В Греции революционеры, боровшиеся за независимость от Оттоманской империи в 1820-е гг. временно учредили представительное собрание, избираемое на основе избирательного права для мужчин посредством выборщиков из элитарных слоев населения.
Впрочем, авторитарные режимы затем быстро устранили всякую претензию на народное представительство. Греческие революционеры в 1843 г. вернули избирательное право для мужчин и даже сформировали несколько законодательных органов, не имевших никакой власти. Поскольку и дальше в бурной истории Греции происходили то революции, то государственные перевороты, трудно установить, когда точно начинается постоянное парламентарное правление, но сделанный Карамани выбор 1926 года вполне достоверно отражает представление, что оно началось с приходом (посредством народных выборов) к власти первого, после отмены монархии, законодательного собрания.
Судя по графикам Рис. 3-2 можно сделать следующие важные выводы:
• большинство западноевропейских стран в начале парламентского представительства имели ограниченный электорат;
• избирательное право для мужчин обычно вводится десятилетия спустя после установления парламентского представительства;
• хотя несколько стран получили всеобщее избирательное право для мужчин и женщин одновременно, в целом женщины получали избирательное право на десятилетия позже мужчин;
• чем позже устанавливалось репрезентативное правительство, тем короче был период ограниченных цензом выборов;
• переходы к парламентскому представительству в разных странах происходят главным образом в 1840-е гг. (революции 1848 г. или связанные с ними реформы) и 1910-е гг. (Первая мировая война и сразу после нее).
Расширение представительства во время революции 1848 г. стало результатом в значительной степени выдвинутых народом требований больших прав. Инновации же после Первой мировой войны отражали несколько иную ситуацию: граждане (в том числе женщины), перенесшие значительные тяготы войны, требовали у истощенных войной государств прав, которых они прежде не имели и которые они определенно заслужили своей военной или гражданской службой.
Как это обозначено в таблице показателями парламентского представительства и избирательного права, европейская демократизация совершалась неровно, рывками, особенно в трудные периоды международных конфликтов. Те же ритмы характерны и для истории завоевания рабочими прав на организации и забастовки: оба достижения были сконцентрированы вокруг революции 1848 г. и Первой мировой войны (Ebbinghaus 1995). Параллельно происходили изменения и в гражданских свободах — предоставление свободы слова, печати, собраний и организаций (Anderson and Anderson 1967, глава 6). В отношении всех этих показателей демократизации мобилизация снизу во время режимных кризисов приводила к объединению усилий и завоеванию уступок у тех, кто на тот момент имел власть.
По крайней мере в том, что касается Европы, мы можем применить принципы, обозначенные в списке 3-1, к известным нам политическим историям: сосредоточиться на взаимодействии граждан и государства; придумать или принять такие измерения, которые приложимы ко многим взаимодействиям государство—гражданин и/или представляют собой образец большого числа взаимодействий; искать изменения в широ¬ких по охвату, равноправных, защищенных и взаимообязывающих процедурах обсуждения по поводу политических назначений и принятия политических решений; вывести средний показатель таких изменений исходя из предположения, что изменение широты, равенства, защищенности и взаимозависимости процедур обсуждения влияет соответственно на демократизацию и дедемократизацию, и т. д. все девять принципов.
Однако наши принципы 6 и 7, предлагающие установить систему сравнения отдельных исторических феноменов, если расположить их в порядке нарастания/убывания признаков, прямо не указывают, какие именно надо осуществить измерения. Они не указывают нам дороги к прямым замерам демократизации и дедемократизации. Пункт 2 в списке 3-1 — «Придумать или принять такие измерения, которые приложимы ко многим взаимодействиям государство—граждане и/или представляют собой образец большого числа взаимодействий» — таит много подводных камней (Bollen and Paxton 2000, Inkeles 1991, Paxton 2000).
Очевидно, что мы не можем принять перечни таких предположительно важнейших компонентов демократических систем, как состязательные выборы или свободная пресса. Такие списки уводят нас назад к сравнению по двум альтернативным возможностям: да-нет, вроде «чем все демократии отличаются от всех недемократий». Вместо этого нам нужны такие показатели уровня развития демократии, которые позволят определить, двигается ли режим ко все большей или меньшей демократии. Как минимум, нам нужны показатели уровня свободы прессы и уровня участия в состязательных выборах, как это сделано у Тэту Ванханена. Но даже и эти, более динамичные измерения, ограничат наше внимание только теми режимами, которые имеют хоть какую-то национальную прессу и проводят состязательные выборы.
