Разбирать вопрос, прав ли был князь Ухтомский, возвратившись в Артур, я не могу, так как не знаю, в каком состоянии были наши суда к этому времени. Могу только достоверно сказать, что, прорываясь сквозь неприятельский флот, мы не заметили ни одного серьезно поврежденного судна и что эскадра наша была буквально окружена противником, причем главные японские силы находились впереди, на пути во Владивосток, что совершенно не согласуется с ложными газетными сведениями, которые уверяли, будто эскадра наша имела свободный путь перед собой и была близка к победе.
Наоборот, повторяю, эскадра была окружена во много раз сильнейшим противником и на нее со всех сторон надвигались тучи миноносцев; может быть, другой более мужественный и талантливый начальник продолжал бы путь, несмотря на все препятствия, но требовать этого от такой посредственности, каким был князь Ухтомский, никто не может. Не нужно было его делать адмиралом, это верно; ну, а раз назначили флотоводцем, так принимайте, каков есть. Еще спасибо, что он ушел в Артур, а не сдался, как Небогатов.
В то время, как броненосцы, после неудачного боя 28 июля, повернули в Артур, нами был замечен сигнал на крейсере I ранга «Аскольд», гласивший: «Следовать за мной». Принадлежа к крейсерскому отряду, мы тотчас же вступили в кильватер «Аскольду», совершенно не зная его намерений. Обойдя кругом нашей эскадры, «Аскольд» дал полный ход и бросился по направлению к японским миноносцам, которые в громадном количестве начинали стягиваться к месту боя, как хищные птицы, почуявшие падаль. При нашем приближении миноносцы кинулись врассыпную, но на их место спешили японские крейсера. Насколько мне помнится, справа от нас находился один крейсер I ранга, а слева 5 или 6 крейсеров разных типов, — вот между ними «Аскольд» и выбрал дорогу.
Солнце садилось, темнота наступала довольно быстро, что, конечно, способствовало прорыву, но силы были слишком неравные, чтобы можно было надеяться на благополучный исход.
Крейсера «Диана» и «Паллада» пытались следовать за нами, но обладая гораздо меньшим ходом, очень быстро отстали. Удачный залп «Аскольда» заставил отойти находившийся справа крейсер I ранга, который тогда же прекратил преследование, остальные же крейсера гнались за нами до полного наступления темноты, все время осыпая наш путь снарядами. Обычное счастье продолжало нам сопутствовать: ни один снаряд не нанес нам серьезных повреждений, хотя расстояние до неприятеля было чрезвычайно мало. Осколками разорвавшегося снаряда убило двух матросов и ранило доктора, который из любопытства вышел на мостик полюбоваться на это редкое состязание в скорости, продолжавшееся около часа.
С облегчением стали мы, наконец, замечать, что японские крейсера не в состоянии следовать за нами, и что расстояние, хотя и медленно, но увеличивается, а затем наступившая темнота окончательно скрыла нас от погони.
Прорыв этот был, так сказать, лебединого песней «Новика».
Надо сказать, что сложные современные котлы требуют очень внимательного ухода, постоянной тщательной чистки, а кроме того, имеют определенный срок службы, сравнительно очень небольшой, по окончании которого необходимо менять в котлах трубки, а их считают тысячами. На крейсере «Новик» котлы к началу войны уже кончали свой срок службы и требовали существенного ремонта...
Чтобы продолжать путь к Владивостоку, нам необходимо было зайти куда-нибудь принять уголь.
Эта необходимость многих приводила в недоумение, и мне часто задавали вопрос, как могло случиться, что на «Новике» оказалось мало угля, когда он только что вышел из Артура; кто-то обвинял даже командира в непредусмотрительности, а между тем объясняется это очень просто.
В Артуре, перед выходом в море, был погружен полный запас угля, что составляет 500 тонн; запаса этого хватает с небольшим на одни сутки полного хода; с момента выхода из Артура прошло более 15 часов, из которых половину надо считать на долю полного хода. Отсюда нетрудно вывести, что угля у нас оставалось недостаточно, чтобы идти во Владивосток. Для среднего (экономического) хода, при котором расход угля в 10–12 раз меньше, его бы, может быть, и хватило, но мы должны были рассчитывать встретить неприятеля, в каковом случае понадобилось бы снова давать большой ход.
Итак, необходимо было принять уголь; командир решил зайти к ближайшим соседям — немцам, у которых мы могли встретить радушный прием. Подошли мы к Киао-Чао к вечеру и по исполнении необходимых формальностей приступили к погрузке; грузили уголь всю ночь, но все-таки полного запаса принять не успели, так как нам надо было до восхода солнца выбраться в открытое море.
На рассвете мы были уже далеко от Киао-Чао, направляясь кругом Японии во Владивосток, так как Корейский пролив был занят японскими судами, переговоры которых по беспроволочному телеграфу мы долго принимали на свой аппарат.
