[Габриэль Городецкий]

12 мая в резиденции Шуленбурга состоялась его третья за неделю встреча с Деканозовым. На этот раз с самого начала инициативу захватил Деканозов. Он подтвердил согласие Сталина и Молотова послать Гитлеру личное письмо. Нетерпение Сталина доказывается его предложением, что ввиду отъезда Деканозова в Берлин в тот же день, Шуленбургу и Молотову следует, не тратя времени даром, совместно договориться о содержании и тексте письма[62].

Однако события этого дня начались еще до приезда Деканозова к Шуленбургу. Буквально за час до начала своей беседы с Деканозовым германский посол получил с курьером, прибывшим из Берлина, два неожиданных для него сообщения[63]. Они и положили конец его усилиям. Короткое письмо от Вайцзеккера совершенно ясно указывало, куда дует ветер. Из всех предложений Шуленбурга к действию было принято только одно: обеспечить безопасную эвакуацию сотрудников посольства в случае начала войны; «в надлежащее время», было сказано ему, эту часть его рекомендаций «задействуют». Затем посла информировали, в выражениях кратких, но предельно выразительных, что остальные его предложения Риббентропу не докладывались, «потому что это было бы достаточно неблагодарным предприятием». Из второго письма от директора политического департамента министерства Эрнста Вурманна стало ясно, что за Шуленбургом после его столкновения с Гитлером установлено тщательное наблюдение. Ему делался выговор за то, что он раскрыл в Москве характер своих переговоров в Берлине, и за то, что он совершенно открыто впал в уныние, поскольку «упаковал (свои) личные вещи в сундуки»[64].

Все еще потрясенный этими письмами, Шуленбург «довольно бесстрастно», по словам Деканозова, охладил его энтузиазм. Посол признался, писал Деканозов, что «он, собственно, разговаривал со мной в частном порядке и сделал свои предложения, не имея на то никаких полномочий». Он начал эти переговоры со своим коллегой — послом с целью улучшить отношения между двумя странами. Он не был уполномочен вести переговоры с Молотовым и теперь «сомневается даже, получит ли он такое поручение». Хотя он заверил Деканозова, что запросит о полномочиях, он был «не уверен, что их получит». Вся атмосфера беседы являла собой странную смесь делавшихся намеков на вероятность войны со столь же убедительными попытками Шуленбурга действовать по инерции и продолжать дезинформацию. В конечном итоге все это только усиливало существовавшую в Кремле неясность относительно Германии. В ходе завтрака Шуленбург и Хильгер рассказывали много циничных и шутливых историй, из чего у Деканозова сложилось впечатление, что это были намеки «на уход Шуленбурга из политической деятельности». Но в ходе беседы Шуленбург был преисполнен желания спасти свою инициативу, выдвинув ряд альтернативных ходов:

Было бы хорошо, чтобы Сталин сам от себя спонтанно, обратился с письмом к Гитлеру. Он, Шуленбург, будет в ближайшее время у Молотова (по вопросу обмена нотами о распространении действия конвенции об урегулировании пограничных конфликтов на новый участок границы от Игорки до Балтийского моря), но не имея полномочий, он не имеет права затронуть эти вопросы в своей беседе. Хорошо бы, если Молотов сам начал бы беседовать с ним, Шуленбургом, на эту тему или может быть я, Деканозов, Получив санкцию здесь, в Москве, сделаю соответствующие предложения в Берлине Вайцзеккеру или Риббентропу.

Проявленная в ходе этой беседы сдержанность резко контрастировала с предложениями, делавшимися всего лишь за два дня до этого. Сталин был несомненно поставлен в тупик. С одной стороны, Шуленбург, который только что вернулся после приема у Гитлера, мог, на самом деле отражая отношение Германии, при этом просто пытаться оказывать давление, чтобы добиться более выгодных условий. В то же время, и с такой же степенью вероятности, можно было предположить, что вопрос еще не был ypeгулирован внутри немецкого руководства, и проведением осторожной политики Россия могла бы добиться соглашения. С другой стороны, весь этот эпизод мог оказаться ловушкой, приготовленной для России, и преждевременным приближением России к ней немцы могли бы воспользоваться как козырем на будущих переговорах с Англией. И действительно, в ходе беседы Шуленбург сделал совершенно умозрительное заявление, что «по его мнению, недалеко то время, когда они (воюющие стороны), должны прийти к соглашению и тогда прекратятся бедствия и разрушения, причиняемые городам обеих стран»[65]. Наверняка это заявление поддверглось тщательному обдумыванию — ведь вечером того же дня радио Берлина сообщило о полете Гесса в Англию с взятой им на себя миссией мира.

Не надо забывать и того, что Шуленбург предпринял свои шаги после очень больших колебаний[66]. Поэтому нагоняй из Берлина оказал немедленное воздействие. Как только Деканозов ушел, Шуленбург написал две телеграммы. В ответе Вурманну были сплошные самооправдания и опровержения конкретных обвинений. Шуленбург заверял Вурманна, что его «очень дорогие (персидские) ковры» «по-прежнему лежат там же, где и раньше, картины моих родителей и других родственников все так же висят на стенах, как прежде, и совершенно ничего не изменилось в моей резиденции, как это может увидеть любой визитер». И, чего он никогда раньше не делал, написал в конце: «Хайль Гитлер!» Так же вел себя и Вайцзеккер в Берлине. Он обратился к генералу Гайеру, от которого он получал информацию о военных делах, с жалобами на то, что его действия ему, «естественно, ставят в вину», и признавал, что, возможно, «следовало бы последовать Вашему совету и уклоняться от выражения сомнений». После этого Вайцзеккер перешел к выражениям уверенности в триумфе вермахта[67].

