http://www.istpravda.ru/research/9676/
Начало осады Порт-Артура. Крестный ход о мире закончился обстрелом. Гарнизон решил стоять насмерть . Жестокие бои в окружении. «Россия слишком сильна, чтобы справляться о силах врага». Эскадра Порт-Артура готовится к последнему походу. «Историческая правда» продолжает рассказ о забытой Русско-японской войне.
21 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Жаркий до духоты день. Войска, под палящими лучами солнца, устраиваются и приводятся в порядок на новых своих позициях.
Ряд последних боев на передовых позициях обнаружил массу недостатков в устройстве обороны крепости. Ввиду этого в ней теперь спешно выполняются наиболее неотложные работы. Сегодня узнал, что еврей Серебряник, выпущенный с гауптвахты, уехал в Чифу на шаланде, очевидно с целью сообщить кое-что японцам о нашей крепости, так как последние дни своего пребывания в Артуре он пользовался полной свободой и мог собрать массу ценных для японцев сведений. Странные у нас порядки!..»
Из воспоминаний Н.Э. Гейнце «В действующей армии»: "Ещё в мае пронёсся слух о созыве сибирского ополчения, которому будет поручена охрана железнодорожного пути, причём ныне охраняющие его войска будут двинуты на театр военных действий.
Теперь это ополчение уже созвано.
Почти на каждой станции сибирской железной дороги можно видеть отряды ополченцев, отправляющихся по тому или другому назначению.
Костюм — суконный чёрный кафтан или серая рубашка с погонами красного сукна и жёлтым кантом, фуражка военного образца с красным околышем, на тулье которой пришит, вместо кокарды, металлический ополченский крест, а на околыше номер из жёлтого сукна; такой же номер и на погонах.
Ополченцы, всё молодец к молодцу, выглядывают бодро и весело. Сибирь, для которой настоящая война и исход её имеет огромное экономическое значение, выслав своих сынов в ряды ополчения, напрягла этим все свои силы».
Схема укреплений Порт-Артура
Из газет: «Японские газеты сообщают, что порт-артурский гарнизон на предложение сдаться ответил отказом. Между прочим, их этого же ответа видно, что в Порт-Артуре убеждены в гибели маршала Ойяма со всем штабом на транспортах "Хитачимару" и "Садомару". Гарнизон безусловно не верит в какие-либо неудачи русского оружия. («Русское слово»).
«При занятии Инкоу японцы захватили четырех случайно оставшихся наших солдат. Японский генерал, говорят - Оку, беседовал с ними по-русски и, дав им по три рубля; отпуская, велел передать, что японцы никогда не добивают раненных. К чести генерала надо добавить, что трехрублевки оказались не поддельные». («Русь»)
* * *
Порт-Артур
22 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Жарко. Войска продолжают усиленно косить гаолян. О действиях японцев на суше нового ничего не слышно. Кое-где только появляются неожиданно новые траншеи, которые японцы незаметно возводят по ночам. Сегодня японские суда расстреляли в виду Ляотешаня две шаланды, которые только что вышли из порта и направлялись в Чифу.
Между тем только дня два тому назад они очень любезно вернули обратно одну нашу шаланду, на которой хотели уехать в Чифу несколько наших коммерсантов.
Вообще после падения наших позиций на перевалах из крепости началось бегство европейцев и китайцев, которые целыми массами отплывали на шаландах в Чифу. Но это продолжалось всего несколько дней. В настоящее время бегство почти прекратилось.
Сегодня генерал Стессель получил печальное известие от генерала Флуга, что Инкоу занят японцами. Это был единственный пункт, через который доходили к нам немногие и редкие известия из внешнего мира. С его переходом в руки японцев всякое сообщение крепости с армией генерала Куропаткина неминуемо должно почти прекратиться».
Из воспоминаний Н.Э. Гейнце «В действующей армии»: "Азиатская натура японцев проявляется на войне во всей своей отвратительной откровенности. Мне рассказывал уполномоченный воронежского отдела Красного Креста В. И. Стемпковский со слов раненых, находившихся в лазарете, расположенном в Тьелине, что раненые японцы по окончании сражения стараются подползти к раненым русским и стреляют по ним.
— В меня желтолицый выстрелил, да промахнулся, — говорил один из раненых, — ну да я его ошарашил так, что было моих сил, шанцевым инструментом…
Какое зверское остервенение!»
* * *
23 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «В расположении у японцев каких-либо особых перемен незаметно. Но в кажущемся затишье все время кипит работа. Незаметно для глаз постороннего наблюдателя японцы с лихорадочной быстротой по ночам возводят новые укрепления и роют новые траншеи. Скрытность их сказывается во всем. Так, несмотря на все наши усилия, нам до сих пор не удалось определить точного местоположения их батарей, так как они их помещают за обратными скатами гор.
Среди наших войск я замечал двоякое отношение к своему делу: некоторые части выполняют все оборонительные работы на своих позициях с редкой энергией и быстротой. Другие — наоборот, относятся к ним совершенно равнодушно и ведут их с удивительной неохотой. По моему мнению, это различное отношение солдат к своим обязанностям зависит исключительно от командующего ими офицера».
* * *
24 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Сегодня узнал, что в числе прочих лиц, уехавших из Артура на шаландах, были и большинство служащих Русско-Китайского банка. В настоящее время всеми делами этого банка заведуют только четыре человека: г-да Мамонов, Буренин, Рихтер и Дроздов.
