской школы. Аристо-
тель недвусмысленно заявляет, что деньги представляют человеческую
потребность, или спрос, выступающий мотивом для обмена, и они «всё
связывают вместе» <1133a, 25>. Спрос определяется потребительной
ценностью, или желательностью, блага. Вслед за Демокритом Аристо-
тель указывает, что, после того как количество блага достигает опреде-
ленного предела, когда его становится «слишком много», потребительная

[Мюррей Ротбард]

ценность будет падать и благо обесценится. Но Аристотель идет дальше
Демокрита, указывая на другую сторону медали: когда блага становит-
ся все меньше, оно становится субъективно более полезным или ценным.
В «Риторике» он утверждает, что «то, что встречается реже, лучше то-
го, что бывает в изобилии, как, например, золото лучше железа, хотя оно
и менее полезно» (1364a, 20—25; пер. Н. Платоновой). В этих утвержде-
ниях действительно присутствует намек на то, как на самом деле раз-
личные уровни предложения влияют на ценность блага, и по крайней
мере намек на теорию предельной полезности, получившую окончатель-
ную формулировку в рамках австрийской школы, и на австрийское ре-
шение «парадокса» ценности.
Это интересные намеки и предложения; однако несколько отрывоч-
ных предложений, разбросанных по разным книгам, вряд ли могут счи-
таться полноценной теорией — предшественницей австрийской школы.
Однако имеется более интересный предвестник австрийского подхода,
привлекший внимание историков только в последние годы: основа для
австрийской теории предельной производительности — процесс, при
котором ценность конечных продуктов вменяется средствам, или фак-
торам, производства.
В своей малоизвестной работе «Топика», а также в его более позд-
ней работе «Риторика» Аристотель проводит философский анализ отно-
шений между человеческими целями и средствами, с помощью которых
люди преследуют свои цели. Эти средства, или «орудия производства»,
необходимо получают свою ценность от конечных продуктов, полезных
для человека, от «орудий деятельности». Чем больше желательность
или субъективная ценность блага, тем более желательны или ценны
средства, необходимые для производства данного продукта. Более то-
го, Аристотель вводит предельный элемент в это вменение, утверждая,
что если приобретение или добавление блага А к уже желаемому бла-
гу С создает более желаемый результат, чем добавление блага В, зна-
чит, благо А более ценно, чем благо В. Или, как выразился Аристотель:
«[следует судить о предпочтительности] по прибавлению, а именно если
нечто прибавленное к одному и тому же делает целое более предпочти-
тельным, [чем другое прибавленное]» <Топика 118b, 10; пер. М. И. Итки-
на>. Аристотель также вводит еще более характерную, предавстрий-
скую, предвосхитившую Бём-Баверка концепцию, подчеркнув диффе-
ренциальную ценность потери, а не добавления блага. Благо А будет
более ценным, чем благо B, если потеря блага А будет считаться боль-
шим злом, чем потеря блага B. Как ясно выразился Аристотель: «[Боль-
шее благо] и то, чему противоположно большее зло, и то, лишение чего
чувствуется сильнее» <Риторика 1364а, 30; пер. Н. Платоновой>.
Аристотель также отметил важность взаимодополняемости экономи-
ческих факторов производства при вменении им ценности. Пила, отме-
тил он, в плотницком деле более ценна, чем серп, но она не является бо-
лее ценной везде и во всех занятиях. Он также отметил, что благо, ис-
18

[Мюррей Ротбард]