Переход этот был самым неприятным воспоминанием за всю войну: десять дней неизвестности и ожидания, десять дней полной готовности и днем и ночью вступить в бой при сознании, что угля может не хватить до наших берегов и что придется, может быть, остаться в беспомощном положении среди океана или выбрасываться на японский берег.
Странной может показаться эта неизвестность. Казалось бы, на военном корабле должно быть точно известно, сколько может быть израсходованного угля, сколько его осталось и какое расстояние можно пройти с имеемым запасом. Все это так, но после 6–7 месяцев постоянного напряжения механизмов и котлов все данные настолько изменились, что определить свое положение точно стало совершенно невозможным. Для примера скажу, что при произведенных испытаниях крейсера «Новик», в начале его службы, было определено, что при среднем экономическом ходе расходуется около 30 тонн угля в сутки; при таком расчете, идя 10-узловым ходом, угля должно было за глаза хватить до Владивостока. Можно себе представить наше неприятное изумление когда в первые сутки было истрачено 50 тонн, на вторые — 55, на третьи — 58; при таком расходе мы должны были оказаться без угля, подходя к северным японским берегам.
Я не берусь точно объяснить причину такого явления, но по отзывам нашего механика понял, что расход угля увеличился в зависимости от увеличения расхода пара, что, в свою очередь, произошло от изношенности механизмов и котлов. Исправить это в море было немыслимо, и вот мы 10 дней находились под дамокловым мечом: дойдем или не дойдем? Приняты были все меры, чтобы уменьшить расход угля: прекратили действия всяких вспомогательных механизмов, вентиляторов, динамо-машин и т. п., жгли в топках мусор, смешивая его с масляного краской, паклю с маслом, различные деревянные части, одним словом, изобретали всевозможные способы довести крейсер до русских берегов. Кто-то предложил даже высадить десант на остров Чезо-Мицмай и нарубить дров. Вначале явилась злость на изменившую нам фортуну, потом ее сменила полная апатия — все валялись по разным углам, терпеливо ожидая своей участи, вся работа ложилась только на механиков.
Для сокращения пути держались возможно ближе к берегам Японии; прошли в виду Токио, ожидая, что нас заметят и вышлют погоню, встречались с коммерческими пароходами, но останавливать их, дабы отнять уголь, под самым берегом Японии было бы безрассудно. Это было возможно, пройдя Сангарский пролив, но там мы уже ни одного парохода не встретили.
Забыл я упомянуть про нашу встречу в океане с крейсером «Диана», который шел с миноносцем, пробираясь из Артура.
Увидав в море два дыма, мы приготовились к бою, но затем, узнав свой миноносец, пошли к нему навстречу. Командир наш приказал передать на «Диану», что мы идем во Владивосток, и предложить идти совместно, но на это предложение ответа мы не дождались — «Диана» вместе с миноносцем скрылись на юг. Не могу не вспомнить по этому поводу статьи в одной из южных газет некоего господина Парфенова, который обвинял командира «Новика» за то, что тот «посмел» идти во Владивосток на таком слабом крейсере, а не укрылся, подобно некоторым судам, в одном из иностранных портов для того, чтобы разоружиться. Мы имели полную возможность остаться в Киао-Чао, под защитой немцев, но подобный исход не только командиру, но и никому из нас даже в голову не приходил, потому что мы считали позорным прятаться от врага, как цыплята под крылышко матери, даже больше, считали подобный поступок нисколько не лучше сдачи, так как в большинстве случаев сдаются врагу при очевидной невозможности бороться; тут же то же признание своего бессилия, та же сдача, только не лицом к лицу с неприятелем в открытом море, а в спокойном и тихом порту нейтральной державы. Адмирала Небогатова будут судить за сдачу эскадры, а, по-моему, первыми надо судить тех, кто позорно бежал от сражения и спрятался где-то на Маниле. Мы все искренне возмущались, как повернулся язык у господина Парфенова обвинять командира «Новика» за то, что он не пошел на такой компромисс, а решил честно выполнить приказание государя императора — идти во Владивосток.
Дойти нам не было суждено.
Судьба, покровительствовавшая «Новику» в течение семи месяцев, по-видимому, отвернулась, но совесть у командира и экипажа чиста: было сделано все возможное. На подходе к Курильским островам выяснилось, что угля может хватить только до поста Корсаковского (на юге Сахалина), где придется пополнить запас. Утром мы должны были проходить мимо японского маяка на одном из Курильских острововПроходить мимо него при дневном освещении было очень рискованно, так как маяк соединен телеграфом со всей Японией; ожидать же в море наступления темноты не было возможности все из-за того же угля. Поневоле надо было выбирать первое; маяк был покрыт густым туманом, но когда мы подошли к нему ближе — туман сразу рассеялся и мы очутились на виду, как на ладони. Понятно, с маяка сообщили о нашем проходе куда следует, и за нами была выслана погоня.