Первые два из них, как прапорщики запаса, несут, кроме того, службу на батареях. Господин Рихтер служит в одной из вольных дружин, а господин Дроздов поступил охотником в Квантунскую крепостную артиллерию и состоит в штате Зубчатой батареи.
Все эти лица с редкой энергией и добросовестностью несли во все время обороны крепости тяжелую службу в войсках и в то же время успевали заведовать всеми делами банка. Единственно благодаря их трудам дела банка все время были в полном порядке, и это дало возможность многим из жителей Порт-Артура сохранить в целости свои небольшие сбережения».
* * *
Японцы готовятся к обстрелу Порт-Артура.
25 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Жара и духота небывалые. По случаю начала осады из нашей церкви с 10 утра начался крестный ход. Громадная толпа народа шла за церковной процессией. Тут были и масса рабочих из порта и служащих из магазинов, и местные обыватели, множество женщин и, наконец, свободные от службы офицеры и солдаты.
Это была торжественная и трогательная картина. Жители осажденного города в гробовом молчании, с серьезными лицами, без шапок, под палящими лучами июльского солнца медленно двигались по его узким улицам. Около 11 часов утра посреди базарной площади был отслужен молебен о даровании победы. Все присутствовавшие, чувствуя себя оторванными от всего остального мира, вдали от родины, близких и родных, особенно горячо молились в эти тяжелые для каждого минуты.
Но торжественное молчание скоро было нарушено самым неожиданным образом.
В 11 часов 15 минут с неприятельской стороны раздался выстрел и «первая» граната со свистом прошипела и пронеслась как раз над головами молящихся. Она упала в порт, где и разорвалась. Вскоре вслед за первой просвистели вторая и третья...
Молящаяся толпа дрогнула, кое-кто не выдержал и бросился спасаться бегством, но громадное большинство осталось и продолжало молиться. Как-то странно и жутко было смотреть на эту массу спокойно молящихся людей, над головами которых одна за другой, со зловещим свистом и воем пролетали неприятельские гранаты.
Японцы сделали в этот день с одной из своих, искусно укрытых, батарей около 30 выстрелов бризантными снарядами.
Все они легли в порт. Это была «первая» бомбардировка Порт-Артура с сухопутного фронта. Причиненные ею потери и повреждения были довольно незначительны, а именно: один нижний чин убит и один ранен; во дворе фирмы «Кунст-Альберс» ранен в ногу индус-сторож; одна граната попала в броненосец «Цесаревич», и ранило несколько человек. Одному из них, как говорят, оторвало ногу. Кроме того, легкую рану получил адмирал Витгефт.
Около 3 часов дня японцы начали усиленно обстреливать наши передовые позиции Дагу-Шань и Согу-Шань, а к вечеру их пехота перешла в наступление. В это время полил такой страшный дождь, что принудил японцев приостановить движение. Ружейный огонь и кудахтанье пулеметов продолжались, однако, всю ночь. Ночь была удивительно темная. Не видно было ни зги. Лил дождь.
Густой мрак ночи прорезывали только яркие лучи наших прожекторов да вспышки ракет, которые пускались нашими солдатами для освещения местности
Вряд ли кому спалось в эту зловещую тревожную ночь...»
Вид на Порт-Артур на стороны горы Высокая.
Из дневника Василия Черкасова «Записки артиллерийского офицера броненосца «Пересвет»: «Воскресенье, жаркий солнечный день. Утром назначен молебен о даровании победы с крестным ходом. Вдруг в одиннадцать с половиной часов утра послышался какой-то страшный свист и вслед за ним взрыв где-то в порту, все вскочили, но никто не мог понять в чем дело. Через пять минут вновь услышали такой же свист и тут только поняли, что это неприятель, подошедший теперь к городу на расстояние пушечного выстрела, начинает обстреливать порт. Снаряды ложились очень близко к дому командира порта, адмиральской пристани и стоящим у пристани «Цесаревичу» и «Новику». С разрешения командира я послал паровой катер в порт за женой, жившей на квартире командира порта, но оказалось, что офицеры «Севастополя» успели уже пригласить ее к себе. Пока она шла из дому до «Севастополя», два снаряда разорвались около нее и один осколок упал у ее ног. Она нагнулась, чтобы подобрать его, но он оказался совершенно раскаленным. Когда катер пришел на «Севастополь», то там уже собралось большое общество дам, так как командир всегда предупреждал всех, что если начнется бомбардировка, то он приглашает дам за броню «Севастополя». В промежуток между двумя выстрелами катер благополучно проскочил в проход и пришел на «Пересвет», стоявший в Западном бассейне. В этот день рядом с домом командира порта разорвалась масса снарядов, а один разбил каменный забор в саду. По измеренному донышку оказалось, что это 120-мм.
Один снаряд попал в «Цесаревич», в телеграфную рубку, где оторвал ногу дежурному телеграфисту. На правом фланге сильная орудийная и пулеметная стрельба. Броненосцы отвечали перекидной стрельбой».
* * *
26 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: «Сегодня японцы с утра начали обстреливать наш порт 120-миллиметровыми снарядами. Около 10 часов утра один из их снарядов зажег под Золотой горой склад масла и керосина, принадлежавший Морскому ведомству. Скоро все склады были объяты пламенем. Пожарище было ужасное. Клубы черного дыма застилали почти всю гору. Огненные языки, взрывавшиеся при взрыве бочек с керосином, достигали десяти сажен высоты.
Для тушения пожара были вызваны команды матросов и пожарных, которым с трудом удалось его прекратить только к 12 часам дня.