Идеально было бы найти такие показатели, которые можно применить ко всему спектру режимов: от очень недемократичных да самых демократичных. Следующие показатели могут быть полезными:
широта: расширение (сужение) законно обеспеченных инструментами принудительной реализации прав населения излагать свои жалобы высоким должностным лицам по поводу действий правительства;
равенство: увеличение (сокращение) количества отдельных правовых категорий, определяющих права и обязанности различных сегментов общества в их отношениях с государством; защищенность: уменьшение (увеличение) доли населения, подвергшегося заключению без обвинения по закону или без предоставления правовой помощи;
взаимоответственность: расширение (уменьшение) участия всех граждан в том, чтобы добиваться предоставления законно установленных благ и услуг, что завершается предоставлением этих благ и услуг.
У нас нет данных, основанных на этих показателях, для сколько-нибудь значительного количества политических устройств/режимов. Но поскольку сотрудники «Фридом Хауса» подсчитывают политические права и гражданские свободы, градуируя их от 1 до 7, то в их отчетах мы получаем информацию именно об этих, указанных нами изменениях (Gastil 1991). Далее в нашей книге, вместо того чтобы придумывать новые числовые оценки, мы удовлетворимся тем, что нам предоставляют такие источники, как «Фридом Хаус», и воспользуемся ими для собственных выводов о политических историях разных стран, делая собственные суждения об изменениях по оси демократия-неде-мократия.
Удивительный опыт: Швейцария
Посмотрим, нельзя ли, например, бурную политическую историю Швейцарии превратить в организованный перечень этапов демократизации и дедемократизации. Мы остановились на Швейцарии, потому что относительно мало известен ее опыт демократизации и дедемократизации. При ближайшем рассмотрении история Швейцарии конца XVIII — середины XIX вв. позволит нам разрешить вопросы, поставленные в данной главе: как проследить движение по оси демократия-недемократия и становятся ли режимы, вступившие в зону демократии, более готовыми к демократизации и дедемократизации? Происходят ли с разной скоростью и порождают ли они разные формы противостояния между государством и гражданами?
Во всех этих отношениях опыт Швейцарии делает нам сюрпризы, как из-за общепринятого мнения, будто Швейцария просто скопировала древнюю альпийскую демократию и превратила ее в национальный режим, так и в связи с репутацией Швейцарии как спокойной, чопорной страны, где царит исключительный порядок. На деле же на своем пути к демократии Швейцария едва не дошла до полного расчленения и прошла два десятилетних периода гражданских войн.
Французская революция хотя и нарушила экономические и политические связи Швейцарии с Францией, но познакомила народ Швейцарии с новыми политическими моделями и доктринами. Начиная с 1789 г. в нескольких районах Швейцарии зарождаются революционные движения. В 1793 г. Женева (не входившая в федерацию, но тесно связанная со Швейцарией) переживает революцию по французской модели. Когда же в начале 1798 г. возрастает угроза французского вторжения, Базель, Во, Люцерн, Цюрих и другие регионы Швейцарии также вступают на путь революции. Например, Базель взамен конституции, по которой только граждане этой столицы избирали сенаторов кантона, принимает новую конституцию, обеспечивающую равное представительство городского и сельского населения.
В 1798 г. при поддержке местных революционеров Франция завоевала Швейцарию. Затем при французах режим Швейцарии переходит к новой, более централизованной форме правления с существенным расширением гражданского представительства. Новый режим присоединяет кантоны Аарау, Граубюнден, Санкт-Галлен, Тургау, Тичино и Во на тех же основаниях, что и старые кантоны, но, следуя французской практике, придает им статус лишь административных и электоральных единиц. Впрочем, центральное правительство было еще очень слабо, и только в период 1800-1802 гг. происходят четыре переворота. Когда в 1802 г. французские войска уходят из Швейцарии, страна оказывается на грани гражданской войны. И только благодаря вторжению Наполеона и введению новой конституции в 1803 г. Швейцария сохранила целостность.
