http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1288636594
Происхождение и развитие легенды о близнецах, которым приписывалось основание Рима, до сих пор должно считать открытым вопросом, несмотря на то, что на решение этого вопроса потрачено немало ученого труда. Исследователи вопроса обращались к услугам различных отраслей науки, надеясь, что из них прольется свет на темное основание легенды. Разбиралась она с точки зрения сравнительной мифологии Шварцем, греческой поэзии — Зелинским и Трибером, археологии — Кулаковским, теории государственного права — Моммзеном. Каждый из них разъяснил ту или другую черту легенды, но общее происхождение ее осталось по-прежнему темным. Не найдено такого исходного пункта, из которого могли развиться все главные черты легенды. Искать его в стороне вполне бесполезно; не следовало оставлять дорогу Швеглера, имевшего в виду не один или два отдельных пункта, а всю легенду. По его примеру мы считаем необходимым разобрать всю легенду по частям и определить, какие из них могут быть признаны древнейшими. В нашем введении упомянуто было об одном замечании Швеглера, достойном, по нашему мнению, тем большего внимания, что автор сам не выводил из него окончательного заключения. Мысль Швеглера (R. G. I 425) такая. В образе Ромула, каким его изображает летописная традиция, необходимо различать два элемента. Одна часть предания образовалась из отвлеченного понятия основателя-эпонима города Рима. Он строит город по всем необходимым правилам. Потом он устанавливает все политические и военные основы государства, ведет первые войны с соседними народами, празднует первый триумф, добывает первые с.21 spolia opima и тому подобное. Все эти факты извлечены из понятия воображаемого основателя воинственного римского государства. От этого отвлеченного элемента значительно разнится вторая, мифологическая часть легенды; у нее совершенно другой характер, а следовательно и другое происхождение. Волчица-кормилица, грот Луперков, руминальская смоковница, Фавстул, Акка Ларенция, раздирание Ромула у козьего болота в день Nonae Caprotinae — все эти элементы сказания не произошли из только что упомянутого отвлеченного понятия, но из мифологии. «Они, без сомнения, — заключает Швеглер, — заимствованы из круга идей, связанных с культом Фавна-Луперка».
Из двух слоев предания, отмеченных Швеглером, второй, в котором Ромул изображается основателем римского государства, более позднего происхождения. Он не требует дальнейшего разбора, в виду сделанного уже Швеглером. О первом же слое, названном у него мифологическим, Швеглер не высказался определенно и не довел разбора его до какой-нибудь точно отмеченной цели. Поэтому мы и считаем ближайшей обязанностью своей остановиться на этой части вопроса, задаваясь рассмотрением тех отношений, в которых находится сказание о близнецах к культу бога Луперка, празднеству Луперкалий и духовной коллегии братьев Луперков.
Начинаем с бога Луперка, в честь которого праздновались Луперкалии. Ему посвящена одна замечательная статья Унгера (Rhein. Mus. т. 36, стр. 50 сл.), результаты которой мы позволяем себе повторить в кратких словах. Культ Луперка был сосредоточен в одном священном гроте (Lupercal), лежавшем на склоне палатинского холма. Об имени бога древние авторы довольно странно расходятся. Называли его Lupercus, то есть, по верной догадке Унгера, берегущий от порчи (lues (lua) порча, уничтожение, и parco = coerceo)1. Другие авторы его называют Фавном, а греческие с.22 Паном. Это сближение, вероятно, объясняется тем, что жрецы бога, луперки, носили меховое облачение, похожее на пастушеский костюм. Греческие ученые перенесли этот костюм и на самого бога Луперка, сближая его затем с богом-пастухом Паном, соответствующим опять италийскому Фавну. В совершенно другом свете тот же бог является в ученом показании Вергилия (Aen. 8, 630 fecerat et viridi fetam Mavortis in antro procubuisse lupam), если в нем Mavortis относится к antro, а не к lupam. Отожествление Луперка с Марсом доказывает воинственный характер мнимого Пана-Фавна. Показание Вергилия тем замечательнее, что, по сообщению комментатора Сервия, весь эпизод у Вергилия есть подражание Эннию. Сервий ссылается еще на других авторов, согласных с Вергилием или Эннием относительно воинственного характера бога (Ad. Aen. 8, 443 alli deum bellicosissimum). Другие, наконец, называют его Inuus. Таинственность многоименного бога Унгером объясняется тем, что он считался особенным защитником палатинской крепости от нападений неприятелей. Настоящее имя такого бога-защитника держалось в тайне, чтобы неприятели не могли выманить его из крепости и привлечь на свою сторону, как, например, сделали сами римляне во время осады Вей, принудив Юнону Регину перейти на свою сторону. Когда старая палатинская крепость (Varro de l. l. 6, 34 antiquom oppidum Palatinum) давно потеряла свое значение или перестала существовать, тогда, по мнению Унгера, более не скрывали имени бога Inuus (Liv. 1, 5, 2). Об этом боге известно, что он считался защитником также и других крепостей, где его тоже уподобляли Фавну-Пану. Так, поэт Рутилий Намациан (I, 231) описывает изображение Инуя с рожками на голове и в костюме пастуха, стоявшее перед воротами старой разрушенной крепости в южной Этрурии, Castrum Inui. Другой Castrum Inui лежал близ Ардеи. У ворот воздвигали статую бога, по верному замечанию Унгера, потому, что там ему всего лучше было исполнять роль защитника города или крепости (praesidium urbis, castri). Этому именно богу, думает Унгер, поклонялись римляне, уповая на него как на защитника палатинской крепости от неприятелей, почему святой грот его и находился близ старинной святыни Виктории, где одна тропинка (clivus Victoria) позволяла неприятелям подниматься на вершину холма. Значению бога должно было соответствовать и значение его имени. Мы, несогласно Унгеру, производим слово Inuus от основы i-, «идти», с суффиксом настоящего с.23 времени, и отъименной примтой u (v) (ср. санскр. in inv заставлять кого-нибудь ходить, приводить в ход, гнать). На бога-защитника крепости, значит, возлагали особенную обязанность — отгонять наступающих неприятелей, заставлять их уходить или отступать. По мнению Унгера, палатинский бог-защитник близко сходился с капитолийским Vediovis. Ему как и Луперку, и никому другому, приносили в жертву коз, humano ritu, в замену человеческих жертв. Ведиовис также считался устрашителем неприятелей, что выходит из формулы заклинания, сообщаемой Макробием2. Молились ему, чтобы он вселил в неприятелей «бегство, страх и ужас». Кроме Капитолия, у него была еще вторая святыня на острове на Тибре, куда могло переправиться неприятельское войско. Впоследствии к нему там присоединили Асклепия; очевидно, от него ожидали защиты не только от врагов, но и от других наваждений и болезней. Эта вторая сторона значения повторяется и у палатинского бога, как видно из другого имени его Lupercus и из обрядов, совершаемых его жрецами, луперками.