К счастью для тушивших команд, японцы почему-то не обстреливали места пожара, а то, наверное, не обошлось бы без крупных жертв.
Сегодня наши батареи приморского флота и часть морских орудий открыли перекидную стрельбу по квадратам.
Около часу дня японцы прекратили стрельбу по порту и перенесли весь свой огонь на подошву Перепелиной горы. Снаряды их начали падать вблизи зданий 3-й батареи.
Почти одновременно с этим японцы снова повели наступление на Дагу-Шань. Обе укрепленные нами вершины были буквально засыпаны японской шрапнелью.
В то же время часть японской пехоты подошла к подошве этих гор и залегла в долине, в мертвом их пространстве.
Тогда генерал Смирнов попросил адмирала Витгефта обстрелять с моря долину перед Дагу и Согу-Шанем. Для этой цели тотчас были посланы крейсер «Новик» и одна канонерка с несколькими миноносцами, которые некоторое время и обстреливали усиленно указанную долину. Результаты этой стрельбы, однако, нельзя было определить ввиду пересеченной местности.
Около часу дня всякая стрельба на нашем правом фланге прекратилась и бой на время затих. Но около 8 часов вечера он возобновился с новой силой. Японцы буквально засыпали Дагу и Согу-Шань своей шрапнелью, которая целыми тучами проносилась в воздухе, неся смерть и разрушение. Под зашитой своей артиллерии японцы большими массами снова повели атаку на Дагу-Шань. Наша пехота, совершенно засыпанная и забитая в своих окопах и блиндажах японской шрапнелью, не успела даже вовремя открыть огонь по атакующим колоннам. Японцы с непостижимой быстротой взошли по почти отвесным склонам и заставили защитников Дагу-Шаня поспешно очистить их позиции и отступить. Увидев, что Дагу-Шань в руках японцев, наши войска, оборонявшие Согу-Шань, покинули свои позиции без боя. Во время своей атаки японские колонны несли огромные потери от огня нашей крепостной артиллерии, но остановить их натиск невозможно было никакими усилиями.
О наших потерях нет пока никаких точных сведений. Знаю только, что в числе других убит шрапнелью в голову один из самых дельных офицеров Квантунской саперной роты штабс-капитан Эслингер.
Во время сегодняшнего боя особенной стойкостью отличались две роты пограничной стражи. «Новый край» писал о сегодняшнем дне:
«26 июля, в 8 часов вечера, последняя незначительная часть войск правого фланга после упорного двухдневного боя отошла за верки крепости. Противник стремительно, целыми массами, вел несколько атак, подвергаясь сильнейшему артиллерийскому огню всего нашего восточного фронта и части береговых батарей. Когда неприятелю удалось, наконец (вернее, когда нашим приказано было отойти, во избежание лишних потерь), занять Дагу-Шань и Согу-Шань с огромными потерями, численность которых определить очень трудно, с целью, конечно, установить за ночь батареи, — наша артиллерия по приказанию генерал-лейтенанта Смирнова развила настолько сильный огонь по квадратам и прицелу, что не только возводить какие бы то ни было сооружения, но даже далеко кругом не было никакой возможности держаться. Наутро все склоны Дагу-Шаня были изрыты. Снаряды огненным ливнем всю ночь омывали Аагу-Шань».
Из воспоминаний Бенджамена Норригаард "Великая осада (Порт-Артур и его падение)": «Наступление на оборонительные линии русских началось 26 июля. Японская 1-я дивизия — на правом, 11-я — на левом фланге, в центре — 9-я дивизия. Было пасмурное утро. Густой туман окутал верхушки высот, скрывая из вида русские позиции. Около 9 ч прояснилось и японская артиллерия открыла огонь, неоднократно прекращавшийся, вследствие дождя, шедшего с перерывами, благодаря которому трудно было видеть неприятельские укрепления. К вечеру пехота перешла в наступление и заняла подножье высоты с небольшими возвышенностями. С наступлением ночи по всей линии начался общий штурм, отбитый повсюду».
Из дневника Василия Черкасова «Записки артиллерийского офицера броненосца «Пересвет»: «С утра возобновилась бомбардировка порта, причем им удалось зажечь «Масляный Буян» — склад масла, керосина, олифы и пакли. Столб дыма был громадный, и огонь угрожал не только уничтожить все эти запасы, но и весь наш запас угля. Со всех судов были посланы пожарные партии и санитарный отряд для уборки раненых, и, несмотря на усилившийся огонь неприятеля, пожар скоро удалось потушить. Люди работали как звери. В это время корабли были заняты нащупыванием неприятеля. Решительно ни с одного наблюдательного пункта не могли точно указать, где именно была расположена эта противная батарея, — ее абсолютно не было видно. Китайцы из впереди лежащих деревень докладывали, что пушка стоит за горой, а какой-то японский капитан, весь обвязанный травой, ходит по гаоляну. Вскоре одному наблюдателю удалось найти по дымку и месторасположение пушки, и мы открыли сильный и частый огонь по указанному квадрату. История о «травяном капитане» всем очень понравилась, и когда эта невидимая батарея начинала стрелять, все говорили, что это делает «травяной капитан». В ответ на нашу стрельбу и японцы начали отвечать нам. Бросив порт, они стали стрелять по судам, стоявшим в Западном бассейне. В «Пересвет» попало два снаряда: один, пронизав задний мостик и верхнюю палубу, разорвался в верхней батарее, убив вестового Дудника и ранив двух матросов, а другой, пробив верхнюю палубу и борт, разорвался в командирской каюте и осколками пробил следующую палубу в каюте священника, сильно напугав последнего. В «Ретвизан» попало четыре снаряда, и, на несчастье, все в подводную часть, отчего «Ретвизан» принял более 500 тонн воды».
