[«Огонёк» Виталия Коротича]

Огонек № 06 (3316) 2-9 февраля 1991 года

Гайк КОТАНДЖЯН:
«Остаюсь в партии, но вовсе
не для того, чтобы защищать
утопию...»
НЕСКОЛЬКО слов
ОТ АВТОРА ЗАТЕИ
Перед вами не очерк, не статья,
а письма двух людей, журналиста
«Огонька» и члена правления Армянской
ассоциации политологов, на
острейшую тему дня: об отношении
к КПСС. С Гайком Котанджяном мы
ровесники с разницей в два дня. Знакомы
давно, но сблизила нас совместная
борьба по одну сторону баррикады.
Сначала — против засилья бывшей
партократии Армении, против коррупции
и теневой экономики. Позже — за
справедливое решение карабахской
проблемы, за политическую оценку трагедии
в Сумгаите, поворотной точки
всех последующих бед в Закавказье, за
диалог между Арменией и Азербайджаном.
Котанджян, тогда еще партийный
работник, в условиях тотальной травли,
как мог, сражался с местными коррупционерами,
я писал статьи в «Огонек».
Гайк Саргисович Котанджян был известен
в брежневское время как первый
секретарь ЦК комсомола Армении,
затем он занялся социальной психологией
политики и защитил кандидатскую
диссертацию. С тех пор служит двум
«музам» — политике и науке. Как начинающему
политику, ему пришлось испытать
себя в качестве советника-послан-
ника ЦК КПСС в Афганистане, когда
Андропов пытался добиться там политического
урегулирования военного
конфликта.
После «Афгана» ему довелось не раз
бывать в самой гуще конфликтов и катастроф,
участвовать в их политическом
анализе и разрешении последствий.
Будучи первым секретарем райкома,
принимал и обустраивал в Раз-
данском районе первых для наших времен
советских беженцев: более тысячи
шестисот армян — жертв сумгаитского
геноцида. В составе Всесоюзного штаба
Котанджян работал уполномоченным
ЦК Компартии по эвакуации семей, пострадавших
во время армянского землетрясения.
Возглавлял бригаду Верховного
Совета Армянской ССР по расследованию
первого случая массового
применения внутренними войсками автоматического
оружия против населения
г. Степанакерта 10 октября 1989
года.
Еще два года назад у нас с Гайком не
было серьезных разногласий по поводу
КПСС: мы оба считали, что партия
обладает достаточно мощным влиянием
в стране, чтобы помочь Горбачеву
в его реформах. Однако XXVIII съезд
КПСС оказался для многих коммунистов,
в том числе и для меня, последним
рубежом.
Для заявления в первичную парторганизацию
хватило нескольких строчек,
а хотелось поделиться с кем-то мыслями
о партии, ее теперешнем положении
в обществе. Так возникла переписка
с Котанджяном.
Письмо первое.
Середина июля 1990 года.
Москва.
Дорогой Гайк!
Возможно, мое письмо озадачит тебя,
но недавно я подал заявление о том,
чтобы меня не считали более членом
КПСС. Ну, уплатил последние взносы,
сдал партбилет — и до свидания. Никто
из райкома не позвонил, не поинтересовался,
что это вдруг произошло у коммуниста
с пятнадцатилетним стажем.
Но дело не в том. Для меня момент
прощания с КПСС был уже чем-то вроде
развода с нелюбимой женой. Вышел,
помню, на улицу, и воздух показался
свежим, как в горах. Подумал: вот и конец
двусмысленному моему и грешному
положению, которым мучился последние
годы. Выход из партии стал для
меня чем-то вроде эмиграции из себя
прежнего.
Почему же интеллигенция в семидесятые
годы рвалась в партию, даже
своеобразную очередь в райкомах создавала?
Многие были вынуждены
вступать в КПСС из-за карьеры. Некоторые
мои коллеги-журналисты — чтобы
получить нормальное место работы.
Часто вопреки искреннему желанию:
такие условия ставил тоталитарно-партийный
режим. Плюс общественное
мнение: почти все в редакции коммунисты
дружно топают на собрание, а ты
остаешься за дверьми как белая ворона.
Но было другое обстоятельство,
важнее: часто на собрании, на заседании
партбюро не хватало именно твоего
голоса в защиту единомышленника.
Тебе ли, Гайк, не знать, как травили,
сживали со свету честных, глубоко порядочных
людей, хамски вторгались
в интимную жизнь, с упоением, садистски
вытирали грязные сапоги о человеческую
душу... Думаю, ты еще не забыл
про жестокие провокации партийных
чиновников и их приспешников?
Вспомни, как преследовали на трассе
твою служебную машину...
Ты скажешь: среди беспартийных
тоже бывают подонки. Да, конечно. Но
разве не унизительно шагать в каком-
то строю, называемом «авангардом»,
заведомо зная, что никуда, кроме пропасти,
дорога не ведет?
Некоторые избрали другие пути —
Андрея Сахарова, или Анатолия Марченко,
или Ларисы Богораз, или Сергея
Григорьянца, или Сергея Ковалева...
Однако такой выбор стал уделом немногих,
самых мужественных и честных.