Установленный в 1803 г. режим, известный в истории Швейцарии как «Акт посредничества», в значительной степени восстанавливает права кантонов, но никоим образом не восстанавливает старый порядок. Швейцария вновь становится федерацией с национальной ассамблеей, официальным многоязычием, относительным равенством кантонов и правом граждан свободно переезжать из кантона в кантон. Несмотря на некоторые территориальные изменения, слабая законодательная власть, судебная и исполнительная системы пережили поражение Наполеона. Впрочем, до того стране пришлось еще раз пережить угрозу гражданской войны, которую на этот раз предотвратило вторжение австрийцев в 1813-1815 гг.
В ходе урегулирования 1815 года, Австрия, Франция, Великобритания, Португалия, Пруссия, Россия, Испания и Швеция согласились, чтобы по договору (Союзный договор) Швейцария стала объединением 22 самостоятельных, слабо связанных между собой кантонов (включая вновь присоединившиеся к ней кантоны Валлис, Невшатель и Женева). Страны-победители гарантировали нейтралитет Швейцарии и нерушимость ее границ. Однако по сравнению с периодом правления французов Союзный договор ослабил потенциал государства: Швейцария этого периода не имела постоянной бюрократии, регулярной армии, единой денежной единицы, не имела стандартов мер и весов и национального флага. Развитию страны мешали множество таможенных барьеров, движение капитала и постоянные споры представителей кантонов, которые не имели права отступить от указаний их домашних политически активных действующих лиц. В национальном масштабе швейцарец живет в системе, которая лучше приспособлена к тому, чтобы запретить, чем что-то согласованно изменить.
Во время французской июльской революции (1830 г.), характерный для нее антиклерикализм особенно сильно проявился в швейцарском радикализме. Швейцарские историки 1830-х гг. говорят о движении возрождения, для которого были особенно характерны «гласность, клубы и массовые шествия» (Nabholz et al. II, 406). Политическое брожение 1830-1831 гг. сопровождалось появлением множества новых периодических изданий и памфлетов (Andrey 1986: 551-552). Внутри отдельных кантонов наделенные властью либералы начали проводить в жизнь такие свойственные XIX веку реформы, как регламентация детского труда и увеличение числа бесплатных средних школ. Однако новые кантональные конституции, введенные во время этой мобилизации, в большей степени отражали принципы свободы и братства, чем равенства.
В период 1830-1848 гг. в Швейцарии происходят противоречивые события. Характерная для этой эпохи борьба выдвинула множество убежденных демократов, но они выступают с различными концепциями демократии и ведут друг с другом борьбу. На одной стороне, в широком смысле, мы находим защитников «горной свободы»: каждое селение, город и кантон — или по крайней мере каждый живущий там собственник-мужчина — должен иметь право свободно решать судьбу этого селения, города, кантона. С другой стороны, мы видим защитников представительной демократии в национальном масштабе, которые отвергали эту «горную» точку зрения в пользу большего потенциала государства, равенства по всей Швейцарии в целом, защиты со стороны федеральной власти, в пользу национальных консультаций, которые бы связали всю страну в единое целое.
За этим делением на два больших лагеря следовали дальнейшие дробления по признакам: религия, класс и вхождение в капиталистические организации. Прокладывая путь к демократии, более богатые протестантские кантоны поставляли кадры для представительных институтов вместо того, чтобы вводить ту прямую демократию граждан-мужчин, которая давно уже стала преобладающей в горных общинах и кантонах. При этом реформированные кантоны использовали вооруженные отряды, чтобы подтолкнуть своих нереформированных соседей к представительной демократии. Сначала они совершали набеги на приграничные кантоны, а затем началась и открытая, хотя и краткая, гражданская война.
Политическая проблема обострялась еще и тем, что, по подсчетам на середину 1840-х гг., в швейцарском союзном сейме было представлено 12 более богатых, в основном либерально-протестантских кантонов против 10 более бедных, в основном консервативно-католических кантонов; причем каждый кантон имел один голос. Как ни странно, но именно горные кантоны, особенно гордившиеся прямой демократией в швейцарском стиле, яростно выступали против демократизации через представительство всего населения в национальном масштабе. Либералы прибегали к патриотической риторике, выступая за участие в управлении большинства, в то время как консерваторы в противовес выдвигали права кантонов и защищали религиозные традиции. Три уровня гражданства — муниципальное, кантональное и национальное — вступили между собой в борьбу.