"Новик"
Из воспоминаний лейтенанта А.П. Штера «На крейсере «Новик»: «В конце июля японцы установили несколько 120-мм осадных орудий на Волчьих Горах и начали бомбардировать город и рейд. Бомбардировки производились только днем, чтобы не выдавать своего места; все попытки наших фортов и укреплений открыть этот пункт были тщетны.
Аккуратно в 7 часов утра японцы делали первый выстрел и прекращали стрельбу к заходу солнца; не было, кажется, места в Артуре, куда они не могли кидать снаряды, так что настроение первые дни было очень подавленное.
Главное внимание японцы обратили на Восточный бассейн, где были расположены мастерские, порт и запасы угля.
Так как постоянным местом стоянки «Новика» был именно Восточный бассейн, мы целый день находились под обстрелом, не имея возможности ни укрыться, ни отвечать. Непосредственно рядом с нами находился уголь, который японцы непременно хотели зажечь; снаряды падали так близко от нас и в таком изобилии, что адмирал приказал нам наконец избрать более безопасное место. Не успели мы перетянуться, как снаряд попал в стенку, у которой мы только что стояли, и выбил большую брешь.
Как-то во время завтрака, на который было приглашено много гостей, вошел в кают-компанию вахтенный и трагическим голосом доложил старшему офицеру: «Ваше высокоблагородие, над крейсером снаряды рвутся!» Оставалось только воскликнуть: «That is a very good ocasion to drink» и, придравшись к случаю, выпить лишнюю рюмку водки, так как все равно никаких мер принять было нельзя. Гораздо спокойнее было в это время на рейде, куда снаряды не долетали и где хотя и были еще более опасные мины, но зато не слышно было над самым ухом отвратительных звуков рвущихся снарядов и топкого жужжания разлетающихся осколков. Посылки на рейд или в море в эти дни были для нас облегчением, но несколько минут выхода из гавани являлись критическими, так как это было самое опасное место. Как я уже говорил, японцы посылали снаряды правильными рядами по направлению к угольным складам, что давало возможность заранее знать, в какое приблизительно место упадет следующий снаряд; в то время, как крейсер находился еще в проходе и занимал всю длину его, видно было падение первого снаряда в городе, затем следующий ложился перед домом командира порта, третий — на пристани, наконец, четвертый должен был упасть и самом проходе, а корма еще не вышла из этой линии смерти. Все дело в нескольких секундах, но тянутся они страшно долго, в ожидании, что сейчас где-нибудь рядом должен, наверное, упасть снаряд.
Наконец «Новик» вышел из гавани, а на том месте, где только что находилась корма, с сухим треском разорвался снаряд; команда подбодрилась, ввиду миновавшей опасности, и начала глумиться как над снарядом, так и над пославшими его японцами.
В июле адмирал Витгефт снова начал получать строгие предписания наместника во что бы то ни стало принять бой с японской эскадрой, причем давались самые невозможные сведения о состоянии японского флота. Большинство судов, по этим сведениям, было уничтожено или настолько повреждено, что в Японии будто не хватало доков, чтобы их чинить, орудия совершенно расстелены и лишены поэтому меткости, люди устали от непрерывной блокады. Одним словом, по уверениям наместника, выходило так, что достаточно нам было выйти в море, чтобы обратить в бегство расстроенные силы противника. Между тем, благодаря непосредственным наблюдениям, мы отлично знали состояние японского флота. Те суда, которые были указаны наместником как погибшие или стоящие в доках, мы ежедневно видели перед Артуром. Действительно, нескольких судов, потонувших от взрыва наших мин, не хватало, как, например, броненосцев «Ясима» и «Хацусе», крейсера «Миако» и некоторых канонерских лодок, но этого было слишком мало, чтобы сравнять силы, тем более, что наша эскадра была отчасти разоружена снятием некоторых 6-дюймовых и 75-мм орудий, а также всей мелкой артиллерии; кроме того, крейсер «Баян», получивший пробоину от японской мины, стоял в доке.
Приказания наместника были настолько категоричны, что адмирал Витгефт, хотя и послал в ответ донесение о плачевном состоянии нашего флота, но собрал тем не менее военный совет с участием всех начальников отдельных частей, как морских, так и сухопутных. На совете этом я не присутствовал, но из рассказов очевидцев видно, что в составленном протоколе было решено флоту из Артура не уходить, так как он необходим для обороны крепости как своими орудиями и запасами, так и людьми, которых можно было выставить в десант около 7 тысяч.
Протокол этот подписали все присутствующие; за исключением двух офицеров, которые находили, что флот должен выполнить свое прямое назначение — выйти в море и принять решительный бой. Один из них был командир броненосца «Севастополь» капитан 1 ранга фон Эссен, бывший командир «Новика», а второй — командир канонерской лодки «Отважный», капитан 2 ранга Лазарев, бывший старший офицер «Новика»; оба они остались при особом мнении, которое проводили до конца осады Артура. Если проследить дальнейшие действия флота, то случай этот невольно наводит на самые печальные размышления. Как известно, из всех судов эскадры только два успели выйти в море до потопления в гавани японскими 11-дюймовыми мортирами — суда эти были «Севастополь» и «Отважный»; если командиры этих судов, оставшись при отдельном мнении, сумели в решительную минуту спасти свои корабли от бесполезного уничтожения, вышли в море и в течение долгого промежутка времени боролись с непрерывными минными атаками, то невольно приходит в голову мысль, не является ли гибель наших броненосцев в гавани заранее обдуманным преступлением? Действительно ли командиры этих броненосцев и крейсеров не могли выйти из гавани, или же они не хотели этого сделать, предпочитая скрываться по блиндажам? Офицеры «Севастополя» рассказывали, будто командиру мешали выходить, не давая средств для этого, что заставило его чуть не силой захватить буксирные пароходы и вывести свой броненосец на рейд».
