Из этого следует вывод: демократию подрывают и организация главных политических акторов по границам значительных категориальных неравенств, и установленные законом правила участия в политической жизни, которые соотносятся с этими границами (особенно когда исключенными оказываются те, кто и без того ущемлен в правах в результате существующего категориального неравенства). В западных политических режимах категориальные различия по принадлежности/непринадлежности к родовой знати, вероисповеданию, полу, расе, национальности и владению собственностью стали основой неравенства в правах и обязанностях; также и в остальном мире этническая принадлежность и кровное родство являются причинами неравенства. Демократия неустойчива в той мере, в какой подобные различия преобладают в публичной политике.
Значительные изменения степени и характера категориального неравенства также влияют на демократические перспективы. Любое существенное увеличение категориального неравенства, которое никак не компенсируется публичной политикой, является серьезной угрозой существующим демократическим режимам. Увеличение категориального неравенства угрожает демократии потому, что предоставляет членам привилегированных категорий средства и стимулы, чтобы:
• отказываться от участия в демократических сделках;
• устанавливать выгодные частные связи с представителями государства;
• уклоняться от обременительных политических обязательств;
• непосредственно вмешиваться в государственное распределение ресурсов;
• использовать доступ к рычагам государственной власти для извлечения преимуществ из неравных отношений с негосударственными объединениями;
• употреблять свое влияние на государственную власть с целью дальнейшего использования в своих интересах или исключения зависимых категорий и, таким образом, уводить свои режимы еще дальше от широких, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедур обсуждения.
Демократия и демократизация находятся в зависимости от сочетания а) материального равенства независимо от категорий и б) отделения публичной политики от категориального неравенства.
Список 5-2. Механизмы изоляции публичной политики от категориального неравенства
1. Отказ от государственного контроля (например, закрепленных законом ограничений на право собственности), который поддерживает существующие отношения неравенства социальных категорий (например, полная конфискация и распродажа церковной собственности ослабляет власть церкви).
2. Уравнивание доходов и/или материального благосостояния разных категорий населения в целом (например, повышение спроса на сельскохозяйственные продукты увеличивает класс среднего крестьянства).
3. Сокращение контролируемых отдельными лицами вооруженных формирований или установление над ними государственного контроля (например, роспуск личных армий магнатов ослабляет контроль аристократии над простонародьем и, таким образом, переводит противоречия аристократы—простонародье прямо в публичную политику).
4. Установление таких процедур, которые изолируют публичную политику от категориального неравенства (например, тайное голосование, плата должностным лицам и свободный и равный доступ всех кандидатов к СМИ способствуют формированию перекрывающих категорий коалиций).
5. Создание политически активных союзов и объединений, перекрывающих деление общества согласно категориальному неравенству (например, мобилизация в том или ином регионе против захвата государством собственности перекрывает границы деления по категориальному неравенству).
6. Расширение политического участия, прав и обязанностей, распространяющихся на все социальные категории (например, государственная аннексия социально гетерогенных территорий способствует смешанной (в отношении категорий) политике).
Противоположные этим механизмы (например, многочисленные вооруженные отряды под контролем частных лиц или формирование политических коалиций и союзов по признаку классовой принадлежности) способствуют переводу категориального неравенства в публичную политику, то есть обращают демократизацию вспять. Перечисленные механизмы также являются составной частью других, крупных процессов, как а) уравнивание категорий (в основном механизмы 1, 2 и 3), б) буферизация публичной политики относительно категориального неравенства (в основном механизмы 3-6).
В списке 5-2 перечислены особые механизмы, которые способствуют уравниванию и/или буферизации категорий. Это редкие процессы. На протяжении истории, к примеру, правители и те, кто был их опорой, противодействовали любому прекращению государственного контроля в поддержку неравных отношений среди социальных категорий; и при всякой возможности они усиливали этот контроль. Сюда относится контроль над вооруженными силами — средство, к которому всегда прибегали правители и их главные сторонники; личные армии и тайная полиция до сих пор процветают в антидемократических режимах стран Азии, Африки и Латинской Америки, характеризующихся низким правовым уровнем.