С 1830 по 1848 гг. Швейцария живет в атмосфере непрерывных и жестоких споров. Но в 1830 г. уже начинаются реформы в Во и Тичино, и даже Тичино принимает новую конституцию раньше Франции — 4 июля 1830 г. (Sauter 1972). Тем не менее, июльская революция во Франции в 1830 г. и отозвавшаяся эхом революция в Бельгии годом позже придали новые силы и вдохновение швейцарским реформаторам и революционерам, обогатили их новым стилем действий. По мере того как разворачивались революции во Франции и Бельгии, меньшие революции происходили также и в швейцарских городах и кантонах Аарау, Люцерне, Санкт-Галлене, Шафхаусене, Золотурне, Тургау, Во и Цюрихе. Затем республиканцы и радикалы несколько раз собирали военные отряды и пытались захватить столицы кантонов силой оружия. Им не удалось этого сделать в Люцерне (1841 г.), но эти отряды привели к власти администрацию Лозанны (1847 г.), Женевы (1847 г.) и Невшталя (1848 г.).
Самое большое военное столкновение имело место в 1847 г. Союзный сейм приказал распустить объединенный союз семи католических кантонов (Зондербунд), созданный за два года до того; когда католические кантоны отказались, сейм послал войска во Фрибург и Цуг (где вооруженные силы капитулировали без особого сопротивления), затем в Люцерну (где произошло небольшое сражение). У Зондербунда было под ружьем 79 000 человек, а у союзного правительства—99000.
Война с Зондербундом принесла меньше потерь, чем те небольшие столкновения, которые ей предшествовали. Историк Иоахим Ремак назвал свою книгу об этих событиях «Слишком гражданская война» (1993 г.). К концу этой войны среди католиков было 33 погибших, а среди нападавших — 60. В результате либералы Швейцарии в целом консолидировались и стали самыми влиятельными, что привело к принятию в 1848 г. сдержанно либеральной конституции, несколько похожей на американскую. Для ведения длительных переговоров относительно условий примирения полезными оказались два внешних фактора: и то, что в 1848 г. крупнейшие государства Европы были заняты революциями в собственных странах, и то, что Австрия, Пруссия и Франция стремились сдержать рост влияния своих соперников в Швейцарии.
Последовавший затем период напоминал американскую реконструкцию — беспокойное время после гражданской войны в Соединенных Штатах: непримиримые соперники стали кое-как сосуществовать, хотя то и дело бросали вызов друг другу, однако решительного разрыва больше не было. В течение долгого времени во главе страны оставались «патриоты» 1848-го. Например, генерал Гийом Дю-фур, возглавлявший союзные войска, когда они одержали победу над Зондербундом (и который когда-то учил Луи Бонапарта в военной школе в Туне), почти все первое десятилетие после войны командовал армией Швейцарии. В течение 1849-1870 гг. все швейцарские кантоны перестали экспортировать наемников за границу (как они это делали столетиями). Отныне только папская гвардия и несколько церемониальных отрядов в других странах состояли из швейцарских солдат. С этого времени образ Швейцарии как страны аккуратненьких селений и опрятных городов стал вытеснять прежний образ этой страны непрерывной и жестокой вооруженной борьбы.
Непростая история Швейцарии 1790-1848 гг. ставит серьезные вопросы относительно того, как представлять демократизацию и дедемократизацию. Справиться с этой трудностью помогает наша оценка режимов по показателям потенциала государство/демократия. По рис. 3-3 мы видим, что Швейцария проделала движение по сложной траектории с 1790 по 1848 г. Несмотря на то что в некоторых селениях и горных кантонах существовала прямая демократия для мужского населения, режим этой страны в целом начал свое движение при низком показателе потенциала государства и неразвитой демократии. Французское вторжение в 1798 г. подхлестнуло на некоторое время и рост потенциала, и развитие демократии, но не окончательно. Мирное урегулирование 1815 г. принесло режиму Швейцарии и дедемократизацию, и снижение потенциала государства. Бурная народная мобилизация 1830-х гг. до некоторой степени восстановила демократию режима в целом, но не укрепила потенциал государства.
Вскоре острые разногласия раскалывают Швейцарию: сначала разгорается гражданская война на кантональном и межкантональном уровнях, а затем страна вступает в общенациональную гражданскую войну с Зондербундом. К 1847 г. Швейцария имеет самый низкий потенциал государства и демократии за весь описываемый период. Однако после того, как сторонники автономии и консерваторы нанесли своим противникам военное поражение, мирное урегулирование 1848 г. устанавливает национальный режим беспрецедентной демократии и высокого государственного потенциала. Правда, Швейцария XIX века в отношении централизации и близко не подходила к соседним с ней Франции, Пруссии или Австрии. Но она стала моделью децентрализованной демократии в Европе.