* * *
Японцы под стенами Порт-Артура
27 ИЮЛЯ 1904
Из «Дневника осады Порт-Артура» полковника М.И. Лилье: "Сегодня окончательно выяснилось, что Дагу-Шань и Согу-Шань заняты японцами. Наша артиллерия целую ночь на 27 июля обстреливала оба эти пункта, но без особого успеха. Крейсер «Новик», канонерки «Гиляк» и «Отважный» и часть миноносцев выходили в море и тоже стреляли по японским позициям, но с приближением к бухте Тахэ нескольких японских судов принуждены были отойти под Золотую гору, где и простояли весь день. Утром я поехал на Опасную гору и случайно был свидетелем удивительно интересного зрелища, а именно нашей попытки захватить обратно отданный накануне Дагу-Шань. К сожалению, эта попытка окончилась полной неудачей.
День был ясный и безветренный. Воздух был чист и прозрачен. Я любовался с вершины Опасной впереди лежащей цепью гор, за которыми скрывалась вся японская армия. Японцы ничем не обнаруживали своего присутствия. Изредка только мелькали кое-где отдельные фигуры людей. Вообще же вся местность казалась вымершей и как-то трудно было себе представить, что сейчас же за этой цепью гор стоит целая армия в несколько тысяч человек с несколькими сотнями орудий.
Около 11 часов на Опасную гору приехал один из моих товарищей и сообщил, что по приказанию генерала Смирнова на Дагу-Шань посланы отряд охотников и две роты с целью атаковать его и попытаться отбить четыре наших орудия, оставленных вчера нашими войсками при их поспешном отступлении.
Мы с особенным вниманием стали следить за вершиной Дагу-Шаня. Японцев на ней по-прежнему не было видно.
Вдруг я ясно различил 12 или 15 наших стрелков, поднимающихся редкой цепью по склонам этой горы. Стрелки, укрываясь от глаз неприятеля за огромными глыбами камней, быстро приближались к вершине.
дновременно с этим одна из рот 28-го Восточно-Сибирского стрелкового полка вышла из линии наших окопов, очевидно, на подмогу нашим стрелкам.
Командир роты тотчас же сделал непростительную ошибку, рассыпав цепь на совершенно открытом месте на вершине какого-то бугра. Совершенно было необъяснимо, почему он не воспользовался пересеченной местностью и не постарался возможно лучше укрыть свою роту. Рота залегла, унтер-офицеры стали на колени. Все делалось с соблюдением всех правил, совсем как на параде, но, к несчастью, совершенно были забыты и условия окружающей местности, и сами задачи всего предприятия...
Рота находилась от вершины Дагу-Шаня шагах в 3000.
Между тем наши охотники успели взойти на вершину и залегли за камнями. Вскоре на горе послышались одиночные выстрелы и началась перестрелка между нашими охотниками и японцами, залегшими где-то на другой вершине.
Вдруг, неожиданно для всех, я ясно увидел группу японцев, которые бежали нижней траншеей, намереваясь обойти наших охотников. Так и хотелось крикнуть им и предупредить о грозящей опасности. К несчастью, они не могли, конечно, нас услышать, да и к тому же они были в это время заняты перестрелкой с несколькими японцами, наступавшими на них с фронта. Но вот наши стрелки сами заметили обход и бросились бежать с горы. Японцы выскочили из окопов и открыли по ним огонь пачками.
В то время как наши охотники под огнем неприятеля спускались с Дагу-Шаня, рота 28-го стрелкового полка, рассыпанная на бугре, почему-то дрогнула и, хотя не находилась в сфере огня, побежала назад.
Я не успел еще опомниться, как на месте ротной цепи увидел не более 30 человек с совершенно растерявшимся офицером.
Все это произошло так быстро, что наша артиллерия только минут через пять спохватилась и открыла огонь по японцам, которые тотчас же рассыпались и укрылись в свои траншеи. К счастью, все обошлось без потерь: японцы ранили у нас только одного охотника. Так окончился наш неудачный контрштурм.
Сегодня, во время перекидной стрельбы японцев по порту, несколько их снарядов попали в наши броненосцы: «Ретвизан», «Пересвет» и «Победу».