пользуемое для разных нужд, более желательно или более ценно, чем
благо, у которого только одно применение. Те, кто критически относится
к важности анализа Аристотеля, утверждают, что за исключением пас-
сажа про пилу и серп Аристотель не сделал никакого экономического
приложения для своего широкого философского подхода к вменению.
Однако в этом обвинении упускается из виду один критически важ-
ный австрийский момент — разработанный с особой силой и тщатель-
ностью австрийским экономистом ХХ в. Людвигом фон Мизесом — что
экономическая теория является лишь частью, подмножеством, более
широкого, «праксиологического анализа человеческой деятельности».
Блестяще анализируя логические следствия применения средств для
достижения целей в любой человеческой деятельности, Аристотель на-
чал закладывать основу для австрийской теории вменения и предель-
ной производительности, которая будет разработана через более чем два
тысячелетия спустя.
1.9. КРАХ ПОСЛЕ АРИСТОТЕЛЯ
Примечательно, что всплеск экономического мышления в античности
пришелся лишь на два столетия — V и IV вв. до н.э. — и имел место только
в одной стране, Греции. Остальная же часть древнего мира и сама Греция
до и после этих веков, по существу, оставалась пустыней экономической
мысли. Ничего существенного не пришло из великих древних цивилиза-
ций Месопотамии и Индии, и цивилизация Китая за всю свою многовеко-
вую историю, за исключением политических идей, тоже дала очень нем-
ногое. Примечательно, что эти цивилизации не породили экономической
мысли, хотя экономические институты: торговля, кредит, добыча полез-
ных ископаемых, ремесла и т.д. — достигали высокого уровня развития
и даже более высокого, чем в Греции. И это является важным показателем того, что, вопреки утверждениям марксистов и прочих экономических де-
терминистов, экономическая мысль и идеи не возникают автоматически
вследствие развития экономических институтов.
Те, кто изучает историю идей, никогда не смогут полностью проник-
нуть в тайны творчества человеческой души и, таким образом, полно-
стью объяснить тот относительно короткий период расцвета экономиче-
ской мысли. Однако совершенно неслучайно, что именно древнегрече-
ские философы снабдили нас самыми первыми кирпичиками будущей
систематической экономической теории. До этой эпохи в самой Греции
и в остальной части древнего мира философия как таковая тоже прак-
тически не существовала. Сутью философской мысли является то, что
она проникает в ситуативные превратности обыденной жизни, для того
чтобы прийти к истинам, которые выше ежедневных случайностей, об-
условленных временем или местом. Философия приходит к пониманию
истин о мире и о человеческой жизни, которые — по крайней мере до тех

[Мюррей Ротбард]

пор, пока существует мир и человечество, — являются абсолютными,
всеобщими и вечными. Иначе говоря, она приходит к системе природных
законов. И экономический анализ является составной частью такого ис-
следования, поскольку только подлинная экономическая теория позво-
ляет выйти за рамки ежедневной рутины и открыть фундаментальные
истины о человеческой деятельности, которые являются абсолютными,
неизменными и вечными и на которые не оказывают влияния перемены
времени и места. Экономическая мысль, по крайней мере правильная
экономическая мысль в ее собственной области исследования, является
подмножеством природных законов.
Если вспомнить обрывочные экономические идеи, привнесенные
древними греками: размышления Гесиода о редкости; размышления
Демокрита о субъективной ценности и полезности, о влиянии спроса
и предложения на цену и о временных предпочтениях; размышления
Платона и Ксенофонта о разделении труда; идеи Платона относительно
функций денег; высказывания Аристотеля по поводу спроса и предло-
жения, о деньгах, об обмене и вменении ценности от целей к средствам,
то мы видим, что все эти мыслители были сосредоточены на логических
следствиях небольшого числа в широком смысле эмпирических акси-
ом о человеческой жизни: о существовании человеческой деятельности,
о вечном преследовании целей с помощью использования ограниченных
средств, о разнообразии и неравенстве людей. Безусловно, эти аксиомы
эмпирические, но они настолько всеобъемлющи и широки, что приме-
нимы к человеческой жизни в целом, всегда и везде. После того как они
были сформулированы и изложены, они побуждают согласиться с их ис-
тинностью посредством эффекта узнавания: будучи сформулированны-
ми, они становятся очевидными для человеческого разума. Эти аксиомы
устанавливаются в качестве несомненных и неопровержимых, а затем
с помощью логических процедур — универсальных и неопровержимых
самих по себе и лежащих вне времени и места — приводят нас к абсо-
лютно истинным выводам.
Хотя этот метод рассуждения — в философии и экономической тео-
рии — является одновременно и эмпирическим, вытекающим из свойств
окружающего мира, и истинным, он находится в радикальном противо-
речии с современной философией науки. Например, в современном по-
зитивизме или неопозитивизме «факты, данные» (evidence) стали зна-
чительно ýже, скоропреходящи и подвержены изменениям. Во многих
современных направлениях экономической науки, которые в основном
используют позитивистский метод, «эмпирические данные» — это мас-
са изолированных и узких экономических событий, каждое из которых
представляется в виде однородных битов информации, используемых
для якобы «поверки», подтверждения или опровержения экономических
гипотез. Эти самые биты, в подражание лабораторным экспериментам,
должны предоставить «данные», которые позволят проверить теорию.
Современный позитивизм не в силах понять или овладеть системой ана-