Обряды Луперкалий, о которых приходится прибавить несколько слов, известны нам в том виде, в каком они совершались к концу республики и в первом столетии периода императоров. Соименные с богом жрецы, luperci, germani Luperci, делились на два отряда: Fabii, Faviani (Paul. p. 88) и Quinctilii, Quintiliani. Ежегодно в месяце феврале они собирались для справления празднества в гроте Луперка, где и приносили в жертву коз и собаку. Затем они приводили двух отроков и прикладывали к их лбам кровавый жертвенный нож, после чего кровь стирлась очистительной шерстью, смоченной в молоке, а отроки должны были при этом смеяться. Прикладывание кровавого ножа, без сомнения, служило заменой принесению их в жертву, на самом деле, может быть, совершавшейся в прежние времена. Улыбкой жертвы выражали, что не сердятся за то, что их убивают. После этого жертвоприношения луперки съедали жертвенное мясо и, раздевшись, опоясывались козьими шкурами, брали ремни, выкроенные из шкуры, и бегали кругом померия, древней предельной черты палатинской крепости. При этом они ремнями били встречных людей, особенно с.24 женщин, а удары эти, по верованию римлян, очищали от всякой порчи, а в особенности избавляли женщин от неплодливости или облегчали им роды. Кроме бега вокруг померия, бегали и по «священной дороге» до форума и обратно. Вся цель обряда сводилась, по показанию Варрона, к очищению древнейшего палатинского города, и конечно и жителей его (De l. l. 6, 34 lupercis nudis februatur populus, id est lustratur antiquom oppidum Palatinum, gregibus humanis (?) cinctum)3. Очищение производилось козьими шкурами, поэтому и носившими обрядовое название februa. Бегая с ними вокруг города, луперки сообщали очищение всему обегаемому пространству. Кроме того ударами очищались и отдельные обыватели, желавшие особенно заручиться спасательной силой. Очистительные обряды — та часть празднества, которая особенно подчеркивается в нашем предании. Они пользовались большой популярностью и держались долго даже после введения христианства, пока не запретил их около 500 г. Р. Хр. папа Геласий. К ним и относились имена бога Lupercus, жрецов Luperci и самого празднества Lupercalia. Мы однако видели, что у этого deus bellicosissimus были и другое имя и другая обязанность, защита палатинской крепости от неприятелей. Как отражалась в культе и обрядах эта сторона бога, об этом в нашем предании почти нет никаких сведений. Мы откладываем попытку на основании некоторых оставшихся следов и аналогий восполнить этот пробел и, по примеру Швеглера, ставим вопрос: какие отношения близнецов к культу Луперка? В особенности спрашиваем, не объясняются ли некоторые части легенды о близнецах из имеющихся налицо обрядов и принадлежностей священнодействия коллегии Луперков, учреждение которой почти единогласно приписывается в предании Ромулу и Рему. Пункты соприкосновения обрядовой стороны Луперкалий с легендой для наглядности рассмотрим каждый в отдельности.