Из воспоминаний Бенджамена Норригаард «Великая осада (Порт-Артур и его падение)»: «Рано утром 27 июля при отличной погоде возобновился сильнейший артиллерийский бой; японцы сосредоточили почти весь огонь на русских позициях на Ойкесане. Около полудня японская пехота перешла в наступление и к 15 ч русские вынуждены были очистить нижние окопы. Последние были быстро заняты японцами и здесь началось одно из самых замечательных сражений новейшей истории. Вершина высоты была настолько крута, что взобраться на нее человеку почти невозможно, однако японцы неустрашимо лезли наверх. Большая [21] крутость склонов горы была в известном отношении даже выгодна, так как повсюду имелись мертвые пространства, где можно было остановиться на короткое время и перевести дух. Мало по малу японцам удалось вплотную подойти к верхним окопам, хотя и с большими потерями. В некоторых местах японцы находились от укреплений на расстоянии не более 5 или 6 ярдов, но это расстояние надо считать по вертикальному, а не горизонтальному направлению. Как ни коротко было расстояние, пройти его без помощи лестниц не было возможности. Японцы, прислонившись к скале, стреляли вверх, русские, нагнувшись над пропастью, стреляли вниз по наступавшим. В одном месте русский солдат пытался поймать японца арканом; он спустил веревку и удачно накинул ее на шею японца, но последний схватился обеими руками за петлю, прежде чем она была затянута. Наступила страшная борьба за существование. Русский, видя, что не может втащить японца, сразу выпустил веревку из рук. Японец потерял равновесие, слетел в пропасть и разбился, лишив, таким образом, русского солдата удовольствия повесить себя. В других местах японцы успешно достигли укреплений и вступили в жестокий рукопашный бой с неприятелем; тем не менее они повсюду были отбиты и отступили, понеся тяжелые потери.
Ночью на левом фланге 11-я дивизия произвела две отдельных атаки, но безуспешно. Позже были двинуты две роты для новой атаки и на этот раз им удалось выполнить свое намерение. Прорвавшись через линию русских японцы быстро воспользовались выгодным положением и двинули войска через образовавшуюся брешь».
Броненосец "Пересвет"
Из дневника Василия Черкасова «Записки артиллерийского офицера броненосца «Пересвет»: "Вечером сигнал: «Приготовиться к походу». Уже давно шли разговоры о предстоящем нашем выходе в море. По этому поводу было много заседаний командиров и адмиралов и крупная переписка с высшим начальством. Насколько доходили до нас сведения об этом, мы знали следующее. Сперва было приказано с наличными силами исправных судов прорваться во Владивосток. Говорят, что последствием этого приказания и был наш выход 10 июня. Потом последовало вторичное приказание выйти из Артура, причем указывалось, что встреченные нами корабли не броненосцы, как мы думали, а замаскированные пароходы. Адмирал Витгефт ответил, что он не рискует выйти в открытый бой. Приказание вновь было повторено, причем указывалось, что крепость может не выдержать натиска противника и тогда флоту придется сдаться, стоя в гавани. Адмирал Витгефт собрал военный совет, на котором был составлен такой протокол: эскадра может выйти в море только в полном своем составе и при том условии, что корабли будут вооружены так, как им полагается быть вооруженными, то есть снявши с береговых фортов все пушки и поставив их вновь на суда флота. Адмирал и командиры верят своим глазам больше, чем донесениям генерала Десино, и удивляются тем, кто смотрит иначе на это дело. Прорвать блокаду у Артура, если даже соберется вся японская эскадра, наш флот, пожалуй, и сумеет, хотя, конечно, мы много слабее неприятеля, но дойти до Владивостока ему ни в коем случае не удастся, во-первых потому, что поврежденные корабли после первого боя, раньше чем пускаться в длинное и опасное путешествие, требуют захода в гавань для поправления главнейших повреждений (это следует из примеров военно-морской истории и упоминается во всех тактиках); во-вторых, если на «Севастополе» и «Полтаве» хватает угля в мирное время только для того, чтобы дойти кратчайшим путем экономическим ходом из Артура во Владивосток, то имеемого запаса в боевой обстановке им не хватит и на полпути. «Новику» и миноносцам придется грузить уголь в море с судов эскадры. В-третьих, при эскадре слишком мало, сравнительно с противником, контрминоносцев. В-четвертых, ослабленной первым боем эскадре придется трое или четверо суток идти и днем и ночью вдоль неприятельских корейских и японских берегов и островов, вероятно связанных семафором и телеграфом, и, следовательно, место, курс, скорость и состав нашей эскадры будет всегда известен неприятелю, который, обладая подавляющим количеством судов, миноносцев и кораблей береговой обороны, а также преимуществом хода, может устраивать нам засады там, где он пожелает. Что же касается до Артура, то он, по общему мнению, при существующих обстоятельствах продержится по крайней мере до ноября месяца, а за эти три-четыре месяца, если Артур не будет освобожден с суши, Балтийская эскадра, даже в том случае, если она еще не вышла (а мы были уверены, что она давно вышла), успеет подойти к китайским водам, и тогда было бы много целесообразнее нам идти не во Владивосток по опасному пути, а прорваться на соединение с новой эскадрой. Если даже прорыв и не удастся, то все же неизбежным боем мы, безусловно, на некоторый промежуток времени или навсегда выведем из строя японского флота столько же кораблей, сколько и сами потеряем, и тем самым дадим возможность балтийскому резерву, также не обладающему достаточной силой для открытого боя с неприятелем, пройти в Артур не рискуя встречей, и тогда уже соединенный флот будет в состоянии приобрести обладание морем.