[Мюррей Ротбард]

иза — будь то классическая греческая философия или экономическая
теория, — основанной на дедуктивных выводах из фундаментальных ак-
сиом столь широкого эмпирического свойства, что практически являют-
ся самоочевидными (self-evident) — очевидными для я (self) — после того,
как были сформулированы. Позитивизм не в силах понять, что резуль-
таты лабораторных экспериментов остаются лишь «данными» (evidence),
поскольку они тоже делают очевидными (make evident) для ученых (или
для кого-то, кто следит за экспериментами), т.е. очевидными для я, тех
фактов или истин, которые ранее очевидными не были. Дедукция в ло-
гике и математике делает то же самое: она вынуждает прийти к согла-
сию, демонстрируя людям очевидность вещей, которые ранее не каза-
лись очевидными. Правильная экономическая теория, которую мы на-
звали «праксиологической» теорией, — это один из способов, с помощью
которых истины становятся очевидными для человеческого разума.
Даже политика, которую некоторые высмеивают за то, что она не яв-
ляется чисто или строго экономической теорией, в значительной степе-
ни зависит от экономической мысли. Политика, безусловно, является
аспектом человеческой деятельности, и ее влияние на экономическую
жизнь порой имеет решающее значение. На экономические аспекты по-
литики оказывают влияние непреложные истины природного закона,
они могут быть и однажды были поняты, и потому при изучении разви-
тия экономической мысли ими уже невозможно пренебречь. Когда Де-
мокрит и Аристотель защищали режим частной собственности, и Ари-
стотель сокрушал представления Платона об идеальном коммунизме,
они тем самым оказались вовлечены в важный экономический анализ
природы и последствий альтернативных систем управления и владения
собственностью.
Идеи Аристотеля стали вершиной экономической мысли античности,
как и его достижения в области классической философии. После смер-
ти Аристотеля разработка экономических теорий сошла на нет, а по-
сле эпохи эллинизма и заката Рима экономическая мысль практически
исчезла. Опять же, совершенно невозможно дать исчерпывающее объ-
яснение факту исчезновения экономической мысли, хотя очевидно, что
одной из причин, по всей вероятности, стал распад некогда гордого гре-
ческого полиса, случившийся после эпохи Аристотеля. Греческие горо-
да-государства подверглись завоеваниям и разрушениям, начавшим-
ся с возникновением империи Александра Великого еще при жизни его
бывшего наставника Аристотеля. В конце концов Греция, значительно
менее богатая и не столь экономически процветающая, была поглощена
Римской империей.
Неудивительно, что единственное, что можно считать имеющим от-
ношение к экономическим делам, — это советы, которые от отчаяния
давали различные древнегреческие философы, тщетно призывавшие
своих последователей решить проблему усугубляющейся редкости по-
средством резкого ограничения потребностей и желаний. Иначе гово-

[Мюррей Ротбард]

