Статья 14 Конвенции провозглашает «пользование правами и свободами без какой либо дискриминации по признаку… имущественного положения или по любым иным признакам», например «маленький» и «большой».
Обратимся к Постановлению Правительства Москвы № 811-ПП, которым оно без обращения к нам как собственникам «сносит» нашу собственность (приложение 53). Это явное нарушение статьи 1 Дополнительного Протокола к Конвенции. При каких условиях оно происходило?
Сравним отношение мэра Москвы к нашей семье, в отношении которой нужно «обеспечить переселение» из «сносимого дома», то есть нашей собственности, с отношением мэра Москвы к Всероссийскому институту лекарственных и ароматических растений («ВИЛАР»). У этого института тоже нужно «снести» его собственность – простой одноэтажный барак по сравнению с нашим 4-х этажным кирпичным, жилым 43-летним домом. Другими словами, сравним собственность простой российской «маленькой» семьи с собственностью «большого» института.
О нашей собственности в Постановлении сказано так: «Префекту обеспечить переселение жителей из сносимого жилого дома». Как видно, сантиментов здесь нет, несмотря на то что «сносят» мою частную собственность, а нас, «жителей переселяют» словно мы безответные животные. Притом, мы даже не знаем целый год со времени написания этого постановления о том, что нас «сносят». Ведь животных тоже не уведомляют в случае их «переселения».
К ВИЛАРу отношение у московских властей совсем другое. Цитирую: «Возложить на Управление… Москвы функции инвестора на проектирование и строительство нового хозцентра ВИЛАР для перебазирования существующего хозцентра. Принять к сведению согласие института ВИЛАР осуществить вывод хозцентра… во вновь построенный хозцентр. Департаменту… Москвы предусмотреть в инвестиционной программе строительство объекта (этого самого «хозяйственного блока» - мое) за счет средств городских источников финансирования».
То есть, мэр прекрасно знает правила «уважения собственности», не принадлежащей ему. Он прекрасно знает, как ему надо поступать в случае, если чью-то собственность ему потребовалось снести согласно его «градостроительным планам». Во-первых, мэр уважительно пишет: «принять к сведению согласие института ВИЛАР осуществить вывод хозцентра…» То есть, прежде чем писать свое постановление, мэр получил согласие института на снос его собственности. Согласие просто так не дается. Нужно возбудить заинтересованность в согласии. Эта заинтересованность ВИЛАР состоит в том, что вместо разваливающегося барака ВИЛАР получает новый «хозблок». У нас же согласия никто не спрашивал и «к сведению» никто ничего «не принимал», о нас сказано: «обеспечить переселение». Притом мэр пре красно знает, что этот «хозцентр» – барак и не чета нашему дому, у которого в собственниках кроме самого мэра еще куча простых граждан России. Однако мэр не пишет об этом бараке как о нашем доме «сносимый», он называет это ласково - «вывод».
Во-вторых, мэр дает указание: «проектировать и строить новый хозцентр…». Вместо старого барака институт получит новый. Вот она заинтересованность в согласии. Почему бы и для нас не построить новый дом, точно такой же, как мы имеем, и так же отделать в нем нашу квартиру как она отделана у нас? Скорее новый дом и новая квартира в нем должны быть даже лучше, учитывая сам факт обращения к нам за разрешением снести наш дом, получить наше согласие и «принять его к сведению». Точно так же как новый сарай лучше старого сарая для института ВИЛАР, на что мэр «получил согласие» и «принял его к своему сведению».
В третьих, для ВИЛАР мэр не пожалел и третьего пункта в своем Постановлении, тогда как для нашей семьи и для всех остальных насильно «переселяемых» людей-собст*венников обошелся одним. Вот этот пункт, очень уважительный: «Москомархитектуре в сроки, согласованные с заказчиком (мое выделение), разработать исходно-разрешитель*ную и проектно-сметную документацию на строительство хозцентра ВИЛАР…»
В нашем доме примерно половина квартир принадлежала «маленьким», разрозненным собственникам, которые чуть ли не все прошли через суд при их «выселении», который принудил их к «согласию» на обмен своих квартир. Эти собственники, такие как я, представляют собой группу людей.
Институт ВИЛАР – акционерное общество, то есть – другая группа людей, объединенная под эгидой акционерного общества, и поэтому обладающая большей сопротивляемостью муниципальным властям. Но это в любом случае тоже группа людей.
Поэтому абсолютно разное (распорядительно-приказное и уважительно-согласи*тельное) отношение одной и той же муниципальной власти к мелким разрозненным собственникам и к организованным в акционерное общество собственникам – дискриминация муниципальной властью одних по отношению к другим.
Вторым примером дискриминации является разный подход к жителям одного и того же дома, сносимого по воле властей, при компенсации. Как уже сказано, примерно половина жителей нашего дома являлись собственниками своих квартир, вторая половина – нанимателями их у муниципальных властей, в просторечии «муниципалами». Это тоже две группы людей.
