*2539. Предфилософская традиция
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%...84%D0%B8%D1%8F

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

VIII—VII вв. до н. э. — предфилософская традиция. Не являясь по сути философией, предфилософская традиция заложила основы философского познания в дальнейшем. Особняком среди раннеклассической философии находятся софисты. Представители:
Гомер
Гесиод
Орфей
Лин
Мусей
Эпименид
Ферекид
Акусилай

Содержание темы
1 страница
#01. Википедия. Предфилософская традиция
#02. Википедия. Гомер
#03. Википедия. Гесиод
#04. Википедия. Труды и дни
#05. Википедия. Орфей
#06. Википедия. Лин
#07. Википедия. Мусей
#08. Википедия. Эпименид
#09. Википедия. Ферекид
#10. Википедия. Акусилай
2 страница
#11. Δημόκριτος. Развитие греческой мысли до шестого века
#12. Михаил Ломоносов. Характер и ход развития греческой философии
#13. Filosof.historic.ru. Введение
#14. Filosof.historic.ru. Предшественники первых философов

#15. Русская историческая библиотека. Этика Гесиода
#16. Русская историческая библиотека. Гесиод
#17. Русская историческая библиотека. Гесиод «Труды и дни» – краткое содержание
#18. Русская историческая библиотека. Гесиод «Теогония» – краткое содержание
#19. Русская историческая библиотека. Гомер
#20. Русская историческая библиотека. Жизнь Гомера
3 страница
#21. Русская историческая библиотека. Гомеровский вопрос
#22. Русская историческая библиотека. Философия Гомера
#23. Русская историческая библиотека. Поэмы «Илиада» и «Одиссея»
#24. Реале Дж. , Антисери Д. 1. Генезис, природа и развитие античной философии
#25. Русская историческая библиотека. Орфики
#26. А.Ф. Лосев. Г. ОРФИКИ
#27. А.Ф. Лосев. Г. ОРФИКИ
#28. Александр Мень. ОРФИЧЕСКАЯ ТЕОСОФИЯ
#29. Википедия. Орфизм
#30. Новая философская энциклопедия. ОРФИЗМ
4 страница
#31. Filosof.historic.ru. Ранняя античная философская мысль: её возникновение, становление, развитие
#32. Filosof.historic.ru. Мифология и пред-философия
#33. Filosof.historic.ru. Пред-наука и любовь к мудрости
#34. Открытая реальность. Гомер
#35. Открытая реальность. Гесиод
#36. Открытая реальность. Орфики
#27. Открытая реальность. Ферекид
#38. Открытая реальность. Семь мудрецов
#39. С. В. Перевезенцев. Гомер
#40. Новая философская энциклопедия. ДОКСОГРАФЫ

Гомер
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%...BC%D0%B5%D1%80
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Гомер
Ὅμηρος
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...e_Ma440_n2.jpg
бюст Гомера в Лувре
Дата рождения:

VIII век до н. э.
Дата смерти:

VIII век до н. э.
Место смерти:

остров Иос
Жанр:

героический эпос

Гоме́р (др.-греч. Ὅμηρος, VIII век до н. э.) — легендарный древнегреческий поэт-сказитель, создатель эпических поэм «Илиады», древнейшего памятника европейской литературы[1], и «Одиссеи».

Примерно половина найденных древнегреческих литературных папирусов — отрывки из Гомера[2].

Содержание

1 Биография
2 Гомеровский вопрос
2.1 Античный период
2.2 «Аналитики» и «унитарии»
2.3 «Устная теория» и «неоаналитики»
3 Художественные особенности
4 Историческая основа поэм Гомера
5 Гомер в мировой культуре
5.1 В Европе
5.2 В России
6 См. также
7 Литература
7.1 Тексты и переводы
7.2 Монографии о Гомере
7.3 Библиография гомеровских гимнов
8 Примечания
9 Ссылки

Биография

О жизни и личности Гомера достоверно ничего не известно.

Ясно, однако, что «Илиада» и «Одиссея» были созданы значительно позже описываемых в них событий, но раньше VI века до н. э., когда достоверно зафиксировано их существование. Хронологический период, в котором локализует жизнь Гомера современная наука, — приблизительно VIII век до н. э. По словам Геродота, Гомер жил за 400 лет до него[4], другие древние источники говорят, что он жил во времена Троянской войны.

Место рождения Гомера неизвестно. За право называться его родиной в античной традиции спорили семь городов: Смирна, Хиос, Колофон, Саламин, Родос, Аргос, Афины[6][3]. Как сообщают Геродот и Павсаний, умер Гомер на острове Иос архипелага Киклады. Вероятно, «Илиада» и «Одиссея» были сложены на малоазийском побережье Греции, заселенном ионийскими племенами, или на одном из прилегающих островов. Впрочем, гомеровский диалект не дает точных сведений о племенной принадлежности Гомера, так как представляет собой сочетание ионийского и эолийского диалектов древнегреческого языка. Существует предположение, что его диалект представляет собой одну из форм поэтического койнэ, сформировавшегося задолго до предполагаемого времени жизни Гомера.

Традиционно Гомер изображается слепцом. Наиболее вероятно, что это представление исходит не из реальных фактов его жизни, а представляет собой реконструкцию, характерную для жанра античной биографии[3]. Поскольку многие выдающиеся легендарные прорицатели и певцы были слепыми (например, Тиресий), по античной логике, связывавшей пророческий и поэтический дар, предположение о слепоте Гомера выглядело весьма правдоподобным. Кроме того, певец Демодок в «Одиссее» слепой от рождения[7], что также могло восприниматься автобиографично.