Все же иногда некоторые из этих механизмов приходили вдруг в действие, вызывая уравнивание и/или буферизацию категорий. Образование поселенческих колоний в Аргентине и Австралии, к примеру, вызвало уравнивание в них материальных условий по сравнению со странами-колонизаторами. И хотя и там угнетали, уничтожали и изгоняли местное население, но совместные усилия поселенцев способствовали обособлению публичной политики от неравенства среди поселенцев. При объяснении исторического процесса демократизации следует непременно выделить и описать последовательность и комбинации механизмов, кото¬рые ограждали публичную политику от категориального неравенства.
Неравенство и демократия в Южной Африке
Большинство государств приспосабливается к существующим неравенствам их граждан, а иногда даже извлекает из них выгоду. И лишь немногие пытались превратить категориальное неравенство в средство правления. В наше время правители Южной Африки предприняли наиболее серьезную попытку в мире напрямую интегрировать расовые категории в систему политического контроля. Несколько десятилетий эта попытка имела успех: установившаяся система поддерживала эксплуатацию местного населения и преимущества правящего класса, не препятствуя развитию экономики и функционированию государственного устройства. Принуждение использовалось в качестве поддержки власти капитала. Затем с помощью внешних стратегических союзников жертвы тирании настолько усилили свое сопротивление, что загнали в тупик экономику и свергли режим. В 1980-х гг. в Южной Африке произошла революция.
Южноафриканский опыт наглядно представляет ряд процессов в отношении категориального неравенства (из тех, что были перечислены выше), происходивших при широком обсуждении и с очевидным для развития общества результатом. То, что режим навязывал публичной политике вопросы расовых категорий, покончило с обособленностью политики от существующих категориальных неравенств, дедемократизируя и без того недемократический режим. Но революционная борьба 1970-х и (особенно) 1980-х гг. привела к возникновению некоторой изоляции между категориальным неравенством на расовой основе и публичной политикой и, таким образом, способствовала созданию условий для последующей демократизации. Это происходило двумя путями: поддержкой непрерывного сопротивления народа непосредственному включению расовых категорий в политику и созданием мощных (хотя и временных) коалиций расовых и этнических социальных категорий. Реформы 1990-х и последующих лет обеспечили частичную демократизацию, несколько снизив материальное неравенство между расовыми категориями, но одновременно усилив неравенство внутри категории африканцев, породив, таким образом, новые разделения между существующими неравенствами и южноафриканской публичной политикой.
В обширном труде по истории неравенства в Южной Африке экономист Сэмпи Террибланше делает следующие обобщения:
«Одна из самых очевидных схем состоит в том, что в течение длительного колониального и империалистического периодов группы владельцев-колониалистов были в основном победителями в конфликтах с группами местного населения. Вторая схема, которая находится в тесной связи с первой, состоит в том, что в постколониалъный период местное белое население (потомки поселенцев из некогда колонизаторской Европы) опять же (по крайней мере до 1974 г.) оставались по большей части завоевателями и потому имели возможность обогащаться за счет коренного населения. Колониальные власти и белые колонисты обогащались в основном тремя путями: во-первых, создавая такие политические и экономические структуры власти, которые обеспечивали им привилегированное положение по сравнению с группами местного населения; во-вторых, лишая местное население земли, водных источников и скота; и, в-третьих, оставляя на долю рабов и коренного населения лишь несвободный и подневольный труд. Эти три линии берут начало в середине XVII в. и зловещими тенями проходят сквозь историю современной Южной Африки вплоть до конца XX в.» (Terreblanche 2002:6).
Более трехсот лет все европейцы, правившие Южной Африкой, употребляли политическую власть не только для подчинения местного населения, но и старались распространить сформированные ими категории неравенства на общественную жизнь в целом. Грубо говоря, большинство систем четко выделяют группы африкандеров (или буров), британцев, азиатов (особенно выходцев из Индии), африканцев и других чернокожих, которые не входят ни в одну из других категорий. Только при системе апартеида, то есть обособленности (1948-1990 гг.), само государство позаботилось провести разделение среди африканского населения для нужд общественной жизни. Да еще как! Категориальное неравенство стало непосредственной частью публичной политики.
Список 5-3. Шесть «систематических периодов» неравенства в Южной Африке по Сэмпи Террибланше
1. Феодальная система и система меркантилизма, введенная голландскими колонистами второй половины XVII века и большей части XVIII в. (1652-1795 гг.). В это время кочующие потомки голландских поселенцев (The Trekboers) создали полунезависимую феодальную подсистему с собственным управлением и трудовыми отношениями. Но эта феодальная подсистема не была полностью независимой и поэтому должна считаться частью голландской колониальной системы.