Приведу в пример только две квартиры, где проживали «муниципалы», хотя такие примеры можно продолжать. Из одной трехкомнатной квартиры № 12 прямо над нами, ее жильцы получили от властей четыре квартиры: две квартиры двухкомнатные и две квартиры однокомнатные с общим увеличением площади этих квартир в несколько раз по сравнению с исходной квартирой. Вторая семья «муниципалов», проживавшая в двухкомнатной квартире № 1 нашего дома, получила от властей четырехкомнатную квартиру с увеличением площади примерно в два раза. Здесь уместно привести цитату из определения Мосгорсуда (приложение 90): «Отказывая Синюковым в удовлетворении иска о предоставлении в замен сносимой квартиры две квартиры: трехкомнатную и однокомнатную, суд исходил из отсутствия правовых оснований для удовлетворения встречного иска». Значит, одним людям можно из такой же квартиры как наша дать в замен четыре квартиры, а нам нельзя, у нас, видите ли «нет правовых оснований», а у них есть «правовые основания».
Конечно, дома, в которых предоставлены квартиры «муниципалам», находились далеко на окраине города, в панельных железобетонных многоэтажках, с неразвитой инфраструктурой. Но они получили в качестве компенсации за это вдвое – впятеро большую площадь. И тут же приступили к приватизации этих новых квартир, то есть, тоже стали собственниками.
Собственникам же квартир в нашем доме властями и судом предоставлялось прежнее количество комнат и площадь в новой квартире. Притом на той же самой окраине города, в тех же самых железобетонных коробках, несравнимых с кирпичным малоэтажным нашим домом, с той же самой неразвитой инфраструктурой и котлованами под окном вместо нашего сада.
И те, и другие ныне – собственники. Поэтому дискриминация тут налицо, и мы – жертвы дискриминации.
Статья 17 Конвенции запрещает государству, группе лиц или лицу «совершать какие бы то ни было действия, направленные на упразднение прав и свобод или на их ограничение в большей мере, чем это предусмотрено в Конвенции».
Правительство Москвы в официальном документе – постановлении мэра № 811-ПП (приложение 53) совершает действие, упраздняющее наше право владеть, пользоваться и распоряжаться нашим имуществом (статья 1 Дополнительного Протокола к Конвенции), так как распоряжается нашим имуществом, даже не ставя нас об этом в известность. Оно же совершает действие дискриминации нас по сравнению с владельцами института ВИЛАР, и «муниципальными» жильцами, нарушая статью 14 Конвенции. То есть, упраздняет наши свободы. При этом вовлекает в этот процесс все подчиненные ему властные инстанции, вплоть до электриков и сантехников.
Россия в лице своей прокуратуры всех рангов не предоставляет мне не только права на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, но и совершает действие фальсификации закона в своих официальных ответах мне (приложение 24) с тем, чтобы упразднить мои права и свободы, защищенные Конвенцией. Во всяком случае, официально способствует властям Москвы к упразднению моих прав и свобод. Притом в этот процесс вовлечена прокуратура от Генеральной до районной.
Суд, нарушая закон, фактически совершает действие, конфискующее мою собственность, защищенную Конвенцией, и своим действием заставляет нас силой покинуть ее. Этот же суд, нарушая закон, совершает действие «дарения» нам силой своего решения собственности, которая нам не нужна. Мало того, совершает действие принуждения к мнимой, притворной сделке (третье и четвертое судебные дела). В этот процесс вовлечены все инстанции суда, от Верховного до районного.
Из этого следует, что все ветви власти России, полном своем составе и снизу доверху преднамеренно и произвольно нарушают мои права человека, закрепленные в Конвенции и Конституции. В связи с этим я 17 раз тщетно обратился к Гаранту нашей Конституции, в которую составной частью входит Конвенция. Я вполне могу предположить, что какой-то отдельный составной элемент иерархии какой-то конкретной ветви власти мог непреднамеренно ошибиться. Но вся эта система ветвей власти, называемая «вертикалью власти», которую столь успешно «укрепляет» наш Президент, не может одновременно и повсеместно в моем деле «ошибаться». Это совершенно невозможно с точки зрения теории вероятностей, которую пока никто на Земле не опроверг. Выходит, что именно Президент при «укреплении властной вертикали» создал систему в стране, которую кроме как полицейской и карательной назвать невозможно. И я настаиваю, что именно Президент, Гарант нашей Конституции, повинен в том, что создал такую систему, в которой все законы отменены и действует лишь произвол. И не гарантирована сама Конституция.
Статья 2 Протокола 4 к Конвенции декларирует каждому право на свободу передвижения и свободу выбора местожительства. Я выбрал дом и квартиру, купил, отремонтировал и, так как мне уже 66 лет, мечтал закончить в своей квартире свои дни. Не очень приятно в таком возрасте менять местожительство, тем более что выбрасывают из него как собаку, заменяя местожительство тем, к чему испытываешь отвращение. И все это насильственно, через суд, который и принимать-то такие дела к рассмотрению по закону не имеет права. Но принимает и тем самым попирает мое неотъемлемое право, предоставленное мне указанной статьей Конвенции, на свободу выбора местожительства.
Далее я должен рассмотреть ограничения, которые предусмотрены Конвенцией для этого моего права. Согласно Конвенции это мое право может быть ограничено законом, действовать который может только в демократическом обществе. Притом в интересах национальной безопасности или общественного спокойствия, для поддержания общественного порядка, предотвращения преступлений, охраны здоровья или нравственности или для защиты прав и свобод других лиц.