Существует предание о поэтическом поединке Гомера с Гесиодом, описанное в сочинении «Состязание Гомера и Гесиода», созданном не позднее III в. до н. э., а по мнению многих исследователей, и значительно раньше[8]. Поэты якобы встретились на острове Эвбее на играх в честь погибшего Амфидема и читали каждый свои лучшие стихи. Царь Панед, выступивший судьей на состязании, присудил победу Гесиоду, так как тот призывает к земледелию и миру, а не к войне и побоищам. При этом симпатии аудитории были на стороне Гомера.

Кроме «Илиады» и «Одиссеи» Гомеру приписывается ряд произведений, несомненно созданных позднее: «гомеровы гимны» (VII—V вв. до н. э., считаются наряду с Гомером древнейшими образцами греческой поэзии), комическая поэма «Маргит» и др.

Значение имени «Гомер» (оно впервые встречается в VII веке до н. э., когда Каллин Эфесский назвал его автором «Фиваиды») пытались объяснить ещё в античности, предлагались варианты «заложник» (Гесихий), «следующий за» (Аристотель) или «слепец»[9][10][11] (Эфор Кимский), «но все эти варианты так же неубедительны, как и современные предложения приписать ему значение „слагатель“ или „аккомпаниатор“. <…> Данное слово в своей ионийской форме Ομηρος — практически наверняка реальное личное имя».
Гомеровский вопрос
Основная статья: Гомеровский вопрос

Совокупность проблем, связанных с авторством «Илиады» и «Одиссеи», их возникновением и судьбой до момента записи, получила название «гомеровский вопрос».
Античный период

Легенды этого времени утверждали, что Гомер создал свой эпос на основе поэм поэтессы Фантасии времён Троянской войны.
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...ilologorum.jpg
Фридрих Август Вольф
«Аналитики» и «унитарии»

До конца XVIII века в европейской науке господствовало мнение, что автором «Илиады» и «Одиссеи» является Гомер, и что они сохранились примерно в том виде, в котором были им созданы (впрочем, уже аббат д’Обиньяк в 1664 году в своих «Conjectures académiques» утверждал, что «Илиада» и «Одиссея» представляют собой ряд самостоятельных песен, собранных воедино Ликургом в Спарте VIII века до н. э.). Однако в 1788 году Ж. Б. Вилуазон опубликовал схолии к «Илиаде» из кодекса Venetus A, которые по своему объёму значительно превосходили саму поэму и содержали сотни вариантов, принадлежащих античным филологам (преимущественно, Зенодоту, Аристофану и Аристарху). После этой публикации стало ясно, что александрийские филологи считали сомнительными или даже неподлинными сотни строк гомеровских поэм; они не вычеркивали их из рукописей, но помечали специальным знаком. Чтение схолиев также приводило к выводу, что имеющийся у нас текст Гомера относится к эллинистическому времени, а не к предполагаемому периоду жизни поэта. Отталкиваясь от этих фактов и других соображений (он полагал, что гомеровская эпоха была бесписьменной, и посему поэту было не под силу сочинить поэму такой длины), Фридрих Август Вольф в книге «Пролегомены к Гомеру»[15] выдвинул гипотезу, что обе поэмы очень существенно, радикально изменялись в процессе бытования. Таким образом, согласно Вольфу, невозможно говорить, что «Илиада» и «Одиссея» принадлежат какому-то одному автору.

Формирование текста «Илиады» (в её более или менее современном виде) Вольф относит к VI веку до н. э. Действительно, согласно сообщению ряда античных авторов (в том числе Цицерона), поэмы Гомера были впервые собраны воедино и записаны по указанию афинского тирана Писистрата или его сына Гиппарха. Эта так называемая «писистратова редакция» была нужна, чтобы упорядочить исполнение «Илиады» и «Одиссеи» на Панафинеях. В пользу аналитического подхода свидетельствовали противоречия в текстах поэм, наличие в них разновременных слоёв, пространные отступления от основного сюжета.

О том, как именно сформировались поэмы Гомера, аналитики высказывали различные предположения. Карл Лахманн полагал, что «Илиада» была создана из нескольких песен небольшого размера (так называемая «теория малых песен»). Готфрид Германн, напротив, полагал, что каждая поэма возникли путем постепенного расширения небольшой песни, к которой добавлялся все новый материал (так называемая «теория первоначального ядра»).

Оппоненты Вольфа (так называемые «унитарии») выдвигали ряд контраргументов. Во-первых, подвергалась сомнению версия о «писистратовой редакции», так как все сообщения о ней достаточно поздние. Эта легенда могла появиться в эллинистические времена по аналогии с деятельностью тогдашних монархов, которые заботились о приобретении различных рукописей (см. Александрийская библиотека). Во-вторых, противоречия и отступления не свидетельствуют о множественном авторстве, так как неизбежно встречаются в больших произведениях. «Унитарии» доказывали единство автора каждой из поэм, подчеркивая целостность замысла, красоту и симметрию композиции в «Илиаде» и «Одиссее».
«Устная теория» и «неоаналитики»

Предположение о том, что поэмы Гомера передавались устно, поскольку автор жил в бесписьменное время, было высказано ещё в древности; поскольку имелись сведения, что в VI веке до н. э. афинский тиран Писистрат дал поручение выработать официальный текст гомеровских поэм.