1) Смоковница Румины (ficus Ruminalis), богини-покровительницы кормления, находилась недалеко от грота Луперка, подле маленькой святыни богини. Под смоковницей пастухами приносилось в жертву молоко за благополучие животных-сосунков4. Вечно зеленеющее с.25 дерево, из которого выделяется сок, похожий на молоко, могло служить самым подходящим символом достатка в молоке. Приносилось в жертву молоко, чтобы его с излишком доставалось сосункам. Подобный обряд справлялся еще на Марсовом поле, у козьего болота, под смоковницами, называемыми «козьими» (caprificus), в день Nonae Caprotinae. На жертву употребляли прямо сок смоковниц. Под деревья при этом сажали служанок, одетых в платья госпож, то есть представлявших последних. Цель обряда, очевидно, состояла в том, чтобы обеспечить римским матронам во время кормления постоянное и обильное прибывание молока. Кроме того, в том же месте в этот день справляли так называемые Poplifugia, очищение римского народа как войска, для чего приносилась в жертву коза, — оттого это место на Марсовом поле и получило название caprae palus, — а раздираемые на куски члены козы служили средством очистительным, подобно сдираемым с коз шкурам на Луперкалиях. Об обрядах этих Poplifugia нам еще придется говорить по поводу легенды о смерти Ромула. Мы коснулись их здесь потому, чтобы из аналогии трех действий, справляемых в Nonae Caprotinae, люстрации, приношения в жертву козы, очищения всего народа и особенно очищения матрон-кормилиц под смоковницами, установить внутреннюю связь совершаемой под смоковницей Румины жертвы pro lactentibus с общим очищением Луперкалий. По показанию Варрона, жертва под смоковницей Румины приносилась за сосунков животных; мы полагаем однако, что этим не исключались и жертвоприношения за грудных младенцев5. Во всяком случае смоковница Румины находилась в соседстве грота Луперка, отчего и вероятно, что она принадлежала к специальной обстановке культа этого бога и его празднества. Древнее предание соединяет эту смоковницу с легендой о двух основателях коллегии Луперков и справляемого ею празднества. Святость дерева объяснялась в этиологическом мифе тем, что первыми кормились под ним близнецы Ромул и Рем. Некоторые из древних ученых производили имя Romulus от ruma, женская грудь, так как в простонародном произношении часто с.26 смешивались звуки ū и ō7. Швеглер (R. G. I 420) поэтому предполагает, что толкование имени Romulus в смысле «грудной младенец» было прямым поводом к образованию легенды о кормлении близнецов. Это однако не совсем вероятно, потому что не один Ромул, но и Рем по преданию был кормлен под смоковницей Румины. Из предполагаемой Швеглером этимологии древние могли вывести только тот факт, что Ромул младенцем был кормлен, если этот факт нуждался в доказательстве, а не кормлен под смоковницей Румины. Так как и святыня, и смоковница Румины находились у грота Луперка, а устройство Луперкалий приписывалось близнецам, то, во-первых, жертвоприношение молоком pro lactentibus стали приписывать тем же близнецам. Ромулу и Рему приписывали первое устрой*ство этого жертвоприношения (см. Плин. Hist. nat. 14, 14, 88 Romulum lacte, non vino libasse, indicio sunt sacra ab eo instituta, quae hodie custodiunt morem). Во-вторых, задались вопросом, по какому поводу, за каких младенцев близнецы принесли первую такую жертву богине кормления, на что был один ответ: в память того, что они сами младенцами была кормлены под смоковницей богини. Этим, конечно, не исключается, что потом в созвучии Romulus и ruma находили известное подкрепление верности этиологического сказания о кормлении.
2) К легенде о кормлении близнецов под смоковницей Румины прибавился другой элемент — волчица-кормилица. Из большого числа объяснений этого мифологического факта, нам кажется, самое простое и вероятное объяснение, найденное Г. Иорданом8. Lupercus на вид с.27 такое же уменьшительное слово от lupus, как nov-erca от nova. В luperci поэтому усматривали «волчат» (Wölflinge, по переводу Иордана). По какой причине, спрашивалось, первых братьев Луперков, Ромула и Рема, назвали волчатами? Настоящими детенышами волчицы они по здравому разуму не могли быть, следовательно, были приемными. Их под священной смоковницей Палатина кормила приемная мать, волчица. Легенда эта, как известно, не молода; она вполне принята была уже в 286 г. до Р. Хр., когда эдилы Гней и Квинт Огульнии воздвигли под смоковницей бронзовый памятник волчице с близнецами. Таким образом, одна важная черта легенды легко объясняется из этого толкования имени жрецов-луперков.
3) Луперки носили официальное название germani Luperci. Кроме них из членов римских духовных коллегий признавались братьями только fratres Arvales. О последних у поздних авторов упоминается легенда, что первыми членами были Ромул с одиннадцатью братьями, сыновьями Акки Ларенции, которой сам Ромул приходился неродным сыном. Для объяснения причины названия fratres таким образом был сочинен миф о двенадцати родоначальниках коллегии, приходившихся друг другу, хотя и не родными, братьями. Родоначальников братии Луперков выдавали за двух кровных братьев-близнецов, fratres germanos duo geminos, una matre natos et patre uno uno die, говоря словами Плавта о близнецах Менехмах. Причину, почему два учредителя коллегии изображались именно близнецами, мы усматриваем в этиологии титула germani. Эта причина будет, кажется, гораздо проще, чем выдвинутое для объяснения Моммзеном двоевластие консулов.
4) Луперки делились на два отделения или отряда, Fabii и Quinctilii. Причину деления искали в том, что каждый из двух близнецов набрал себе товарищей и начальствовал над ними. Дуализму членов коллегии таким образом отвечал дуализм первых мифических предводителей или учредителей. Предание у Овидия (Fasti 2. 359—378), вполне, так сказать, пропитанное этиологическими мотивами, Фабиев отводит Рему, Квинктилиев Ромулу. Но остался след другого предания у Иеронима (Chr. p. 329 Remus с.28 rutro pastorali a Fabio Romuli duce occisus est): Фабии тут наоборот товарищи Ромула, а не Рема. Мы потом подробнее остановимся на отношении двух братьев к подчиненным отрядам луперков. Пока ограничимся указанием, что причина удвоения основателей коллегии дана была в двойственности коллегии. Ромул и Рем могли бы быть и не братьями или близнецами, если это не потребовалось бы титулом germani. Для объяснения имени двух отрядов, например, образовался второй этиологический миф (Pauli exc. p. 88 Faviani et Quintiliani appellabantur luperci, a Favio et Quintilio praepositis suis). Тут братья Ромул и Рем заменяются двумя предводителями, которые не братья.
