[Чарльз Тилли]

Если бы весь мир был Венесуэлой
Венесуэла — это не весь мир. Но если бы мир ограничился Венесуэлой, мы бы вывели из особенностей ее развития интересные закономерности. Прежде всего исторический опыт Венесуэлы подтверждает вывод, который напрашивался и из анализа более ранних исторических примеров: процессы демократизации и дедемократизации зависят от изменений государственного потенциала. А именно, если недемократическое государство выстраивает систему согласования с гражданами путем переговоров, то дальше демократизация идет быстрее и шире. Она идет быстрее и шире потому, что согласования относительно методов правления приводят к подчинению независимых центров власти, расширению влияния масс на публичную политику и увеличению контроля публичной политики над государством.
Договоренность о методах правления обычно затрагивает, к примеру, налогообложение и воинскую повинность (Levi 1988, 1997, Tilly 1992, 2005). Она активизирует ряд обладающих независимостью механизмов, рассмотренных в главе 6: кооптация прежде автономных независимых политических посредников, создание коалиций, включающих неравные категории, введение единообразных правительственных структур и практик и т.д. Договоренность о методах правления парадоксальным образом ставит даже военных, участвующих в этих обсуждениях, в положение зависимости от народного волеизъявления и гражданского управления, которое занимается сбором и распределением средств, выделяемых на военную деятельность.
Предприняв занимательную попытку исторического анализа, Мигель Сентено показал, что западноевропейские государства проходили этапы война — экстракция — переговоры — получение согласия — государственная инфраструктура гораздо интенсивнее и быстрей, нежели латиноамериканские:
«Хотя в некоторых случаях войны и приводили к когерентности государства, примером чего может послужить Чили 1830-х, эти обстоятельства никогда не использовались для создания инфраструктуры, необходимой для дальнейшего развития государственного потенциала. Главный вопрос заключается в том, почему результатом войн за независимость становилась анархия, а не крепкий военный авторитаризм. Полагаем, что причиной является то, что в войнах за независимость военные организации проявляли ограниченную организованность и в применении насилия остерегались крайностей. Впрочем, и при этом разрушительные последствия были велики. Причем, хотя войны и расшатали колониальный порядок, до конца он не был искоренен. Вооруженного восстания было недостаточно, и потребовалась милитаризация общества на всем континенте. Конечно, по сравнению с аналогичными войнами в европейской истории, такими как Тридцатилетняя война, результатом войн за независимость являлась куда более ограниченная система государственных институтов. Последующие войны также приводили к неоднозначнът результатам» (Centeno 2002:26-27).
В итоге, как показывает Сентено, латиноамериканские государства вышли из этой борьбы с более слабыми государственными структурами, менее действенным влиянием на текущую общественную жизнь и большим количеством независимых центров власти, нежели в современной Западной Европе. Из опыта Венесуэлы очевидно, что если правители укрепляют могущество государства посредством прямого контроля над ценными ресурсами, пользующимися спросом на внешнем рынке, они сводят на нет договоренности об инструментах власти либо избегают их влияния. К таким же последствиям приводит вмешательство извне при колониальном правлении или в государстве-клиенте.
Как показывают траектории развития сильного государства, когда первоначальное наращивание государственного потенциала соединено с ликвидацией независимых центров власти, интеграция сетей доверия в публичную политику становится более вероятной. На это есть две причины: ликвидация независимых центров власти, которая подрывает негосударственное покровительство сетей доверия (к примеру, в системе патрон-клиентских отношений), и создание государственными и крупными политическими акторами, такими как профсоюзы, новых сетей доверия (например, система социального обеспечения), которые напрямую соединены с публичной политикой (Lindert 2004, Tilly 2005). Интеграция сетей доверия ведет к демократизации, особенно путем включения государства (посредством политических акторов) в защищенную и взаимообязывающую процедуру обсуждения по поводу политических назначений и в определении политического курса.
