[Леонид Филатов]

ИЗВЕСТИЯ 16 января 2004 года № ()

Сначала нас раздражала эта общая истерия и такое количество самозванцев. Потому что мы вели себя гораздо скромнее. Но через год после ухода от нас Владимира мы стали относиться к этому немножко взрослее. Когда образуется такой трагический вакуум, как после смерти Владимира Высоцкого, возможны такие явления. И они, может быть, справедливы.
Вдруг пришла некая зареванная дама и сказала: «Я сестра Владимира Высоцкого!» Мы знаем, что него сестер не было вроде, и живы родители: мама Нина Максимовна, отец Семен Владимирович. Думаем: ну самозванка явная! Надо бы ее гнать! Но поскольку слезы-это раз! А во-вторых женщина….Надо как-то по-корректнее. Мы ей дали понять, что сестер у Владимира никогда не было. И тут она, плача, с какой-то невероятной такой…невероятной верой сказала: «Ну я так чувствую!» Глядя в глаза.
И вроде смешно, и какое-то, вы знаете, уважение к этой даме.
….Пришел небритый человек, весь в щетине, какой-то страшный, с порезанным лицом. «Где похоронен Володя?!» «На Ваганьковском кладбище. А ты кто такой?»
А он говорит! «Ну просто он мне пел на пересыльной там, понимаете?! И если бы не это, я вообще бы не выжил бы. У меня гангрена уже начиналась».
Владимир никогда в жизни не сидел: ни в пересылках, ни в стабильных тюрьмах, ни в лагерях не был. Не был! Но в этом человеке тоже была такая вера, он, видимо, так себя уже в этом убедил, что мы даже не смогли его разубедить. Он сказал: «Ладно. На Ваганьковском? Там найду. Я только сегодня вышел..»
Мы ему сказали: «Ну хорошо! Тебе, может быть, какие-то деньги..Ты хоть доедешь туда на такси». «Да не нужны мне ваши деньги!» И было видно: он наверное оскорблен, что ему не поверили.
Где тут истина? Где тут ложь? Что есть ложь вообще? Я бы назвал это проявлением народной привязанности, желанием быть причастным.
Кто был на похоронах Владимира Высоцкого, тот помнит, что происходило. Ну ладно, молодежь «джинсовая», как сказал Андрей Андреевич Вознесенский. Сегодняшние такие модерняшки: мальчики, девочки. Представители более старшего поколения-летчики, моряки. Кто приехал в олимпийскую Москву. Старые люди. Фронтовики. Огромное количество людей хотело пройти мимо гроба и попрощаться с Владимиром. Панихида длилась с раннего утра, и всех невозможно было пропустить. И всех торопили: «Товарищи, побыстрее, побыстрее,-тихонечко говорили.-Побыстрее, товарищи, потому что очень много людей».
И вдруг остановился какой-то старик на костылях. Весь в орденах. Седой совершенно человек, белый, как лунь, с одной ногой. Застыл над гробом. И никто ему, конечно, не посмел сказать: «Проходите, товарищ, проходите!»
Или, скажем, совершенно ортодоксальная старушка в платочке. Ну трудно предположить, глядя на старушку, что она увлекалась песнями Владимира Высоцкого. Но она попросила, чтоб ее чуть приподняли-она очень хотела попрощаться и поцеловать Владимира.
Это то, что мы называем действительно национальной утратой.
Присылают такие запальчивые записки: «А вот теперь в Театр на Таганке никто не ходит….» И хочется обидеться, вроде. А с другой стороны, думаешь: ну это же они говорят в пользу Владимира. Который, конечно, был лучше всех нас, работающих в этом театре. Конечно, лучше. Порядочнее, честнее, отважнее.. Поэтому уход его наше суденышко, наш кораблик едва не перевернул. И с большим трудом-если этот кризис прошел, в чем я не уверен,-с большим трудом мы сейчас только начинаем заштопывать наши борта.