Государство Российское, любой его орган или должностное лицо, в том числе и муниципалитет, и суд в своем решении об ограничении этого моего права должны мне представить вразумительные предварительные объяснения по перечисленным основаниям ограничений. Этого не сделано. Тогда я вынужден сам ответить на эти вопросы.
Национальной безопасности мое жительство в своей квартире не угрожало до решения властей Москвы о сносе дома вместе с моей квартирой. Почему эта угроза национальной безопасности может возникнуть? Значит, национальная безопасность исключена как причина. Или ее бы мне объявили.
Об общественном спокойствии можно сказать то же самое. За все свое проживание в своей квартире я никогда не привлекал внимания властей по этому поводу. О том, что надо снести мою квартиру и весь дом «для поддержания общественного порядка» может сказать только сумасшедший. Для предотвращения преступлений – тем более. Об охране здоровья или нравственности в результате сноса моей квартиры говорить даже стыдно. И, наконец, права и свободы каких «других лиц» надо защитить сносом моей квартиры? У меня не хватает фантазии.
Значит, формула Конвенции «пользование этими правами свободы передвижения и выбора местожительства, не подлежащими никаким ограничениям» должна применяться ко мне без всяких ограничений, предусмотренных Конвенцией.
В России все-таки есть закон, по которому меня можно принудить к «выбору местожительства» как животное, насильно. Другими словами, выбросить из своей собственности, предоставив мне взамен то, что посчитают нужным дать мне власти Москвы по своему личному усмотрению. Этот закон Москвы от 9 сентября 1998 года № 21-73 не только попирает почти в каждом своем пункте Конвенцию, но и Конституцию России. Поэтому судить о «принадлежности к демократическому обществу» этого закона я предлагаю Европейскому Суду, так как Конституционный Суд России «рассматривает» мою жалобу на этот закон вот уже 9 месяцев без всякого результата.
Прямо в преамбуле закон Москвы «устанавливает порядок и условия» экономической деятельности, каковой является переселение из частной собственности (отчуждение прав владения, пользования и распоряжения), тем самым, попирая Конституцию РФ. Так как обязывает собственника не по свободной собственной воле распоряжаться своим имуществом, а «по решению органов власти города Москвы». И прямо в преамбуле не забывают упомянуть, что действуют «согласно Конституции», хотя эту самую Конституцию попирают. Одновременно попирают статью 1 Дополнительного Протокола к Конвенции и статью 2 Протокола 4 к Конвенции, так как я должен «выбрать» себе местожительство не свободно, а «по решению органов власти города Москвы».
В статье 1 этого закона правительство Москвы отождествляет слова «государственное» и «муниципальное» или «субъекта федерации», хотя в статье 12 Конституции РФ написано: «Органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти». Закон Москвы декларирует отделение земли от строения, что запрещено законом России «Об основах федеральной жилищной политики» (статья 8, часть вторая). Затем своим постановлением «изымает» землю, на которой стоит частное домостроение, нарушая попутно пункт 1 статьи 36 Конституции РФ, причем «изымает» абсолютно бесплатно, как пират. Здание начинает висеть в воздухе. Тогда Правительство Москвы, основываясь на своем же незаконном постановлении, пишет второе свое «желание», называемое «Решением», уже априори незаконное, «об освобождении» висящего в воздухе дома от его собственников. И это прямое нарушение статей 2, 3 (ч. 4), 8, 34, 35 и 36 Конституции РФ и неуважение собственности по Дополнительному протоколу к Конвенции.
И если учесть, что собственник жилья свободно выбрал свое местожительство, из которого его «выселяют» власти в удобное для властей место, то это является нарушением прав человека на свободный выбор местожительства по Конвенции. В статье 2 критикуемого закона Москвы это выглядит так: «Органы исполнительной власти города на основании Постановления Правительства Москвы принимают Решение об освобождении жилых помещений, принадлежащих гражданам на праве собственности».
Мало того, по статье 4, часть 3 «собственнику жилого помещения» вместо его собственности «предоставляется жилое помещение по договору найма», он из собственника жилья превращается в нанимателя жилья. Притом там, где не сам собственник свободно выберет себе местожительство, а «в районах массовой застройки», чем вновь нарушается Конвенция.
И это не безобидный факт как может на первый взгляд показаться. «Районы массовой застройки» – это самая окраина Москвы, где преимущественно строятся дома по самым старым проектам, и эти дома предназначены, если так можно выразиться, для плебса, переселяемого из центра на окраины Москвы. Можно в этих условиях говорить о свободе выбора местожительства?
Статья 5 прямо распространяет власть Москвы на частную собственность граждан, отбирая у них свободный выбор местожительства.
Статья 6. Право на справедливое судебное разбирательство. Основная мысль этой статьи заключена в следующих словах: «Каждый в случае спора о его гражданских правах… имеет право на справедливое… разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом.