Однако не существует последовательной связи между государственной мощью и изоляцией публичной политики от категориального неравенства. Как показывает южноафриканская история, некоторые сильные государства напрямую вписывают категориальные неравенства в публичную политику. Государства, следующие по траектории средних, такие как Соединенные Штаты, иногда мирятся с расовыми, религиозными или этническими различиями. В слабых государствах расовые, религиозные и этнические деятели зачастую строят публичную политику вокруг категориальных различий и используют их для политической изоляции противников, когда приходят к власти. Тем не менее в конечном итоге все демократизирующиеся режимы двигаются к различным формам широкого, равного гражданства, сокращая, таким образом, роль категориального неравенства в публичной политике.
В сильных, относительно демократических государствах дедемократизация является в основном результатом трех процессов: внешнего завоевания, отхода ведущих политических акторов от ранее достигнутого демократического договора и острого экономического кризиса, который подрывает способность государства поддерживать себя и выполнять свои обязательства. Дедемократизация Франции и Нидерландов была спровоцирована завоеванием нацистской Германией. В Бразилии, Уругвае, Чили и Аргентине в 1960-х и 1970-х катастрофические результаты имел отход политической верхушки от выбранного курса правления, а многие авторитарные режимы европейских стран были результатом экономического кризиса после Первой мировой войны (Bermeo 2003). Хотя Венесуэла никогда не считалась сильным и относительно демократическим государством, здесь многочисленные периоды дедемократизации были вызваны типичным сочетанием экономического кризиса с отходом политической элиты от частично демократических соглашений.
Иначе проявляют себя режимы слабых государств. Несмотря на все мечты анархистов, у них меньше возможностей, чем в режимах сильных государств, прорваться на демократическую территорию. Если им это и удается, то с меньшей способностью контролировать политические из¬мены, выступать в защиту политических меньшинств и утверждать решения, достигнутые посредством взаимообязывающей процедуры обсуждения. И все же в некоторых, крайне слабых государствах существуют демократические режимы, основанные чаще всего на покровительстве — или принуждении — могущественных соседей. В 2003 г. с наибольшими основаниями сюда можно было причислить Андорру, Багамы, Барбадос, Кабо-Верде, греческий Кипр, Доминику, Кирибати, Лихтенштейн, Люксембург, Мальту, Маршалловы острова, Микронезию, Науру, острова Палау, Сан-Марино, Словению и Тувалу — все они получили в том году (1,1) по оценке «Фридом Хауса» (Piano and Puddington 2004). Эти режимы распадаются на две категории: более старые государства, сохранившиеся в своего рода географических лакунах при формировании крупных государств, и те, которые достигли формальной независимости при покровительстве своих бывших колонизаторов.
На пути к демократии слабого государства три основных базовых процесса демократизации — интеграция сетей доверия, изоляция категориальных неравенств и ликвидация автономных центров власти — происходят обычно медленно и не достигают завершения. За исключением тех случаев, когда слабое государство возникает под демонстративным и недвусмысленным контролем одной этнической группы, все достигнутые демократические соглашения подвергаются угрозе со стороны групп недоверия из-за разделения публичной политики по признакам этнической принадлежности граждан, языку, национальности или расе и религии.
Как в слабых, так и в сильных государствах дедемократизация провоцируется внешним завоеванием, отходом политической элиты от демократических соглашений и острым экономическим кризисом. В слабых государствах попытки внутренних политических соперников захватить государственную власть часто приводят к дедемократизации. История таких слабых государств, как Сьерра-Леоне, Либерия и Кот-д'Иву-ар, не знает значительных демократических завоеваний; самые высокие оценки, которые получали эти государства от «Фридом Хауса» (ме¬жду 1972 и 2006 гг.), были присвоены Сьерра-Леоне (3,5) по политическим правам и гражданским свободам в 1998 г. и (4,3) в 2005 г. («Фри-дом Хаус» 2002, 2005, 2006 гг.). Но во всех трех государствах случились гражданские войны, что привело к дальнейшей дедемократизации этих режимов на разных этапах между 1990 г. и 2004 г. В таких слабых государствах, как Сьерра-Леоне, Либерия и Кот-д'Ивуар существует деструктивная предрасположенность к гражданской войне.