Тем не менее в другой своей телеграмме Шуленбург по-прежнему продолжал усилия, направленные на устранение кризиса. Он готовил почву на тот возможный случай, если русские предпримут по своей инициативе шаг, о котором говорили Сталин и Деканозов. Поэтому он вновь обращал внимание Берлина на то, что принятие Сталиным на себя поста главы правительства являлось событием «чрезвычайной важности», означавшим перемены во внешней политике. Будучи не в состоянии, по вполне понятным причинам, сообщить о своих конфиденциальных встречах с Деканозовым, Шуленбург комментировал тот факт, что Сталин на параде 1 мая поставил Деканозова рядом с собой, по правую сторону, на трибуне Мавзолея. Шуленбург замечал в этой связи, что «внимание, которое демонстративно оказано Деканозову, должно рассматриваться, как особый знак доверия к нему со стороны Сталина». Шуленбург представил весьма убедительную картину целого ряда умиротворяющих шагов с советской стороны, при этом он полностью обошел молчанием собственную роль в этих действиях. Затем делался неизбежный вывод:

Можно совершенно уверенно предположить, что Сталин поставил перед собой внешнеполитические цели, имеющие чрезвычайное значение для Советского Союза, и он надеется добиться этих целей, прилагая к этому свои личные усилия. Я твердо уверен, что в этой международной обстановке, которую он считает серьезной, Сталин поставил перед собой цель уберечь Советский Союз от конфликта с Германией[68].

Такое же послание он направил в Берлин после своей встречи с Молотовым 22 мая. В нем он внушал Берлину, что политика, которую проводят Молотов и Сталин, эти «два человека, обладающих наибольшей властью в Советском Союзе», совершенно определенно направлена на то, «чтобы избегать конфликта с Германией»[69]. Позже он предоставил Берлину искаженную информацию о речи Сталина перед выпускниками военных академий, сделав вывод, что, как представляется, Сталин «стремился подготовить своих сторонников к новому компромиссу» с Германией[70]. Со своей стороны Кестринг сообщал в тот же день своему начальству в вермахте, что Сталин все больше затушевывает революционную риторику и возвращается к проблеме традиций. Очевидно, что «он признает, что он сделал ошибку. Благодаря нашей армии мы находимся в более сильном положении, и поэтому он уважает нас и есть ряд сигналов, что ему хотелось бы обратиться к нам. Если бы мы решили разговаривать с русскими, то сигналы обязательно будут усилены»[71].

Если делать окончательный вывод, то он будет состоять в том, что деятельность Шуленбурга зимой 1940—1941 гг. и особенно в критически важном мае 1941 г. поддерживала надежду на возможное дипломатическое разрешение конфликта. Она не являлась предупреждением о близости войны.

Сталин и «слухи о войне»
Пренебрежение Черчилля возражениями Криппса и Идена относительно направленного им Сталину предостережения поражает. Вспомните: ведь к тому моменту, когда его послание было отправлено Сталину, в Лондоне уже было известно, что Югославия капитулировала. Фактически был предрешен и исход боев в Греции. Черчилль стал действовать совершенно вразрез с той позицией, которую он занимал до этого. Еще в феврале, когда шансы англичан казались куда более предпочтительными, Черчилль выступил против такой полумеры, как направление русским предостережений, поскольку «ситуация в Греции, как кажется, складывается не в пользу Англии»[72]. Поэтому можно расценить предупреждение Черчилля в середине апреля не как некий акт благотворительности, а как последнюю отчаянную попытку заручиться советской поддержкой на Балканах.

Внезапно вспыхнувший у Черчилля интерес к России, его настойчивые требования, чтобы его обращение было обязательно вручено — все это, возможно, диктовалось внутриполитическими соображениями. Очень сомнительны его заявления задним числом, что в его намерения не входило-де втянуть Россию в войну. Он, дескать, стремился использовать свой личный престиж для наведения мостов с Россией. Черчилль был встревожен тем, что Иден поддержал предложения Криппса успокоить русских путем решения балтийского вопроса. Черчилль считал, что такой шаг может оттолкнуть американцев, и фактически запретил Идену продолжать свои усилия. Теперь (как бы забыв о своих же заявлениях, делавшихся всего лишь за неделю до этого), он настаивал на том, что русские «прекрасно знают об опасности, в которой они находятся. Они также знают, что нам нужна их помощь. И вы гораздо больше добьетесь от них, предоставив дело игре этих сил, чем если бы вы лихорадочно пытались заверять их в своей любви. Ибо это будет просто похоже на слабость и они укрепятся в мысли, что они сильнее, чем на самом деле. Давайте сейчас проявим угрюмую сдержанность и предоставим им волноваться»[73].

После немецкого вторжения 22 июня 1941 г. Черчилль публично выступал в поддержку России, хотя это часто противоречило его истинным чувствам. Эти заявления свидетельствовали о том, что его обращение к русской проблеме определялось внутриполитическими соображениями. Черчилль пояснял, что краткость и загадочные формулировки в его послании были способом привлечь внимание Сталина и добиться установления с ним доверительных отношений. После 10 апреля положение в Греции изменилось в худшую сторону, и Черчилль, как кажется, больше не придавал этому доводу большого значения. Это был день, когда Иден прибыл с Ближнего Востока с пустыми руками и угрюмым членам кабинета пришлось услышать, что в Ливии англичане потеряли пленными 2000 человек, среди них трех генералов.

Воцарившуюся атмосферу безысходности усилили возобновившиеся бомбежки Лондона. Единственным лучом надежды оставалась перспектива внезапного драматического поворота событий на Восточном фронте. Поглощенный этими мыслями и будучи абсолютно равнодушным к реакции русских на публичное разглашение предположительно секретной информации, Черчилль выступил 9 апреля по радио и 27 апреля в парламенте. В своих речах Черчилль сказал, что он уверен: Гитлер может внезапно отвлечься от военной кампании на Балканах и захватить «житницу Украины и нефтепромыслы Кавказа»[74]. Эти публичные заявления полностью ликвидировали воздействие считавшегося секретным послания.