Таково приблизительно было содержание протокола военного совета. Для нас, стоявших очень и очень близко ко всему этому, содержание протокола было ясно и жило в наших сердцах, но, видимо, тот, кто не рисковал собственной шкурой, не так глубоко вдумался в содержание дерзкой бумажки, подписанной единогласно всеми адмиралами и командирами артурской эскадры. Быть может, теперь, после боя 28 июля и Цусимского боя, те, кто не верил тому, что было изложено в этом протоколе, убедились, что не чувство трусости заставило адмирала Витгефта ответить вышеприведенным протоколом на категорическое приказание, а любовь к родине и флоту и сознание значения порученной ему эскадры. Прошло несколько дней после отправки с китайцем означенного протокола, как было получено извещение, что протокол дошел до назначения и «с некоторыми комментариями» представлен на усмотрение государя императора. Глубоко убежден, что если бы протокол был представлен государю императору в подлиннике, без «комментариев», то и распоряжения, полученные нами, более соответствовали бы положению. К сожалению, нам неизвестно, в чем заключались комментарии, но кончилось тем, что 26 или 27 июля было получено категорическое приказание: «По приказанию государя императора, избегая боя с неприятелем, идти во Владивосток, дать знать о дне выхода». Такому распоряжению оставалось только подчиниться. Исправными оказались «Цесаревич», «Ретвизан», «Победа», «Пересвет», «Севастополь», «Полтава», «Аскольд», «Диана», «Паллада», «Новик» и восемь миноносцев. «Баян» стоял в доке, с него сейчас же сняли всю артиллерию и в один день переставили на прочие суда эскадры.
В то время как 27 июля баржа с двумя 6-дм пушками с «Баяна» стояла у борта «Ретвизана» и тот начал грузить пушки, неприятельский снаряд попал в баржу и утопил ее. Поэтому к «Пересвету» подвели баржу с пушками только вечером и там всю ночь устанавливали четыре пушки. На «Победу» тоже дали несколько пушек, но, конечно, до полного вооружения мы были далеки. На «Победе» установили одну пушку с приморской батареи (крепостной артиллерии), и, конечно, оказалось, что она не входит в обойму, пришлось растачивать обойму в порту на станке.
Раненные в Порт-Артуре
Из воспоминаний Н.Э. Гейнце «В действующей армии»: "К пассажирскому поезду прицеплен маленький товарный вагон, украшенный красным крестом. Этот вагон почти незаметен в составе поезда. А между тем он несёт в Россию первую крупную жертву сухопутной русско-японской войны — тело убитого 18 июля генерала графа Фёдора Эдуардовича Келлера, в самом начале войны сменившего генерала Засулича в командовании «восточным отрядом».
«Восточный отряд» представлял из себя одну из крупных частей русской армии, которой выпало на долю сдерживать наступление главных сил армии японской, после перехода последней через Ялу и битвы под Тюренченом.
И покойный генерал с честью, успехом и несомненным стратегическим талантом вплоть до своей трагической кончины впереди своих войск исполнил эту задачу.
18 июля его не стало!
Вагончик с красным крестом более чем скромно уносит его прах на дальнюю родину к осиротевшей вдове, графине М. А. Келлер. Его сопровождает его единственный сын, едущий в купе I класса, бывший корнет-кавалергард, а ныне нежинского драгунского полка, стоящего на южном фронте под командой генерала Бильдерлинга, у которого молодой граф Александр Фёдорович Келлер состоит ординарцем.
Я ранее ещё познакомился с графом в Харбине. Крайне неловко было при первом знакомстве расспрашивать подробности постигшего его тяжёлого горя. Но совместная дорога сближает, и встретившись снова с графом на станции Маньчжурия и совершая оттуда путь в одном вагоне, мы сошлись и разговорились.
— Вы провожаете тело вашего батюшки до самого имения Сенницы в Рязанской губернии? — спросил я.
— Нет, только до Иркутска…
— А оттуда?
— Оттуда вагон останется на попечении двух денщиков моего отца, которые едут со мною… Кроме того я телеграфировал, чтобы гроб встретили в Челябинске некоторые из родственников. — А вы возвратитесь на войну? — Конечно! Мой отец перевернулся бы в гробу, если бы я поступил иначе…
— А ваша матушка? Разве вы не думаете, что потеряв мужа, её горе усугубится мыслью, что и её единственный сын находится в постоянной опасности?
— Всё это я понимаю, но это неизбежно, раз мой отец находился на военной службе, а я состою на ней, это был его долг, а теперь это долг мой…
— Всё это так, но жена и мать…
— Жена и мать солдата должна быть готова к этому… Я думаю даже, что мимолётное свиданье со мною и новая разлука для матушки будет тяжелее…
— Это-то конечно, но я думаю, что ввиду постигшего несчастья, вы могли бы совсем не возвращаться на войну…
— На это я никогда не соглашусь.
— Скажите, граф, у вас есть желание отомстить японцам за смерть вашего отца? — спросил я.
— Вообразите, этого чувства во мне нет и следа, да я думаю, что появление его было бы нелогично… Если бы мой отец был убит кем-либо не во время войны, по чувству злобы или с корыстною и иною целью, конечно я бы мог желать отомстить убийце, но на войне японцы лишь исполняли свой долг, и отец точно также, если не сам убивал, то это делалось по его распоряжению… Мне думается, что если, бы судьба впоследствии столкнула меня с человеком, по приказанию которого стреляли в моего отца, я не мог питать и не питал бы к нему ни малейшей злобы… Я не скажу, чтобы я не хотел иметь случай убить японского офицера, или генерала, я это сделал бы с удовольствием, исполняя этим свой долг солдата… Чувство мести к японцам у меня вызывает не смерть моего отца, страшно меня поразившая, а их зверство с ранеными, их глумление и надругание… Вот за что я готов мстить им, а смерть отца — это такой естественный факт войны… И я думаю, что не один я так чувствую… У меня есть для этого поразительный пример, это случай с моим родственником князем Радзивиллом. Он во время англо-бурской компании сражался добровольцем в рядах англичан, и во время одного из сражений один бур выстрелил в него на столь близком расстоянии, что князь Радзивилл запечатлел в своей памяти лицо своего врага. Князь был ранен в бок, и рана была настолько опасна, что он пролежал несколько месяцев… После войны судьба столкнула князя Радзивилла с этим буром, стрелявшим в него, заграницей… Они познакомились и даже дружески позавтракали вместе в ресторане… Война порождает между людьми иные счёты!..