Гражданская война в слабом государстве
Почему так происходит? Гражданская война случается, когда две или более отдельные военные организации, причем по крайней мере одна из них связана с ранее действовавшим правительством, ведут борьбу за основные инструменты государственной власти в рамках одного режима (Ghobarah, Huth and Russett 2003, Henderson 1999, Hironaka 2005, Kaldor 1999, Licklider 1993, Walter and Snyder 1999). Только в 2003 г. скандинавские специалисты, занимающиеся выявлением конфликтов, установили, что гражданские войны (с жертвами в количестве 25 или более человек) шли в Афганистане, Алжире, Бирме/Мьянме, Бурунди, Чечне, Колумбии, Ираке, Израиле/Палестине, Кашмире, Либерии, Не-пале, Филиппинах, Шри-Ланке, Судане, Турции/Курдистане и Уганде (Eriksson and Wallensteen 2004:632-635).
Гражданская война не всегда была столь заметна в общей картине насилия в мире. Но после Второй мировой войны вооруженные конфликты, включая гражданскую войну, значительно изменились. На протяжении двух веков до Второй мировой противостояние государств принимало форму жестоких вооруженных конфликтов. В первой половине XX в. массовые межгосударственные войны явились причиной большинства смертей по политическим причинам, хотя к значительному сокращению населения приводили также и целенаправленные усилия государственных властей по сокращению, перемещению или контролю подвластного населения (Chesnais 1981, Rummel 1994, Tilly et al. 1995).
Более того, непосредственно в послевоенный период европейские колонизаторы столкнулись с сопротивлением и восстаниями во многих колониях. Поднялась и затем затихла в 1970-е гг. волна колониальных войн. В период холодной войны между 1960-ми и 1980-ми гг. великие державы, особенно США и СССР и бывшие владельцы колоний, зачастую вмешивались в постколониальные гражданские войны, подобные тем, которые раздирали Анголу между 1975 и 2003 гг. (Duner 1985). По¬степенно гражданские войны в отсутствие непосредственного военного вмешательства третьей стороны стали главной причиной массовых жертв (Kaldor 1999, Tilly 2003: глава 3).

Во второй половине XX в. гражданские и партизанские войны, борьба сепаратистов и конфликты между населением на этнической или религиозной почве все больше доминировали в общей картине кровопролития (Creveld 1989, 1991, Holsti 1991, 1996, Kaldor 1999, Luard 1987, Mueller 2004). В период между 1950 и 2000 гг. гражданские войны, унесшие миллион или более человек, произошли в Нигерии, Афганистане, Судане, Мозамбике, Камбодже, Анголе, Индонезии, Руанде (Echeverry, Salazar and Navas 2001:116). За XX в. в целом жертвы среди гражданского населения достигли пугающих размеров: от 5% в Первой мировой войне, 50% во Второй мировой до 90% в вой¬нах 1990-х (Chesterman 2001:2). Война стала частью политики правящих режимов.
Сначала деколонизация (к тому же в условиях холодной войны) вела к вовлечению крупных западных держав во внутренние конфликты новых государств. Индокитай — самое болезненное воспоминание того времени для французов и американцев. Нидерланды столкнулись с кризисом в Индонезии (1945-1949 гг.), подобным тому, с которым столкнулась Великобритания в Малайе (1948-1960 гг.). Большинство бывших европейских колоний начали независимое существование как номинально демократические государства, но в скором времени перешли либо к однопартийным олигархиям, военной диктатуре, либо к тому и другому одновременно. В 1960-х гг. широко распространились военные перевороты, поскольку национальные вооруженные силы также претендовали на участие в государственной власти.