Недоверие в отношении намерений англичан усиливалось в прямой зависимости от ухудшения их военного положения. Зимой, когда военные действия приостановились, русские ожидали, что Гитлер укрепит экономическое положение Германии, проведя ряд тщательно продуманных военных операций на Ближнем Востоке. С открытием «военного сезона» он, как ожидалось, сосредоточит решающие усилия против Англии. Однако дела на англогерманском фронте оказались в тупике. Сталину стало известно решение Гитлера отказаться от вторжения в Англию. С другой стороны, после поражения, понесенного Англией на Крите, казалась невероятной мысль о том, что Англия когда-либо сможет оправиться и диктовать свою волю на поле боя. Поэтому, рассуждая теоретически, сепаратный мир не мог исключаться[75].

Таким образом, перед советской дипломатией и разведкой встала задача исключительной важности: как можно раньше заметить любые признаки, указывающие на сепаратный мир. Ошибкой является недооценка роли Майского в этом контексте. Майский, между прочим, это один из очень немногих бывших меньшевиков, занимавших высокие посты в Советском Союзе и переживших репрессии. Очень немногих дипломатов столь же высоко ценили в Лондоне, как его. Возможно, что жизнь ему спасла та популярность, которой он пользовался в предвоенные годы, когда проводилась политика коллективной безопасности, и он это ясно осознавал. Его меньшевистское прошлое заставляло его быть весьма осторожным, и он из кожи вон лез, чтобы выказать свою верность Сталину. Наградой ему было избрание в состав Центрального Комитета ВКП(б) в феврале 1941 г. По словам Молотова, это назначение отражало понимание того, что «Майский хорошо работает как полпред в трудных условиях и надо показать, что партия ценит дипломатов, которые выполняют волю партии»[76]. Исключительно глубокое знание Майским политической жизни Англии имело принципиально важное значение для оценки Кремлем британской политики накануне войны.

Сообщения, шедшие от Майского в месяцы непосредственно перед германским вторжением, постоянно укрепляли в Москве подозрение о том, что Англия переживает агонию и надеется на приближающуюся войну на Востоке. Майский уловил ощущение безысходности в момент, когда югославская кампания подошла к катастрофической развязке. Тогда югославский посол в Лондоне Суботич пожаловался ему, что он не может добиться приема ни у Черчилля, ни у Идена. По его мнению, «английское правительство не хотело или не могло оказать Югославии эффективную помощь»[77].

И когда Балканы охватил пожар войны, Майский стал проявлять черезвычайную осторожность, особенно в каких-либо комментариях. Его постоянной излюбленной формулой стало: «поживем — увидим». Тщательное изучение круга людей, с которыми он встречался, и записей в его дневнике дает ясное представление о взглядах, которых придерживались в Кремле. Нападение Германии на Югославию, признавался он, противопоставило Германию и Россию. И поэтому: «приложим все усилия, чтобы этого не случилось»[78]. Как видно из записей в дневнике Майского, некоторые собеседники Майского — например, Ванситтарт, бывший постоянный заместитель министра иностранных дел, прилагали отчаянные усилия, чтобы объяснить ему что Советский Союз вполне может оказаться следующей жертвой. Майский же был склонен видеть в таких заявлениях одержимость англичан, которым мерещились «немцы везде, даже под кроватью». Он исправно докладывал в Москву о том, сколь твердо он отвергает эти предположения, в которых он распознавал откровенные попытки втянуть Россию в войну[79].

Хотя Майский, несомненно, относился скептически к возможности того, что Черчилль может запросить мира, он был убежден в том, что распространение слухов было хорошо организовано. Он был уверен, что в «сложившейся обстановке замечания премьера звучат очень неудачно и даже бестактно. Они имеют в Москве эффект, как раз обратный тому, на который он рассчитывает». Из беседы с близким к Черчиллю Бренданом Брекеном, советам которого тот очень доверял, у Майского сложилось весьма четкое представление, что «по вопросу о советско-английских отношениях Брекен, разумеется, пытался пугать меня Германией. Я не испугался и, наоборот, откровенно заявил, что считаю неудачными и нетактичными последние публичные выступления премьера по этому поводу». Подозрения Майского еще больше усилил факт, сообщенный ему Бренданом Брекеном. Оказалось, что у Черчилля фактически не имелось какой-либо конкретной информации о намерениях немцев. Очевидно, делал вывод Майский, «что вся кампания британского правительства и английской печати о предстоящем нападении Германии на СССР не имеет под собой никакой серьезной базы, и что она является продуктом: Der Wunsch ist der Vater des Gedankens {Желание — отец мысли (нем.) — Прим. пер.}»[80].

He мог смягчить позицию Майского и Ллойд Джордж, часто видевшийся с Черчиллем. До этого стареющий Ллойд Джордж предупреждал Майского, чтобы тот не обращал внимания на слезы на глазах Черчилля, обещающего вести войну до конца. Ллойд Джордж считал, что эмоции у Черчилля очень переменчивы. И если обстоятельства изменятся и ему понадобится вести другой курс, он будет так же обильно плакать. Теперь Ллойд Джордж доверительно сообщил Майскому, что недавно он встретил Черчилля в подавленном и беспокойном состоянии. Ему сказали, что Черчилль «живет в уверенности германской атаки на Украину и ждет, что тогда СССР, как «спелый плод», сам упадет в корзину Англии». И снова Майский прикрылся тем, что он подчеркнул в сообщении своему руководству предположение о надвигающейся войне; тем не менее, он не забыл отметить, что на опасность указывал не кто иной, как сам Ллойд Джордж. К таким методам Майскому приходилось прибегать, чтобы, направляя сообщения в духе, близком настроениям Сталина, в то же время передавать «еретическую» информацию[81].