5) Ромул и Рем со своими товарищами до основания города вели пастушескую жизнь. Обрядовый костюм луперков, опоясывание мехами, напоминал собой пастушеский костюм. Кроме того, под смоковницей Румины у грота Луперка приносились, по словам Варрона, особые жертвы римскими пастухами. Устройство этих жертв, а далее и всех других пастушеских празднеств, например Палилий, приписывалось близнецам, в особенности Ромулу. Обрядовая обстановка Луперкалий таким образом является первым источником и этой черты легенды.
6) Зародышем города Рима вполне справедливо считался antiquom oppidum Palatinum. Достоверность этого предания или убеждения не умалилась бы даже в том случае, если во время Цицерона, например, не осталось бы никаких остатков палатинских стен или если найденные в 60-х годах нашего столетия на Палатине громадные камни не оказались бы остатками той стены, каковыми считает их большинство археологов. Для римлян, как и для нас, существование палатинского укрепленного городка достаточно установлено тем, что до времен императоров в духовной традиции имелись веские данные о протяжении палатинского померия. Память об этой предельной черте древнейших укреплений должна была держаться, потому что по ней ежегодно совершался бег луперков. Черта померия отмечена была камнями, а жрецы следили за тем, чтобы эти межи не сдвигались со старого места. Все, что знали о древнейших укреплениях Рима, таким образом с давних пор сосредоточивалось в беге луперков. Померий превратился в обрядовую принадлежность Луперкалий. Кто, следовательно, задавался вопросом, кем был очерчен древнейший померий Рима, тому естественно было вывести заключение, что это было сделано тем же самым лицом, кто с.29 первый устроил бег луперков вокруг померия. Если признать предание, что коллегия луперков была учреждена двумя лицами, предводителями двух отрядов, соутробниками (germani), то этим же двум учредителям Луперкалий пришлось бы приписать очерчение древнейшего померия, а так как po-moerium без стены (moirus, murus) вещь невозможная, то ему же принадлежала и постройка древнейшей городской стены, основание древнейшего Рима. Миф об основании Рима не нуждается ни в каком другом объяснении, кроме того, которое вытекает из обстановки священнодействия луперков и этиологического ее объяснения.
Подведем итоги нашему разбору. Если Ромул и Рем, как мы предполагаем, в первом виде предания представлялись первыми учредителями и образцами духовной коллегии луперков, то из объяснительных рассказов, относящихся к обстановке этой коллегии, могло сложиться приблизительно такое сказание. Два брата родились близнецами. Покинутые после рождения, они очутились под смоковницей, росшей на склоне палатинского холма. Тут нашла их волчица, случайно выбежавшая из леса, сжалилась над младенцами без отца, без матери, и стала кормить их и ухаживать за ними, как за своими волчатами. Малютки выросли среди пастухов, сами сделалась пастухами, и жили на палатинском холме. Впоследствии они задумали построить на том месте город, а по основании города в память прежней своей жизни устроили бег вокруг городской стены. Как бегали два брата, каждый во главе своих товарищей-пастухов, так луперки повторяют ежегодно этот бег в двух отрядах, в костюме пастухов, вокруг палатинского померия. К сказанию такого приблизительно содержания потом уже могла пристать та часть легенды, в которой рисовался, по выражению Швеглера, отвлеченный образ основателя римского государства. Мы, однако, признаем, что в легенде о близнецах и о царствовании Ромула немало таких элементов, которые, по-видимому, не вытекают ни из того, ни из другого генетического начала, а поэтому и требуют особого объяснения. Из них особенно важны: генеалогия близнецов, происхождение их из Альбы Лонги, смерть Рема, имена Ромула и Рема, устройство Ромулом рысистых бегов, отношение его к Марсу Квирину, смерть и обоготворение его. Эти элементы отчасти, вероятно, принадлежали к древнейшему составу легенды — немыслимо, например, чтобы герои ее не были с самого начала названы определенными именами, — а отчасти прибавились к ней в обработке более с.30 позднего времени. Такими сравнительно молодыми элементами, например, всеми признаются присоединение близнецов к албанской царской династии и отожествление Ромула с Марсом Квирином. Относительно первой категории мы думаем, что происхождение некоторых из этих элементов для нас покрыто мраком оттого, что мы не знаем, какой вид в старые времена имели бег луперков и другие связанные с ним обряды. Все наши известия не древнее Варрона и Веррия Флакка, то есть не многим древнее времени Августа. Празднество это, между тем, одно из древнейших римских празднеств. Несмотря на строгую консервативность римлян относительно своих старинных религиозных обрядов, все-таки могли быть забыты и упразднены некоторые обряды, не соответствовавшие более культурному духу времени (например, многочисленные человеческие жертвы древнейших веков), или потерявшие реальную свою подкладку. Хорошим примером подобного сокращения старинных обрядов может служить священнодействие полевой братии (fratres arvales). Известно, какое важное значение в религии древних народов Италии придавалось обнесению очистительных жертв вокруг известного пространства или известной группы людей. Ни один дом, ни одно поле, ни одно селение, ни один, конечно, город не могли быть без такого ежегодно справляемого обхода или обегания и очищения пределов. Подобным обеганием древнейших городских пределов и являются Lupercalia. Вторые пределы города, когда он распространился уже на четыре части (regiones), обходились 15-го мая процессией с так называемыми Argei. Третье празднество, Ambarvia или Ambarvalia, первоначально состояло из очистительного обхода полей (arva), всей полевой территории, прилежавшей в старые времена к городу Риму. Оно справлялось отдельной жреческой коллегией, полевой братией, fratres Arvales, то есть rurales, в противоположность, вероятно, городской братии луперков. Страбону еще было известно, что при Амбарвиях обходили всю границу древнейшей римской области, причем жрецы