2. Система расового капитализма, институализированная британским колониализмом и британским империализмом в течение дол¬гого XIX века (1795-1910 гг.). Правовые, политические и экономические схемы, введенные британцами, покончили с меркантилистскими, феодальными и традиционными схемами голландской Ост-индской компании, африкандерами, койсанскими народами и аф¬риканцами именно в таком порядке.
3. В течение XIX в. первопроходцы (Voortrekkers) сумели создать относительно независимые республики к северу от Оранжевой реки, где они использовали такие трудовые схемы, которые считались незаконными в Кейптауне. Управляющие органы этих двух республик были сомнительными, но все же они были независимы от колониальных властей в Кейптауне и практиковали отдельную феодальную систему.
4. После того как были найдены алмазы (в 1867 г.) и золото (в 1886 г.), британский колониализм стал обретать черты более агрессивной и всеобъемлющей версии империализма и расового капитализма. Для эффективной разработки южноафриканских минеральных ресурсов британцам пришлось создать новые органы управления, политическую и экономическую системы. В стремлении установить систему выгодной разработки золотых запасов британцы провели несколько войн в конце XIX в., включая Англо-бурскую войну (1899-1902 гг.) В первой половине XX в., когда политическая, экономическая и идеологическая власть находилась в основном в руках местного английского истеблишмента, тесно связанного с Великобританией, новая система управления не только была создана, но и полностью институализирована. Необходимо различать системный период колониального и сельскохозяйственного расового капитализма времен британского колониализма (1795-1890 гг.) и системный период колониального и ориентированного на добычу ресурсов (mineral) расового капитализма во время британского империализма и политической и экономической гегемонии местного британского истеблишмента (1890-1948 гг.).
5. Когда ориентированная на африкандеров Национальная партия (НП) победила на всеобщих выборах в 1948 г., она воспользовалась своей политической властью, чтобы усовершенствовать схемы подневольного труда. Хотя НП не очень-то изменила экономическую систему расового капитализма, институализированного английским истеблишментом, она использовала свою политическую и идеологическую власть, чтобы институализировать его новый вариант. В последние годы политического руководства африкандеров (1974-1994 гг.) развился кризис относительно законности и надежности политического превосходства белых и эффективности расового капитализма. В начале 1990-х гг. политическое руководство африкандеров пережило сокрушительное поражение, и это была прелюдия перед подъемом политической гегемонии африканцев.
6. С 1990 г. мы пережили переход от политико-экономической системы политического превосходства белых и расового капитализма к новой системе демократического капитализма. В последовавшие затем 12 лет (1990-2002 гг.) была успешно институализирована демократическая политическая система (под контролем африканской элиты). К сожалению, до сих пор не совершилось параллельное со-циоэкономическое преобразование.
В списке 5-3 Террибланше представляет удобную периодизацию изменений в политической экономике Южной Африки с 1652 по 2002 годы. Каждый из его «системных периодов» порождал особую модель расового и этнического неравенства среди населения. Установление режима апартеида начиная с 1948 года сначала смягчило, а затем усилило категориальные различия, установленные в период предшествующего правления. Причем процесс шел быстро и все интенсивнее: африканское и цветное население выселяли с обжитых городских территорий и сгоняли в небольшие, изолированные, перенаселенные поселки, причем сегрегации подвергались даже дети европейцев в зависимости от языка, на котором они говорили дома — английском или бурском (африкаанс), — детей помещали в разные школы.
Потребность белых в труде темнокожего населения в городах, шахтах и на фермах привела к крушению планов полного контроля над южноафриканским населением. Рост промышленного производства и сферы услуг вызвал увеличение чернокожего городского населения, так что к 1945 году доходы от производства превысили доходы от горной промышленности в южноафриканский ВВП (Lodge 1966:188). К 1960 году 63% африканского населения проживало, по крайней мере временно, за пределами африканских резерваций (Fredrickson 1981:244). Более того, примерно в это время дефицит рабочей силы сменился ее избытком, так что темнокожие безработные все больше собирались в городах и поселках, а не в сельских резервациях. Южноафриканским правителям пришлось улаживать противоречие в обращении с африканцами как с туземной нацией, порожденной колониальным завоеванием, и признанием их сформированными капиталом рабочими. Разрешение этого противоречия потребовало чрезвычайных усилий при проведении политики сегрегации по месту проживания и одновременно обращению все большего количества африканцев в городскую и промышленную рабочую силу (Murray 1987, глава 2, Terreblanche, 2002, глава 9).