В начале мая скептически настроенный Прюц, посланник Швеции в Лондоне, задал Черчиллю вопрос о том, каким образом Англия собирается победить в войне. Черчилль в ответ рассказал красивую притчу:

Были две лягушки — оптимистка и пессимистка. Однажды вечером они скакали по лужайке и услышали чудный запах молока из соседней молочной. Лягушки соблазнились и прыгнули в открытое окно молочной. Рассчитали они неудачно и плюхнулись прямо в большую банку с молоком. Что было делать? Лягушка-пессимистка поглядела кругом, увидела, что стенки банки высоки и отвесны, что взобраться по ним вверх невозможно, и пришла в отчаяние. Она перевернулась на спинку, сложила лапки и пошла ко дну. Лягушка-оптимистка не захотела погибать так бесславно. Она тоже видела высокие и крутые стенки сосуда, но решила барахтаться. В течение целой ночи она плавала, двигалась, била лапками по молоку, вообще проявляла всяческую активность. И что же? Сама не подозревая того, лягушка-оптимистка к утру сбила из молока большой кусок масла и так спаслась».

Майский в своих мемуарах приводит этот рассказ, чтобы задним числом изобразить Черчилля в виде непреклонного лидера, выстоявшего несмотря ни на что. Однако в тот момент, как очевидно из его служебного дневника, его представление о Черчилле было абсолютно другим. И если в мемуарах он заканчивает рассказ этой героической притчей, из чтения дневника становится ясно, что на Прюца оптимистический настрой Черчилля особого впечатления не произвел. Он совершенно недвусмысленно сообщил Майскому, что у Черчилля нет какой-либо большой стратегии и он полагается на импровизацию. Черчилль, кажется, не имел представления о том, каким же образом одержать победу в войне. У него не было к тому времени каких-то ощутимых достижений. В этой обстановке у Прюца сложилось мнение, что Черчилль зациклился на предстоящем столкновении между Германией и Россией. И в случае германо-советской войны Черчилль был «готов пойти на союз с кем угодно, хотя бы с самим чертом, дьяволом». Поэтому Майский проникся убеждением в том, что отсутствие какого-либо выбора все более подталкивало Черчилля к тому, чтобы, распуская слухи, втянуть Россию в войну[82].

В связи с тем, что возрастала озабоченность Германии из-за слухов[83], были приняты экстренные меры, чтобы рассеять их. Так, на приеме в советском посольстве в Вашингтоне посол Уманский отвел в сторону Галифакса — английского посла в США, бывшего министра иностранных дел — и несколько раз высказал ему горькую жалобу на то, что «в английских правительственных кругах по-прежнему сохраняется враждебность к Советской России, а также дух Мюнхена». Уманский прибег к грубым нападкам на Черчилля, заявив, что в своем последнем выступлении по радио тот совершил то, что «при всем уважении можно охарактеризовать только как оплошность. Он говорил так, что можно было понять, что Германия не только хотела бы захватить Украину, но и в состоянии это сделать. Это является и абсурдным, и оскорбительным». В присутствии германских дипломатов, которые стояли недалеко и могли их слышать, Уманский хвастался победой Красной Армии на Халхин-Голе, подчеркивая, что Россия — это не Франция Даладье[84].

Ощущение, что какой-то один неправильный шаг, будь то военная провокация или дипломатический промах, может развязать войну, привело Сталина к такой степени осторожности, которая граничила с паранойей. Случайно это или нет, но после падения Югославии деятельность Майского была явно ограничена. Усиливался страх перед провокациями и заключением сепаратного мира. Как и за всеми прочими советскими дипломатами, за ним вплотную следил работавший под крышей посольства большой штат НКГБ. Все его беседы прослушивались. Чтобы иметь возможность поговорить с кем-то из гостей свободно, ему часто приходилось уходить с ним в дальний конец сада посольства[85]. После встречи с Иденом 16 апреля его повсюду стал сопровождать, без сомнения согласно инструкциям из Москвы, новый советник К.В. Новиков, которого Иден считал «кремлевским надзирателем за Майским». Майский завел привычку пунктуально отмечать присутствие Новикова на всех своих беседах, упоминания о нем встречаются даже в коротких телеграммах. Независимо от того, кто дал Новикову задание следить за Майским — госбезопасность или Наркоминдел, — этот беспрецедентный надзор, совершенно очевидно, затруднял его контакты с Иденом. Майский сам в саркастическом духе намекнул на это в своем служебном дневнике:

Иден позвонил, пригласил меня и просил быть одного, поск. И{ден}. будет один. Ему было отвеч., что я не вижу причин не брать с собой Новикова]. Когда мы были в приемной, вошел секрет. и заявил, что Н{овикову} лучше было подождать в приемной. Я однако вошел к И{дену} с Н{овиковым}. Увидав нас вдвоем, И{ден} страшно покраснел и с раздраж., кот. я у него никогда до сих пор не замечал, воскл.: «Я не хочу казаться грубым, но долж. сказать, что пригл. сегодня к себе посла, но не посла и советника». Я возразил, что от Н{овикова} у меня нет тайн, и не понимаю, почему он не м. присутств. при н/разговоре. И{ден} /с горячи./ — ничего не имеет лично пр. Н{овикова}, но не может создавать нежел. прецедент: если сов. посол будет приходить с совета., то и другие послы могут делать тоже. Если можно брать советy., почему не брать 2-3 секр.? Тогда будут ходить не послы, а целые делегации. Это неудобно. И{ден} никогда не принимал послов иначе, как в один., и не собир. менять своего порядка. Я пожал плечами. Н{овиков} остался, но И{ден} во все вр. беседы сидел краcн. и надутый. Положение создалось ненормальное. Если подобная сцена повтор. еще раз, я вынужден буду раскланяться и уехать в пос-во[86].

Вопрос о том, кого Майский боялся больше, Сталина или Идена, не возникает.

Оказалось, что действенность предупреждения Черчилля еще больше подорвал Иден. Он попытался напугать Майского «злым человеком», т.е. Германией. Он считал, что «военные аппетиты Германии безграничны. Россия», он в этом совершенно уверен, «находится под угрозой. Будет ли удар нанесен сейчас или несколько месяцев спустя, намерения Германии совершенно ясны». В отчаянном стремлении умиротворить Германию и сорвать попытки спровоцировать войну Майский яростно отрицал эти слухи. Он перебил Идена и заявил: «Не вижу таких причин, которые сделали бы столкновение СССР и Германии неизбежным». На этом фоне предложение об улучшении отношений не помогло развеять подозрения. Создавалось беспокоящее ощущение того, что оно шло в одном ключе с меморандумом Криппса. Майский, как ему придется потом часто повторять в последующий месяц, заявил Идену, что СССР «сумеет постоять за себя при всяких обстоятельствах»[87].