В разделе «Факты» (пункт 14) приведены четыре судебных дела «между теми же сторонами, о том же предмете и по тем же основаниям». Только в первом деле рассматривалась моя жалоба на действия властей в форме официального акта (постановление правительства Москвы № 811-ПП), нарушающего мои права человека, гарантированные мне Конвенцией. А во втором, третьем и четвертом судебных делах рассматривались иски властей ко мне, основанные на том же самом постановлении правительства Москвы, которое якобы не нарушает мои права человека. Во всех четырех судебных делах суд пришел к выводу, что мои права человека, защищенные Конвенцией, не нарушены. Поэтому я вынужден рассматривать право на справедливое судебное разбирательство не только по каждому делу в отдельности, но и по их совокупности.
Справедливость судебного разбирательства – понятие более широкое, чем законность, так как учитывает нюансы закона в дозволенных пределах при исследовании обстоятельств. Поэтому законность – совершенно обязательная составная часть справедливости, о которой не упоминает Конвенция в силу ее очевидности, банальности. Ибо беззаконный суд – это вовсе не суд, а произвол. Но я вынужден, прежде всего, обратить внимание Европейского Суда именно на беззаконность постановлений суда во всех четырех судебных делах как составной части несправедливости.
В своей жалобе в суд по первому судебному делу я апеллирую к внутреннему законодательству России и к Европейской Конвенции, требуя отменить незаконное постановление правительства Москвы № 811-ПП с тем, чтобы это правительство обратилось ко мне как к равноправному партнеру по поводу сноса моей собственности. Обстоятельства дела настолько очевидны и просты (приложение 33), что не требуется никаких длительных и дорогостоящих экспертиз, углубления в законы, в их толкование и понимание. Все как на ладони. Но суд открыто попирает все законы материального и процессуального права, и отказывает мне в удовлетворении совершенно очевидной жалобы. Причем это происходит не единожды, а дважды. Причем кассационная инстанция делает то же самое, (см. пункт 14). То есть, суд по первому делу – беззаконен, а значит – несправедлив.
Второе, третье и четвертое судебные дела, возбужденные по иску префектуры на основании все того же постановления правительства Москвы к моей семье, возбуждены с нарушением процессуального права. Судебные постановления попирают внутреннее законодательство России и Конвенцию, являющуюся составной частью законодательства России. Кассационная инстанция оставляет эти постановления в силе, а Верховный Суд РФ устраняется от решения этой проблемы, направляя дело тому, на кого я жалуюсь.
Достаточно сказать, что судебные постановления не учитывают совершенно однозначное требование статьи 49-3 ЖК РСФСР о «нашем согласии» на обмен и переселение. И применяют закон Москвы, который согласно Конституции РФ, ГПК РФ, Закону «О судебной системе РФ» применяться не должен (приложения 40, 41, 42, 45, 46, 47, 82, 48, 49, 50, 53, 54, 82 и т.д.). Законы должны применяться от наибольшей юридической силы к наименьшей юридической силе, а не наоборот. Большая юридическая сила покрывает меньшую юридическую силу. (К применению упомянутого закона Москвы я вернусь ниже, когда буду предъявлять доказательства фальсификации Зюзинским судом судебных дел).
Именно поэтому я ставлю вопрос о систематическом, значит не случайном, нарушении статьи 6 Конвенции Зюзинским районным, Московским городским и Верховным судами РФ относительно справедливости судебного разбирательства, которая подразумевает законность действий суда, а не беззаконие и произвол.
Рассмотрим право на независимый и беспристрастный суд. Начну с личных предубеждений судьи Ахмидзяновой, которая заканчивала рассмотрение первого дела и возбудила три остальные. Когда мы отказались от квартиры на ул. Шверника, она в зале суда заявила нам с женой: «Вы еще пожалеете, что отказались от этой квартиры». И мы действительно пожалели, когда она присудила нам по четвертому делу квартиру на ул. Бартеневской, которая оказалась хуже, чем квартира на ул. Шверника. И даже, если судья Ахмидзянова откажется от этих своих слов, услышанных мной и моей женой от нее, то, как она сможет объяснить следующее, если она не имела личных предубеждений?
Она присудила по третьему делу нам квартиру по ул. Шверника. Кассационная инстанция отменила ее решение, так как квартира по ул. Шверника – хуже нашей собственной квартиры, взамен которой присуждена квартира по ул. Шверника. И отправила дело на новое рассмотрение к судье Пименовой. Если судья Ахмидзянова не была бы предубеждена против нас, то ей не оставалось ничего другого как ждать, какое постановление примет судья Пименова при пересмотре этого дела. Но, судья Ахмидзянова, зная, что судья Пименова пересматривает это же, третье дело вторично, возбуждает против нас новое, четвертое дело, и присуждает по нему нам квартиру по ул. Бартеневская, которая и оказалась хуже, чем квартира на ул. Шверника.
В этом смысле интересен диалог между мной и судьей Ахмидзяновой в зале суда при рассмотрении четвертого дела:
Я: «По какому праву Вы рассматриваете иск властей против нас, когда точно такой же иск уже рассмотрен Вами и дело кассационной инстанцией направлено к другому судье на пересмотр? Причем Вы сейчас хотите вторично изъять нашу собственность, которую Вы уже изъяли по прежнему делу, которое сейчас по определению Мосгорсуда пересматривается этим же судом».