Люди в запальчивости говорят: «А вот Высоцкий-самый лучший в России поэт, пишущий по-русски? Иои «самый лучштй актер?» Это просто глупость. Бывают поэты и артисты получше. А о том, что он лучший музыкант, тем более говорить не приходится. Но! Не менее глупо пытаться расщеплять такое грандиозное, мощное явление, как Владимир Высоцкий. А изучается это явление совершенно другим порядком. Совершенно другим. Сердцем, ухом, мозгом.
Я позволю себе прочитать стихотворение Владимира. Отважное стихотворение. Не в утилитарном смысле-вроде «человек, умеющий пойти на нож». Отвага Владимира-это отвага раскованного, великолепного, блистательного человека, настоящего мужчины.
Я хочу прочитать стихи о любви, адресованные жене Владимира, Марине Влади.
Люблю тебя сейчас
Не тайно-напоказ!
Не «после» и не «до»
В лучах твоих сгораю.
Навзрыд или смеясь,
Но я люблю сейчас,
А в прошлом-не хочу,
А в будущем-не знаю.
В прошедшем- «я любил»-
Печальнее могил.
Все нежное мое бескрылит и стреножит.
Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь, еще, быть может…»
Так говорят о брошенном, отцветшем.
И в этом жалость есть и снисходительность,
Как к свергнутому с трона королю.
Есть в этом сожаленье об ушедшем,
Стремленье, где утеряна стремительность,
И как бы недоверье:Я люблю!..
Приду-и вброд и вплавь!
Приду, хоть обезглавь!-
С цепями на ногах и с гирями по пуду.
Ты только по ошибке не заставь,
Чтоб после «я люблю»
Добавил я «и буду».
Есть в этом «буду» горечь, как ни странно
Подделанная подпись, червоточина,
И лаз про отступленье про запас.
Бесцветный яд на самом дне стакана.
И словно настоящая пощечина-
Сомненье в том, что я люблю сейчас.
Смотрю французский сон
С обилием времен,
Где в будущем не так, и в прошлом по другому.
К позорному столбу я пригвожден,
К барьеру вызван я языковому.
Ах, разность в языках!
Не положенье-крах!
Но выход мы вдвоем поищем и обрящем-
Люблю тебя и в сложных временах
И в будущем, и в прошлом настоящем.
Ну что мне вам обьяснять….Поэт это такая фигура, которая берет все на себя. Острее, чем нормальный человек, чувствует непорядок, дисгармонию в обществе. Острее чувствует даже малозаметную аномалию. Это устройство глаза, устройство сердца, устройство мышления. И, естественно, острее чувствуя, больше болеет, больше страдает. Все помнят, как он пел,-все видели, все слышали. Достаточно просто включить магнитофонную пленку, что бы понять.
Анатолий Васильевич Эфрос сказал очень точно: «Владимир пел, у него шея раздувалась, как у кобры, и было страшно за эти тросы, которые надувались, за эти жилы, которые надувались на Володиной шее, потому что казалось: вот-вот лопнет аорта, вот он перестанет жить».
И так он пел все песни.
Мы репетируем творческий вечер или спектакль-как его назвать?-«Владимир Высоцкий». Он пока еще не вышел, в стадии сдачи. Все артисты, все его товарищи на сцене играют сами по себе. А играется трагическое отсутствие Владимира. И там есть такой кусок, когда все актеры вместе поют «Дом»-знаменитую песню Владимира Высоцкого. Поют, набирая, набирая эмоцию. Хотя все равно понятно, что не могут набрать той яростной ноты, как это смог сделать только один Владимир. Песни его петь вместо него-совершенно бессмысленное занятие, ибо магнето его голоса в себе заключает что-то тако духовное, и одновременно биологическое-что распространяется почти на всех. Даже на иностранцев, которые не всегда понимают, о чем он поет, но чувствуют это кожей. Выше этого уровня накала, этого яростного, совершенно какого-то биологического извержения звука из сердца и кишок никто из артистов петь не мог.