Призрак сепаратного мира
Предупреждение Черчилля, являвшееся запоздалой попыткой привлечь Советский Союз к участию в событиях на Балканах, не могло не возродить в Москве память о событиях конца лета 1939 г. Оно укрепило подозрения в том, что это — попытка направить войну на восток. Одновременно возродились страхи сепаратного мира. 17 апреля, перед тем, как Криппсу были направлены окончательные инструкции Черчилля вручить Сталину его послание с предупреждением, Криппс жаловался Идену, что положение складывается катастрофическое. Это в значительной мере вызвано тем, что правительство никак не может определиться — готово ли оно «пойти на тесные отношения» с Россией «и что для этого сделать». Позже, в результате провала своей политики в Юго-Восточной Европе, Россия стала более восприимчивой к давлению со стороны держав оси. Не дожидаясь инструкций из Лондона, Криппс направил Молотову пространную памятную записку, где посулы и угрозы шли вперемежку. Его записка стала последней попыткой вовлечь русских в орбиту союзников. Здесь следует подчеркнуть, что этот импульсивный шаг был продиктован желанием опередить Шуленбурга, который к этому времени неожиданно уехал в Берлин для проведения срочных консультаций. Криппс был уверен, как он предупредил Идена, что Шуленбург «очень скоро» появится обратно из Берлина «с новыми широкомасштабными предложениями для Советского Союза в обмен на далеко идущее экономическое сотрудничество с Германией; альтернативой могут послужить замаскированные угрозы того, что случится в случае отказа Советского Союза»[88].

В присущем ему стиле проповедника Криппс втолковывал Вышинскому, какую политику, по его мнению, Россия должна проводить. Все составные элементы этой политики несли на себе печать провокации. Криппс не ограничивался теперь предупреждениями русским об опасности, которая, как он считал, вышла из разряда гипотез, обретя достаточно конкретные очертания в немецких планах на весну 1941 г. Он прибегал, как он и сам понимал, к довольно «деликатному» средству привлечения русских на сторону Англии, играя на их страхе перед заключением сепаратного мира. Последовавшие вскоре события лишь продемонстрировали правоту Форин оффис, возражавшего против использования этого «обоюдоострого оружия». Оно «могло привести Сталина к тому, что он лишь укрепится в проведении своей политики умиротворения»[89].

Намеки Криппса на возможное заключение сепаратного мира в случае, если Россия не изменит свою политику, оказали длительное воздействие, чуть не ставшее роковым:

...не исключено в случае растяжения войны на продолжительный период, что Великобритании (особенно определенным кругам в Великобритании) могла бы улыбнуться идея о заключении сделки на предмет окончания войны на той основе, вновь предложенной в некоторых германских кругах, при которой в Западной Европе было бы воссоздано прежнее положение, Германии же не чинилось бы препятствий в расширении ее «жизненного пространства» в восточном направлении. Такого рода идея могла бы найти последователей и в Соединенных Штатах Америки. В связи с этим следует помнить, что сохранение неприкосновенности Советского Союза не представляет собой прямого интереса для Правительства Великобритании, как, например, сохранение неприкосновенности Франции и некоторых других западноевропейских стран.

Криппс, однако, постарался перестраховаться и приписал — хотя до русских это совершенно и не дошло бы, — что «в данное время совершенно исключена возможность такого соглашения о мире в том, что касается правительства Великобритании». Вышинский не посчитал нужным проконсультироваться с правительством, сразу же отвергнув меморандум Криппса, состоявший из смертоносного набора — «сепаратного мира» и попытки втянуть Россию в войну. Он открыто отверг его на том основании, что «отсутствуют необходимые условия для обсуждения широких политических проблем». Вышинский, кроме того, подготовил составленный в том же духе ответ на развернутое личное письмо Криппса от 11 апреля. Ответ состоял всего лишь из четырех строчек[90].

На следующий день, однако, Криппсу, наконец, пришлось передать послание Черчилля. В связи со своим письмом Вышинскому от 11 апреля и беседой с ним 18 апреля он не счел нужным передавать дополнительную информацию, которая выглядела теперь как простое повторение[91]. Москва не могла спокойно выслушивать эти угрозы. Криппс уже делал намеки после своей встречи в Анкаре с Иденом — о чем русские имели полную информацию, — что он не мог бы исключить такую возможность:

если Гитлер убедится, что он сумеет победить Англию до того, как Америка сможет оказать ей помощь, Он попытается заключить мир с Англией на следующих условиях: восстановление Франции, Бельгии и Голландии и захват СССР[92].

Криппс действительно заявлял послу США в Москве Штейнгардту, что он вполне может представить молчаливое согласие его правительства с вторжением Германии в Россию в обмен на мир[93]. Его искренняя вера в сепаратный мир была в значительной мере вызвана его изолированностью в России и тем, что его не было в Лондоне во время массированных бомбежек, когда утвердился непререкаемый авторитет Черчилля как национального лидера. Майский же был свидетелем «часа славы» Черчилля, и он сомневался в возможности сепаратного мира — вопреки мнению в Кремле[94]. Майский постоянно колебался между собственными убеждениями и теми оценками, которых, как он предполагал, ждал от него Сталин. В конечном итоге, как будет показано ниже, его колебания также способствовали ошибочному анализу руководством страны надвигающейся опасности.