Государственные перевороты стали менее частыми и менее интенсивными начиная с 1970-х гг. (Tilly et al. 1995). При поддержке великих держав действующие правители начали укреплять свою власть над правительственным аппаратом для использования его в собственных целях, устраняя от власти конкурентов. В этом процессе диссидентские силы, занимающиеся разжиганием конфликтов (часто при поддержке международных соперников той державы, которая покровительствовала действующим правителям), все чаще прибегали к вооруженным восстаниям; они стремились либо к захвату государственной власти, либо к созданию собственных независимых территорий. Гражданские войны становились все более частыми.
Скандинавские ученые выделяют следующие категории вооруженных конфликтов после Второй мировой войны (Strand, Wilhelmsen and Gleditsch 2004:11):
экстрасистемные конфликты происходят между государством и каким-нибудь негосударственным объединением за пределами территории государства — наиболее характерными примерами являются колониальные войны;
межгосударственные — между двумя или более государствами; внутренние — между правительством и внутригосударственной оппозицией без вмешательства других государств — это гражданская война;
внутренние интернационализированные конфликты — между правительством и внутригосударственной оппозицией при поддержке со стороны других государств в форме вооруженной интервенции.
Данные скандинавских ученых свидетельствуют о том, что колониальные войны идут на спад, прекращаясь после 1975 г.; межгосударственные войны возникают время от времени, но не доминируют; что касается интернационализированных гражданских войн, то они достигают пика в 1980-х гг. и после 2000 г. идут на спад. Самыми частыми конфликтами становятся гражданские войны без вмешательства извне. Число подобных вооруженных конфликтов постоянно, хотя и неравномерно, возрастало с 1950 г. по 1990 г.; с середины 1990-х гг. они возникают гораздо реже. Но распад Советского Союза и Югославии послужили причиной новой волны таких войн в начале 1990-х гг. (Beissinger 1998, 2001, Kaldor 1999).
Число гражданских войн быстро увеличилось, затем они пошли на спад, при том что количество независимых государств возросло со 100 в 1960 г. до более чем 160 в начале XXI века. Первый пик гражданских войн приходится на 1975 г., когда масштабные гражданские войны шли в Анголе, Бирме, Камбодже, Эфиопии, Индонезии, Иране, Ираке, Ливане, Марокко, Мозамбике, Пакистане, Филиппинах, Вьетнаме и Зимбабве. Гражданские войны множатся и дальше, и в 1992 г. их число достигло апогея — в этом году мир содрогнулся от 28 внутренних военных конфликтов. В конце 1990-х гг. число гражданских войн уменьшилось, но количество потерь оставалось выше, чем в 1960 г.
В конце 1990-х гг., несмотря на существование таких горячих точек, как Чечня и Косово, большинство постсоциалистических режимов пришли к более стабильным и менее насильственным формам правления. Начиная с 1994 г. частичная демократизация находящихся в конфликте с частью своего населения режимов — примером может служить Южная Африка — также способствовала спаду гражданских войн (Piano and Puddington 2004). Несмотря на то что гражданская война шла в Афганистане, Алжире, Мьянме, Бурунди, Чечне, Колумбии, Ираке, Израиле/ Палестине, Кашмире, Либерии, Непале, Филиппинах, Шри-Ланке, Судане, Турции / Курдистане и Уганде, общее количество гражданских войн сократилось.

На протяжении длительного периода после Второй мировой войны гражданские войны были характерны для режимов двух типов: 1) как в демократических, так и в недемократических режимах с относительно высоким государственным потенциалом, где имелись достаточно большие территории, находившиеся вне зоны централизованного контроля (из недавних примеров Израиль/Палестина, Кашмир, Перу, Чечня, Филиппины, Турция и, возможно, Колумбия); 2) недемократические режимы с низким государственным потенциалом (все остальные). Преимущественно это слабые государства.