До 1798 г. Швейцария так и не подошла к сколь-нибудь высокому потенциалу или развитой демократии в национальном масштабе. Однако после того как Швейцарию завоевали французы, сформировалось более централизованное национальное правительство и установились связи швейцарских сторонников национального представительства в правительстве с их сильными французскими союзниками. В это время Швейцария вступает в длительный период быстрой (хотя часто насильственной) смены демократизации дедемократизацией и наоборот. Именно из-за децентрализованности режима, разнообразия форм правления и глубоких разногласий нам трудно выделить в историческом опыте Швейцарии за 1798-1848 гг. «государство» и «граждан».
В течение полувека швейцарцы боролись против раздела страны. Впрочем, исходя из опыта Швейцарии, мы можем сделать пару обобщений: дедемократизация в Швейцарии происходила быстрее и более насильственно, чем демократизация; привилегированные элиты в целом поддерживали дедемократизацию, а большинство граждан — были против нее. Создание католического консервативного Зондербунда (1845 г.) и его прямое участие в гражданской войне против либералов (1847 г.) привело к кризису швейцарской элиты. В Швейцарии, как и повсюду, оказались асимметричными процессами.
Сделаем теперь некоторые методологические выводы. Как бы нам ни хотелось оперировать количественными измерениями демократизации и дедемократизации, показателями усиления потенциала государства (а также его ослабления), но при нашем теперешнем уровне знаний для толкования демократизации и дедемократизации нам больше дает подробный анализ реальных исторических событий, как только что описанные события в Швейцарии. Они дают нам больше, потому что позволяют соотнести всякое изменение отношений политических акторов с предполагаемыми причинами этих перемен. И хотя я буду и дальше часто прибегать к таким рейтингам, как предлагает «Фридом Хаус», но главные выводы из рассматриваемого (исторического) материала будут сделаны в виде его аналитического изложения.
Что дальше?
Теперь время перейти к рассмотрению демократизации и дедемократизации. Невольно и почти помимо наших намерений уже накопились некоторые вопросы, требующие ответа. Если нам удастся дать на них правильный ответ, это будет хорошим результатом, существенным для современных исследований о демократии. (Если вы вообще стремитесь прославиться как глубокий аналитик — хотя и не надеетесь от этого разбогатеть, — ответьте определенно на один или больше из этих вопросов.) И хотя я сформулировал эти вопросы в широких исторических терминах, большинство исследователей недалекого прошлого предлагают свои варианты тех же вопросов. В списке 3-2 собраны эти самые важные вопросы, с которыми мы уже столкнулись.
Список 3-2. Некоторые вопросы, связанные с изучением демократизации и дедемократизации:
1. Каким образом усеченные демократические институты городов-государств, вооруженных отрядов, крестьянских общин, купеческих олигархий, религиозных сект и революционных движений стали моделями для более широких форм демократии? Почему же при этом они никогда не были образцами для демократий в национальном масштабе?
2. Почему именно Западная Европа (вместе с Северной и Южной Америками) проложили путь к демократии?
3. Почему в прошлом (и настоящем) такие страны, как Франция, переходили от абсолютно недемократических режимов к частым колебаниям между демократизацией и дедемократизацией?
4. Почему в прошлом (и настоящем) дедемократизация происходит быстрее демократизации?
5. Чем объясняется асимметричность моделей поддержки процессов демократизации и дедемократизации или участия в этих процессах?
6. Почему демократизация обычно проходит волнами, а не так чтобы каждый режим в свое время вступил в этот процесс со свойственной ему скоростью?
7. Чем объясняется распространение демократизации и дедемократизации за пределы очагов их возникновения в XIX и, особенно, в XX в.?
8. Почему в Азии и Африке демократизация начинается только после Второй мировой войны?
9. Как объяснить, что постсоциалистические страны, пережившие демократизацию, решительно отличаются от тех, где прошла дедемократизация?
10. При каких условиях, до какой степени и как повышение/снижение потенциала государства обусловливает склонность режима к демократизации или дедемократизации?