во многих местах останавливались для приношения жертв. Около двух столетий спустя после Страбона мы из актов коллегии полевой братии узнаем, что старый обход границы прекратился: осталось одно жертвоприношение в роще богини Dea Dia. Знатные люди, из которых избирались члены братии со времен Августа, по меткому замечанию Иордана9, с.31 находили неудобным совершать весь обход и сократили его. Самая существенная часть празднества, обход границы, утратилась. Она, впрочем, и без того давно потеряла всякое значение и естественную подкладку, с тех пор как межевые камни римской области находились уже не на пятой-шестой миле от города, а у пределов древнего мира. Подобным изменениям и сокращениям могли, думаем, подвергнуться и обряды очищения палатинской крепости. В числе темных частей легенды о близнецах могут оказаться объяснительные рассказы, которые относились к таким забытым обрядам. Единственная возможность добраться до их этиологического смысла зависит от того, удастся ли нам на основании аналогий разгадать, в чем приблизительно заключались вышедшие из употребления обряды. В дополнении особенно нуждается одна сторона культа Луперка. Мы видели, что у этого палатинского бога были два имени, которые соответствовали двум разным обязанностям божества. С одной стороны, ему поклонялись как спасателю от болезней, неплодия и другой порчи (Lupercus), с другой же, он под именем Inuus (гонитель) считался защитником крепости от неприятельских нападений. Эта вторая, воинственная сторона его, почти вовсе не отражается в обрядах празднества, по дошедшим до нас известиям Варрона и его современников. Эта-то воинственная часть культа всего легче могла сократиться до полного забвения. Палатинская крепость с очень давних времен потеряла свое прежнее значение. Стены ее, вероятно, давно исчезли, так что заботиться о ее безопасности имело мало смысла. Направленные к этой цели религиозные обряды, долго, может быть, еще державшиеся по старинному обычаю, наконец, прекратились. Инуй был предан бездеятельности. Наша попытка дополнения, поэтому, должна быть направлена преимущественно на воинственную сторону крепостной люстрации.
Для дополнения общей картины люстрации палатинской крепости, думаем, правильно будет обратиться за помощью к известиям о подобных же люстрациях городов у других народов Италии. В нашем распоряжении документальное описание люстрации крепости, города и народа умбрийской общины Игувия. Так называемые tabulae Iguvinae, как известно, были найдены в 1444 году и изданы в последний раз Бюхелером (Umbrica, Bonnae 1887), с прекрасным ученым комментарием. Бюхелер с особенным вниманием следит за аналогиями, иногда очень поразительными, с.32 отдельных обрядов умбрийской люстрации с обрядами римскими. Для нас, главным образом, важна общая картина люстрации, и мы, поэтому, на ней несколько остановимся. Игувинская люстрация делится на два главных действия. Сначала совершается люстрация крепости, вслед за ней люстрация народного войска, расставленного на комиции по отрядам. Игувийцы соединили в одно священнодействие две древнейшие люстрации, приписываемые Ромулу: луперкалии, или люстрацию крепости, и поплифугии, люстрацию войска на Марсовом поле. Этим подтверждается внутренняя связь между обоими римскими празднествами, доказываемая и мифом, и сходством обрядов. Игувийская люстрация крепости состоит из очищения трех крепостных ворот, о чем не осталось никаких следов ни в обряде римском, ни в мифе, если не считать приписываемой Ромулу постройки святыни Юпитера Статора перед палатинской Porta Muconia. Зато во втором действии, в люстрации игувийского народа и города, много напоминающего римский миф. Игувийский жреческий магистрат дело люстрации начинает с ауспиция. Он одет в авгурский костюм, при описании которого мы вспоминаем об авгурстве Ромула вообще и в особенности о введенном им, по преданию, костюме cinctus Gabinus. Магистрат сопровождается двумя глашатаями (prinovati, по Бюхелеру praenovatores). Не следует ли с этим фактом сопоставить участвующего в люстрации Ромула у козьего болота возвестителя Proculus Iulius (procolos, от prоcalare, προκαλεῖν)? С глашатаями вместе магистрат отправляется сначала к северному концу городского померия и, пересчитав все соседние враждебные народы (Тадинаты, Туски, Нарки, Япуды), всем иностранцам приказывает удалиться. Затем он расставляет народ по отрядам, обходит его с животными, назначенными к жертве, и произносит молитву: Церф Марсов, Престота Церфа Марсова, Турса Церфия Церфа Марсова, наведите на Тадинатов, Тусков и т. д., на их первенствующих, опоясанных и неопоясанных, на их воинов, носящих копья и не носящих оных, наведите на всех страх и трепет, бегство и ужас; снег и ливень, треск и буйство, дряхлость и рабство (Interpr. Buech.: completo timore tremore, fuga formidine, nive nimbo, fragore furore, senio servitio); Церф Марсов, Престота, Турса, будьте благосклонны и даруйте мир народу Игувийскому, городу Игувию, первенствующим его, опоясанным» и т. д. После этой молитвы магистрат возглашает: «Вперед, Игувийцы!» Потом он, повторив обход всего народа с.33 с жертвами, возвращается к термину, и так поступает трижды; затем следует приношение жертв, от имени народа, Церфу Марсову, у одного источника. К этому Бюхелер приводит аналогию, что и Ромул во время люстрации народа приносил жертвы у воды козьего болота. В другом месте приносится жертва Престоте с молитвой: «Обрати всякое зло на город Тадинатов и т. д., будь благосклонна и т. д. народу Игувийскому, предотврати всякое повреждение от его первенствующих, учреждений, людей, скота, полей, отврати всякое зло от народа Игувийского». Очистив таким же образом и все отдельные отряды народа, жрец приносит в жертву Турсе три теленка, а глашатаи с пепелища жертвенника читают тихую молитву, в которой вторично просят Турсу напустить на неприятелей страх и т. д., и быть благосклонной Игувийцам. Все действие кончается одним странным обрядом. Жрецы, спугнувши двенадцать телят, гонятся за ними по форуму. Три теленка пойманные первыми приносятся в жертву Турсе от всего народа.