Более того, сегрегация на основании принадлежности к определенному племени отвечала не только официальным историческим концепциям, но и политическим выгодам. В Тембуланде верховный правитель Сабата Далиндиебо возглавил оппозицию осуществлению планов перераспределения земель в системе государственного апартеида, однако был смещен кандидатом от государства:
«Новая система предоставила министерству внутренних дел возможность ослабить авторитет вождей, который, как считали, препятствует объединению. К примеру, получивший признание народа верховный вождь Сабата Далиндиебо оказался в ситуации разделения подвластной ему территории на два региона: Тембуланд (позднее переименован¬ный в Далиндиебо) и Тембуланд переселенцев. В последнем верховным вождем стал Кайзер Матанзима, в прошлом ничем не примечательный вождь, который сначала проявил неподдельный интерес к теории и практике апартеида, а затем и к материальным выгодам» (Evans 1990:44).
Когда режимом был создан новый бантустан Транскей в 1963 г., Матанзима стал его вождем, затем в 1979 г. Транскей стал формально независимой республикой под руководством Матанзимы (Davenport and Saunders 2000:402, 432).
Урбанизация, индустриализация и политический оппортунизм не помешали южноафриканским властям глубоко внедрять расовые категории в правовые и экономические структуры государства. Даже частичная легализация официальных союзов в 1979 г. узаконила государственную расовую дискриминацию. Получатели подобных преимуществ столкнулись со сложной дилеммой: принять государственное деление на категории и сохранить ограниченные права на землю и труд или отвергнуть это деление и отказаться от каких бы то ни было прав, предоставляемых государством.
Рассмотрим случай Мангосуту Бутелези, который возглавил зулусский бантустан Квазулу. Бутелези начинал как активист АНК, исключенный из университета Форт-Харе за участие в демонстрации. Ради того чтобы стать премьер-министром бантустана, он порывает с партией. Активисты его партии свободы «Инката» контролировали экспорт сезонного труда в регионе и добивались поддержки местных торговцев. Партия также получала нелегальную поддержку от государственного режима апартеида. На протяжении 1980-х и вплоть до 1990-х гг. партия «Инката» и активисты АНК вели нескончаемые баталии за право контроля районов Квазулу. Движение Бутелези является приме-ром того, как некоторые африканцы получили определенные преимущества, поскольку были ранее причислены к категориям, навязанным белыми южноафриканцами для поддержки своего господства (Davenport and Saunders 2000:434-435, 500-501). Поэтому следует избегать предположений, что политические деятели Южной Африки XX в. выдвинулись раньше и действовали затем независимо от сменяющихся режимов, при которых они существовали и вели борьбу за свои интересы (Jung 2000). Государство принимало самое деятельное участие в формировании категорий неравенства, навязывая их общественной жизни.
Но какие бы усилия ни прикладывало государство, власть, конечно, далеко не всегда добивалась своих целей. Можно было бы предположить, что строгая иерархия апартеида должна была установить экономическое равенство внутри каждой расовой категории. Но, напротив, исключая возможное соперничество, сама государственная система эксплуатации и накопления возможностей (opportunity hoarding) породила значительное неравенство среди белого населения, разделив его на преуспевающих и неудачников. Среди темнокожего населения широкая пропасть разделяла разоренные территории, где властвовала массовая, постоянно растущая безработица, и городские, либо шахтерские районы, где у жителей была пусть и малооплачиваемая, но хоть какая-то работа. Как следствие установилось большое неравенство среди белого населения и значительное неравенство среди темнокожего.