В Корсаковске немедленно приступили к погрузке угля; приготовленного, конечно, не было; приходилось подвозить его на пристань в телегах, нагружать на баржи, а затем снова перегружать уже на судно; я был послан руководить погрузкой на берегу. Не могу описать достаточно ярко то радостное чувство, которое охватило меня при съезде на берег; после 10-дненного томительного перехода очутиться на берегу, на своем, русском, берегу с сознанием, что большая часть задачи уже выполнена, с надеждой, что через несколько часов мы будем на пути к Владивостоку уже без опасения быть запертыми, все это наполнило меня каким-то детским восторгом. Роскошная природа южного Сахалина еще больше способствовала этому настроению; команда, видимо, испытывала те же ощущения, потому что все энергично и весело принялись за грязную работу погрузки угля.
Работа близилась к концу, оставалось дослать только две баржи, как вдруг доложили мне, что с крейсера по семафору получено приказание немедленно прекратить работы и возвращаться на судно, так как аппарат беспроволочного телеграфа принимает японские депеши; сразу точно что-то оборвалось внутри, мелькнуло сознание чего-то безвыходного, и настроение, надо сознаться, круто переменилось из радостного в высшей степени угнетенное. Очень не хотелось покинута этот уютный и веселый на вид уголок, чтобы пускаться в такое сомнительное предприятие, как бой с неизвестным пока противником. Если слышны японские телеграммы, то ясно, что неприятель не один, тогда ему не с кем было бы разговаривать, а сколько и кто именно? Все японские крейсера даже в одиночку сильнее «Новика», а тут еще полного хода дать нельзя, так как в двух котлах лопнули трубки. Залив Бенива, в глубине которого расположен Корсаковск, имеет вид мешка: из него очень трудно благополучно выскочить. Несомненно, близилась развязка.
Пока такие невеселые думы бродили в голове, команда уселась на барказ и через несколько минут мы были уже на крейсере, который тотчас же снялся с якоря и пошел навстречу дымку, показавшемуся на горизонте.
Тяжелое ощущение решительной минуты, видимо, подействовало на всех: не слышно было обычных шуток, все сосредоточенно делали последние приготовления к бою и напряженно всматривались в приближавшегося неприятеля, стараясь определить, какого противника нам придется иметь. В скором времени удалось уже настолько рассмотреть его, чтобы определить тип; оказался один из крейсеров «Нийтака» или «Цусима», на котором по 6 орудий в 6 дюймов и 10 по 75-мм, тогда как у нас было всего 6 орудий по 4,7 дюйма, что составляло довольно невыгодное для нас соотношение, в особенности при сознании, что в Лаперузовом проливе стоит еще один крейсер, если не больше. Дали возможно больший ход и быстро стали сближаться: уже хорошо стал виден весь крейсер, видны были простым глазом надстройки, в бинокль можно было рассмотреть людей; японский крейсер повернул и пошел на пересечку — блеснул огонек, на который мы разом ответили всем бортом, — завязался бой. (Согласно вахтенному журналу события развивались так:
Погрузка угля продолжалась с 9 ч 30 мин до 15 ч 15 мин. после чего крейсер снялся с якоря и двинулся навстречу неприятелю со скоростью 20–22 уз.
Огонь был открыт в 17 ч 10 мин с 40 каб., после уменьшения дистанции до 35 каб. противники легли на параллельные курсы.
В 17 ч 20 мин была получена пробоина в рулевом отделении.
В 17 ч 30 мин — одним снарядом снесен кормовой мостик, другим — командирская и штурманская рубки, вызван пожар ящика с картами (потушен за 5 мин).
Через 5 мин снаряд попал в рулевое отделение, корма села на 2,5–3 фута (75–90 см). Пробоина в сухарном отделении.
В 17 ч 40 мин вода затопила офицерские каюты, дошла до кормового Патронного погреба. Получена новая подводная пробоина.
В 17 ч 50 мин «Новик» взял курс на Корсаковск. К этому времени корма села уже на 6 фут. (1,8 м).
17 ч 55 мин — пробоина у ватерлинии у каюты старшего офицера. Неприятельский крейсер остановился.
Через 15 мин руль крейсера окончательно перестал действовать, я еще через 5 мин обе стороны прекратили огонь.
В ходе боя крейсер получил 3 подводных пробоины (принято 250 т воды), 1 — чуть выше ватерлинии и около десятка надводных попаданий. Разбит мачтовый прожектор, железный и № 1 вельботы, а также шестерка. Убито 2, смертельно ранено 2, ранено 11 матросов и лейтенант А. П. Штер.)
В начале, как всегда, были перелеты; затем а снаряды стали ложиться ближе и наконец раздался первый тревожный крик: «Пробоина в каюте старшего офицера!». Назначенные люди с инструментами бросились заделывать, насколько возможно, повреждение, но в это время уже неслись возгласы: «Пробоина в жилой палубе! Пробоина в кают-компании!». Людей разделили в разные места, орудия между тем продолжали действовать безостановочно, и снаряды наши ложились достаточно правильно. Уже нами было получено несколько пробоин, но не в жизненных частях, жертв еще не было, когда из машины передали неприятное известие, что еще в двух котлах лопнули трубки, ход сразу уменьшился; невольно в груди закипала бессильная злоба, подкатывалась клубком к горлу и разражалась грубыми ругательствами.