Судья Ахмитзянова вопросом на вопрос: «А разве вступило прежнее решение в законную силу?»
Я: «А если не вступило, а продолжается, то почему Вы возбудили данный иск?»
Судья Ахмидзянова – молчание. Она не находит, что ответить, и диалог на этом обрывается.
А как судья Ахмидзянова объяснит свой отказ нам в ее отводе (приложение 65) по четвертому делу? Ведь простое чувство достоинства, даже не судьи, а просто человека заставило бы любого принять этот отвод. А как же она его примет? Кто же вместо нее продолжит рассмотрение этого не только незаконного, но и глупого четвертого дела? Это дело ведь нужно именно судье Ахмидзяновой и префектуре только затем, чтобы наказать нас за непослушание, как животных, глупо и жестоко. Реален ли это факт, чтобы заподозрить судью Ахмидзянову в небеспристрастии?
При подготовке четвертого дела к производству судья Ахмидзянова не представляет нам, ответчикам приложенных к исковому заявлению приложений (статья 142 ГПК РСФСР), не выполняет требование статьи 314 ГПК РСФСР, допускает ряд других нарушений процессуального права (приложение 87), что нарушает наше право на защиту. Перед началом судебного заседания мы просим его отложить (приложение 87), чтобы мы могли ознакомиться с документами и дождаться решения по пересмотру третьего дела, ибо этот пересмотр радикально может изменить производство по четвертому делу, вплоть до его закрытия как теряющего всякий смысл. На ознакомление с документами судья Ахмидзянова дает нам времени по 6 секунд на страницу, тем самым препятствует осуществлению правосудия по четвертому делу (упраздняет право на защиту). В ожидании решения суда по третьему делу судья Ахмидзянова вообще отказывает, чем искусственно создает препятствие при пересмотра третьего дела согласно тем, совершенно обязательным при пересмотре рекомендациям, которые дала кассационная инстанция (приложение 64). Тем более что кассационная инстанция установила, что «указанным обстоятельствам суд не дал правовой оценки», что «…данный вывод суда сделан без учета других доказательств», «оценка стоимости квартир произведена без выхода для осмотра состояния квартир», «данный довод ответчиков судом проверен не был», «суд также не учел потребительские качества предоставляемой квартиры, степень ее благоустройства…, и не дал оценки указанным обстоятельствам в совокупности с другими доказательствами по делу». Мало того, кассационная инстанция рекомендовала: «При новом рассмотрении дела суду надлежит учесть изложенное, проверить доводы сторон, дать оценку всем доказательствам по делу и постановить решение в соответствии с требованиями закона».
К этому следует добавить, что не возбуди судья Ахмидзянова четвертого дела, судье Пименовой не удалось бы так просто закрыть третье дело, рассмотрение которого явно клонилось в нашу пользу.
Обратимся к судье Пименовой насчет ее предубеждения против нас. Она рассматривала мою жалобу на нарушение прав человека (первое дело) и очень неудачно, безграмотно отказала в ее рассмотрении (приложение 34). Так безграмотно, что кассационная инстанция, несмотря на явное нежелание, вынуждена была отменить ее определение, хотя и не стала рассматривать существо жалобы (приложение 36), и направить ее для повторного рассмотрения (судья Ахмидзянова). Нет человека, которого бы уличили в чем-то, и ему было бы от этого приятно. Может быть, поэтому судья Пименова сфальсифицировала повторное рассмотрение третьего дела (приложения 79, 91, 93), когда оно вернулось к ней на пересмотр, и незаконно закрыла его? Нельзя исключить этого сомнения.
Это три реальных факта, чтобы заподозрить, что указанные судьи не беспристрастны потому, что уже участвовали ранее в рассмотрении фактически одного и того же дела, хотя оно и представлено в разных судебных делах. И именно поэтому я вынужден описывать в пункте 14 последовательность их решения, и доказывать, что фактически это одно и то же дело.
Корпоративное предубеждение и пристрастность. Столь многократное и многоступенчатое рассмотрение фактически одного и того же дела дает мне право применить статистические выкладки и теорию вероятностей – самое надежное средство диагностики. Я имею в виду тот смысл, что судебная ошибка должна быть не повседневной практикой, а исключением. И даже если непреднамеренные судебные ошибки и правильные решения напоминают монету о двух сторонах, то теория вероятностей безапелляционно говорит, что при достаточно большом числе подбрасывании монеты эти две ее стороны выпадают примерно поровну. Никогда монета, подброшенная больше трех раз, не упадет на одну и ту же сторону.
Первое дело рассматривалось дважды в суде первой инстанции и дважды – во второй, итого 4 раза. Второе дело рассмотрено 1 раз. Третье дело также рассмотрено 4 раза. Четвертое дело – 2 раза. Итого фактически одно и то же дело рассмотрено в двух инстанциях 11 раз. Кроме того, в Верховный Суд РФ направлено три заявления на вынесение протеста по надзору, которые Верховный Суд РФ переслал вновь в Московский суд. Таким образом, я могу к 11 рассмотрениям прибавить еще 6, итого 17 рассмотрений одного и того же дела.