Почему так происходит? Для этих двух типов режимов общим является основной принцип, установленный нами ранее. Контролируя правительство, власть предержащие получают такие преимущества, которых нет у их поданных, не обладающих подобным контролем. Даже в слабых государствах правители получают власть над природными богатствами, хозяйственной деятельностью и населением, не говоря уже о престиже и почитании, что недоступно рядовым гражданам. В бедных странах контроль над правительством и доступ к соответствующим ресурсам поддержания власти приобретает еще большее значение (сравнительно с отсутствием такого контроля и доступа к ресурсам): здесь меньше альтернативных ресурсов поддержки власти. К примеру, в бедных странах военная служба — более привлекательный (по сравнению с другими) источник существования, чем в богатых странах. Низкооплачиваемые государственные должности, открывающие возможности для покровительства, побочных доходов и взяток, также зачастую были более заманчивыми, чем деятельность в каком бы то ни было частном секторе государства. Уже этого достаточно, чтобы объяснить долговечность явно коррумпированных и некомпетентных правительств во многих бедных странах; выступая в роли патронов, они предлагают своим клиентам немного, но это все же больше, чем ничего.
Безусловно, государственный потенциал и демократия меняют дело. По определению, правительства с высоким государственным потенциалом осуществляют более широкий контроль над природными ресурсами, хозяйственной деятельностью и населением. Как правило, они ограничивают независимый доступ к силам принуждения и подавляют любую группу, которая получает доступ к оружию. Не только по определению, но и в реальности демократические режимы решительно расширяют состав правящего класса и осуществляют перестановки в правительстве, а также смелее ограничивают власть правителей в плане распоряжения подконтрольными государству ресурсами.
Можно констатировать следующую парадоксальную ситуацию: там, где преимущества от захвата власти меньше, насильственные попытки захвата власти случаются чаще. Вооруженная борьба за контроль над действующим правительством кажется более привлекательной как в условиях недемократических режимов с низким потенциалом, так и в регионах с высокопотенциальными режимами, действующими подобно недемократическим режимам с низким потенциалом: остаточные полуколониальные территории, проницаемые границы, труднодоступные районы. Поскольку население этих территорий часто самоопределяется (либо его определяют) как этнически обособленное, случающиеся там гражданские войны зачастую имеют ложную репутацию этнически мотивированных.
Другие потрясения
Гражданская война — потрясение для любого режима, и, как правило, она обращает вспять все три основных процесса демократизации: она разрывает связи между публичной политикой и сетями доверия, вписывает категориальные неравенства в публичную политику и порождает опасные независимые центры власти, опирающиеся на насилие. При этом другие потрясения, как ни странно, при определенных обстоятельствах способствуют демократизации. В частности, завоевание, колонизация, революция и внутренняя конфронтация социальных сил иногда ускоряют действие трех основных процессов. Как свидетельствуют по-беды союзников во Второй мировой войне над Италией, Германией и Японией, военное завоевание способно привести к насильственной ликвидации независимых центров власти, отделению публичной политики от категориального неравенства и способствовать включению сетей доверия в публичную политику. Колонии поселенцев, такие как в Австралии и Новой Зеландии, не только истребляли местное население, но также часто приводили к созданию частично демократических режимов по модели развития среднего государства. Если не учитывать исключения местного населения и женщин (каковые исключения затрагивали громадные слои населения), эти государства на ранних этапах ввели относительное равноправие в публичную политику, ограничивая при этом независимые центры власти и частично интегрируя сети доверия в публичную политику.
Драматическая история Ирландии показывает, как внутренняя конфронтация и революция могут привести к демократизации посредством ускорения тех же самых основных процессов. Она также свидетельствует, что завоевание и колонизация могут приводить к обратным результатам, дедемократизируя уже и без того недемократические режимы. На протяжении веков взаимоотношения Ирландии с Великобританией часто сопровождались завоеванием, колонизацией, революцией и внутренней конфронтацией, выпадавшими на долю ирландского народа.