— Куда был ранен ваш отец?
— Спросите лучше, куда он не был ранен? В него попала шрапнель, причём он был ранен тридцатью шестью пулями, в грудь, в живот, в обе руки и обе ноги, а дистанционная трубка снаряда врезалась ему в левую сторону груди. Из висевших у него на шее на золотой цепочке образков, пять были повреждены пулями, а на одном оттиснулся отпечаток золотой цепочки.
— В официальном сообщении было сказано, что он жил двадцать минут…
— Это ошибка… Он был убит на месте… Рядом с ним стоял на верху сопки — это было у Ляндинсяна — начальник его штаба полковник Ароновский. Силою взрыва шрапнели он был отброшен далеко от отца… В это время поднимался на сопку ординарец отца, сотник Нарышкин, и вдруг увидел столб пыли и падение двух офицеров. Полковник Ароновский, по счастью, не раненый и не контуженный, вскочил и крикнул: «Генерал убит, носилки!..»
— На войска это известие, вероятно, произвело страшное впечатление? — спросил я.
— Да, солдаты отца очень любили, и его смерть действительно, поразила их… Мне рассказывали любопытную подробность. У отца как будто было какое-то тяжёлое предчувствие… Когда он вместе с полковником Ароновским подошёл к подножию сопки, на которой ему суждено было найти смерть, он остановился как бы в раздумье, но затем махнул стеком — английским каучуковым хлыстом — и стал подниматься…
— Где вы получили известие о смерти вашего отца?
— Я был в это время в Ляояне… Мне сообщили, что отец тяжело ранен… Я поскакал к Ляндинсяну и сделал этот путь в шесть часов… На месте я узнал роковую истину… Тело отца пришлось положить в тяжёлый деревянный китайский гроб. На крышку его положили шашку, шапку и ордена, и понесли на руках до этапа. Начальник этапа хотел для дальнейшей перевозки тела дать лафет, но ввиду того, что бой продолжался, и каждое орудие могло пригодиться, гроб поставили на артиллерийскую фуру и повезли в Ляоян.
Торжественна и умилительна была картина, когда печальный кортеж проезжал мимо 2 бригады 35 дивизии. Все солдаты обнажили головы и перекрестились как один человек. Выражение этих простых русских лиц красноречиво говорило о состоянии их души, и той печали, которую они испытывают. Гробу были отданы воинские почести. По прибытии в Ляоян мне с трудом удалось достать цинковый ящик, в который поставить гроб. Цинковый ящик, в свою очередь, поставлен в деревянный, и в таком виде гроб поставлен в вагон и препровождается в Россию.
Разговор перешёл на другие, менее печальные темы. Я никогда не встречал среди представителей нашей гвардии более симпатичного, более милого, более привлекательного человека, и вместе с тем увлекательного рассказчика, как граф Александр Фёдорович Келлер.
Несмотря на его офицерские эполеты, он не достиг ещё гражданского совершеннолетия — ему нет двадцати одного года, но вместе с тем всестороннее образование его прямо поразительно — он не только свободно говорит и читает на трёх языках: французском, немецком и английском, но успел прочесть на них очень много, знаком с русской и иностранной литературой, со всеобщей историей, философскими учениями и естественными науками, увлекается химией, физикой и оккультными знаниями, ища между ними связи, в существовании которой он убеждён.
Наряду с этим он любит свой полк, с одушевлением говорит о полковой жизни, о праздниках и попойках. Словом, он не рисуется своими знаниями, столь разнообразными и редкими для молодого офицера — приобретение их было для него, видимо, не трудом, а удовольствием. Беседа коснулась обнаруженного нами в настоящей войне незнания сил противника.
— Мне по этому поводу, — сказал молодой граф, — припоминается рассказ моего покойного отца, относящийся ко времени русско-турецкой войны. Он был тогда молодым капитаном генерального штаба, участвовал перед объявлением войны России Турции в сербско-турецкой войне вместе с М. Г. Черняевым, а ко времени объявления войны находился в Кишинёве. Раз в обществе нескольких генералов, среди которых был и М. И. Драгомиров, зашла речь о предстоящей войне. Генералы заявляли, что победить турок для русских войск пустое дело. «Какие они солдаты! Побегут после первого серьёзного натиска!» Мой отец решился возразить против этого мнения, сказав, что турки, насколько он успел с ними ознакомиться, очень хорошие солдаты и притом прекрасно вооружены. «Что вы там говорите?» «Это на вас с братушками турки могли нагнать страху, а не на наши войска!» — обрушились на отца генералы. Он, как младший в чине, принуждён был замолчать. Русско-турецкая война доказала, что отец был прав.
Таким образом незнание сил противника для русских людей не новость.
Россия слишком сильна, чтобы справляться о силах врага».
Александр Федорович Келлер (1883 - 1946). Прошел Русско-японскую войну, в Первую мировую стал полковником, во время гражданской войны воевал на стороне Белой армии, в 1920 году эмигрировал во Францию. Похоронен в Париже на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.