Против кого была эта злоба, отчета я себе не отдавал, но старался излить ее на противника. Небольшого калибра снаряд упал на корму, убил комендора ютового орудия, разорвал его почти пополам и тяжело ранил двух человек из прислуги.
«Началось! — пронеслось в голове. — Сейчас будет моя очередь. А между тем язык по привычке продолжал отдавать необходимые приказания. Комендор орудия противоположного борта сам прибежал заменить убитого и, расставив ноги над его трупом, хладнокровно посылал один снаряд за другим, стараясь отомстить за смерть товарища.
За спиной у меня раздался страшный взрыв; в ту же секунду я почувствовал удар в голову и сильнейшую боль в боку, дыхание захватило и первое впечатление было, что у меня вырвало кусок бока, так что я начал осматриваться, куда удобнее будет падать; через несколько времени дыхание возвратилось и только тогда я заметил, что ранен в голову, а бок только контужен; кругом меня лежали убитые и стонали раненые; барабанщик рядом, держась за голову, плачевным голосом доложил: «Ваше высокоблагородие, у Вас мозги вылезли». Это меня заставило даже рассмеяться: вряд ли бы я мог стоять, если бы у меня мозги полезли; на всякий случай пощупал рукой; попал, действительно, во что-то теплое и мягкое, должно быть, сгусток крови, но так как особенной боли не чувствовал, то перетянул голову платком и начал подбирать раненых. Этот снаряд сразу выхватил десять человек.
В это время сообщили, что получена серьезная пробоина в рулевом отделении; крейсер сильно сел на корму и накренился; механик прислал сказать, что еще два котла выведено; итого уже шесть котлов были приведены в бездействие, ход уменьшился больше чем на половину. Становилось ясным, что уйти не удастся, а тут еще из рулевого отделения передали, что вода быстро прибывает и рулевая машина не может действовать. Без руля же крейсер не только что сражаться, но и ходить не может.
На корме почти все снесло, кормового мостика точно не существовало, его окончательно разметало. Только орудия, по счастью, не были тронуты и продолжали по-прежнему поддерживать быстрый огонь; из кормовой прислуги остались целыми всего два или три человека, так что заменять приходилось первыми попавшимися под руку. К удивлению нашему, заметили, что неприятель, вместо того, чтобы еще упорнее поддерживать бой, видя наше не совсем исправное состояние, начал быстро уходить в море и прекратил огонь; послали ему вдогонку еще несколько снарядов и, управляясь одними машинами, повернули обратно в Корсаковск, чтобы осмотреться.
Вода быстро наполняла кормовые отсеки и появилась уже в кают-компании. Мы настолько не были уверены, что дойдем с нашими повреждениями до Корсаковска, что держались возможно ближе к берегу, чтобы легче было спасать команду.
В Корсаковске стали на якорь, осмотрели повреждения и пришли к заключению, что спасти крейсер нет никакой возможности. Пробоины были настолько велики и многочисленны, что за ночь их не только что зачинить не поспеешь, но даже воду из отсеков не удастся откачать, тем более, что в Корсаковске нет для этого никаких средств, а свои или затоплены, или повреждены.
Напомню, что в Артуре одну пробоину, полученную нами 27 января, чинили в доке, при спешной работе мастеровыми, десять дней. В таком виде вступать в бой не было возможности, уйти также, тем более, что в проходе сторожили японцы со свежими силами. Свет их прожекторов мы видели всю ночь. Оставался один исход: затопить крейсер, вернее, носовую часть, так как кормовая была почти под водой.
Погрузили крейсер на дно, на мелком месте, потому что мы находились в нашем, русском, порту и думали, потребовав средства из Владивостока, поднять его впоследствии и исправить. Не могли же мы предполагать, что по Портсмутскому договору южная часть Сахалина, вместе с «Новиком», будет передана японцам!
К утру команда была свезена на берег, а от крейсера видны были только трубы и верхние надстройки.
Жаль было видеть «Новик» в таком беспомощном положении, но что делать: потерял «Новик» свой ход в непрестанной работе — укатали Сивку крутые горки.
* * *
9 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Рано утром меня разбудил мой вестовой со словами:
— Ваше Высокоблагородие, «Ретвизан» вернулся.
Я не выдержал и выругал его за донесение, показавшееся мне совершенно нелепым.
— Откуда ты это узнал? — спрашиваю.
— Своими глазами видел, он теперь уже входит в порт, — отвечает вестовой. Охваченный неописуемым волнением, я вскочил с постели, оделся и поспешно поехал на Двурогий холм.
Увы! Оказалось, что мой вестовой не ошибся...