Какую, спрашивается, пользу мы можем извлечь из этого описания для объяснения легенды о Ромуле? Первый вывод наш касается тех мифологических личностей, к которым Игувийцы обращались с жертвоприношениями и молитвами. Бюхелер указывает на очевидное сходство богини Praestota Çerfia Çerfier Martier (лат. Praestata Cersia Cersi Martii) с богиней Praestana Quirini, святыня которой на Палатине, по преданию, была основана Ромулом. Второе божество Çerfo Martio Бюхелер сопоставляет с латинским богом, к которому относится надпись Ker(r)i pocolom (CIL. 1. 46). Оттуда недалеко до Quir(r)inus (Ker(r)inos?) Martis f., с которым слился сам Ромул. Третье божество умбрийской люстрации Tursa Çerfia Çerfier Martier. Его Бюхелер сравнивает с римскими богами Pavor et Pallor. Tursa производится от умбрийской глагольной основы turs, лат. ters, terreo. К «устрашительнице» Турсе обращаются с особенной просьбой привести неприятелей в страх и трепет, ужас и бегство и т. д. Молитва Турсе очень напоминает молитву римскому Ведиовису, которого следовало Бюхелеру присоединить к Паллору и Павору. Турсе придается эпитет Iovia, что едва ли имеет отношение к Юпитеру; как Çerfia Çerfier Martier она ведь не может одновременно принадлежать и к кругу Юпитера. Может быть, Iovia производится от той основы, которая имеется в слове Vediovis Ve-iovis (ср. гр. δίω διω-κω, санскр. dyu dyauti). Культ этого «преследователя», по преданию, опять устроен Ромулом. Ему по значению с.34 соответствовал, как выше сказано, Inuus, «гонитель» палатинской крепости. Мы видим, что Ромулу приписывается устройство культа некоторых божеств, или по имени, или по главной обязанности близким к тем божествам, которым в Игувии при совершении люстрации города приносили жертвы и молились о защите города и народа и об обращении в бегство неприятелей. Причину приурочения этих культов к Ромулу, основателю Луперкалий, мы усматриваем в том, что молитвы и жертвоприношения этим божествам когда-то также составляли принадлежность люстрации палатинского города, подобно тому, как они принадлежали к люстрации Игувия.
Возвращаемся еще раз к последнему действию, которым оканчивалась люстрация Игувия. После последнего воззвания к устрашительнице Турсе, напугать неприятелей и предать их в рабство Игувийцам, жреческий магистрат со своими помощниками напугивает двенадцать телят, пускается в погоню за ними, ловит трех отставших и приносит их в жертву той же Турсе. Этот обряд толкуется Бюхелером очень остроумно. Молитва Турсе приводится в исполнение, телята представляют собой неприятелей, они приводятся в страх и бегство, в пример врагам, которых Турса приведет в страх и бегство. Ловят трех представителей врагов и убивают их в пример другим. Между обрядами римской люстрации Луперкалий мы также встречаем подобие человеческой жертвы, мнимое убиение двух отроков. По поводу этого обряда Дильс (Sibyllinishe Blätter стр. 53) напоминает о римском обычае перед началом войны предавать смерти двух представителей неприятельского народа (Gallus Galla, Graecus Graeca), в пример всему народу. Плутарх (Ромул 21), единственный для нас источник, сведущий об этом обряде, пишет, что «присылали отроков хороших семейств». Он не счел нужным сообщить, как и каким способом они выбирались, да в сущности это в то время имело мало значения, так как самый обряд уже давно превратился в пустую формальность. Можно спросить, не соблюдалось ли известное правило для определения жертвы, в те времена, когда еще придавалась этому жертвоприношению такая важность, как, например, в Игувии жертвоприношению телят, представляющих собой неприятелей. Здесь ловили и убивали трех отстававших от других. Жертвы, таким образом, как бы сами решали свою судьбу. Этот самый простой и безобидный способ определения жертвы еще более с.35 рекомендовался для настоящих человеческих жертв. Знаменитый знаток германских бытовых древностей, К. Вейнгольд, в этюде о значении бега в народных обрядах Германии10 приходит к заключению, что народные бега, справляемые в южной Германии в Троицу, служат или служили самым распространенным способом определения человеческой жертвы. Кто последним достигает назначенной цели, тот приносится в жертву, а кто первый добежит, тому дается приз, но это правило установилось позднее первого. И. В. Нетушил (Фил. Обозр. III стр. 60) словам блаж. Августина (Civ. Dei 18, 12: lupercorum per sacram viam ascensus atque descensus) придает такой смысл, что два отряда луперков бегали вперегонку. Сначала они бегали вокруг Палатина, отправляясь от Луперкала в разные стороны (Ов. Фаст. 2, 371 diversis exit uterque patribus), потом, выбегая с двух сторон на Священную дорогу, бежали по ней до форума и назад (оттого ascensus и descensus) к Палатину. В этиологическом мифе Овидия, в котором, вероятно, каждая черта основана на каком-нибудь фактическом обряде, рассказано, что Ромул и Рем с своими товарищами-пастухами однажды принесли жертву Луперку. Жертвенное мясо жарилось, но, ожидая обед, они вдруг узнали, что разбойники угоняют стадо. Тотчас они бросились в погоню, каждый брат с одной дружиной, Ромул с Квинктилиями, Рем с Фабиями, оба в разные стороны. Фабии догнали разбойников, отняли добычу и затем бегом вернулись к оставленному жаркому, которое в это время дожарилось. Немедленно они сняли его и съели, награждая себя, таким образом, за победу. Когда прибежали Квинктилии, то от мяса остались одни кости. Тогда Ромул
risit et indoluit Fabios potuisse Remumque
vincere, Quinctilios non potuisse suos.