В 1930-е годы американский профессор Милмэн Пэрри организовал две экспедиции для исследования южнославянского эпоса с целью сравнить эту традицию с текстами Гомера. В результате этого масштабного исследования была сформулирована «устная теория», называемая также «теорией Пэрри-Лорда» (А. Лорд — продолжатель дела рано умершего М. Пэрри). Согласно устной теории, в гомеровских поэмах присутствуют несомненные черты устного эпического сказительства, важнейшей из которых является система поэтических формул. Устный сказитель каждый раз создает песню заново, но считает себя только исполнителем. Две песни на один сюжет, даже если они радикально отличны по длине и словесному выражению, с точки зрения сказителя — одна и та же песня, только «исполненная» по-разному. Сказители неграмотны, так как представление о фиксированном тексте губительно для импровизационной техники.

Таким образом, из устной теории следует, что текст «Илиады» и «Одиссеи» приобрел фиксированную форму при жизни их великого автора или авторов (то есть Гомера). Классический вариант устной теории предполагает запись этих поэм под диктовку, так как при устной передаче в рамках импровизационной традиции их текст радикально изменился бы уже при следующем исполнении. Впрочем, существуют и другие объяснения. Созданы ли обе поэмы одним или двумя авторами, теория не объясняет.

Кроме того, устная теория подтверждает античные представления о том, что «было много поэтов и до Гомера». Действительно, техника устного эпического сказительства является результатом длительного, очевидно, многовекового развития, и не отражает индивидуальные черты автора поэм.

Неоаналитики не являются современными представителями аналитизма. Неоанализ — направление в гомероведении, которое занимается выявлением более ранних поэтических слоев, которые использовал автор (каждой из) поэм. «Илиада» и «Одиссея» сравниваются с киклическими поэмами, которые дошли до нашего времени в пересказах и фрагментах. Таким образом, неоаналитический подход не противоречит господствующей устной теории. Виднейший из современных неоаналитиков — немецкий исследователь Вольфганг Кульманн, автор монографии «Источники Илиады»[16].
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...Munich_272.jpg
Гомер (около 460 до н. э.)
Художественные особенности

Одна из важнейших композиционных особенностей «Илиады» — «закон хронологической несовместимости», сформулированный Фаддеем Францевичем Зелинским. Он состоит в том, что «У Гомера никогда рассказ не возвращается к точке своего отправления. Отсюда следует, что параллельные действия у Гомера изображаемы быть не могут; поэтическая техника Гомера знает только простое, линейное, а не двойное, квадратное измерение»[17]. Таким образом, иногда параллельные события изображаются как последовательные, иногда же одно из них лишь упоминается или даже замалчивается. Этим объясняются некоторые мнимые противоречия в тексте поэмы.

Исследователи отмечают связность произведений, последовательное развитие действия и цельные образы главных героев. Сравнивая словесное искусство Гомера с изобразительным искусством той эпохи, нередко говорят о геометрическом стиле поэм[18]. Впрочем, о единстве композиции «Илиады» и «Одиссеи» высказываются и противоположные мнения в духе аналитизма[19].

Стиль обеих поэм можно охарактеризовать как формульный. Под формулой при этом понимается не набор штампов, а система гибких (изменяемых) выражений, которые связаны с определенным метрическим местом строки. Таким образом, можно говорить о формуле даже тогда, когда некое словосочетание встречается в тексте лишь однажды, но можно показать, что оно являлось частью этой системы. Кроме собственно формул встречаются повторяющиеся фрагменты из нескольких строк. Например, при пересказе одним героем речей другого, текст может воспроизводиться вновь полностью или почти дословно.

Для Гомера характерны составные эпитеты («быстроногий», «розоперстая», «громовержец»); значение этих и других эпитетов следует рассматривать не ситуативно, а в рамках традиционной формульной системы. Так, ахейцы «пышнопоножные» даже в том случае, если они описываются не в доспехах, а Ахиллес «быстроногий» даже во время отдыха.
Историческая основа поэм Гомера

В середине XIX века в науке господствовало мнение, что «Илиада» и «Одиссея» неисторичны. Однако раскопки Генриха Шлимана на холме Гиссарлык и в Микенах показали, что это неверно. Позднее были открыты хеттские и египетские документы, в которых обнаруживаются определенные параллели с событиями легендарной Троянской войны. Дешифровка слоговой микенской письменности (Линейное письмо Б) дало много информации о жизни в эпоху, когда происходило действие «Илиады» и «Одиссеи», хотя никаких литературных фрагментов этой письменностью найдено не было. Тем не менее, данные поэм Гомера сложным образом соотносятся с имеющимися археологическими и документальными источниками и не могут использоваться некритично: данные «устной теории» свидетельствуют об очень больших искажениях, которые должны возникать с историческими данными в традициях подобного рода.
Гомер в мировой культуре
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...47Achilles.jpg
Средневековая иллюстрация к «Илиаде»
В Европе

Сложившаяся к концу классической эпохи система образования в Древней Греции была построена на изучении поэм Гомера. Они заучивались частично или даже полностью, по её темам устраивались декламации и т. д. Эта система была заимствована Римом, где место Гомера с I в. н. э. занял Вергилий. Как отмечает Маргарит Финкельберг, римлянами, которые видели в себе потомков побежденных троянцев, гомеровские поэмы были отвергнуты, следствием чего стало то, что они, продолжая сохранять свой канонический статус на грекоязычном Востоке, для латинского Запада были потеряны вплоть до эпохи Возрождения[20].

В послеклассическую эпоху создавались большие гекзаметрические поэмы на гомеровском диалекте в подражание или в качестве соревнования с «Илиадой» и «Одиссеей». Среди них можно назвать «Аргонавтику» Аполлония Родосского, «Послегомеровские события» Квинта Смирнского и «Приключения Диониса» Нонна Панополитанского. Другие эллинистические поэты, признавая достоинства Гомера, воздерживались от крупной эпической формы, полагая, что «в больших реках мутная вода» (Каллимах[21]) — что только в небольшом произведении можно достичь безупречного совершенства.