Единственное утешает: в 70-е годы и по
нашим домам гуляли ксерокопии книг
Солженицына, Конквиста, Оруэлла
(видно, у КГБ не хватало рук обшарить
каждую квартиру!); и наши песни пели,
читали наши стихи, пьесы, обреченные
на темень ящиков письменного стола,
снятые прямо из номера статьи и репортажи.
Некоторые из этих текстов вполне
тянули на бывшую 190-ю «прим.» УК
РСФСР. Сейчас думаю, что уцелели мы
случайно: слава Богу, не нашлось в кругу
друзей предателя.
Однако наша прежняя «кухонная революция
», все эти попытки вынырнуть
из зловонного болота к свету и правде
(об эмиграции мы не помышляли) вряд
ли могут сравниться по серьезности осмысления
с выбором, который приходится
делать сейчас, хотя речь по-
прежнему идет о возвращении из мира
утопий. Тема все еще актуальна, поскольку
многие люди еще неспособны
осознать, что социализм, идущий от
практики ленинизма, ни на какое реформирование,
ни на какое позитивное
саморазвитие не способен.
Вспомни начало восьмидесятых, когда
плыли над Москвою сиятельные
гробы. Еще не отзвучала траурная музыка,
когда в кабинет генсека вошел
загадочный тогда для многих М. С. Горбачев.
Думаю, он оправдал наши надежды
в том смысле, что никому до него
не удавалось превратить грозные некогда
Пленумы ЦК КПСС в подобие театра
масок, отстранить партаппарат от
всевластия. Но партаппарат, и сегодня
опирающийся на армейские штыки
и свободные — в полной сохранности!
— подвалы КГБ, ясно доказал,
у кого реальная власть в стране.
И вот я хочу спросить тебя, Гайк: что
означает сейчас для трезвомыслящего
человека быть членом КПСС? Время
«оправданий» для нашей славной партии
истекло, покаяния, которого мы
долго ждали, так и не состоялось. Вместо
этого нам твердят: дескать, социализм
в СССР так и не построен. Но
разве Ленин и Сталин не построили
именно социализм? Разве не смешно до
сих пор рассуждать о каком-то прошлом
«извращении социализма», «грубом
отступлении от коммунистических
идеалов»? Разве не верх лицемерия со
стороны партийных бонз лить крокодиловы
слезы по жертвам репрессий, будто
бы предшественникам Лигачева или
Полозкова можно было другим способом
уничтожить частную собственность,
кроме насилия, которое они назвали
«классовой борьбой»...
Понимаю, что, возможно, слишком
много вопросов задал тебе, но уж больно
хотелось выговориться. Напиши, что
ты думаешь об этом, выйдешь ли из
партии.
Жму руку.
А. Г.
Письмо второе.
Начало октября 1990 года.
Ереван.
Дорогой Анатолий!
Если кратко, то я не убежден в том,
Анатолий ГОЛОВКОВ:
«Выход из КПСС для меня —
это что-то вроде эмиграции из
себя прежнего».
что нынче политически важнее, честнее
сдать партбилет. И хотя в Армении
недавно компартия перестала быть
правящей, я в ней остаюсь.
Ты знаешь, что я давно и определенно
различаю чиновных торговцев номенклатурой
и их коррумпированных
клиентов от рядовых коммунистов.
Среди последних больше порядочных
людей. Ведь когда мы вступали в партию,
она была фактически единственной
серьезной сферой политического
самовыражения. Альтернативы не существовало.
Ты пишешь, что было диссидентство.
Да, это так, но диссидентство
под тоталитарным гнетом не могло
быть массовым. Что же касается нас
с тобой, то это все-таки был не наш
выбор, иначе бы мы его сделали.
Итак, почему я остаюсь в партии?
Этот ответ я дал прежде всего себе.
Во-первых, по политическим мотивам.
Сегодня, в обстановке кризиса власти,
по-моему, важно способствовать обновлению
партии изнутри. Удержать общество
от деградации можно, не разрушая
КПСС, а, наоборот, трансформируя ее
из тоталитарной во влиятельную парламентскую
партию демократического
социализма.
К сожалению, многие партийные лидеры
и теперь представляют мощь
и силу партии в образе «монолита», да
и другим голову этим морочат. Велика
инерция политических штампов, живучи
они и по сей день. В иные годы мне,
например, вместе со многими коммунистами
приходилось не раз вставать
и аплодировать в составе монолита
партийной аудитории, когда какая-нибудь
эмблемная фигура выкрикивала
как пароль: «Предлагаю избрать почетный
Президиум из Политбюро... во главе...
лично...» Под этот пароль, под литургию
избрания единственного на всю
страну почетного Президиума требовалось
еще и соответствующее политическое
поведение...
Истина, по-моему, в том, что за последние
несколько лет многие в партии
изъявили готовность взять на себя руководство
антиутопической, в сущности
своей буржуазно-демократической реформой.
Однако с самого начала «монолитность
» обернулась малоподвижностью,
которая не только парадоксальна,
но и саморазрушительна для
КПСС. Политологи знают, что такая
жесткость главного стержня власти при
нарастающей активности окружающей
гражданской жизни оборачивается расшатыванием
всей политической системы.
Думаю, что КПСС на XXVIII съезде,
а вослед и съезды республиканских
компартий не в полной мере учли уроки,
преподанные народно-демократической,
а во многих случаях и антикоммунистической
революцией в Восточной
Европе. И чем дольше наша партия бу-