И вот когда все артисты вместе уже набирают некую эмоциональную высоту, в этот самый момент вдруг все оборачивается к звуковой будке. Мы словно говорим: «Давай, Володя!» И тогда всю эту песню, исполняемую живыми его товарищами, накладывается мощный хриплый голос Володи, который вытягивает эту песню на ту высоту, к которой мы так тщетно стремились.
Любые внешние проявления благополучия никакого отношения к внутреннему миру поэта не имеют. Поэт поэтому и мало живет. Его трагическое мироощущение его исподволь потихоньку убивает. Любой нормальный человеческий организм вынес бы это в силу своей просто толстокожести, а организм поэта воспринимает все эти импульсы сразу в себя. Они его в итоге и убивают.
Но при всем при том, какие бы отчаянные минуты и дни ни испытывал Владимир Высоцкий, его стихи все равно имеют некий выход. Все равно оставляют нам надежду. В этом состоит замечательное милосердие нашей поэзии. Я смотрел картину «Механический апельсин» английского режиссера Стэнли Кубрика. Она у нас на экране не шла. Замечательная картина. Первоклассно сделанная. И все-таки в ней заключена одна ложь. Там есть полная безнадежность. В конце просто заколачивается последний гвоздь в крышку твоего гроба. После этой картины встаешь и понимаешь, что жить не надо. Бессмысленно.
Но это же ложь! Раз мы живем…Если мы не нужны, не нужно снимать кино. Вот так Кубрику нужно было сказать: «Знаешь что, дорогой товарищ Кубрик…-хотя он нам не товарищ, все-таки, если ты уж так скверно себя чувствуешь, понимаешь, что жить не надо, но где же ты нашел в себе силы

Один,-они поют на два голоса. Впечатление это и невероятно трогательное, и щемящее, и страшное. И присутствовать при этом трудно. Тем более что мы знали историю этой песни. Так она в жизни и пелась-именно на два голоса. Очень часто.
Володя пришел к концу первого сезона работы на Театра на Таганке. Будучи студентом театрального института, живя в общежитии, я, конечно, слышал отдельные пенсии Владимира Высоцкого. Знал, что есть такой Владимир Высоцкий. Он уже в ту пору был знаменит. Но он был тепло знаменит, как-то по домашнему, знаете. Ну Владимир Высоцкий, ну знаменитый, ну пишет песни.
А я тоже пишу стихи.
Очень трудно оценить современника, очень легко потом с точки зрения потомков говорить: «Как же вы не разглядели! Как вам не стыдно….» Или еще: «Как же вы его не спасли!..»
Ну как его было спасти?! Бесконечно беспокойного, перелетающего с места на место, постоянно ссорящегося, потому что его кто-то задерживает. Потому что он здесь не может, он здесь не хочет, он должен сейчас уехать.
А его друзья увещевают «Нет Володя, ты должен полежать».
Какое «полежать»?! Он тут же обмане, он тут же возьмет и куда-нибудь убежит. Через окно сбежит. Настолько был темпераментный человек, так фонтанировал, так неистово существовал! Врачи когда еще предрекали ему гибель…Он, что называется, пережил все прогонозы. А умер-никто даже не ожидал от сердца.
Я бы просто и тысячной доли этой нагрузки не вынес. Просто не вынес бы. Уж не говорю о том, что, когда были вскрыты архивы, только тогда мы начали понимать, сколько же он успел написать.
А постоянные концерты по всей стране, которыми он очень дорожил.
Понимал, что это он. Он конкретно. Он говорит не чужие слова, не чужие строчки. Он играет не в пьесе некую, а он, Владимир Высоцкий, напрямую с людьми разговаривает.
И я хочу сказать о Владимире Высоцком в дружбе.
Это отдельный взгляд на него.
Потому что он был вроде такой яростный и такой защищенный от обывателя, презирал всевозможную суету вокруг себя, но при всем том нежнейшим образом относился к своим друзьям. Нежнейшим.
Он был обязательный человек. Вдруг возникала нужда какая-то, необходимость у кого-то в редчайшем лекарстве. Он обегал возможные кабинеты, сам садился в машину, звонил Марине в Париж: нет ли там нарочного. Вот кто-то летит из Парижа. Вот сейчас срочно! И добывал там лекарство. Сутки он был на ногаж, но добывал, потому что он сказал «да».