Когда в результате решительных действий после 1990 г. небольшое число африканцев заняли посты, ранее всецело принадлежавшие белым, это в целом не изменило ранее существующую иерархию и порядок продвижения по служебной лестнице. Только немногие продвинувшиеся по общественной лестнице африканцы начали извлекать выгоды из действия тех же самых механизмов, порождающих нера¬венство, что и их белые предшественники. В то же время основная масса темнокожих африканцев страдала от бедности, и несоразмерно растущая безработица обрушивалась в первую очередь на африканцев. Расовое деление было упразднено, но материальное неравенство сохранялось и даже увеличивалось. Джереми Сикинз и Николи Наттрасс делают следующий вывод:
«Распределительная политика апартеида обеспечивала полную занятость белому населению (при расовой дискриминации на рынке труда и направленной промышленной и образовательной политике), при этом дешевый, неквалифицированный труд темнокожих африканцев направлялся в шахты и на фермы. Тот факт, что белое население имело преимущества при этом режиме, привел к тому, что дискриминация теперь имела не расовый, а классовый характер: белые южноафриканцы стали классом, обладающим преимуществами в экономическом плане, и перестали зависеть от продолжающейся расовой дискриминации. Следствием этого стало и то, что лишь некоторые классы темнокожих южноафриканцев имели возможность обеспечить себе положение в обществе, в то время как большинству экономическое процветание оставалось недоступным» (Seekings and Nattrass 2005:6).
Эти последствия стали очевидны только тогда, когда массовое сопротивление, конфронтация и революционные преобразования привели к уничтожению навязанной государством расовой системы апартеида.
Сопротивление, конфронтация и революция
Сторонники политики расовой сегрегации не предвидели ее политических последствий. Во-первых, они организовали общий фронт из темнокожих африканцев, азиатов, цветных разного происхождения и белокожих диссидентов, когда правительство апартеида постепенно лишило азиатское и цветное население тех прав, которые оно прежде имело. Во-вторых, попытка режима навязать новых вождей и новое территориальное деление, с помощью которых осуществлялось бы управление, в действительности вызвала подъем народного сопротивления местной власти, равно как и государственному контролю вообще (Olivier 1991). Примерно с 1970-х государственный контроль над поселениями темнокожих был ослаблен, возможность навязывать дисциплину труда государством практически утрачена, и, как следствие, участились случаи яростных столкновений с карательными органами.
Сепаратистская политика в конце концов превратила тех, кого правительство стало считать африканцами, в базу политической мобилизации. В 1983 г. пошатнувшийся режим апартеида предпринял попытку увеличить число своих сторонников, создав крайне неравноправный трехсоставный законодательный орган, который включал представителей азиатского и цветного населения, входивших в особые палаты. Эта мера, однако, только ускорила мобилизацию среди темнокожих африканцев и нетемнокожих противников режима. На улицах неформальные группы молодых активистов, называвших себя «товарищи», попеременно сотрудничали и боролись с членами объединения «Гражданское право». Национальный Объединенный демократический фронт (ОДФ), в который вошли 575 различных организаций, поддерживал связи, установленные находящимися теперь вне закона партиями «Движение черного самосознания» (ДЧС) и Африканский национальный конгресс (АНК), и выходил далеко за их пределы. В момент своего расцвета ОДФ заявлял, что он насчитывает два миллиона членов. (Johnson 2004:187).
В 1985 г. было создано подобное (и фактически во многом совпадающее) объединение профсоюзов Конгресс южноафриканских профсоюзов (КОСАТУ). Эти компетентные посреднические организации координировали массовое сопротивление режиму. Находившееся в угрожающем положении правительство дважды объявляло чрезвычайное положение, постоянно усиливая ограничения, — в июле 1985-го и в июне 1986 годов. Появившаяся позднее декларация
«давала каждому полицейскому право беспрепятственного ареста, задержания и допроса населения без ордера на арест; полиция получила полномочия налагать запрет на любые собрания; теле- и радиорепортеры теперь не могли освещать беспорядки, а сообщения в прессе повергались жесткой цензуре. Правительство перешло к политике легализованной тирании» (Thompson 2000: 235).
Тысячи подозреваемых содержались под стражей без суда и следствия. Несмотря на чрезвычайное положение, запрет деятельности многих организаций и заключение под стражу в качестве предупредительной меры тысяч активистов различных партий, к концу 1980-х движения темнокожего населения усилились. Сопротивление контролю публичной политики белокожего населения росло не только внутри страны, но и поддерживалось давлением извне.
Внутриполитического и международного давления не выдержал даже некогда прочный бурский блок. Поносимые, бойкотируемые, не имеющие новых инвестиций, лишенные кредита многими европейцами и американцами, включая Европейское экономическое сообщество и конгресс США, крупные капиталисты потеряли вкус к апартеиду (Price 1991, гл. 7). В 1982 г. члены парламента от Национальной партии выступили против политики компромиссов, в результате которой Национальная партия сформировала менее масштабную Консервативную партию (КП). На протяжении пяти лет правительство Национальной партии (находящееся под давлением правых сил и угрозой военных действий со стороны независимых африкандеров) пыталось подчинить оба фланга своих противников как законными средствами, так и тайными нападениями. В 1988 г. правительство усилило нападения на АНК и либеральную оппозицию в ответ на нарастание диверсионной деятельности АНК.