В литературе Древнего Рима первое сохранившееся (фрагментарно) произведение — перевод «Одиссеи», выполненный греком Ливием Андроником. Главное произведение римской литературы — героический эпос «Энеида» Вергилия представляет собой подражание «Одиссее» (первые 6 книг) и «Илиаде» (последние 6 книг). Влияние гомеровских поэм можно усматривать практически во всех произведениях античной литературы.

Западному средневековью Гомер практически не известен из-за слишком слабых контактов с Византией и незнания древнегреческого языка, однако гекзаметрический героический эпос сохраняет в культуре большое значение благодаря Вергилию.

В Византии Гомер был хорошо известен и тщательно изучался. До настоящего времени сохранились десятки полных византийских рукописей гомеровских поэм, что беспрецедентно для произведений античной литературы. Кроме того, византийские ученые переписывали, компилировали и создавали схолии и комментарии к Гомеру. Комментарий архиепископа Евстафия к «Илиаде» и «Одиссее» в современном критическом издании занимает семь томов. В последний период существования Византийской империи и после её крушения греческие рукописи и ученые попадают на Запад, и эпоха Возрождения заново открывает для себя Гомера.

Данте Алигьери помещает Гомера в первый круг Ада как добродетельного нехристианина.

В России

Фрагменты из Гомера переводил ещё Ломоносов, первый большой стихотворный перевод (шесть книг «Илиады» александрийским стихом) принадлежит Ермилу Кострову (1787). Особенно важен для русской культуры перевод «Илиады» Николая Гнедича (закончен в 1829), который был выполнен с оригинала с особенной тщательностью и очень талантливо (по отзывам Белинского). Пушкин, в свою очередь, о переводе Гомера отозвался в печати дважды: заметкой «Илиада Гомерова, переведенная Гнедичем…» («Литературная газета», 1830, № 2; см. т. 6) и двустишием «На перевод Илиады»:

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.

За месяц до этого стихотворения Пушкин отдал дань природному юмору и написал эпиграмму, вызванную каламбурным стечением обстоятельств (Гомер был слеп, а Гнедич — крив). Эпиграмма в рукописи старательно зачеркнута Пушкиным.

Также Гомера переводили В. А. Жуковский, В. В. Вересаев и П. А. Шуйский («Одиссея», 1948, издательство Уральского Университета, тираж 900 экз.), уже в наше время М. Амелин[22].
См. также

В честь Гомера назван кратер на Меркурии.
Литература
Тексты и переводы

С появлением книгопечатания, в 1488 году во Флоренции Димитрием Халкокондилом впервые были изданы «Илиада» и «Одиссея».
Русский прозаический перевод: Полное собрание творений Гомера. / Пер. Г. Янчевецкого. Ревель, 1895. 482 стр. (приложение к журналу «Гимназия»)
В серии «Loeb classical library» сочинения изданы в 5 томах (№ 170—171 — Илиада, № 104—105 — Одиссея); а также № 496 — Гомеровы гимны, Гомеровские апокрифы, биографии Гомера.
В серии «Collection Budé» сочинения изданы в 9 томах: «Илиада» (введение и 4 тома), «Одиссея» (3 тома) и гимны.
Краузе В. М. Гомеровский словарь (к Илиаде и Одиссее). Со 130 рис. в тексте и картою Трои. СПб., А. С. Суворин. 1880. 532 стб. (пример дореволюционного школьного издания)
Часть I. Греция // Античная литература. — СПб: Филологический факультет СПбГУ, 2004. — Т. I. — ISBN 5-8465-0191-5

Монографии о Гомере


Петрушевский Д. М. Общество и государство у Гомера. М., 1913.
Зелинский Ф. Ф. Гомеровская психология. Пг., Изд-во АН, 1920.
Альтман М. С. Пережитки родового строя в собственных именах у Гомера. (Известия ГАИМК. Вып. 124). М.-Л.: ОГИЗ, 1936. 164 стр. 1000 экз.
Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М.: Вост. лит. 1978. 2-е изд., доп. М., 2000.
Толстой И. И. Аэды: Античные творцы и носители древнего эпоса. М.: Наука, 1958. 63 стр.
Лосев А. Ф. Гомер. М.: ГУПИ, 1960. 352 стр. 9 т.э.
2-е изд. (Серия «Жизнь замечательных людей»). М.: Мол. гв., 1996=2006. 400 стр.
Ярхо В. Н. Вина и ответственность в гомеровском эпосе. Вестник древней истории, 1962, № 2, с. 4-26.
Сахарный Н. Л. Гомеровский эпос. М.: ХЛ, 1976. 397 стр. 10000 экз.
Гордезиани Р. В. Проблемы гомеровского эпоса. Тб.: Изд-во Тбил. ун-та, 1978. 394 стр. 2000 экз.
Шталь И. В. Художественный мир гомеровского эпоса. М.: Наука, 1983. 296 стр. 6900 экз.
Челышев П. В., Котенева А. В. Очерки по истории мировой культуры: боги и герои античной мифологии. М.: МГГУ, 2013. 351 с. 100 экз. ISBN 978-5-91615-032-2
Cunliffe R. J. A lexicon of the homeric dialect. L., 1924.
Leumann M. Homerische Würter. Basel, 1950.
Treu M. Von Homer zur Lyrik. München, 1955.
Whitman C.H. Homer and the heroic tradition. Oxford, 1958.
Лорд А. Сказитель. М., 1994.