С XVI по XX вв. Ирландия пережила ряд гражданских войн, приводивших к революционной смене власти. Британский контроль над Ирландией прошел не только периоды ожесточенных гражданских войн и военной оккупации, но и периоды управления на расстоянии. На протяжении XVII в., к примеру, Оливер Кромвель вторгся в Ирландию и завоевал ее в 1650 г., затем голландец Вильгельм Оранский, став королем Англии и Ирландии, снова завоевал земли Ирландии между 1688 и 1692 гг. Эти завоевания усилили британское присутствие и господство в Ирландии вплоть до лишения католических землевладельцев их владений и передачи их протестантам. Но эти завоевания приводили также и к периодам приспособления, когда пробританским правителям приходилось действовать в условиях растущего пассивного сопротивления и даже восстания. Таким образом, у нас есть все основания полагать, что Ирландия развивалась в период с XVI в. вплоть до обретения независимости в XX в. как слабое государство. Затем полунезависимая Ирландия развивается по траектории среднего государства и быстро демократизируется .
Демократизация Ирландии стала результатом многовековой борьбы. Вслед за ассимиляцией ранних англо-норманских завоевателей и колонистов последовали несколько столетий борьбы между местными вождями и королями. Однако начиная с правления короля Генриха VIII, вторжение династии Тюдоров вызвало новую волну вооруженного сопротивления. Так началась почти пятивековая история противостояния ирландских правителей, союзных Великобритании, и многочисленных правителей, враждебных ей. В период с 1690-х по 1780-е гг. даже имущие католики не имели права участвовать в публичной политике. С XVI в. Ирландия практически постоянно находилась в состоянии жестокого, сопровождающегося насилием соперничества политических акторов. Остров постоянно затопляло водами гражданских войн.
И только в XIX в. Ирландия начинает демократизироваться. Решающими для демократизации стали 1801,1829,1869,1884, и 1919-1923 гг. В 1801 г. роспуск исключительно протестантского по своему составу ирландского парламента и включение 100 ирландских протестантов в парламент Соединенного Королевства привел к дедемократизации существующего олигархического режима, за чем последовало уничтожение и тех неравноправных договоренностей, которые установились между католической элитой и протестантскими правителями. Принятие Соединенным Королевством закона о свободах для католиков в 1829 г. (за которым последовало дарование подобных уступок протестантам неангликанского вероисповедания) покончило с изоляцией католиков. Этот закон формально предоставил более состоятельным католикам право и возможность занимать общественные должности в Соединенном Королевстве.
Тем не менее на протяжении XIX в. требования независимости со стороны Ирландии возрастали. Разногласия между арендаторами и землевладельцами обострялись, и демонстрация силы с обеих сторон приводила к уличным волнениям в Северной Ирландии (Tilly 2003: 111-127). Борьба за самоуправление привела к отделению от государства официальной церкви Ирландии в 1869 г. Несмотря на поддержку премьер-министра Вильяма Гладстона, закон о самоуправлении Ирландии был отвергнут британским парламентом. Ирландские протестанты выступали против подобных мер под лозунгом «Home rule is Rome rule» — «Гомруль — это правление Рима» (McCracken 2001:262).
Закон о франшизе 1884 г. (The franchise act of 1884), принятый одновременно с Третьим законом о реформе избирательного права Великобритании, предоставлял право голоса большинству мужского совершеннолетнего населения и, таким образом, привел к значительному увеличению сельского католического электората. К тому времени каждая крупная политическая партия связывала себя с определенным религиозным течением. Прокатолические партии решительно отстаивали автономию либо независимость Ирландии. В этот период при наличии независимых центров власти протестантские и (особенно) католические сети доверия оставались вне публичной политики, а разделение граждан на католиков и протестантов приводило к разделению публичной политики.
Ирландия, где в течение 60 лет не прекращались антибританские восстания, решительно разделилась по вопросу военной службы на стороне Великобритании в Первой мировой войне. В 1919 г. это разделение привело к гражданской войне. По договору 1922 г. образовалось обладающее широкой автономией и преимущественно католическое Ирландское свободное государство в статусе доминиона, подобно Канаде и Австралии. Тем временем преимущественно протестантская Северная Ирландия, поддерживавшая тесную связь с Соединенным Королевством, переживала еще более острые религиозные разделения.