После того как на общественных выборах для белых в октябре 1988 г. Национальная партия с большим перевесом победила Консервативную партию, президент и глава Национальной партии П. У. Бота объявил о некотором ослаблении этих репрессивных мер. Было отсрочено приведение в действие смертного приговора шести активистам АНК, и лидер АНК Нельсон Мандела был переведен из больницы, где он лечился от туберкулеза, под домашний арест, а не в островную тюрьму, где он томился до того в течение 25 лет.
Следующий год был отмечен решительными действиями по урегулированию внутриполитической ситуации. В 1989 г. лидер Национальной партии и премьер-министр Ф. У. де Клерк предпринял попытку переговоров с ранее запрещенной АНК, включая самого Манделу, освободив при этом большинство находившихся в заключении лидеров АНК. Терпимое отношение де Клерка к 35-тысячному многорасовому торжественному «маршу победы и протеста» в Кейптауне (в сентябре 1989 г.) не только явилось показателем общего изменения государственной стратегии, но вызвало и другие многочисленные марши сторонников примирения по всей Южной Африке. Празднование возвращения домой освобожденных членов АНК на стадионе в Соуэто «стало поистине первым митингом за тридцать лет» (AR 1989:295).
К 1990 г. де Клерк правил совместно с АНК. Освобожденный из-под домашнего ареста Мандела стал главным действующим лицом национальной политики. В1991 г. активист КОСАТУ Сирил Рамафоза был выбран генеральным секретарем АНК. Между тем Партия свободы «Инката», возглавляемая вождем бантустана Квазулу Бутелези, которая ранее получала негласную поддержку правительства и Национальной партии, становилась все более изолированной. «Инката» предпринимала действия против своих соперников из АНК, но на выборах 1994 г. получила только 6% голосов темнокожего населения, при том что АНК получила 75% голосов. (По общим результатам голосования относительно всех расовых категорий АНК получила 63%, НП 20% и партия «Инката» 11% голосов.) Торжествуя победу, которая еще десять лет назад привела бы в изумление южноафриканца любого политического направления, Нельсон Мандела стал президентом Южной Африки.
«По мере того как Южно-Африканское государство стало переходить от политики расовой дискриминации и сегрегации к «нерасовой» демократии, — замечает Энтони Маркс, — расовая принадлежность и мобилизация утрачивали свое приоритетное значение. Политические деятели все больше полагались на «племенное» или «этническое» самоопределение, служащее основой мобилизации, как показал не только «зулусский национализм», но и тот факт, что цветные боялись господства темнокожих при правлении АНК» (Marx 1995:169).
Разукрупнение происходило на двух уровнях: фронт небелого населения утратил свое единство; к 1996 г., например, цветные избиратели в Саре голосовали в основном в поддержку Национальной партии, бывшей когда-то архитектором апартеида. Но категории темнокожего, цветного и азиатского населения также разъединялись, переходя к новым объединениям по менее масштабным признакам.
Тем не менее АНК тоже приходилось преодолевать трудности в период с 1990 г. до победы на выборах в 1994 г. Частичный распад Советского Союза в 1989 г. имел два важнейших последствия для Южной Африки. Во-первых, он обесценил заявление консерваторов о том, что они готовы служить оплотом против южноафриканских союзников международного коммунистического заговора. Во-вторых, сократилась дипломатическая и финансовая поддержка АНК извне. В связи с этими новыми обстоятельствами в условиях, когда было недалеко до революции, США стали требовать от обеих сторон компромисса. Желая обратить внимание общества на свою деятельность, партия АНК объявила 1991 г. «годом массовых выступлений», призывая своих сторонников к мирным, дисциплинированным забастовкам, бойкотам, маршам и собраниям (Jung and Shapiro 1995:286).