И все эти 17 рассмотрений с непреднамеренными судебными ошибками? То есть, монета 17 раз подряд упала на одну и ту же сторону? 17 раз подряд ошибиться невозможно. И если Европейский Суд найдет, что хотя бы одна статья Конвенции нарушена, то это будет доказательством, что ошибка в российских судах – систематическая, корпоративная. И к ней причастны все без исключения суды, которые я прошел. Систематически же ошибается тот, кто намеренно хочет ошибиться, кто хочет быть пристрастным, несправедливым и зависимым от публичных властей Москвы. Хотя, я думаю, в Европейском Суде уже есть сведения, что правительство Москвы платит незаконные деньги судам Москвы. В России об этом все газеты пишут, и никто не опровергает этих сведений. В суд о защите чести и достоинства судей никто не подает.
Гарантия равенства сторон судебного процесса. По первому делу (моя жалоба) судья Ахмидзянова 6 раз подряд откладывала рассмотрение дела из-за неявки надлежаще уведомленных ответчиков – правительства Москвы и префектуры, хотя я и настаивал на рассмотрение дела в их отсутствие. Эти откладывания продолжались 117 дней подряд, в 12 раз дольше, чем отпущено законом на рассмотрение таких дел. Когда я стал ответчиком фактически по тому же делу (пересмотр третьего дела после кассационной инстанции), судья Пименова с первого же раза, даже не уведомив меня о дне судебного заседания, рассмотрела дело в окончательном постановлении в мое отсутствие (приложение 79).
Гарантия принципа состязательности сторон. Когда мне предъявлялись иски в суде (второе, третье, четвертое судебные дела), я самым подробным образом исследовал иски и в своих отзывах на них исчерпывающе доказывал несостоятельность этих исков (приложения 40, 41, 42, 45, 46, 66, 67). По правилу состязательности все факты, предъявленные мной суду в отзыве на иск, должны им исследоваться. Во всяком случае, суд должен каким-либо образом реагировать на эти факты. Но суд ни единым словом в своих постановлениях даже не упоминает об этих фактах, приведенных мной, он просто делает вид, что этих фактов как бы нет. И принимает окончательное постановление, ориентируясь только на сам иск, переписывая его в свое постановление. Поэтому в этих трех процессах явно отсутствует принцип состязательности (приложения 48, 79, 70, 76).
Когда иск (жалоба на нарушение прав человека – первое судебное дело) подал я, то ответчик (префектура) представил Отзыв на мою жалобу из нескольких фраз, причем чисто декларативного, а не доказательного свойства (приложение 37). В этом Отзыве не упоминаются те факты нарушения законов, которыми я апеллирую к суду, ответчик (префектура) их как бы не видит (приложение 33 в сравнении с приложением 38). Другими словами, префектура не вступает в судебное состязание, голословно отрицая факты моей жалобы. Суд не может этого не видеть. Суд обязан призвать ответчика к состязанию, напомнить ему те мои факты, на которые ответчик должен отреагировать признанием или обоснованным непризнанием. Но этого нет. В конечном итоге суд в своем постановлении опирается только на голословные отрицания ответчика, не принимая во внимание факты, приведенные мной в жалобе.
То есть, принцип состязания сторон, по крайней мере, дважды нарушен судом. Но он нарушен и в других процессах, что видно из приложений.
Право на судебное разбирательство в разумный срок. Первое представление об этом можно получить, сравнивая длительность судебного разбирательства по моей жалобе на власти, и по искам властей ко мне. При этом надо иметь в виду, как это доказано выше, что все эти дела между теми же сторонами, о том же предмете и по тем же основаниям. Данные представлены в следующих таблицах.
Мой иск к властям (1 дело – жалоба)
Начало – 04.04.02, отказ – 27.05.02, кассационная инстанция – 20.06.02, повторное рассмотрение – 17.10.02, кассационная инстанция, окончательное решение – 28.11.02
Итого около 240 дней, в том числе на одно рассмотрение в среднем – 60 дней
При этом надо иметь в виду, что законом для такого рода дел отпущено 10 дней на каждое рассмотрение.
Иски властей ко мне
2 дело. Начало – 21.06.02, закрыто – 28.06.02, итого 7 дней
3 дело. Начало – 21.08.02, иск удовлетворен – 28.08.02, кассационная инстанция – 24.10.02,
повторное рассмотрение – 28.11.02, кассационная инстанция, окончательное решение – 28.01.03. Итого 157 дней, в том числе на одно рассмотрение в среднем – 40 дней
4 дело. Начало 11.11.02, иск удовлетворен – 19.11.02, кассационная инстанция, окончательное решение – 30.01.03. Итого 80 дней, в том числе на одно рассмотрение – 40 дней.
Всего в среднем на одно судебное дело – 81 день, на одно рассмотрение – 29 дней. При этом надо иметь в виду, что законом для такого рода дел отпущено 30 дней на каждое рассмотрение.
Сопоставим две предшествующие таблицы:
Истец и ответчик
Длительность рассмотрения, дней
По закону
Фактически
На все дело
На одно рассмотрение
Я – против префектуры
10
240
60
Префектура – против меня
30
80
29
Приведенные данные, без учета законного срока, показывают, что мое дело против префектуры рассматривалось одними и теми же судами в два-три раза медленнее, чем дела префектуры против меня. С учетом же законного срока – в шесть-девять раз медленнее!