На остальной территории Ирландии отряды быстрого реагирования ирландской республиканской армии еще год продолжали атаковать протестантов и выявлять британских коллаборационистов (Hart 1998). Военные республиканские силы проиграли как всеобщие выборы Свободного ирландского государства 1922 г., так и последовавшую затем гражданскую войну. Заключение перемирия с Великобританией и окончание гражданской войны на территории Ирландии способствовали коренному изменению режима. Вне рамок севера ослабело противостояние в публичной политике католиков и протестантов, католические сети доверия стали основными проводниками политического по-кровительства и мобилизации, в то время как прежде могущественные независимые центры насильственной власти начали интегрироваться в ирландский национальный режим.

Республиканские активисты все же продолжали борьбу и в конечном итоге получили столь желанную полную независимость от Великобритании. Начиная с 1920-х гг. ирландская республиканская армия неоднократно совершала вооруженные вторжения на территорию Северной Ирландии (см. Keogh 2001, White 1993). На севере установилась стабильная демократия. Ирландское свободное государство получило фактическую независимость в 1937 г. и стало абсолютно независимой Ирландской Республикой в 1949 г. Приобретающие все большую независимость режимы юга демократизировались в той или иной степени начиная с мирного договора 1922 г. Государственный потенциал и демократия возрастали по всей территории Ирландии, кроме севера. За исключением двух лет напряженной борьбы в начале 1990-х гг., «Фридом Хаус» прису¬ждал Ирландии наиболее высокую оценку по политическим правам и гражданским свободам (1,1) каждый год, начиная с 1976 г.
Рис. 7-4 схематически изображает траекторию развития режима Ирландии на протяжении длительного времени с 1600 по 2006 гг. Расходящаяся стрелка изображает разделение севера, где с начала 1990-х гг. идет дедемократизация, и юга, где продолжается движение в направлении демократического государства с высоким потенциалом. Первый длительный цикл сложного движения (внутри недемократического сектора с низким потенциалом) в плоскости потенциал/демократия сменяется в XIX в. частичной демократизацией, за которой следует период гражданской войны (во время и после Первой мировой войны), и следующим этапом — решительным движением в сторону демократического государства с высоким потенциалом.
Конечно, первая стадия демократизации предполагала ожесточенную борьбу с британским владычеством. Вспомним фениев (Ирландское республиканское братство), у которых было много последователей среди ирландских рабочих Огайо во время выборов в конгресс в 1866 г. Это общество возникло в 1858 г. и в скором времени стало одним из самых заметных среди других ирландских национальных организаций. Их вооруженные восстания, особенно 1867 г., не давали покоя британским правителям и союзникам британцев — лендлордам, так как они больше опирались на поддержку ирландских эмигрантов в Англии, США и других стран. В конечном итоге вооруженное восстание привело к тому, что Ирландия перестала подчиняться как Вестминстеру, так и Дублину.
Как показано на рис. 7-4, Ирландия в начале XIX в. встала на путь развития государства среднего типа. С этого времени режим, как никогда раньше, стал открыт для влияния демократизации и дедемократизации. Ограниченные уступки ирландскому самоуправлению со стороны Великобритании направили Ирландию к демократизации по пути среднего государства. За исключением продолжающейся борьбы на протестантском Севере в Ирландии сформировался подверженный различным изменениям, но, очевидно, долговременный демократический режим.
Государственный потенциал и демократия
Мы пришли к неоднозначному выводу относительно государственного потенциала и демократии. В соответствии с опасениями анархистов, борцов за свободу (либертарианцев) и консерваторов, государство с крайне высоким потенциалом дает возможность правителям останавливать демократизацию либо препятствовать ей. Еще хуже, если ресурсы, которые обеспечивают деятельность государства, становятся доступны без договора (хотя бы и неравного) мезкду правителями и гражданами государства на предмет владения этими ресурсами, — в таком случае деспотия становится для правителей все более доступной и привлекательной перспективой. Это может случиться, как мы увидели, либо потому, что государство получает ресурсы от более слабых тиранов, которые, в свою очередь, получают их от своих подданных, либо потому, что правители контролируют производство и распределение имеющих сбыт ресурсов, таких как нефть. Венесуэла служит наглядным доказательством второй возможности.