Русских, встревоженных неудачным поворотом событий в связи с соглашением с Югославией, преследовала теперь навязчивая мысль о том, что Черчилль стремился вбить клин между ними и Германией. Чтобы исключить какой-либо тайный сговор с Англией, они быстро сообщили немцам существо меморандума Криппса[95]. Выражением официальной реакции стали помещенные в «Правде» прямолинейные обвинения в адрес США и Англии, составленные в том же духе[96]. Страх перед тем, что Англия может помешать достижению политического решения с Германией, также объяснялся ощущением беспомощности, которое, как замечал Майский в беседах с представителями английского руководства, охватило их[97]. Появились версии, которые, как казалось, подтверждали многие имевшие хождение слухи и версии советской разведки о том, что Англия, возможно, даже не станет оказывать помощь России в случае германского нападения и что «она или немедленно заключит с Германией мир, или приостановит военные действия против Германии»[98]. К тому времени как предупреждение Черчилля дошло до Сталина, оно, очевидно, могло оказать воздействие, прямо противоположное своему замыслу. Подозрительность советского руководства только усилилась. «Вот видите, — сказал Сталин Жукову, — нас пугают немцами, а немцев пугают Советским Союзом и натравливают нас друг на друга. Это тонкая политическая игра»[99].

Майскому было после этого поручено проверить содержание меморандума Криппса, который, очевидно, ошеломил Москву. Пойдя на совершенно беспрецедентный шаг, Москва сообщила Майскому полный текст меморандума. Эти предупреждения и меморандумы были расценены в Москве как умышленная попытка втянуть Россию в войну на стороне Англии путем создания видимости переговоров. Особенное беспокойство вызывал второй меморандум. Ведь только за неделю до его направления Майский предупреждал Идена, что эти документы составлены «не в таких выражениях, чтобы вообще создавать какое-либо впечатление»; новый же меморандум был похож «на плохую шутку». Особый интерес для Майского представляла информация Батлера, бывшего активного сторонника умиротворения Германии. В бытность Галифакса министром иностранных дел он был его правой рукой — парламентским заместителем. Батлер и Майский терпеть не могли друг друга. Но Майский был мастером добывать ценную информацию, прибегая в ходе разговора к сарказму и провокационным уловкам. Майский раскрыл опасения русских, что документы, подобные предложениям Криппса, могут быть умышленно разглашены. Батлера позабавила бурная реакция Майского, но он подтвердил подозрения советской стороны, что взгляды, выраженные Криппсом, в основе своей утверждены правительством.

Перевод беседы с балканского вопроса на Балтику должен был, как ожидалось, подвергнуть намерения англичан последнему решающему испытанию. Английское заявление по этому вопросу стало бы выпадом против немцев и доказательством того, что вопрос о сепаратном мире не стоит. Таким же образом Майский сменил тему беседы, переведя ее на обсуждение Ближнего Востока, стремясь узнать, не ослаблены ли усилия армии. Батлер проявил явно пораженческий настрой, признавшись, что «в связи с разгромом Югославии положение англо-греческих войск становится катастрофическим». В целом Майский нашел мало утешительного в оптимизме Батлера, заявившего, «что впереди перед Англией лежат тяжелые месяцы, но что в конечном счете она все-таки победит»[100]. Майский счел этот оптимизм безосновательным.




1. DGFP, 1918-1945, XI, р. 928 - 929, сообщение Шуленбурга в МИД Германии, 22 декабря 1940 г.

2. Там же, стр. 960 - 961, сообщение Шнурре Риббентропу 25 декабря 1940 г.

3. Сообщение, направленное Тимошенко 31 марта 1941 г., цит. в "50 лет Великой Отечественной войны", стр. 16-18, сообщение Тимошенко от начальника разведывательного управления НКВД, 31 марта 1941 г.

4. Сообщение Разведывательному управлению Генштаба от разведывательного управления НКВД в ГРУ, Известия ЦК КПСС, 1990, N 4, стр. 211.

5. ЦАМО, оп. 7237, донесение Голикова от 16 апреля 1941 г.

6. ГРУ, разведывательные сводки по Западу, N 4, 20 апреля 1941 г.

7. DGFP, 1918-1945, XII, pp. 182 - 3, 195 и 213 - 216, обмен телеграммами между Риббентропом и Шуленбургом, 27 февраля 1941 г.

8. АВП, РФ фонд 017а, дневник И. Майского, стр. 106 - 107, 26 апреля 1941 г.

9. DGFP, 1918 - 1945, XII, pp. 490 - 491.

10. ibid., pp. 723 - 725. Сообщение посла Германии в Японии Отта в министерство иностранных дел, 6 мая 1941 г.

11. Неопубликованный дневник Димитрова, 20 апреля 1941 г.

12. Там же, 21 апреля 1941 г.

13. Фирсов, цит. соч., стр. 34-35.

14. Неопубликованный дневник Димитрова, 22 июня 1941 г.

15. Курсив мой.

16. Курсив мой. DGFP, 1918 -1945, XII, р. 537, сообщение Шуленбурга в МИД, 13 апреля 1941. Шуленбург добился желаемого впечатления, о чем свидетельствует переводчик Гитлера в своей книге: P.Schmidt, Hitler's Interpreter. London, 1952, p. 232.

17. E. von Weizsaecker, Memoirs. London, 1951, p. 252.

18. ibid, p. 246.

19. G.F.Waddington, "Ribbentrop and The Soviet Union, 1937 - 1941", в J.Erickson and D.Dilks (eds.), Barbarossa: The Axis and the Allies. Edinburgh, 1994, p. 22.

20. Ribbentrop, The Ribbentrop Memoirs. London, 1952, pp. 146-148.

21. ibid, pp. 150-151.

22. M. Thielenhaus. Zwischen Anpassung und Widerstand. Deutsche Diplomaten 1938 - 1941: Die politischen Aktivitaeten der Beamtengruppe um Ernst von Weizsaecker im Auswaertigne Amt. Paderborn, 1984, p. 213 ff., и R.Gibbons. "Opposition gegen Barbarossa im Herbst 1940: Eine Denkschrift aus der deutschen Botschaft in Moskaw", Vierteljahreshefte fur Zeitgeschichte. Vol. 23, No. 3, 1975.