ря, если ты несчастлив и нищ, смирись со своей долей, как с неизбеж-
ным велением судьбы человеческой, и постарайся не желать больше-
го, чем имеешь. Это учение безнадежности и отчаяния проповедовал
основатель школы киников Диоген (412—323 до н.э.) и основоположник
эпикурейства Эпикур (343—270 до н.э.). Диоген и киники, исповедуя
этот культ бедности, дошли до того, что перешли к образу жизни собак
и взяли собачьи клички; сам Диоген поселился в бочке. В соответствии
со своими взглядами Диоген осудил героя Прометея, который, соглас-
но греческому мифу, похитил у богов дар огня и, таким образом, сде-
лал возможным инновации, рост человеческого знания и прогресс че-
ловечества. Как писал Диоген, Прометей был справедливо наказан бо-
гами за свой роковой поступок.
Как подытожил Бертран Рассел:
...Аристотель был последним греческим философом, чье мироощуще-
ние было жизнерадостным; после него все философы в той или дру-
гой форме проповедовали уход от жизни. Мир плох, давайте научим-
ся быть независимыми от него. Внешние блага непрочны, они — дары
судьбы, а не вознаграждение за наши собственные усилия(6).
Наиболее интересной и влиятельной школой древнегреческой фило-
софии после Аристотеля была школа стоиков, основанная Зеноном Ки-
тионским (336—264 до н.э.), который около 300 г. до н.э. появился в Афи-
нах и начал учить в окрашенном Портике (stoa poikile), после чего его са-
мого и его последователей стали называть стоиками.
Поначалу стоики были ветвью школы киников и призывали умерять
свои потребности в мирских благах, однако новую и более оптимистиче-
скую ноту в стоицизм привнес его второй великий основоположник Хри-
сипп (281—208 до н.э.).
В то время как Диоген проповедовал, что любовь к деньгам есть ко-
рень всех зол, Хрисипп резко возразил, что «мудрый человек за адек-
ватную плату три сальто сделает». Хрисипп также вполне понимал им-
манентное неравенство и разнообразие людей: «Ничто, — отметил он, —
не в силах изменить того обстоятельства, что некоторые места в театре
лучше других».
Однако основной вклад стоиков в развитие идей был сделан в области
нравственной, политической и правовой философии, поскольку имен-
но стоики впервые разработали и систематизировали, особенно в право-
вой сфере, концепцию и философию естественного права. Именно в си-
лу того, что Платон и Аристотель политически ограничивались рамка-
ми греческого полиса, их нравственная и правовая философия оказалась
тесно переплетенной с жизнью греческого города-государства. Для со-
кратиков средоточием человеческой добродетели был город-государ-
ство, а не индивид. Однако произошедшее после Аристотеля круше-
ние или подчинение греческого полиса освободило философию стоиков

[Мюррей Ротбард]

от ее привязки к политике. И поэтому стоики могли свободно использо-
вать свой разум и разработать доктрину природного закона, сосредото-
чив внимание не на полисе, а на каждом отдельном человеке и не на кон-
кретном государстве, а на всех государствах всего мира. Иначе говоря,
в интерпретации стоиков природный закон стал абсолютным и универ-
сальным, преодолевающим любые политические барьеры или преходя-
щие ограничения времени и места. Право и этика, принципы справедли-
вости стали межкультурными и межнациональными, применимыми ко
всем человеческим существам повсеместно. И поскольку каждый чело-
век обладает способностью мыслить, он способен с помощью правильно-
го рассуждения понять истины природного закона. Важным следствием
для политики стало то, что природный закон, справедливый и правиль-
ный нравственный закон, открытый посредством человеческого разума,
может и должен быть использован для критики с нравственных позиций
рукотворного позитивного права любого государства или полиса. Впер-
вые позитивное право стало объектом для постоянной сокрушительной
критики, базирующейся на всеобщей и вечной природе человека.
Несомненно, что приходу стоиков к их космополитическому прене-
брежению узкими интересами полиса способствовало то, что большин-
ство из них были людьми с Востока, прибывшими из-за пределов мате-
риковой Греции. Основатель школы Зенон, которого описывали как «вы-
сокого, тощего и смуглого», прибыл из кипрского города Китион. Многие,
в том числе Хрисипп, прибыли из Тарса, города в Киликии, расположен-
ного в юго-восточной области Малой Азии неподалеку от Сирии. Позже
греческие стоики обосновались на острове Родос, находящемся непода-
леку от побережья Малой Азии.
Учение стоиков просуществовало 500 лет, и его сильное влияние рас-
пространилось из Греции на Рим. Более поздние стоики на протяжении
первых двух столетий после рождения Христа уже были скорее рим-
скими, чем греческими. Огромную роль в переносе идей стоиков из Гре-
ции в Рим сыграл знаменитый римский государственный деятель, юрист
и оратор Марк Туллий Цицерон (106—43 до н.э.).
Вслед за Цицероном стоическая концепция естественного права ока-
зала огромное влияние на римских юристов II—III вв. н.э. и, таким обра-
зом, помогла сформировать структуру римского права, ставшего повсе-
местным в Западной цивилизации. Влияние Цицерона было обусловлено
его ясным и ярким стилем, а также тем, что он стал первым стоиком, пи-
савшим на латыни, которая была языком римского права и оставалась
языком всех западных мыслителей и писателей вплоть до конца XVII в.
Кроме того, сочинения Цицерона и других латинских авторов сохрани-
лись гораздо лучше, чем имеющиеся у нас фрагментарные остатки про-
изведений древних греков. Благодаря сочинениям Цицерона мы знаем,
какое сильное влияние лидер греческих стоиков аристократический Па-
нетий Родосский (до 185—110 до н.э.) оказал на их автора, который еще
молодым человеком отправился на Родос, чтобы обучаться у последо-

