http://www.ng.ru/editorial/2008-07-01/2_red.html
01.07.2008
В стране сложилась ситуация, в которой премьер-министр является лидером ведущей политической партии. Вдобавок эта партия обладает конституционным большинством, что позволяет ей вносить при желании серьезные коррективы в законодательные документы. Казалось бы, ничего страшного в этом нет. Более того – в этом есть своя логика. Нормально, когда победившая партия может влиять на исполнительную власть, а та, в свою очередь, влияет на свою структуру в парламенте. Эта ситуация обычна для большинства развитых демократий. Для демократических государств такая практика составляет цель политической борьбы.
В то же время в течение десятилетий в мире существовали мнимые демократические режимы, где исполнительная власть опиралась на правящую, чаще всего – единственную партию. Так было и в Советском Союзе, и во многих странах так называемой народной демократии, или социалистического лагеря, как кому нравится. В период функционирования такой модели ею гордились, как чрезвычайно эффективной и отличающейся от модели буржуазной демократии большей деловитостью и отсутствием парламентского краснобайства. Мы помним тонны газетных страниц, исписанных нашими пропагандистами, доказывавшими всю фальшь и никчемность сотрясения воздуха в парламентах и подчеркивавшими «удивительную слаженность и единодушие при голосовании» во время сессий Верховного Совета СССР. Такая организация разделения властей в конечном итоге привела к тому, что ничего не осталось ни от Советского Союза, ни от тех самых стран народной демократии, или социалистического лагеря, кому что ближе. Потому что единодушие – плохая гарантия и никудышный критерий верности стратегических решений. Единодушие – порождение тактической целесообразности, показного единства, а подчас и следствие малодушия. Весьма распространенного человеческого порока.
Цена ошибок «единодушных решений» возрастала по мере усложнения структуры общества, усложнения экономики. Простая система подчинения иногда хорошо работает на ранних этапах индустриального развития – одно министерство, один-два строящихся завода, все самые квалифицированные кадры – в Москве. В этом случае воля Центра мало искажает реальные потребности общества. Но когда в стране появляется огромное количество субъектов хозяйственной деятельности, имеющих свои интересы, спрямление отношений «исполнительная власть – законодатель» может оказаться ущербным.
72% ЕР фактически являются личным рейтингом Владимира Путина. И неправильно думать, что именно депутаты отражают настроения доминирующей части населения. Владимиру Путину требуется трезвый, квалифицированный парламент, способный критически смотреть на инициативы его министров. Ведь известно, что лоббизм в России переместился с Охотного Ряда в коридоры Белого дома и Кремля – именно там могут зарождаться решения, отвечающие интересам узкой группы лиц.
Эйфорию ЕР от неограниченной возможности голосовать за решения Белого дома следует охладить. И предыдущая Дума с удовольствием голосовала за решения Путина. Никакой принципиальной новости в этом нет. Новым является радикально изменившийся за восемь лет объем экономических последствий принимаемых решений. Естественно, Путин нуждается в законодательной поддержке своих инициатив. Но создается впечатление, что еще больше он нуждается в трезвой критической оценке инициатив «крепких хозяйственников», чиновников, бюрократов, монополистов, представителей крупных государственных холдингов и корпораций, готовых проталкивать проекты, эффективность которых может оказаться не столь очевидной.
Без свободных СМИ очевидного решения у проблемы нет. Только способность этих СМИ критически анализировать результаты деятельности исполнительной и законодательной власти позволит сделать их качественными и надежными. И тогда, может быть, общество начнет получать выгоду от власти, по традиции именующейся четвертой. В отсутствие которой некритический альянс первой и второй кажется не таким уж и полезным.