23. DGFP, p. 802.

24. Weizsacker, Memoirs, p. 248.

25. L.E. Hill, Die Weizsaecker-Papiere, 1933-1950. Frankfurt, 1974, fn. 126, pp. 565-66.

26. Hilger, The Incompatible Allies, p.328. К сожалению этот документ, о котором также упоминают Риббентроп и Вайцзеккер (DGFP, 1918 -1945, XII, fn. 2, p. 661), не найден.

27. Телеграмма от Типпельскирха, 15 апр. 1941 в DGFP, 1918 - 1945, XII, pp. 560 - 561.

28. ibid, 15 апр. 1941, pp. 563 - 564.

29. ibid, 25 апр. 1941.

30. ibid, p. 602.

31. Fleischhauer, Diplomatischer Widerstand gegen "Unternehmen Barbarossa", p. 305.

32. Weizsaecker, Memoirs, p. 253 и Die Weizsaecker-Papiere, 21 Apr, p. 248. На суде Вайцзеккер заявил: "Я знаю, что меня долгое время считали пораженцем с устарелыми взглядами, которого никто не слушает. Но я хотел, возможно в последний раз в своей карьере, довести мои абсолютно противоположные взгляды до сведения руководства государства". Die Weizsaecker-Papiere, fn. 156, p. 570.

33. The Ribbentrop Memoirs, p. 152.

34. DGFP, 1918 - 1945, XII, fn. 1, p. 666.

35. Докладная записка напечатана полностью. ibid., pp. 661 - 662. См. также Weizsaecker, Memoirs, pp. 247 и 253, и Die Weizsaecker-Papiere, 28 and 29 Apr. 1941, pp. 249 - 250.

36. Hilger, Incompatible Allies, p. 328.

37. Weizsaecker, Memoirs, p. 257.

38. DGFP, 1918 - 1945, XII, pp. 666 - 669. Hilger, Incompatible Allies, p. 328.

39. Hilger, The Incompatible Allies, p. 328.

40. DGFP, 1918–1945, XII, pp. 691–692. Судя по различным признакам, Шуленбург обсуждал с Вайцзеккером возможность использовать пребывание Деканозова в Москве, чтобы найти подход к Советскому правительству. У Вайцзеккера сложилось самое позитивное впечатление о Деканозове, назначенном послом в декабре 1940 г., как о "человеке, с которым можно разговаривать совершенно объективно". Weizsaecker, Memoirs, p. 246.

41. Цитируется по: Куманев Г. "22-го; на рассвете...", Правда, 22.6.1989. См. например, публикацию В.В. Соколовым текста беседы в "Вестнике Министерства иностранных дел СССР", 1990, N 20, с. 56. Эти слова не подтверждаются ни текстом этой беседы, ни двух последующих. Соколов также ошибается, когда он утверждает, что Деканозов "не осмелился" передать информацию Молотову и Сталину - это ясно из последующего изложения.

42. Hilger, The Incompatible Allies, p. 331.

43. Чуев Ф., Сто сорок бесед с Молотовым. М, 1991, с. 39.

44. Доклад Деканозова о встрече с Шуленбургом 5 мая 1941 г. факсимильно воспроизведен в "Вестнике министерства иностранных дел СССР", N 20, 1990. См. также Воюшин В.А. и Горлов С.А., "Фашистская агрессия: о чем сообщали дипломаты", Военно-исторический журнал, N 6, 1991, с. 22 - 23.

45. DGFP, 1918 - 1945, XII, р. 446, Сообщение Главнокомандующего вермахта МИДу, 3 апр. и pp. 698 - 99, Сообщение военной разведки военному атташе в Москве 4 мая 1941. См. также: Вышлев О.В. "Почему медлил Сталин в 1941", Новая и новейшая история, 1992, № 2, с. 93 - 94.

46. H. Teske (ed.), General Ernst Kostring: Der militaerische Mittler zwischen der Deutschen Reich und der Sowjetunion, 1921 - 1941, Frankfurt, 1965, 24 Apr. 1941, pp. 307 - 308.

47. ibid., 3 Apr. 1941, p. 260. Еще до своего возвращения в Москву военно-морской атташе информировал командование ВМФ, что он "предпринимает усилия, чтобы противодействовать слухам, которые являются совершенно абсурдными", ibid., 24 апр. 1941, р. 632.

48. ibid, 4 мая, 1941, pp. 698 - 99.

49. FO 371 29481 N2418/78/38, Сообщение Криппса в Форин оффис, 15 мая 1941.

50. DGFP, 1918 - 1945, XII, р. 730, 7 May 1941.

51. Как ясно читателю, именно эта идея, в конечном итоге привела к публикации коммюнике ТАСС 13 июня, а не тот хитроумный план, который предполагает Суворов.

52. Запись В.Г. Деканозова о его беседе с Шуленбургом 9 мая 1941, адресованная "лично т.Молотову" и напечатанная только в 2-х экземплярах, опубликована в "Дипломатическом вестнике", 1993, vil - 13, с. 75 - 77. Документы хранились в кремлевском архиве в "особой папке" по внешней политике, а не в архивах МИДа и поэтому оставались неизвестными до 1993 г.

53. DGFP, 1918 - 1945, XII, fn. I, p. 66.

54. The Ribbentrop Memoirs, p. 152.

55. Die Weizsaecker-Papiere, 1 мая, 1941, pp. 252 - 3.

56. G. Ciano, Ciano's Diplomatic Papers, London, 1948, 15 июня, р. 358. Это подтверждает подобные впечатления Бережкова. См. его мемуары Так делалась история, М., 1982, с. 70.

57. Weizsacker, Memoirs, pp. 253 - 54 и Die Weizsacker-Papiere, 1 мая, 1941, p. 252.

58. См. ниже в этой главе.

59. В эти дни в самом разгаре были очень важные переговоры, которые Гитлер вел с маршалом Петэном и адмиралом Дарланом о будущих отношениях между вишистской Францией и Германией. Гитлер стремился обеспечить свой тыл до начала войны с Россией.