11. До какой степени и как способствует демократизации определенного режима его связь и взаимодействие с недемократическим режимом?
12. Как ресурсы, которые обеспечивают деятельность государства (например, сельское хозяйство, полезные ископаемые или торговля) влияют на восприимчивость этого режима к демократизации и дедемократизации?
13. Существуют ли необходимые и достаточные условия демократизации и дедемократизации или же, напротив, благоприятные для них условия сильно меняются по эпохам, регионам и типам режимов?
Этот список, конечно, не исчерпывает всех тех интересных вопросов, которые поднимают современные исследователи демократизации. Так, в наши дни многие задаются вопросом, не подрывает ли демократизацию и не задерживает ли ее широко распространившийся религиозный фундаментализм граждан и не становится ли дедемократизация невозможной после того, как процесс демократизации достигает определенного момента приостановки прерывистого поступательного движения. Но в целом 13 перечисленных здесь вопросов охватывают все те проблемы, за разрешение которых исследователи демократизации и дедемократизации могли бы давать друг другу хорошие премии.
Оставляя вопросы 1-12 для рассмотрения в последующих главах, остановимся сразу же на вопросе 13: необходимые и достаточные условия. Если исключить условия, которые относятся к демократизации и дедемократизации по определению, я не думаю, что есть еще какие-то достаточные, сколь-нибудь значимые для них условия. Как мы уже видели, нам также поможет сравнение похожих режимов, у одной части которых происходили , а у другой части не происходили. Конечно, универсальные условия таким способом не определить — по крайней мере никто до сих пор не смог.
Впрочем, я считаю, что некоторые необходимые процессы действительно способствуют демократизации, а противоположные им процессы вызывают дедемократизацию. Пока давайте оставим в стороне дедемократизацию и в попытке изложить наши аргументы сосредоточимся на демократизации. Для того чтобы некоторый режим перешел к демократизации, должны произойти изменения в трех областях: в сетях доверия, в категориальном неравенстве и автономных центрах власти.
Сети доверия — это главным образом разветвленные межличностные связи, в рамках которых можно получать ценные, важные и долговременные ресурсы и обеспечивать меры против должностных преступлений, ошибок и неудач со стороны посторонних для этих сетей субъектов. Торговые диаспоры, родственные кланы, религиозные секты, тайные общества революционеров и кредитные союзы часто представляют собой сети доверия. На протяжении истории члены сетей доверия тщательно избегали участия в политике, не без оснований опасаясь, что власть предержащие или отнимут у них ценные ресурсы, или поставят эти ресурсы на службу собственным государственным программам.
Пока они решительно отделяли себя от режима, такие сети доверия представляли собой препятствия для демократизации; их изоляция не давала членам этих сетей участвовать в коллективных демократических предприятиях. Демократизация становится возможной только тогда, когда сети доверия достаточно интегрируются в режим и станут средством взаимодействия, обеспечивая связанное определенными условиями согласие граждан при рассмотрении программ, проводимых или планируемых государством (Tilly 2005b). Два значительных процесса, связанные с сетями доверия, лежат в основе демократизации:
1) распад или укрупнение до того изолированных сетей доверия и
2) создание связанных с политикой сетей доверия. В Швейцарии бескомпромиссная борьба 1830-1847 гг. и мирное урегулирование 1848 г. способствовали этим двум процессам (Tilly 2004: 187-190).
В этих процессах мы различаем несколько периодически действующих механизмов, например:
• дезинтеграция изолированных сетей доверия, например, в результате утраты патроном возможности обеспечивать клиентов товарами или протекцией; клиенты разрушают социальные связи патрон—клиент;
• увеличение числа тех категорий граждан, которые не имеют доступа в действенные сети доверия для осуществления больших, долговременных и связанных с рисками предприятий; например, рост числа безземельных рабочих в аграрных районах увеличивает количество населения, не имеющего действенного покровительства и/или отношений взаимопомощи;
• новые долговременные риски и угроза того, что существующие сети доверия не смогут справиться, например, с умножением тягот войны, голодом, болезнями и/или бандитами, явно превосходят способности патронов (диаспор и местных объединений) защитить членов этих сетей. В Швейцарии действие всех трех механизмов совершенно изменило сети доверия в 1750-1848 гг. Интенсивное развитие текстильной промышленности в деревне (в XIX в.) предшествовало новому собиранию городов на равнине, включая Цюрих. Эта двухэтапная индустриализация значительно приумножила пролетарское население Швейцарии, которое освободилось от патроната/контроля землевла¬дельцев и приходских священников (Braun 1960, 1965, Gruner 1968, Gschwind 1977, Joris 1994, Joris and Witzig 1992, Rosenband 1999). Последующее вторжение Франции и большое соглашение о власти 1815 г., а также борьба 1830-1847 гг. произвели сами по себе двойное действие: они разорвали прежние связи сетей доверия с публичной политикой на кантональном уровне, но по крайней мере для протестантов и не связанных с церковью либералов сложились новые межличностные сети доверия с новым полурежимом, который возникал на национальном уровне внутри коалиции протестантов и либералов.