Рецепция Гомера:

Егунов А. Н. Гомер в русских переводах XVIII—XIX вв. М.-Л., 1964. (2-е изд.) М.: Индрик, 2001.

Библиография гомеровских гимнов

Перевод гимнов Ивлин-Уайта (англ.)
В серии «Collection Budé»: Homere. Hymnes. Texte établi et traduit par J. Humbert. 8e tirage 2003. 354 p.

Русские переводы:

отдельные гимны переводил С. П. Шестаков.
Гомеровы гимны. / Пер. В. Вересаева. М.: Недра, 1926. 96 стр.
переизд.: Античные гимны. М.: Изд-во МГУ. 1988. С. 57-140 и комм.
Гомеровы гимны. / Пер. и комм. Е. Г. Рабинович. М.: Carte blanche, 1995.

Исследования:

Деревицкий А. Н. Гомерические гимны. Анализ памятника в связи с историей его изучения. Харьков, 1889. 176 стр.

Примечания

↑ Vidal-Naquet, Pierre Le monde d'Homère. — Perrin, 2000. — P. 19.
↑ Finley, Moses The World of Odysseus. — New York: New York Review of Books, 2002. — P. 11–2. — ISBN 978-1-59017-017-5; Finley’s figures are based upon the corpus of literary papyri published before 1963.
Введенский Б. А. . Большая советская энциклопедия Том 12 — Большая Советская Энциклопедия Второе издание
↑ Геродот 2.53.
↑ Graziosi, Barbara (2002). «The Invention of Homer»: 98–101.
↑ Анпектова-Шарова & Дуров, 2004, p. 63
↑ Одиссея VIII, 63 сл.
↑ Тронский И. М. История античной литературы М., 1983. С. 66.
↑ P. Chantraine, Dictionnaire étymologique de la langue grecque, Klincksieck, Paris, 1968, vol. 2 (3-4) p. 797 ad loc.
↑ H.G. Liddell, R. Scott, A Greek-English Lexicon, rev. ed. Sir Henry Stuart-Jones, Clarendon Press, Oxford, 1968 ad loc.
↑ Pseudo-Herodotus, Vita Homeri1.3 in Thomas W. Allen, Homeri Opera, Tomus V,(1912) 1946 p. 194. Cf. Lycophron, Alexandra, l.422
↑ Боура С.М. Героическая поэзия = Heroic Poetry. — М.: Новое литературное обозрение, 2002. — 808 с. — ISBN 5-86793-207-9. С. 547
↑ Анпектова-Шарова & Дуров, 2004, p. 64
↑ Введенский Б. А. . Большая советская энциклопедия Том 12 — Большая Советская Энциклопедия Второе издание
↑ Wolf F.A. Prolegomena ad Homerum. Halle, 1795
↑ Kullmann W. «Die Quellen der Ilias». Wiesbaden, 1960
↑ Зелинский Ф. Ф. «Закон хронологической несовместимости и композиция Илиады» (в сб. Χαριστήρια. СПб., 1897, стр. 106).
↑ См. напр. Лосев А. Ф. Гомер. М., 1960, с. 130 слл.).
↑ См. напр. Клейн Л. С. Анатомия «Илиады». СПб., 1998, стр. 10).
↑ Журнальный зал | НЛО, 2008 N93 | Т. Ф. ТЕПЕРИК, В. БУЯКОВА, АЛИНА БОДРОВА - Гаспаровские чтения √ 2008
↑ Гимн 2, 108—109.
↑ Гомер. Одиссея. Песнь первая. Перевод с древнегреческого и предисловие Максима Амелина. Новый мир. 2013, № 2.

Ссылки

Гомер. Зарубежные писатели. Биобиблиографический словарь
Гомер в библиотеке Максима Мошкова
Гомер на сайте «Лаборатория Фантастики»
Поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея» с комментариями, приложениями и иллюстрациями (недоступная ссылка с 14-05-2013 (389 дней) — история)
Греческие тексты поэм
Гомер «Одиссея» в переводе Шуйского, с комментариями
Гомеровский эпос: миф и ритуал. Акимова Л. И. Искусство Древней Греции: Геометрика и архаика. — СПб.: Азбука-классика, 2007.

Гесиод
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%...B8%D0%BE%D0%B4
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 1 мая 2014; проверки требуют 3 правки.
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...962.8-24.1.jpg
Гесиод
'Ηεσιοδος
Pseudo-Seneca BM GR1962.8-24.1.jpg
Скульптура, традиционно считавшаяся бюстом Сенеки, теперь идентифицирована как изображение Гесиода.
Род деятельности:

поэт
Жанр:

поэзия
Язык произведений:

древнегреческий
Произведения на сайте Lib.ru

Гесио́д (из Аскры; иногда Гезиод; др.-греч. Ἡσίοδος, VIII—VII века до н. э.) — первый исторически достоверный древнегреческий поэт и рапсод, представитель направления дидактического и генеалогического эпоса.

Содержание

1 Биография
2 Творчество
2.1 Труды и дни
2.2 Теогония
2.3 Другие работы
3 Память
4 Примечания
5 Литература
5.1 Тексты и переводы
5.2 Исследования
6 Ссылки

Биография
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...use_-_1891.jpg
Гесиод и Муза. Картина Гюстава Моро, 1891

Гесиод родился в Киме в Эолиде, но его отец, обедневший торговец, переселился в Беотию, где крестьянствовал в деревне Аскра, — «тягостной летом, зимою плохой, никогда не приятной»[1], — близ горы Геликон. Что заставило мальчика из бедной крестьянской семьи стать поэтом, неизвестно. Сам Гесиод рассказывает, что в юности, когда он пас скот, к нему явились Геликонские нимфы, вдохнули в него дар божественных песен и вручили жезл из пышного лавра — знак отличия рапсода.