Я увидел печальную картину. Наша эскадра, в полном беспорядке, не соблюдая строя, тихо приближалась к Артуру. Броненосец «Ретвизан» входил уже в гавань. У некоторых судов видны были повреждения, у броненосца «Пересвет» были сбиты обе мачты. Очевидно, эскадре пришлось вынести жаркий бой с неприятелем. В рядах ее не хватало крейсеров «Диана», «Новик», «Аскольд», броненосца «Цесаревич» и шести миноносцев.
Все вернувшиеся суда около 12 часов вошли в гавань.
Печальное возвращение нашей эскадры произвело самое удручающее и тяжелое впечатление на весь гарнизон, тем более что никто не имел ни малейшего представления об истинном положении дел.
Только вечером я имел возможность расспросить некоторых из морских офицеров об обстоятельствах встречи нашей эскадры с японцами. Но и от них мне не удалось добыть каких-либо точных сведений, так как все их рассказы были крайне разноречивы.
В общих же чертах сражение 28 июля представлялось в следующем виде. После выхода нашей эскадры японцы в течение целого дня тщательно следили за ней. Между тем весь их флот сосредоточился у берегов Шантунга.
Завидев издали наши приближающиеся суда, японцы взяли параллельный нам курс и открыли огонь по нашему головному флагманскому броненосцу «Цесаревич».
Нашей эскадре тоже было отдано с «Цесаревича» приказание сосредоточить весь огонь на головном неприятельском броненосце. Однако этот сигнал почему-то не был принят нашей эскадрой, и приказание командира не было исполнено. Не имея общего руководительства, эскадра наша вела стрельбу совершенно бестолково, без общих целей и задач. Каждый броненосец действовал самостоятельно, без определенного плана. Так, броненосец «Ретвизан» вышел почему-то из общей линии и пошел навстречу японской эскадре на таран.
Темнота надвигающейся ночи внесла еще больший беспорядок и путаницу в действия как нашей, так и японской эскадры.
Стало совершенно невозможным отличать свои суда от неприятельских. Некоторые моряки меня уверяли впоследствии, что некоторые наши суда стреляли в своих же. То же самое я слыхал и от матросов.
У нас особенно сильно пострадал броненосец «Цесаревич», на котором с самого начала боя был сосредоточен весь огонь неприятельской эскадры. У него оказался испорченным рулевой аппарат, вследствие чего он потерял всякую способность управляться и начал кружить на одном месте. Вскоре на нем был поднят сигнал: «Передаю командование эскадрой старшему». Старшим был адмирал князь Ухтомский, который немедленно принял командование. Одни рассказывают, что Ухтомский тотчас же поднял сигнал: «Идти в Артур». Другие, наоборот, уверяют, что суда начали поворачивать в Артур совершенно самостоятельно.
Так или иначе, но наша эскадра, оставив на произвол судьбы свое «флагманское» судно с адмиралом Витгефтом, вместо того чтобы защищать его и твердо продолжать свой путь на Владивосток, повернула назад и врассыпную, в страшном беспорядке, пошла к Артуру. Это была страшная ошибка, имевшая самые ужасные последствия.
Японцы в этом сражении понесли, очевидно, тяжелые потери, и флот их был сильно ослаблен. Ясным доказательством этому служит то, что они не только не преследовали нашу отступавшую эскадру, но даже не предприняли против нее ни одной минной атаки.
Благодаря этому суда наши поодиночке могли благополучно дойти до берегов Артура, встречаясь «неожиданно» друг с другом только у самой гавани, так как во время поспешного отступления каждый думал только о себе. О судьбе невернувшихся наши моряки ничего не знали, и мы их считали погибшими во время боя, кроме быстроходных крейсеров «Новик» и «Аскольд», которым, по общему мнению, удалось прорваться во Владивосток.
Потери в нашей вернувшейся эскадре были незначительные, если принять во внимание продолжительность боя.
Из офицеров убит один и ранено восемь. Матросов убито и ранено до 150 человек. Из судов особенно сильно пострадал броненосец «Пересвет». С него сегодня свезли на берег полуживых от пережитых ужасов дам, которых любезный капитан 1-го ранга Бойсман взял на свой броненосец для веселой и приятной прогулки во Владивосток.
«Новый край» в своем морском отделе написал о бое 28 июля следующие немногие строки: «Флот наш, вышедший, как известно, вчера в море, имел весьма жаркий бой с неприятелем (в составе 4 броненосцев, 3 бронированных крейсеров и 3 крейсеров 2-го класса при 30 миноносцах).
Бой этот покрыл неувядаемой славой наших героев, моряков». Не знаю, что именно хотел выразить в последних своих словах господин редактор. Предоставляю решить этот вопрос самому читателю. Перекидная стрельба японцев по городу велась сегодня, не умолкая, и днем, и вечером».
Из воспоминаний лейтенанта А.П. Штера «На крейсере «Новик»: Высадившись в посту Корсаковском после гибели «Новика», команду разместили по казармам и частным домам, офицеры же довольно удобно устроились в квартире одного из обывателей.