[Мюррей Ротбард]

вателя Панетия — Посидония Родосского (135—51 до н.э.), величайше-
го стоика своей эпохи.
Не существует лучшего способа дать краткий очерк стоической фи-
лософии естественного права Цицерона, кроме как процитировать его
«почти божественные слова», по выражению одного из его последова-
телей. Перефразируя и развивая определения и идеи Хрисиппа, Цице-
рон писал:
Истинный закон — это разумное положение, соответствующее при-
роде, распространяющееся на всех людей, постоянное, вечное, кото-
рое призывает к исполнению долга, приказывая; запрещая, от пре-
ступления отпугивает. <...> Предлагать полную или частичную отме-
ну такого закона — кощунство. <...> ...не будет одного закона в Риме,
другого в Афинах, одного ныне, другого в будущем; нет, на все народы
в любое время будет распространяться один извечный и неизменный
закон, причем будет один общий как бы наставник и повелитель всех
людей — бог, создатель, судья, автор закона. Кто не покорится ему,
тот будет беглецом от самого себя и, презрев человеческую природу,
тем самым понесет величайшую кару, хотя и избегнет других муче-
ний, которые таковыми считаются. <О государстве 3, 22; пер. с лат.
В. О. Горенштейна>.
Цицерон также обогатил западную мысль великой антиэтатистской
притчей, которая звучит сквозь века и в которой показано, что сущность
правителей государства есть не более чем сущность пиратов с большой
буквы. Цицерон рассказал историю про пирата, которого приволокли на
суд Александра Великого. Когда Александр, осуждая его за пиратство
и разбой, спросил пирата, а что его побудило с помощью одного малень-
кого корабля сделать небезопасным море, на что пират язвительно от-
ветил: «То же самое, что побудило тебя [Александр] сделать небезопас-
ным весь мир».
Однако, несмотря на их важный вклад в сфере нравственной и пра-
вовой философии, ни стоики, ни другие древние римляне не сделали ни-
чего сколь-нибудь значительного в сфере экономической мысли. Хотя
римское право оказало значительное влияние и насквозь пропитало раз-
вившееся позднее западное право. Римское частное право выдвинуло,
впервые на Западе, идею прав собственности как абсолюта, согласно ко-
торому каждый владелец имеет право использовать свою собственность
так, как считает нужным. Из этого вытекает право свободно заключать
договоры, при этом договоры интерпретируются как передача титулов
собственности. Некоторые древнеримские юристы заявляли, что естест-
венное право требует прав собственности. Римляне также создали тор-
говое право, и римское право оказало сильное влияние на общее зако-
нодательство англоговорящих стран и на гражданское право континен-
тальной Европы.
23