Гесиод стал профессиональным рапсодом — исполнителем эпических песен. В своих произведениях он использовал язык и стилистическую технику малоазийского героического эпоса для новых задач религиозного и нравственного учительства. Гесиод выступает как пророк, «призванный» музами вещать истину, и, в отличие от безымянных певцов гомеридов, первым в греческой поэзии определяет себя как личность и называет своё имя.

Предание («Состязание Гомера и Гесиода») повествует о том, что когда царь Халкиды Амфидамант погиб в Лелантской войне, Гесиод участвовал в играх, устроенных в его память, состязался при этом с Гомером и был назван победителем. Стоит отметить, что царь Панед, председатель состязания, отдал предпочтение Гесиоду лишь потому, что тот повествовал о «земледелии и мире», а не «войнах и побоищах».[источник не указан 1706 дней] По сути, это первая в истории европейской цивилизации политически ангажированная литературная премия. Позже Панед вошел в греческую пословицу как воплощение слабоумия. Состязание датируется рубежом VIII—VII вв. до н. э., что даёт хронологическую опору для времени жизни самого Гесиода.
Творчество
Труды и дни
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...e_und_Tage.jpg
Первая страница «Трудов и дней» (Hesiodi Ascraei opuscula inscripta ΕΡΓΑ ΚΑΙ ΗΜΕΡΑΙ), базельское издание 1539 г.

Наиболее значительное произведение Гесиода — поэма «Труды и дни» (др.-греч. Ἔργα και Ἡμέραι), написанная в форме увещаний, обращённых к брату поэта Персу, который ведёт с Гесиодом тяжбу о наследстве и которого Гесиод убеждает не надеяться на неправедный суд подкупленных «царей» и своё пошатнувшееся состояние поправить упорным трудом. Ухудшение положения крестьянства формирует у Гесиода пессимистическое отношение к современности (изложение мифа о непрерывном ухудшении условий человеческой жизни от золотого века до железного). В поэму введён разнообразный материал нравственных правил и хозяйственных наставлений, она обильно оснащена фольклором: пословицами, поговорками, притчами, баснями, мифами. Изречения: «Кто верит женщине, тот верит вору», «Всякий дающему даст, не дающему всякий откажет» и др.[2]

Во второй части поэмы систематически описываются работы земледельца и мореплавателя, а также приметы, связанные с различными днями месяца[3].
Теогония

Другая поэма Гесиода, «Теогония» (др.-греч. Θεογονία), является попыткой привести в систему разноречивые эпические сказания о богах и связать богов в единое генеалогическое древо, начиная от предвечных Хаоса, Геи и Эрота и кончая Зевсом, устроителем нынешнего миропорядка, и его потомками.
Другие работы

Остальные сочинения, в древности приписывавшиеся Гесиоду, считаются в современной науке написанными позднее, в VII—VI веках до н.э.

Продолжением «Теогонии» была сохранившаяся лишь в немногих отрывках поэма «Каталог женщин» или «Эойя» — список красавиц, от брака которых с богами произошли герои, родоначальники знатных родов; здесь в генеалогической форме изъяснялось происхождение греческих племён.

«Щит Геракла» — поэма в 480 стихах. В ней не рассказывается о всех подвигах Геракла, а изображается его поединок с чудовищем Кикном, сыном Ареса.

Дошел до нас и ряд названий других произведений Гесиода («Меламподия», «Свадьба Фетиды и Пелея» и др).

Издание Меркельбаха-Уэста (Oxford, 1967, рус. пер. 2001) включает 363 (кроме подложных) сохранившихся в рукописях и найденных на папирусах фрагмента сочинений Гесиода.
Память

Павсаний в «Описании Эллады» (IX, 27) сообщает, что ещё во II веке в Феспиях была некая община, владевшая землями, связанными с именем Гесиода, члены которой хранили все местные предания о нём и показывали посетителям такие реликвии, как официальный список «Трудов и дней».

В честь Гесиода назван кратер на Меркурии и кратер на Луне.
Примечания

↑ Гесиод. Труды и дни. 640, пер. В. Вересаева
↑ Лосев А. Ф., Сонкина Г. А., Тахо-Годи А. А., Тимофеева Н. А., Черемухина Н. М. Античная литература. — М.: Просвещение, 1986. — 464 с. — С. 63.
↑ Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии. Тема 23

Литература
Тексты и переводы

Русские переводы:

Исиода Аскрейского творения. / Пер. А. Фрязиновского. СПб., 1779. XX, 86 стр.
Творения Гезиода. / Пер. П. И. Голенищева-Кутузова. М., 1807. 85 стр.
Творения Гезиода Аскрейского. / Пер. А. Огинского. СПб., 1830. XIV, 131 стр.
Гесиод. Подстрочный перевод поэм с греческого и прим. Г. Властова. СПб., 1885. 280 стр. (Работы и Дни. Теогония. Щит Геракла)
Гесиод. Работы и дни. Земледельческая поэма. / Пер. В. Вересаева. М.: Недра, 1927. 88 стр. 2000 экз.
Гесиод. Теогония. / Пер. В. Вересаева. (неоднократно издавался)
Гесиод. Щит Геракла. / Пер. О. П. Цыбенко. // Вестник древней истории. 1985. № 3.
Гесиод. Полное собрание текстов. Поэмы (Теогония. Труды и дни. Щит Геракла). Фрагменты (Перечень женщин или Эои. Великие Эои. Свадьба Кеика. Меламподия. Сошествие Пирифоя. Идейские дактили. Наставления Хирона. Великие труды. Астрономия. Эгимий. Горнило или Гончары). / Перевод фрагментов О. П. Цыбенко, вступ. ст. В. Н. Ярхо, комм. О. П. Цыбенко и В. Н. Ярхо. (Серия «Античное наследие»). М.: Лабиринт, 2001. 256 стр.