Всех раненых немедленно отвезли в местный военный лазарет, где двоим нужно было сделать серьезные операции. Доктор, хирург, приехавший из села Владимировки, исполнил все, что от него зависело, но оба оперированные умерли от заражения крови, так как лазарет вовсе не был приспособлен для операций и оказался страшно запущенным.
Молодой, очень симпатичный военный доктор местного гарнизона больше, кажется, занимался обучением нижних чинов музыке, чем лазаретом. Наш судовой врач Н. В. Лисицын был ранен в руку во время прорыва из Артура, а потому не мог принимать участия в оперировании. Пришлось, дожидаясь своей очереди, перевязываться, помогать хирургу одновременно отрезать руку и ногу, и то время как кругом раздавались стоны и жалобы остальных раненых.
Если не ошибаюсь, на следующий же день была получена телеграмма от адмирала Скрыдлова, спешно вызывавшая командира «Новика» во Владивосток, чтобы принять в командование крейсер I ранга «Громобой», а остальным офицерам с командой предлагалось выступить походным порядком в Александровск. Путешествие предстояло длинное и нелегкое, так как до Александровска считается больше 600 верст. Надо было серьезно обдумать вопрос о довольствии, в виду того, что дорога большею частью идет по глухой, необитаемой местности, на много верст углубляясь в непроходимую, болотистую тайгу, переходя постепенно из почтового тракта в едва заметную таежную просеку, на которой можно встретить разве только лесного бродягу беглого каторжника.
Про Корсаковск и его обитателей можно было бы рассказать много интересного и поучительного, но мне не хочется обижать людей, которые весьма сочувственно отнеслись к нам и делали все возможное, чтобы угодить.
Не называя имен, скажу только, что вообще чиновники на Сахалине, более чем где-либо, легкомысленно относятся к интересам казны, не говоря уже о процветании края.
Как один из примеров подобного отношения можно привести операции с рыбными промыслами. Дело в том, что японцы не имели права, а если имели, то в ограниченном числе, заводить рыбалки по берегу Сахалина; так вот японец, желавший, но не имевший этого права, покупал у местного чиновника имя и под этим именем спокойно собирал деньги и рыбу, которые увозились в Японию. Вся северная Япония кормилась нашею сахалинскою рыбой, а государству не было от этого никакой прибыли, не говоря уже про край, который безжалостно разорялся с каждым годом.
Наших же, русских предпринимателей, которые действительно бы занялись этими, богатейшими в мире, рыбными промыслами, почти не было. Являлись какие-то авантюристы, вроде господина Крамаренко, которым правительство давало субсидию, но и те находили для себя удобнее и выгоднее передать все дело в руки японцев, а самим проживать за границей, скупая чуть не даром, при посредстве своих приказчиков, соболей у инородцев за табак и водку и продавая их за большую цену скупщикам-иностранцам.
В бытность мою в Александровске мне пришлось говорить с губернатором Сахалина по поводу различных злоупотреблений; разговор этот ему, видимо, не понравился, так как он скоро переменил тему, сознавшись, однако, что сахалинские чиновники ввели злоупотребление в традицию, и для того чтобы искоренить ее, следовало бы принять какие-нибудь экстра-радикальные меры; например, на одном пароходе увезти весь штат служащих, а на другом привезти новых, так, чтобы они друг с другом не разговаривали, иначе зараза останется и все пойдет по-старому.
На другой день, утром, после нашей высадки к Корсаковску подошел второй японский крейсер, стороживший нас в Лаперузовом проливе; увидав останки «Новика», он открыл по ним совершенно бесцельную стрельбу, разбив окончательно уже и без того поврежденные трубы и надстройки; затем, под видом нечаянных перелетов, он начал бомбардировать беззащитный поселок, что совершенно противно международному праву. Перелеты были настолько велики, что сомневаться в намерениях японского крейсера было невозможно; снаряды выпускались даже по отдельным матросам, бродившим по берегу с вещами.
* * *
30 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Стрельба японцев, по обыкновению, продолжается весь день и не смолкает и вечером.
До сих пор, несмотря на все страдания, не удается определить местоположение японской 120-миллиметровой батареи, с которой главным образом и ведется перекидная стрельба. Вечером в Новом Городе снарядами убиты три лошади. Несколько других снарядов попали в нашу церковь и в магазины « Кунст-Альберс» и Кандакова.
Встревоженные зрители начинают покидать Старый Город и переселяются в Новый. Сегодня же японцы некоторое время бомбардировали 3-е временное укрепление и Курганскую батарею фугасными бомбами, но не причинили никаких разрушений и потерь. Я думаю, что это была только пристрелка».