Постепенно деятельность АНК подорвала планы Национальной партии относительно перехода к совместному правлению. При этом АНК стремилась избежать окончательной поляризации двух политических сил. Партия утвердила «пропорциональное представительство на выборах, охрану труда для государственных служащих из белого населения и амнистию представителям службы безопасности, признавшимся в совершении преступлений при старом режиме» (Bratton and van de Walle 1997:178). Так что ситуация, близкая к революционной, разрешилась компромиссом, достигнутым путем основательных согласований.
Когда АНК оказалась у власти, произошли значительные разделения внутри бывшего движения сопротивления. Многие лидеры АНК заняли правительственные и другие важные посты, которые ранее были недоступны для темнокожих, причем такое разделение происходило и на местах. Общественные организации играли решающую роль в бойкотах и других массовых выступлениях на протяжении 1980-х гг., но затем они утратили свой политический вес. Отчасти потому, что их лидеры прекращали свою деятельность в этих организациях и использовали новые возможности, открывавшиеся при новом режиме, а также и потому, что АНК подвергала строгим испытаниям на верность тех, кому продолжала оказывать поддержку (Zuern 2001, 2002). Некоторые товарищи по уличной борьбе, физическая сила которых использовалась раньше для защиты территорий от посягательств белых, стали участниками соперничающих преступных групп, вошли в преступный мир. «С 1994 г., — пишет Ричард Уилсон, — в отсутствие каких бы то ни было политических и экономических перспектив, полувоенные силы АНК обратились к преступной деятельности как к средству выживания. Преступные группы Шарпевиля, которые до сих пор называли себя особыми оборонительными отрядами, занялись рэкетом, обещая населению отдельных территорий защиту от других преступников и преступных групп в обмен на регулярные выплаты. Партия АНК постоянно пыталась примирить враждующие группы, но оказалась не в состоянии контролировать этот процесс» (Wilson 2001:179).
Одновременно с исчезновением немногочисленного, но процветающего класса новой буржуазии общины темнокожих пережили драматическое разделение на тех, кто оказался у власти государства, управляемого АНК, и тех, кто остался не удел.
Рис. 5-2 отражает один результат действия крайне неравноправной политической системы. Здесь сравнивается доход на душу населения цветного, азиатского и темнокожего населения с доходом белого населения за период 1917-1995 гг. Хотя в Южной Африке на самое дно общества в течение 80 лет вытеснялись темнокожие, но жизненный уровень азиатского и смешанного цветного населения также был очень низким. Установление режима апартеида начиная с 1948 г. не оказало существенного влияния на положение цветного населения, но больно ударило по азиатам и темнокожим; к 1970 г. доход на душу населения среди темнокожих упал до 6,8% от дохода белого населения; в среднем белые зарабатывали почти в пятнадцать раз больше, чем в среднем темнокожие.
Затем система начала давать сбой. После 1980 г. азиатское население улучшило свое положение почти в два раза (показатели поднялись до 48,4% от дохода белых), но наконец и темнокожие начали зарабатывать больше. Цветное же население (которым партия АНК в значительной степени пренебрегала в отношении постов и привилегий и которое зачастую составляло оппозицию власти АНК), напротив, не имело никакого прироста доходов. С 1995 г. доход темнокожего населения увеличивался, так что «к 2000 г. по статистике среди лиц с наибольшим доходом количество темнокожих и белых было примерно одинаковым» (Seekings and Nattrass 2005: 45). Учитывая, что темнокожее население составляло около 75%, а белое около 14%, понятно, что эти цифры не свидетельствовали о паритете. Тем не менее в экономической жизни классовое неравенство начало вытеснять неравенство расовое. Крушение режима апартеида и приход к власти темнокожего населения начали оказывать значительное влияние на материальное неравенство Южной Африки.
Падение апартеида не привело к полному исчезновению расовой дискриминации в Южной Африке. В то время как коалиции, боровшиеся против апартеида, сплачивали в своих рядах темнокожих и цветных, государственная конструктивная программа партии АНК в отношении «подвергавшегося ранее угнетению народа» касалась в основном исключительно темнокожих (Jung 2000:202). В результате коренной реорганизации государственной службы ряд чиновников азиатского и цветного происхождения был снят с невысоких бюрократических должностей (Johnson 2004:214). Эйбе, министр социального обеспечения провинции Вестерн-Кейп, где живет цветное население, жаловался:
«...цветное население не может рассматривать происходящее сейчас иначе, как действия, напрямую направленные против них. В борьбе с апартеидом цветные были неотъемлемой частью этой борьбы. Теперь же, после уничтожения апартеида, они, не получая никакой выгоды из новой системы, рассматриваются как "нечерные". И это очень печально» (Jung 2000:203).