Он обещал.
Так же, как он вдруг добывал кому-то квартиру. Обивал пороги, кланялся начальству, давал какие-то шефские бесконечные концерты. Естесвенно, за просто так! Что бы людям было приятно, что бы какой-то начальник намекнул: вот если сделаете, и у вас будет концерт, тогда мы, может быть, как-то рассмотрим. Я не обещаю,но….
И все-таки к вечеру приезжал, играя в этот день «Гамлета», и звонил от администратора из кабинета, и говорил другу: «Ты там рядом….Есть у тебя стул?!»
Тот спрашивал: «А что такое?!»
«Вот, возьми стул и сядь, а то упадешь, если услышишь. Я достал тебе квартиру. Завтра утром-в такой то кабинет по такому-то адресу к такому-то человеку».
Думаю, обязательно будет издано более полное собрание его стихов, чем «Нерв». Не потому что я такой мечтательный оптимист, а потому что я как раз человек трезвомыслящий. Я считаю, что нет иного пути для наших издателей и не может быть….Мы не можем лишить своих детей и своих внуков счастья познакомиться с таким поэтическим именем, как Владимир Высоцкий. Иначе мы сумасшедшие. Иначе мы сами себе отказываем в самом дорогом.
Я как-то не хотел вослед всем-я боялся уподобляться. Пишут, пишут, выступают и все рассказывают что-то. Не хочу. Не по сердцу это будет. В конце концов, отправление моего сердца Владимир так и не слышит.
И совершенно неожиданно, может быть, месяца три назад, у меня вылились стихи. Они адресованы впрямую Владимиру, который ушел от нас в тот самый високосный год, восьмидесятый. А потом были трагические для московской театральной сцены два с половиной года. После Владимира мы похоронили и Алексея Эйбоженко, и Олега Даля, и Анатолия Солоницына, и Никиту Подгорного…В общем, молодых еще. Многие из них были товарищами Володи.
И стихотворение, которое родилось, оно адресовано Владимиру, конечно, в первую очередь, но и также уже тем друзьям, которых нет среди нас.
Это стихотворение называется «Високосный год».
О, високосный год, проклятый год.
Как мы о нем беспечно забываем!
И доверяем жизни хрупкий ход
Все тем же самолетам и трамваям.
А между тем в злосчастный этот год
Нас изучает пристальная линза:
Из тысч лиц-не тот, не тот, не тот,-
Отдельные выхватывает лица.
И некая верховная рука,
В чьей воле все кончины и отсрочки,
Раздвинув над толпою облака,
Выкрадывает нас по одиночке.
А мы бежим, торопимся, снуем,-
Причин спешить и впрямь довольно много,-
И вдруг о смерти друга узнаем,
Наткнувшись на колонку некролога.
И, стоя в переполненном метро,
Готовимся увидеть это вьяве:
Вот он лежит. Лицо его мертво.
Вот он в гробу. Вот он в могильной яме.
Случись мы рядом с ним в тот жуткий миг-
И смерть бы проиграла в поединке.
Она б его взяла за воротник,
А мы бы уцепились за ботинки!
Но что тут толковать, коль пробил час.
Слова отныне мало что решают.
И сказанные десять тысяч раз,
Они друзей, увы! Не воскрешают.
Ужасный год! Кого теперь винить?!
Погоду лт, с ее дождем и градом…
Жить можно врозь! И даже не звонить!
Но в високосный год держаться рядом.
Мешки писем, посвященных Владимиру Высоцкому, пришли в театр, в музей. Такие запальчивые там строчки. Все кругом виноваты, и вообще-бедный Владимир…Вы бы все лучше поумирали, чем он..Все так, конечно. Если бы я мог обменять свою жизнь на жизнь Володи, я бы просто не задумываясь ни секунды это сделал. Но есть какие-то невозможности в этом мире-что же делать?!
Что же делать?!