Еще раз замечу, что все эти четыре дела между теми же сторонами, о том же предмете и по тем же основаниям, поэтому сложностью друг от друга отличаться не могут в принципе.
Отсюда неминуем вывод не только о неразумности срока разбирательства моего иска против префектуры, но и в шесть-девять раз большей пристрастностью судов к одной из сторон процесса. И пристрастность эта все время направлена в одну сторону – против меня.
В связи со сравнительной неразумностью срока судебного разбирательства моего иска к префектуре и исков префектуры против меня рассмотрим значимость времени для меня и префектуры. Если бы префектура не снесла с лица земли мою собственность в желательный для нее срок, то какие бы последствия для нее наступили? Землетрясение? Война, всеобщее отравление и гибель ее избирателей? Или нравственная, моральная катастрофа для людей? Естественно, ничего этого бы не произошло.
А вот для меня и моей семьи, ускоренными темпами выброшенного судом из своей прекрасной, удовлетворяющей всем нашим бытовым требованиям собственности, действительно произошла катастрофа. Нас силой вселили в недостроенный дом по ул. Бартеневская. Все обои при нашем вселении валялись на полу, отклеившись от стен из-за мороза в квартире. Окна и двери напоминали решето, сквозь которое в квартире гулял ветер. Сантехника не работала. Это был «новый», только что построенный, но недостроенный дом, и было начало декабря – самое холодное время года. С самого нашего вселения 11 декабря и по настоящий день к нам ежедневно ходят и ходят разные комиссии, по 4-6 человек разом. Одна комиссия смотрит только окна, причем по каждому окну – своя комиссия. Другая комиссия смотрит сквозные щели в панелях, прямо на улицу. Третья, четвертая, и так без конца. Нам полностью, прямо при нас, переклеили обои, подлатали ванну, унитаз, поставили новый косяк к входной двери, раздолбили внешние швы панелей и зачеканили их теплоизоляцией, которой не было, и так далее. Затем пришли два молодца и говорят: «Сейчас мы выставим окна и будем их регулировать, утеплять, менять детали», а на улице – под 20 градусов мороза, и мы здесь живем, и деться нам некуда. Мы им ответили: «приходите летом».
Поэтому у меня возник вопрос: куда спешили власти и суд, выселяя нас в недостроенный дом? Ответ: им некуда было спешить, но они сделали так, чтобы значимость времени была важна только для нас. И почему суд не спешил восстановить мои права, защищенные Конвенцией? Ответ: потому, чтобы опередить меня, не восстанавливая справедливости, отобрать у меня собственность. Отсюда вытекает не только значимость времени, но и зависимость суда от властей. Ибо мы в своих ответах на иски обращали внимание суда, что дома, в которые нас выселяли, не достроены (приложения 40, 67, 68).
Как я уже отмечал в пункте 14, кассационная инстанция в своем первом определении по первому делу поставила перед судом первой инстанции на повторное рассмотрение только вопрос «о возможности принятия жалобы к рассмотрению», как будто она не знала, что рассмотрение обязательно по закону. При этом, кассационная инстанция никак не отреагировав на существо самой жалобы, на нарушения Конвенции. Разве это справедливое разбирательство, беспристрастное?
Ни один суд, ни первой, ни второй инстанции по первому делу о защите моих прав человека не стал рассматривать конкретные факты, приведенные мной о нарушениях моих прав человека, ограничившись никак не объясненной общей декларацией, что права не нарушены. Разве может так поступать справедливый и беспристрастный суд?
Я выступаю в кассационной инстанции (приложение 71) и прошу объединить все четыре дела в одно производство для наиболее полного исследования обстоятельств, так как все эти дела между теми же сторонами, о том же предмете и по тем же основаниям. И прямо ссылаюсь на статью 6 Конвенции при этом. Ноль внимания. Разве может так поступать справедливый суд?
Суд не может не знать законов, в том числе и того, что Конституция и Конвенция имеют высшую юридическую силу и прямое действие. Тогда почему применена статья 49-3 Жилищного кодекса РСФСР, каковой устарел и требует непрерывной проверки Конституцией? Тогда как есть Закон «Об основах федеральной жилищной политики» - полностью соответствующий Им. Мало того, статья 49-3 применена с опущением из нее самой значительной формулы «с их согласия», то есть с нашего согласия, какового мы никогда и никому не давали. Разве может так поступать справедливый суд? Разве может считаться этот суд беспристрастным, если все это выгодно только публичным властям Москвы и невыгодно нам? Систематичность же, совершенная неслучайность практики этих нарушений показывает полную зависимость судов от властей, так как по теории вероятностей столь массовые «непреднамеренные» ошибки все время в ущерб нам и угоду властям невозможны.
Диалог из Замечаний на протокол судебного заседания по третьему делу (приложение 54), утвержденному судьей Ахмидзяновой, показывает, что она прямо заинтересована в исходе дела в пользу властей Москвы, то есть, зависима от них.