В Вестерн-Кейп, как и повсюду, значительное число избирателей из цветного населения поддерживают бывшую расистскую Национальную партию, находящуюся в оппозиции АНК. В условиях, когда АНК, без сомнения, владеет страной, мы едва ли можем говорить о Южной Африке XXI века как о демократической стране. Более того, пока не очевидно, что новый режим сумеет избежать того, что прежнее расовое деление (которое столь долго определяло публичную по¬литику Южной Африки) не будет заменено теперь резким классовым делением. Но по сравнению с 1970-ми режим значительно продвинулся к широкой по охвату, равноправной, защищенной и взаимообязы-вающей процедуре обсуждения по поводу политических назначений и в определении политического курса между государством и гражданами. Посредством частичной буферизации между публичной политикой и категориальным неравенством происходит и демократизация существующего режима.
Механизмы в действии
Отдельно взятый пример не может служить доказательством общей истины. Более того, Южная Африка представляет собой особый случай: когда государство намеренно, открыто и какое-то время довольно успешно включает категориальные неравенства, уже существующие в повседневной общественной жизни, в национальную публичную политику. Распространение колдовства и ВИЧ-инфекции тем более компрометируют достижения демократизации в Южной Африке и даже обращают этот осажденный режим к дедемократизации. И все же в истории Южной Африки можно выделить два момента в пользу развития аргументов нашего исследования. Во-первых, по крайней мере одна важная национальная история не укладывается в рамки привычных объяснений. Во-вторых, данный пример указывает на то, что можно ожидать в менее очевидных случаях, если наши аргументы состоятельны.
Если мы снова обратимся к списку 5-2, то увидим, что все перечисленные здесь механизмы обособления публичной политики от категориального неравенства были задействованы в разные периоды великих южноафриканских преобразований после 1970 года:
• прекращение государственного контроля в поддержку существующих отношений неравенства социальных категорий;
• уравнивание доходов и/или материального благосостояния разных категорий населения в целом;
• сокращение контролируемых отдельными лицами вооруженных фор-мирований или установление над ними государственного контроля;
• установление таких процедур, которые изолируют публичную политику от категориального неравенства;
• создание политически активных союзов и объединений, перекрывающих деление общества согласно категориальному неравенству;
• массовое расширение политического участия, прав и обязанностей, распространяющихся на все социальные категории.
Одно наличие этих механизмов не доказывает, что и в самом деле посредством них осуществлялся процесс демократизации в Южной Африке. Полный рассказ о южноафриканском политическом преобразовании делает правдоподобным следующее предположение: усилия государства по использованию категориального неравенства как средства управления неожиданно обернулись появлением межкатегориальных союзов, которые в конечном итоге привели к буферизации публичной политики и неравенства. Совершенно очевидно, что процесс демократизации в Южной Африке далек от завершения.
В менее очевидных случаях для установления причинно-следственных связей придется копать еще глубже. Среди прочего трудность будет состоять и в отделении процессов, соединяющих сети доверия с публичной политикой, от процессов буферизации публичной политики и неравенства. Тем не менее приведенный выше перечень основных механизмов может быть отнесен с одинаковым успехом к Соединенным Штатам XIX века, Индии XX в. или Южной Африке начиная с 1970-х. Более того, каждый из пунктов указывает на следствия, которые в принципе могли бы вызвать дедемократизацию. К примеру, распад межклассовых союзов в пользу политических акторов, утвердившихся внутри неравных категорий, служит угрозой коренного поворота демократии. Примером тому служит Испания в период между 1930-1936 гг., когда исключение буржуазным правительством состоящих в профсоюзах крестьян и рабочих привело к распаду коалиции, за чем последовала демократическая революция 1930-1931 гг. и классовые различия снова стали непосредственной частью публичной политики. В то же самое время военные под командованием Франческо Франко, составляли угрозу республики справа (Ballbe 1985, Gonzalez Callejo 1999, Soto Carmona 1988).
Воспоминание об Испании периода угрозы гражданской войны поднимает новые вопросы о связях между независимыми силовыми центрами и публичной политикой вне зависимости от влияния сетей доверия и категориального неравенства. Шестая глава посвящена этим непростым вопросам.