Английские и французские переводы:

В серии «Loeb classical library» (греческие тексты с английским переводом) изданы:
том I (№ 57, 1914) — Теогония, Труды и дни, фрагменты, свидетельства (включая «Состязание Гомера и Гесиода»);
том II (№ 503) — Щит, Каталог женщин, другие фрагменты (дополненное издание).
Athanassakis, Apostolos N., Theogony ; Works and days ; Shield / Hesiod; introduction, translation, and notes, Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1983. ISBN 0-8018-2998-4
В серии «Collection Budé» (греческие тексты и французские переводы) изданы поэмы: Hésiode. Théogonie. — Les Travaux et les Jours. — Bouclier. Texte établi et traduit par P. Mazon. 16e tirage 2002. XXX, 242 p.

Исследования

Властов Г. Теогония Гезиода и Прометей. СПб., 1897. 579 стр.
Waltz P. Hésiode et son poème moral. Bordeaux, 1906.
Martina Hirschberger, Gynaikôn Katalogos und Megalai Ehoiai. Ein Kommentar zu den Fragmenten zweier hesiodeischer Epen. BzA 198. München/Leipzig: K.G. Saur, 2004. Pp. 511. ISBN 3-598-77810-4. рецензия;

Ссылки

Три поэмы (греч. и англ.)
Схолии Цеца к Гесиоду по изданию 1823 года (греч.)
Глоссы и схолии к «Теогонии» по изданию 1876 года (греч.)
Гесиод в библиотеке Максима Мошкова
Гесиод — статья из электронной энциклопедии Кругосвет.
Гесиод: научно-поэтическая мудрость — Акимова Л.И. Искусство Древней Греции: Геометрика и архаика. - СПб.: Азбука-классика, 2007.

Труды и дни
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%...B4%D0%BD%D0%B8
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Труды и дни
Ἔργα καὶ Ἡμέραι
Жанр:

Поэма
Автор:

Гесиод
Язык оригинала:

древнегреческий
Год написания:

~ 700 год до н. э.
Перевод:

Викентий Вересаев (1927)

«Труды и дни» (др.-греч. Ἔργα καὶ Ἡμέραι; также известна как «Работы и дни») — поэма древнегреческого поэта Гесиода, одно из классических произведений античной литературы. Считается первым произведением дидактического жанра в древнегреческой литературе.

Содержание

1 Содержание
2 Значение
2.1 Золотой век и регрессивная интерпретация истории
2.2 Мифы о Прометее и Пандоре
3 Переводы
4 Примечания

Содержание

«Труды и дни» написаны в форме обращения Гесиода к своему брату Персу с привлечением мифологических, этических и практических хозяйственных знаний.

В «Трудах и днях» выделяют следующие компоненты[2]:

Воззвание к Музам (1-9);
Обращение к брату (10-41);
Рассказ о Прометее и Пандоре (42-105);
Рассказ о смене веков (золотой → серебряный → медный → век героев → железный) (106-201);
Басня о слабом и сильном, соловье и ястребе (203-212);
Второе обращение к брату (213-224);
Рассказ о двух городах (225-273);
Третье обращение к брату. Призыв предусматривать результат своих действий (274-341);
Третье обращение к брату. Личные отношения (342-380);
Практические советы по достижению достатка (381-694);
Советы по выбору жены (695-705);
Прочие советы (706-764);
Народный календарь (765-828).

Последние две части наиболее часто подвергаются сомнению в аутентичности.
Значение

«Труды и дни» — один из важнейших источников по изучению дофилософской мысли Древней Греции. В произведении содержится ряд идей, которые использовались позднейшими авторами.

«Труды и дни» имели большое значение для формирования антропоцентрического мировоззрения в Древней Греции[3]. Благодаря присущему рационализму и акценту на описании жизни людей поэму называют «совершенно светским видом эпоса».

В поэме также впервые зафиксировано название звезды Сириус (др.-греч. Σείριος — Séirios).
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...e_und_Tage.jpg
Первая страница издания «Трудов и дней» на древнегреческом с параллельным латинским переводом. — Базель, 1539.
Золотой век и регрессивная интерпретация истории

В «Трудах и днях» даётся первое в европейской мысли осмысление истории в развитии. Кроме того, это также первая её интерпретации как регрессивного процесса, в то время как в целом в Греции большее распространение получила идея истории как прогрессивного процесса. В то же время, аналогичная классификация о смене эпох существует в индийской и иранской мифологии, хотя Гесиод и добавил к ней «век героев» (в оригинале — «род героев» или «поколение героев»). Часто высказывается мнение, что Гесиод заимствовал четырёхчастную схему с Востока, но дополнил её веком героев, поскольку «в его времена ещё слишком живы были эпические воспоминания о микенской цивилизации». Альтернативой заимствованию с Востока называется фольклорное происхождение концепции. Отдельные исследователи называют «век героев» более поздней вставкой, хотя на фоне всего описания он выглядит уместно.