Из мемуаров Бенджамена Норригарда «Великая осада. (Порт-Артур и его падение)»: «30 июля русские, оставив свои последние передовые позиции, укрылись за линией постоянных укреплений вокруг Порт-Артура. В тот же день японцы заняли покинутые позиции и, после почти десятидневного боя, они увидели наконец знаменитую русскую твердыню, которая была уже однажды взята ими в честном бою и в течение нескольких месяцев оставалась в их владении, пока не перешла к русским, благодаря их козням. Представьте себе чувства, которые испытывали японцы! Здесь, по ту сторону долины, на расстоянии, которое можно пройти пешком в один час, находился Порт-Артур, наполнявший все их мысли, владевший их умами в течение месяцев и годов, дорогу к которому они проложили, сражаясь по целым неделям, даже месяцам и который они теперь должны были, приложив все усилия, вырвать из рук неприятеля и возвратить своей родине. Всякий поймет те возвышенные чувства, которыми полны были их сердца и те перспективы чести и славы, открывавшиеся перед ними, когда, наконец, цель их стремлений была так близка и очевидно в их власти.
Солдаты, бывшие здесь и пристально глядевшие в направлении Порт-Артура, знали в каком напряженном ожидании находится родной народ и как сильно надеется он на взятие крепости; так сложилось в их уме понятие о необходимости взятия Порт-Артура, в нем они видели венец всей славной кампании. С гордостью выслушивали на родине вести о многих победах храброй армии и флота, а когда бюллетени о войне распространялись по всему городу проворными разносчиками, громко выкрикивавшими о новых битвах и победах, о подвигах храбрости и отваги, тогда устраивались шествия с факелами, повсюду слышались крики «банзай» и раздавалось пение. Но энтузиазм свой они сдерживали до того дня, когда весть о падении Порт-Артура разнесется по всей стране и будет зажжена, как греческий огонь? иллюминация во всех городах и деревнях. Какое тогда будет настроение! Все от мала до велика, мужчины, женщины и дети возьмут свои фонари и миллионные толпы сольются в сплошном крике «банзай», который пронесется по всей Японии, как буря с грозой. Уже заранее шли приготовления к великому дню: правительство взяло это дело в свои руки. Каждый знал, где сойтись и что делать, к какой процессии присоединиться, какой фонарь или ярко расписанный транспарант нести, какой надеть костюм. Повсюду собирались устраивать большие обеды и ужины, все рестораны и чайные домики будут переполнены, здесь будет пир и радостный праздник всей великой нации, каких еще не видел мир.
Битва на Ялу, истребление русского флота, поражение целой армии А. Н. Куропаткина, конечно все это были великие вести, наполнявшие сердце народа радостью и весельем, но пока Порт-Артур находился в руках неприятеля, казалось, еще ничего не сделано. Для народа Порт-Артур являлся не только лишь сильной крепостью, нет, он для него был символом — символом владычества. Нация, владеющая Порт-Артуром, представляется преобладающей на Дальнем Востоке. Вот что было истинной целью японских вожделений и, пока русский флаг развивался над крепостью, честолюбие оставалось неудовлетворенным.
Японские офицеры и простые солдаты, впервые увидевшие перед собой этот загадочный, почти мифический Порт-Артур, знали все, знали, что будущий ход дела не оправдает ожиданий, а между тем, там, на родине, народ и даже военные власти были уверены, что Порт-Артур падет в скором времени; они понимали, что задача, которую они должны выполнить: взять штурмом неимоверно сильную крепость — дело, которое не сделаешь в один день или в неделю; они спокойно взирали на будущее и я думаю, не было солдата, который не поклялся бы в душе нанести решительный удар неприятелю и разбить его; каждый был готов пожертвовать своей жизнью и пролить кровь, чтобы помочь возвратить своей родине утраченную крепость».
* * *
31 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Пасмурный день. Моросит мелкий дождь. Угнетенное настроение в публике после неудачного выхода эскадры начинает понемногу рассеиваться.
Вчера, как я узнал, японцы выпустили по 3-му временному укреплению тридцать два 120-миллиметровых снаряда. Несмотря на это, повреждения в форту самые незначительные. Сегодня они опять открыли стрельбу по 3-му форту и по 3-му временному укреплению и дали до 150 выстрелов.
Кроме фугасных снарядов, они стреляли по фортам и шрапнелью, но без всяких результатов. Ни разрушений, ни потерь людьми не было.
Получены сведения, что против Артура действует армия в шесть дивизий, то есть до 70 тысяч. Японцы, по-видимому, намерены в ближайшем будущем атаковать наш первый сектор крепости, то есть наш правый фланг.
Флот начал чиниться. Машины оказались все в полной исправности. Вообще никаких, кажется, серьезных повреждений нет. Теперь почти все моряки единогласно утверждают, что во время боя и японские, и наши суда после сигнала адмирала князя Ухтомского почти одновременно отступили в разные стороны. Рассказывают, что наш броненосец «Ретвизан» своим метким огнем снес мостик на японском флагманском судне «Миказа» и заклинил у него одну башню, так что «Миказа» должен был стрелять только двумя 12-дюймовыми орудиями.