Этот рассказ походит на миф о Потициях и Пинариях, двух отделениях жрецов Геркулеса Виктора. И тут опоздавшие Пинарии остаются без жертвенного мяса. Ara maxima, центр культа с.36 Геркулеса Победителя, находилась у входа в цирк, потому что первоначальная роль римского Геркулеса, по всей вероятности, заключалась в покровительстве пешему и конному ристанию, в даровании счастливого исхода на играх11. В старое время, может быть, к культу Геркулеса Виктора принадлежал обрядовый бег жрецов. Бегали двумя отрядами, как и луперки, причем жертвенное мясо служило призом победителям. Отряд, получивший приз, назывался Potitii, то есть potiti, опоздавший, оставшийся без мяса — Pinarii «голодные» (Peinarii, ср. pēnuria лишение, недостаток, голод12, гр. πεῖνα, от осн. pei-, ср. pei-or pēssimus). Имена эти, вероятно, народные прозвища, ставшие со временем общеупотребительными и даже официальными, вроде Salii — «скакуны» и др. Интерес толпы зрителей, понятно, сосредоточивался на исходе зрелища и на вопросе, кому достанется мясо и кому быть голодным. Едва ли получение приза составляло единственную цель предполагаемого нами бега. Сообщение древних авторов, что Потиции были старшими жрецами, а Пинарии их помощниками, позволяет догадываться, что и этот вопрос, кому быть старшим, кому прислужником, решался ристанием. Так и в нынешних народных игрищах победитель назначается королем, боярином и т. п., а не победившие обязаны ему служить на всех сходках, в течение целого года, до возобновления игры. Не будет неуместным указать и на другой пример назначения старшего жреца посредством игрища, на знаменитого rex Nemorensis. Этот жрец-правитель (rēx от regere, править) с.37 назначался не иначе, как после обрядового поединка, из которого он должен был выйти победителем.
Возвращаемся к бегу луперков. Этиологический миф Овидия построен на том основании, что побеждающему отряду доставалось жертвенное мясо. Этим, вероятно, не ограничивалось преимущество одного отряда жрецов перед другим. Деления их, думаем, выходило из того же начала, как деление жрецов Геркулеса. Одна часть, Favii, была выше другой саном. Бег вперегонку служил средством для решения, кому быть старшими жрецами, кому младшими. Деление на seniores и iuniores существовало еще во время Цезаря13, но в то время состав членов двух отделений, вероятно, не изменялся, что и доказывается надгробными надписями Луперков Fabiani и Quinctiliani времен императоров. В прежние времена, должно быть, роль каждого отделения могла изменяться с каждым новым ристанием. Луперкалии принадлежали к самым популярным зрелищам Рима; исход ристания, без сомнения, возбуждал особенное любопытство народа. Неудивительно, что поэтому и образовались названия двух бегущих вперегонку отрядов. Успевающее отделение звали Fabii, а по другому написание Favii (Pauli exc. p. 62. Faviani et Quintiliani appellabantur luperci, a Favio et Quintilio praepositis suis). Первым предводителем этого отделения считался Ромул. Форма Favius хорошо подошла бы к именам приемных его родителей, Favola (Акка Ларенция) и Faustulus; она также подходит и к сущности дела. Favola и Faustulus невозможно не сопоставлять с faveo — благоприятствую, споспешествую, favor, faustus, счастливый, успешный, удачный. В таком случае favii назывались бы успевающие луперки. Если написание Fabii, засвидетельствованное рукописным преданием у Овидия и Проперция, вернее, то придется это слово, а вероятно и имя рода Fabii, присоединить к словам faber, fabre, affabre — искусно, ловко. Тогда народ успевающих именовал бы «ловкими». Не успевающее отделение названо Quinctilii, или, по догадке Моммзена, Quinctii, что, по нашему мнению, только другое написание, приспособленное к именам известных римских родов, вместо cunctii, cunctilii (см. inquilinus вместо inculinus, от incola, inquinare вместо incunare от cunire, Equirria и Ecurria у с.38 Варрона L. L. 6. 13), от cunctari. Следовательно, отстававшие луперки, тише бегающие, именовались «мешкотными»14.