Каждый из названных трех механизмов способствует распаду изолированных сетей доверия и созданию политически связанных сетей доверия. В следующей главе будут детально рассмотрены как процессы и механизмы, влияющие на отделение сетей доверия от политики, так и те, которые предопределяют их интеграцию в публичную политику.
А как насчет категориального неравенства? Этот термин означает организацию социальной жизни соответственно делению населения на категории, которые коллективно различаются по их жизненным возможностям, как это бывает при делении по полу, по национальной, расовой или этнической принадлежности, религии, и как это иногда бывает при делении на общественные социальные классы. Когда такое неравенство прямо претворяется в категориальное различие по политическим правам и обязанностям, демократизация невозможна. Всякая демократизация хотя прямо и не зависит от сокращения категориального неравенства, зависит от того, что публичная политика должна быть изолирована от категориального неравенства. Два главных процесса способствуют этому разделению: выравнивание в некоторых отношениях самих категорий и буферизация этих категорий политическими структурами.
Вот несколько видов механизмов, что действуют в рамках более широких процессов выравнивания и буферизации:
• выравнивание доходов и/или рост благосостояния в разных категориях населения в целом, например бум спроса на продукты сельского хозяйства способствует увеличению класса средних (зажиточных) крестьян;
• сокращение или правительственное ограничение независимых военных соединений, например расформирование личных армий магнатов ослабляет контроль титулованных особ над простонародьем, так что снижаются возможности аристократии переносить противоречия аристократ—простолюдин в публичную политику;
• напротив, переход к таким мерам, которые отделяют публичную политику от категориального неравенства, как тайное голосование, плата должностным лицам, свободный, равный доступ кандидатов к СМИ, способствует созданию коалиций, перекрывающих деление на категории.
Подобные механизмы постоянно действовали в Швейцарии в рассмотренный нами период ее истории. Режим, сформировавшийся в Швейцарии в 1848 г., установил надежные барьеры между публичной политикой и категориальным неравенством, из-за которого швейцарцы убивали друг друга в предшествующие 17 лет.
Автономные центры власти действуют вне контроля публичной политики, без регулярного взаимодействия граждане—государство. При этом они могут включать все межличностные связи политических акторов — как индивидов, так и сегментов общества, — задействованные для изменения (или, напротив, поддержания) сложившегося распределения ресурсов, населения и другой деятельности в рамках существующего режима. Иногда они действуют в самом государстве, в особенности если власть находится в руках военных или военные действуют независимо от гражданской власти. Структура кланов, религиозных конгрегации, экономических объединений, общин и военных подразделений при том или ином режиме оказывает большое влияние на то, как публичная политика этого режима продвигается к широким, равноправным, защищенным и взаимообязывающим процедурам обсуждения. Особенности их структуры предопределяют, какие именно политические акторы всегда готовы к действиям, какие именно сегменты общества всегда готовы участвовать в публичной политике. В той степени, в какой автономные центры власти, тем более имеющие средства принуждения, остаются вне публичной политики, невозможна или затруднена и сама демократизация.
Из процессов, связанных с автономными центрами власти и способствующих демократии, следует упомянуть следующие: 1) расширение политического участия, 2) выравнивание доступа к политическим ресурсам и возможностям помимо государства и 3) подавление автономных или авторитарных центров власти с их средствами принуждения как в государстве, так и вне него. И хотя эти процессы широко варьируются по их весомости и времени, для демократизации необходимы именно все три.