«Ретвизан» хотел его даже таранить и приблизился уже к нему на 12 кабельтовых, но броненосцу «Миказа» удалось ускользнуть.
Из всех этих и многих других рассказов о подвигах наших моряков можно заключить, что броненосец «Ретвизан» действительно дрался храбро и отчаянно.
Печально только одно, что, вероятно, наша эскадра имела полную возможность прорваться во Владивосток, но почему-то ею не воспользовалась».
* * *
1 АВГУСТА 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Дождливый, туманный день. Рано утром узнал, что японцы начали обход нашей Угловой горы. К 9 часам утра я приехал на 4-й форт. Со стороны Угловой слышалась сильная артиллерийская канонада. Бой был в полном разгаре, и целый град шрапнели и лиддитовых бризантных снарядов осыпал наши позиции. От взрывов снарядов то тут, то там поднимались клубы черного дыма. Японцы уже четыре раза атаковали Угловую гору, но пока все их атаки были отбиты. За обратным скатом одного из холмов стояла наша скорострельная батарея. Время от времени наши солдатики быстро выскакивали из блиндажей и, произведя несколько выстрелов, снова спешили укрыться от шрапнели, которой японцы все время обсыпали нашу батарею. Было странно сознавать, что в эти минуты любуешься и наблюдаешь не за простой картиной, а за боем, жестоким боем, в котором гибнут десятки, а может быть, и сотни человеческих жизней. Вдруг, около 11 часов утра, как раз над нашими головами прошипел снаряд и, пролетев над 4-м фортом, упал в овраг.
Все бросились в бетонные казематы.
Вскоре послышалось еще несколько выстрелов по нашему форту, но все были перелеты. Около часу, когда я уже уезжал с форта, к нему подъехал генерал Фок, начальник резервов в крепости. Генерал неистово ругал кого-то за то, что ему вовремя не доносят о необходимости двинуть куда надо его резервы. Вслед за этим он быстро прошел в казематы форта, а я поехал в Старый Город.
Канонада между тем продолжалась и не смолкала в течение целого дня. О результатах наступления японцев ничего достоверного я узнать сегодня не мог».
* * *
2 АВГУСТА 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Идет сильный дождь. На улицах непролазная грязь. Еще с раннего утра японцы снова начали усиленно бомбардировать Угловую гору. Около полудня они повели на нее энергичную атаку, но были отбиты. Это была, кажется, пятая по счету атака Угловой горы.
Видя, что все усилия их тщетны, японцы решили на время оставить Угловую в наших руках, а пока занять лишь маленькую горку, лежащую впереди только что названной позиции. Ее обороняла одна из наших охотничьих команд. На эту-то маленькую вершину и обрушился весь огонь японской артиллерии. Вся она была буквально засыпана шрапнелью. Я, следя по часам, насчитал до 50 разрывов шрапнели в минуту над этим несчастным укреплением, как оказалось впоследствии не имевшим даже блиндажей.
Потеряв почти половину своего состава, наши охотники принуждены были бросить окопы и отступить. Их место тотчас заняла японская пехота, овладевшая нашей позицией почти без единого ружейного выстрела: все было сделано одним артиллерийским огнем. Но теперь японцы, в свою очередь, подверглись сосредоточенному огню нашей артиллерии. Несмотря на это, им удалось удержать эту позицию в своих руках, так как контрштурма мы не предприняли.
Весь день на Угловой стояли рев орудий и трескотня ружейной перестрелки. По порту японцы в течение дня открывали стрельбу три раза. Настроение в гарнизоне крайне нервное».
* * *
3 АВГУСТА 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Сегодня выяснилось, что наши потери за 1 августа достигают 150 человек, а за 2-е — до 200. За эти же дни, как я узнал, ранены Генерального штаба подполковник Толшин в обе ноги и руку и охотничьей команды 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка подпоручик Андреев, у которого оторвало осколком четыре пальца.
Несмотря на отчаянные усилия японцев, они за два дня штурма ничего не смогли сделать, и все их атаки на Угловую гору были отбиты. Сегодня японцы наступления не предпринимают. Весьма вероятно, что причиной этому служит отчасти ужасное состояние почвы: всю ночь лил сильнейший дождь и грязь стоит невероятная.
В деле 2 августа на Угловых горах принимал деятельное участие один из флотских экипажей, который состоял исключительно из новобранцев, обученных пехотными офицерами. Под их командой роты этого экипажа несколько раз ходили в контратаку и вели себя выше похвал. К несчастью, в одной из атак они попали под сильный огонь японцев и понесли громадные потери до 88 человек.
В крепость сегодня приезжал японский парламентер, но цель его приезда пока никому не известна.
Часть орудий флота и Золотой горы стреляли сегодня по японским позициям.
Мяса в городе нет. Кур очень мало, на базаре было только два цыпленка, за которых просили по 2 рубля за штуку. Белый хлеб приходит к концу, и достать его очень трудно.
Солдатам начали давать конину. В магазинах остались только рыбные консервы».