Государство с очень слабым потенциалом также подвержено многим опасностям: с одной стороны — гражданской войне, с другой — несистематичному правлению мелких тиранов. Ирландия до XIX в. явно контрастирует с обладающей нефтяными богатствами Венесуэлой. Несмотря на периодические попытки британского правительства запугать ирландских повстанцев, а также на такую действенную меру, как передача ирландских земель английской и шотландской протестантской элите, большую часть времени британские наместники — генерал-лейтенанты — поручали практическую деятельность по управлению Ирландией обладающим широкой независимостью крупным лендлордам: как протестантам, так и католикам. На протяжении XIX в., в противостоянии британскому правлению использовалось именно местное правительство, которое в конечном итоге сформировало основу независимого ирландского режима.
Между крайне высоким и крайне низким государственным потенциалом мы обнаруживаем зону возможного осуществления действенной демократизации. Траектории сильного, среднего и слабого государств проходят на пути к демократии единую промежуточную зону — каждое государство в свое время. Но во всех трех типах государств основные процессы демократизации остаются неизменными: интеграция сетей доверия в публичную политику, изоляция публичной политики от категориального неравенства и контроль над независимыми центрами власти с целью повышения народного влияния на публичную политику и контроля со стороны публичной политики действий государства.
Исторический урок далеко не ограничивается Венесуэлой и Ирландией. Исторические процессы многих государств, рассмотренные в этой книге, показывают, что демократизация является благом для граждан. Постараемся обосновать это утверждение рядом взаимосвязанных (хотя и не вполне доказанных) предположений:
•благосостояние граждан при демократизации, как правило, возрастает; отчасти это происходит потому, что политическая изоляция от неравенства, интеграция сетей доверия и подавление независимых центров власти сами по себе являются благом, потому что в результате этих процессов народ получает возможность выражать свою волю, а это, без сомнения, благо. Те, кто испытывает справедливое отношение со стороны правительства и/или имеет право голоса в отношении действий правительства, в большей степени довольны политикой и выражают большую готовность служить во имя общего блага; •режимы демократизируются в той степени, в какой они сокращают категориальные неравенства, изолируют публичную политику от этих неравенств и/или смягчают их последствия для основных условий существования, таких как обеспеченность жильем, медицинским обслуживанием, продуктами питания. Демократы-популисты хотели бы, чтобы этот вывод оказался истинным, и в их пользу говорят отдельные свидетельства;
•в демократизирующихся режимах всеобщее благосостояние подвластного им населения увеличивается в той степени, в какой происходит сокращение категориальных неравенств, изоляция публичной политики от этих неравенств и/или смягчение их последствий для основных условий жизни людей, таких как обеспеченность жильем, медицинское обслуживание, продукты питания. Этим благотворным фактом часто пользуются популисты из числа специалистов по развитию, и именно поэтому он нуждается в более тщательном исследовании на практике; • подобные вмешательства существуют в двух, частично перекрывающих друг друга формах: а) осуществление коллективного контроля над материальными ресурсами — источниками материальных ценностей и сетями доверия, управляющими этими ресурсами; и б) перераспределение средств, полученных от этих ресурсов. Режимы определяются как социально-демократические в той мере, в какой они используют и согласо¬вывают обе стратегии вмешательства;
•растущий правительственный потенциал в значительной степени увеличивает вероятность и действенность благотворных вмешательств. Низкий правительственный потенциал сокращает действенность как регулирующих, так и перераспределяющих мер. Но при очень высоких уровнях государственного потенциала, как следует из наших рассуждений, неудержимо возрастает возможность и стимул для объединения государственных деятелей и тех, кто получает выгоду от существующего категориального неравенства, с целью изменения государственного курса в свою пользу.
Если эти предположения хотя бы отчасти верны, мы показали не просто ряд интересных политических преобразований, но путь к увеличению человеческих возможностей в обществе и к росту благосостояния.