Опишем механизмы этих процессов:
• объединение сегментов правящих классов и формирование политических акторов, которых постоянно не допускают к власти (например, буржуазные диссиденты рекрутируют в свой лагерь под¬держивающих их лишенных гражданских прав рабочих, так что эти рабочие втягиваются в политику);• кооптация в центральные органы или уничтожение доселе действовавших автономных политических посредников (например, некие сильные деятели присоединяются к правящей коалиции и таким образом участвуют в государственных программах);
• распад объединения из-за неравенства категорий или из-за принадлежности к разным сетям доверия (например, формируются региональные альянсы против присвоения государством местных доходов, и таким образом эти альянсы втягиваются в политическую борьбу, которая со временем расширяется и за пределы первоначальных целей).
Все эти механизмы и многие другие действовали при переходе Швейцарии от чрезвычайной раздробленности к частичной демократии при низком потенциале государства. Еще важнее то, что военная победа и мирное урегулирование 1847-1848 гг. определенно ограничили традиционную возможность общин, коммун и кантонов автономно применять свои вооруженные силы, которые, впрочем, продолжали существовать.
Очевидно, что за этими решающими изменениями сетей доверия, категориального неравенства и негосударственной власти стоят большие изменения в социальной жизни. Позднее нам придется остановиться на трансформациях экономики, массовых коммуникаций, мобильности населения и образования. Мы тогда увидим, что четыре мощных политических процесса — конфронтация внутри страны, военное завоевание, революция и колонизация — всегда ускоряют изменение сетей доверия, категориального неравенства и публичной политики. Иногда, как мы уже видели, они приводят к быстрой демократизации или дедемократизации.
Все эти изменения будут оставаться загадочными и даже сомнительными, если мы не рассмотрим их детально. Однако сначала позвольте изложить мои аргументы по пунктам.
1. Траектории, при помощи которых мы описывали различные режимы в системе координат потенциал—демократия, отражают развитие, весьма сильно влияющее на перспективы демократии и ее характер (если демократия все же устанавливается).
2. В длительной перспективе, рост потенциала государства и демократизация усиливают один другого, поскольку, если экспансия государства вызывает сопротивление, переговоры и временные перемирия, с одной стороны, то в то же время, с другой стороны, демократизация требует усиления вмешательства государства, что в свою очередь укрепляет его потенциал.
3. В крайних случаях, когда потенциал государства растет быстрее, чем идет демократизация, путь к демократии (если он в принципе существует) проходит через авторитарный режим; если же демократизация проходит быстрее и шире, чем укрепление потенциала государства, и при этом режим уцелеет, тогда этот путь пролегает через рискованную зону укрепления потенциала государства.
4. Хотя такие организационные формы, как выборы, сроки полномочий, зональное представительство, совещательные органы и т.д., принятые демократизирующимся режимом, часто расформировывают или адаптируют старые институты, до того действовавшие в селениях, городах, региональных юрисдикциях или в национальных режимах соседних стран, эти старые институты никогда напрямую не превращаются в новые.
5. Демократизация зависит от перемен в трех областях: категориальном неравенстве, сетях доверия и публичной политике, а также от взаимодействия этих трех переменных составляющих.
6. Закономерности демократизации представляют собой не стандартные, общие для всех последовательности или достаточные условия, но повторяющиеся причинные механизмы, которые в различных комбинациях и последовательностях вызывают изменения категориального неравенства, сетей доверия и негосударственной власти.
7. Упомянутые особые обстоятельства: революция, военное завоевание страны, ее колонизация или внутренние конфронтации — усиливают и выделяют некоторые из ключевых причинных механизмов.
8. Почти все ключевые, продвигающие демократию причинные механизмы связаны с народным противодействием — политически задействованные акторы предъявляют общественные и коллективные требования другим акторам, включая правительственных функционеров и это коррелирует активные действия, является их причиной и осуществляет их.
9. Несмотря на значительные различия специфических форм демократических институтов, таких как законодательная власть и относительность воздействия разных причинных факторов, например признания на международной арене режима демократическим, фундаментальные процессы, порождающие демократизацию, оставались теми же на протяжении нескольких столетий истории борьбы за демократию. После того как мы высказали наши аргументы, мы переходим к следующим главам, расположенным в следующем порядке: в главе 4 мы рассмотрим доверие и недоверие; в главе 5 равенство и неравенство; а в главе 6 отношения публичной политики и автономных центров власти. Затем перейдем к обобщениям и посвятим главу 7 альтернативным путям достижения демократии и недемократии, а в главе 8 будут предложены общие выводы.