Мы надеемся, что из догадок наших относительно древнего вида бега, ежегодно совершаемого луперками, может пролиться немного та на реальную подкладку мифа о двух легендарных представителях двух отделений луперков. При этом имеем особенно в виду сказание о смерти Рема, один из самых темных пунктов легенды. Швеглер (R. G. 1, 438) объясняет эту легенду таким образом: одно старинное постановление римского права угрожало смертью каждому, кто посмеет осквернить святость городской стены. Это правило хотели подкрепить каким-нибудь с.39 внушительным примером. Поэтому рассказывали, что основатель города даже не остановился пред убийством своего родного брата, нарушившего этот закон, с тем чтобы и впредь всех нарушающих его постигало то же наказание. Швеглер затем ищет объяснения имени Рема, но без результата. Имя это, говорит он, остается нерешенной загадкой. С решением ее однако связан и верный взгляд на образ Рема. Римские этимологи (см. Швеглер 1, 438) сближали Remus с remorari — отставать, мешкать, останавливаться или останавливать, задерживать; remora — задержка и remores aves (Fest. p. 276 r. a. in auspicio dicuntur quae acturum aliquid remorari compellunt.). Авентинская гора и вылетающие с ее стороны птицы считались авгурами почему-то зловещими. Одно место горы называлось Remoria, и оттуда, по преданию, Рем наблюдал несчастные свои ауспиции; наконец, его и похоронили на этом же месте. У Псевдо-Аврелия Виктора (De orig. gentis Rom. 21, 4) встречается такое объяснение: Remus dictus a tarditate, quippe talis naturae homines ab antiquis remores dicti [Рем называется от медлительности, поскольку люди подобной природы древними назывались remores]. Мешкотный, медлительный предводитель был бы очень подстать отстающему отряду Квинктилиев, но производится ли слово Remus (род. падеж Remi) от romorari или remoris, очень сомнительно или даже невозможно, как бы в нем ни были уверены римские ученые. Основа rem- в Remus вполне отлична от remor- (mor-). Из латинского языка к основе rem- подобрать можно одно только слово remures (откуда Remuria) или, по другому, вероятно народному, произношению, lemures, Lemuria15. Слово remures — почтительное название мертвых как silentes, taciti, quieti. Коренное значение подходит к нашим выражениям «покойный, покойники», как видно из сравнения со словами греч. ἠρέμα — спокойно, тихо, ἠρεμαῖος, гот. rimis — покой, лит. rimstu rimti — быть спокойным, тихим, отдыхать, санскр. ram — переход. остановить, задержать, непереход. остановиться, быть спокойным16. На основании этих с.40 данных мы не сомневаемся, что remus — старинное имя прилагательное со значением спокойный, тихий. Тихий предводитель опаздывающих Квинктилиев убивается, по одному распространенному варианту предания, Целером, «скорым», а по другому Фабием, представителем другого отделения луперков; по третьему же варианту, пользующемуся наибольшим авторитетом, родным братом Ромулом. Колебание традиции обыкновенно, в том числе и Швеглером (R. G. 1, 389), толкуется в том смысле, что римляне, желая облегчить вину братоубийства, свалили ее на Целера. Но откуда же взялся этот Целер? Его обыкновенно выдают за эпонима и мифического представителя римской конницы, так как в старые времена всадники назывались celeres. Но какая там могла быть конница до основания города? Все действие происходит среди пастухов, поэтому и Фабий, например, Рема убивает rutro pastorali. Если требовалось подставить только на место Ромула какого-нибудь другого пастуха, то почему же придумали для него имя Целера, а не какое-нибудь другое? Мы думаем потому, что имя прилагательное celer одного значения со словом romulus. Последнее образуется из суффикса mulus, как ae-mulus, sti(g)-mulus, cu-mulus и т. п., и основы rōs, которая встречается также в греч. ῥώομαι быстро двигаться, мчаться, стремиться, бегать (аор. стр. зал. ἐρ-ρώσ-θην, ср. ἀρ-ρωσ-τός, ῥωσ-τήρ, ῥωσ-τικός, ῥω(σ)-ρός σφοδρός) др.-в.-н. rōsc, rōsci, behende, hastig, frisch. Из слов латинских сюда, вероятно, должно отнести rorarii, как в старину звали легковооруженных, потому что они быстрым набегом своим на неприятеля открывали битву (см. velites, velox, от vehi). Шипящее s в ros-mulus исчезло перед m, как например в словах omen (др. лат. osmen у Варрона de l. l. 6, 76. 7, 97), vomer (из vosmer), и т. д. Мы не отрицаем, что главной причиной предпочтения, дававшегося римскими историками имени Целера перед именем Ромула, было желание избавить основателя города от братоубийства, но возможность замены одного имени другим была дана одинаковым смыслом того и другого. Первому автору варианта, должно быть, еще было небезызвестно значение нарицательноо имени romulus.
Если принять во внимание три варианта традиции об убийце Рема, то они сводятся к тому преданию, что Рема, то есть тихого, служившего примером первого Квинктилия, члена отряда отстающего при беге луперков, убил «скорый» или поспевающий первым Фавий. Мы полагаем, что фактическая подкладка этого этиологического рассказа состояла в обычае убивать одного из отряда с.41 Квинтилиев, вероятно того, кто бегал всех тише и последний приходил к цели. Так это было, как мы видели, в игувийском люстрационном обряде, где приносили в жертву трех отстававших от других телят, которые заменили собой человеческие жертвы. Такой же способ определения жертвы существует поныне в народных празднествах Южной Германии, где, по старинному обычаю, посредством бега вперегонку назначают того из участников игрища, который подлежит приношению в жертву. Убивали ли при этом в Риме человека в древнейшее время или заменяли убиение символическим обрядом, это для цели нашего объяснения безразлично. В том и другом случае для объяснения обряда вымышлен рассказ, что убиение луперка совершается в подражание убиению одного родного брата другим, одного germanus Lupercus другим.
Очистительная или искупительная жертва (κάθαρσις, lustratio), как известно, занимает очень видное место в религии древних народов. Каждое бедствие послано каким-нибудь божеством, которое разгневалось на отдельных людей или на какое-нибудь человеческое общество. Разгневанное божество не примирится, пока не выдадут, не принесут в жертву ему виновного.