60. Die Weizsaecker-Papiere, 16 февр. 1941, р. 238.

61. DGFP, 1918 - 1945, ХII, 7 мая, pp. 734 - 735.

62. Запись беседы опубликована в "Дипломатическом вестнике", N 11 - 12, июнь 1993, с. 77 - 78.

63. Письма были посланы 10 мая с курьером, но прибыли, как сказал Шуленбург Деканозову, ничего не сообщая об их содержании, в день их встречи.

64. DGFP, 1918 - 1945, XII, pp. 750 - 751.

65. В короткой телеграмме Вайцзеккера Шуленбургу была фраза, которая могла побудить последнего сделать такое заключение, но вряд ли она относилась к Гессу. Вайцзеккер писал: "В ближайшем будущем снова состоятся встречи важных деятелей, что, однако, едва ли затронет сферу твоей деятельности". Скорее всего, он имел в виду встречу Риббентропа с Муссолини, которая состоялась через 2 дня. DGFP, 1918 - 1945, XII, р. 750. Однако тот факт, что намеки на возможность сепаратного мира делали как Шуленбург, так и Криппс, наверняка встревожил Сталина.

66. См. Hilger, Incompatible Allies, p. 351.

67. Die Weizsaecker-Papiere, 2 мая, 1941, p. 253.

68. DGFP, 1918 - 1945, XII, pp. 791 - 93.

69. ibid, 22 мая, р. 870.

70. ibid., 4 мая, pp. 964 - 65.

71. General Ernst Kostring, pp. 308 - 310.

72. PREM 3/395/16, письмо Черчилля Идену 22 февраля 1941 г.

73. FO 371 29465 N1725/3/38, 22 апреля 1941 г.

74. Сообщение в "Таймс" 10 апреля и комментарий в "Таймс" 20 апреля 1941 г.

75. См., например, АВП РФ, ф. 017а, дневник И. Майского, стр. 1 - 3, 62 - 5 и 69, 1 января и 31 марта 1941 г.

76. Неопубликованный дневник Димитрова, 20 февраля 1941 г.

77. АВП РФ, ф. 017а, дневник И. Майского, стр. 100 - 101, 15 и 17 апреля 1941 г.

78. Там же, стр. 79 - 80, 4 апреля 1941 г.

79. Сообщение об этом см.: АВП РФ, ф.059, оп.1, п.351, д.2401, л. 1130, телеграмма Майского в Наркоминдел; там же, дневник И.Майского, стр. 83 - 4, 9 апреля 1941 г.

80. АВП РФ ф. 069, оп. 25, п. 71, д. 6, л. 58 - 59, телеграмма Майского в НКИД о встрече с Бренданом Брекеном 30 апреля 1941 г.; ф. 017а, дневник И. Майского, стр.111 - 115, 30 апреля 1941.

81. АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 361, д. 2401, л. 133-134, телеграмма Майского в Наркоминдел 10 апреля 1941 г.; ф. 017а, дневник И. Майского, стр. 41-45 и 85-7, 1 марта и 10 апреля 1941 г.

82. Там же, стр. 121 - 122, 5 мая 1941 г.

83. См. ниже.

84. FO 371 29465 N 1999/3/38, сообщение Галифакса Идену 5 мая 1941 г.

85. Я благодарю г-на И. Макдональда за эту информацию.

86. АВП РФ, ф.017а, дневник И. Майского, стр. 152-153.

87. Сообщения о беседе 16 апреля 1941 г. см. FO 371 29465 N 1658/ 3/38 и АВП РФ, ф.069, оп.25, д.6, п.71, л. 53-61.

88. FO 371 29465 N 1667/3/38 обмен телеграммами между Криппсом и Иденом 17 и 19 апреля 1941 г. См. также записки Криппса, Дневник Исобель, 28 апреля 41 г.

89. FO 371/29480 N 1762/78/38, телеграммы от Криппса за 23 апреля и записи Сарджента и Идена 25 апреля 1941 г.

90. FO 371 29465, N 1828 и N 1692/3/38, сообщение Криппса в Форин оффис 18 апреля; АВП РФ, ф.06, оп.3, д.75, п.7, р.12 - 16, письмо Криппса Вышинскому 18 апреля 1941 г. См. также доклад в: State Department, 740.0011 EW39/8919, телеграмма Штейнгардта 7 марта 1941 г. о подобных намеках, ранее делавшихся Криппсом американскому послу, которые вполне могли дойти до ушей представителей советских властей.

91. PREM 3 395/2 fol.29.

92. Сообщение НКГБ в ЦК ВКП(б) и СНК СССР, цит. по: Известия ЦК КПСС, 1990, N 4, стр. 206 - 207, 11 марта 1941 г.

93. State Department 740.0011 EW/39/8919, 7 марта 1941 г.

94. Я благодарен Морису Шоку за его ценные замечания относительно Криппса и "Блицкрига".

95. DGFP, 1918 - 1945, XII, стр. 604 - 605, сообщение министерства иностранных дел Шуленбургу 22 апреля 1941 г.

96. FO 371 29465 N 1806/3/38.

97. АВП РФ, ф.017а, дневник И. Майского, стр. 102 - 103, 22 и 23 апреля 1941 г.

98. ЦАМО, оп. 2419, д.1, л. 452 - 455, Сообщение военного атташе в Бухаресте Голикову 24 марта 1941 г.

99. FO 371 29480 N 1725/78/38, телеграмма Криппса 22 апреля 1941 г.; Жилин П.А., Как фашистская Германия готовила нападение на Советский Союз. (Расчеты и просчеты). Изд. второе, дополненное. М., 1966, стр. 291; Жуков Г.К.. Воспоминания и размышления, том 1, стр. 355, Whaley, Barbarossa, Ch.8.

100. Встреча, состоявшаяся 25 апреля, описывается в: FO 371 29465 N 1 73/38 и в: АВП РФ, ф. 069, оп. 25, д. 6, п. 71, - 66 - 69. О предыдущей встрече 18 апреля см. там же, стр. 62 - 65.

OCR: Ольга Португалова