Факт отклонения судьей Ахмидзяновой моего заявления о разъяснении решения суда по третьему делу (приложения 47 и 83) доказывает, что судья Ахмидзянова своим решением принуждает нас к мнимой, притворной сделке, таящей опасности для нашей собственности. Дело в том, что суд распорядился действием, которое может совершить только собственник: одарил нас собственностью, которая ему не принадлежит – квартирой № 121 по ул. Бартеневская, дом 13. Но суд не является кредитором истца, чтобы воспользоваться статьями 382-386, 388 и 389 ГК РФ по переуступке своего права, а других оснований дарения у суда нет. Кроме того, суд одновременно с фактическим дарением прекратил наше право собственности на квартиру № 9 по ул. Грина, дом 16 в пользу истца, то есть наличествует «встречная передача права» по 2-й части п.1 ст. 572 ГК РФ. А это, в свою очередь, подлежит квалификации по ст. 170 ГК РФ как «мнимая и притворная сделка» и поэтому является ничтожной. Если все-таки признать, как оно и подразумевается в действительности, что суд своим решением заставил ответчика обменять свою собственность на собственность, предложенную ему истцом, через совершение «мнимой и притворной сделки», то вступает в действие глава 31 ГК РФ «Мена». Эта глава содержит всего 5 статей, так как договор мены производится в основном по правилам купли-продажи (глава 30 ГК РФ). Главное же состоит в том, что принудительной мены Гражданский кодекс не предусматривает. Но суд-то своим Решением именно это и осуществил.
Факт отклонения судьей Ахмидзяновой заявления об откладывании судебного заседания (приложение 87), к которому не выразила своего отношения и кассационная инстанция, является нарушением нашего права на защиту не только судом первой, но и судом второй инстанции.
Несправедливость и зависимость суда от властей иллюстрируется оценками нашей квартиры и квартир, предоставляемых нам взамен, которые фигурируют в судебных делах без нашего на то согласия. В третьем деле фигурирует оценка нашей квартиры с евроремонтом в 58100 долларов, что ниже оценки точно такой же квартиры № 6, но без евроремонта, под нами (61000 долларов) на 2900 долларов (приложение 48). В четвертом деле оценка нашей квартиры с евроремонтом снизилась вообще до 53200 долларов, то есть еще на 4900 долларов меньше. Разве может так быть, чтобы квартира с евроремонтом (приложение 64) стоила на 7800 долларов меньше, чем точно такая же квартира, но вообще без всякого ремонта? Фактически должно быть наоборот, наша квартира, на ремонт которой затрачено свыше 17000 долларов, должна стоить дороже хотя бы на эти 17000 долларов по сравнению с квартирой № 6. А по совокупности признаков, в том числе и того, что ремонт европейского качества производился одновременно с проживанием, - еще дороже.
Квартира на улице Бартеневской, куда нас переселили силой, оценена в 74700 долларов. Мы узнали фактическую цену двух трехкомнатных квартир у своих новых соседей по нашему новому дому по ул. Бартеневской, ту цену, которую соседи фактически заплатили. Так вот, за такую же точно квартиру как наша на первом этаже заплачено 38000 долларов, а за квартиру на 7 этаже заплачено 43000 долларов. Средняя цена 40500 долларов. Разве может присужденная нам квартира на 3 этаже этого же дома стоить почти 75000 долларов? Поэтому мы и заявили суду кассационной инстанции, что свою квартиру № 9 по ул. Грина, дом 16 мы оцениваем в 123120 долларов.
Несомненно, оценщик, нанятый властями, – недобросовестный оценщик. И именно поэтому мы не согласились на его оценку. Но и сам суд должен по своему статусу справедливого и беспристрастного сопоставить выше приведенные цифры и увидеть в них несомненный подлог. Его прямая задача не слепо следовать экспертам, но оценивать их действия. Не сопоставил, не оценил, отсюда следует, что он защищает не справедливость, а публичную власть.
Приведу факты фальсификации и подделки Зюзинским судом судебных дел. Судья Пименова при повторном якобы рассмотрении третьего дела сфальсифицировала весь процесс заседания суда (приложение 79). Это дело судья начала производством согласно ее определению от 20.11.02 о назначении дела к слушанию, «рассмотрев заявление префектуры к Синюковым о выселении», а вовсе не по определению кассационной инстанции о пересмотре уже существующего и дважды рассмотренного дела. Слушание дела якобы происходило 28.11.02 и согласно протоколу на судебное заседание «стороны не явились». Но заявление истца об отказе от иска тоже датировано 28.11.02. Получается, что судье вообще не нужно было проводить никакого судебного заседания. До 20.11.02 префектурой судье подан иск, а 28.11.02 иск отозван. Тем более что ответчики (мы) ничего не знаем ни о начале производства по делу, ни о дне заседания суда (приложение 79). Зачем заседание суда в день отзыва иска? Судья Пименова могла бы просто сколоть иск и отказ от иска скрепкой и отправить эти две бумажки в архив.
Но она «проводит» 28.11.02 заседание, на которое согласно протоколу судебного заседания «стороны не явились», хотя одна из сторон, истец, только что якобы вручил судье отказ от иска. Тем не менее, согласно ее определению (приложение 84) от 28.11.02 судья Пименова «рассматривает в открытом судебном заседании гражданское дело по иску…», «устанавливает», что «истец обратился… с иском…».
|