Гесиоду приписывают введение в употребление понятия «золотой век», хотя в оригинале употребляется «др.-греч. χρύσεον γένος ἀνθρώπων» (chrúseon génos anthrópon — золотой род или золотое поколение[16] человечества). Это связывается с тем, что в Греции была распространена генеалогическая, а не хронологическая интерпретация истории[17].
Мифы о Прометее и Пандоре

Мифы о похищении огня Прометеем и о Пандоре содержится также в «Теогонии»[18], причём в «Трудах и днях» рассказ о Пандоре и представлен в более полном виде[2]. В «Трудах и днях» Гесиод представляет Прометея не как героя, а как отрицательного персонажа, который своими действиями навлёк гнев Зевса на людей[2].
Переводы

Гесиод. Подстрочный перевод поэм с греческого и прим. Г. Властова. — СПб., 1885. — 280 с. (Работы и Дни. Теогония. Щит Геракла)
Гесиод. Работы и дни. Земледельческая поэма. / Пер. В. Вересаева. — М.: Недра, 1927. — 88 с. — 2000 экз.
Гесиод. Полное собрание текстов. Поэмы (Теогония. Труды и дни. Щит Геракла). Фрагменты (Перечень женщин или Эои. Великие Эои. Свадьба Кеика. Меламподия. Сошествие Пирифоя. Идейские дактили. Наставления Хирона. Великие труды. Астрономия. Эгимий. Горнило или Гончары). / Перевод фрагментов О. П. Цыбенко, вступ. ст. В. Н. Ярхо, комм. О. П. Цыбенко и В. Н. Ярхо. (Серия «Античное наследие»). — М.: Лабиринт, 2001. — 256 с.

Примечания

↑ Куманецкий К. История культуры Древней Греции и Рима. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 62
Ярхо В. Н. Гесиод и его поэмы. // Гесиод. Полное собрание текстов. / Пер. В. В. Вересаева, О. П. Цыбенко. Вступительная статья В. Н. Ярхо. Комментарии О. П. Цыбенко и В. Н. Ярхо. — М.: Лабиринт, 2001.
Строгецкий В. М. Формирование представлений о мире человека в классической Греции // Мнемон. Вып. 3. — СПб., 2004. — С. 99
↑ Holberg, J. B. Sirius: Brightest Diamond in the Night Sky. — Chichester, UK: Praxis Publishing, 2007. — P. 15–16
Фролов Э. Д. Факел Прометея. — 2-е издание. — Л.: ЛГУ, 1991. — С. 357
↑ Кон И. С. Прогресс // Большая советская энциклопедия
↑ Никулина Н. Н. Истоки идеи прогресса в творческом наследии европейских мыслителей античности и средневековья // Вестник МГТУ. — 2011, том 14, № 2. — С. 411
↑ Чернышов Ю. Г. Гесиод и Овидий: опыт источниковедческого анализа античных описаний «золотого века» // Источниковедческие проблемы всеобщей истории. — Караганда, 1991. — С. 18
↑ Trencsényi-Waldapfel I. Untersuchungen zur religionsgeschichte. — Budapest, 1966. — S. 137.
↑ Eliade M. A history of religious ideas. — Vol. 1. — Chicago, 1978. — P. 254—255, 449.
↑ Günther R., Müller R. Socialutopien der Antike. — Leipzig, 1987. — S. 20.
↑ Фролов Э. Д. Факел Прометея. — 2-е издание. — Л.: ЛГУ, 1991. — С. 358
↑ Kühn J. Eris und Dike. Untersuchungen zu Hesiods EH // Würzburger Jahrbücher. — Bd.2. — 1947. — S. 284.
↑ Vernant J.-P. Mythe et pensée ches les Grecs — P., 1965 — P.19 — 47.
↑ Kirk G. S. Myth. Its meaning and functions in ancient and other cultures. — Berkeley, Los Angeles,1970. — P.233-235.
↑ Варианты перевода γένος в словаре И. Х. Дворецкого: рождение, происхождение; род, семья; отпрыск, потомок, потомство; род, племя; знатное происхождение; знать; элемент, стихия.
↑ Чернышов Ю. Г. Гесиод и Овидий: опыт источниковедческого анализа античных описаний «золотого века» // Источниковедческие проблемы всеобщей истории. — Караганда, 1991. — С. 16
↑ Имя Пандоры в «Теогонии» не называется, но сам миф в общих чертах присутствует

Орфей
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%...84%D0%B5%D0%B9
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...idice-1864.jpg
Фредерик Лейтон. Орфей и Эвридика
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...3%A9e_1865.jpg
Гюстав Моро. Смерть Орфея
У названия этой статьи существуют и другие значения, см. Орфей (значения).

Орфе́й (др.-греч. Ὀρφεύς), в древнегреческой мифологии — легендарный певец и музыкант — исполнитель на лире, чьё имя олицетворяло могущество искусства.

Основатель культовых обрядов орфических мистерий и религиозно-философского учения орфизма. Образ Орфея присутствует в значительном количестве произведений искусства.

Содержание

1 Происхождение
2 Мифы
3 Орфей и Эвридика
4 Гибель
5 Орфизм
6 Образ в искусстве
7 «Гробница Орфея»
8 Примечания
9 Ссылки

Происхождение

По наиболее распространенному варианту, сын фракийского речного бога Эагра и музы Каллиопы (а Эагр был потомком Атланта в пятом колене через Алкиону, одну из дочерей его), муж нимфы Эвридики. По другим версиям, сын Эагра и либо Полигимнии, либо Клио, либо Мениппы; либо Аполлона (у Пиндара) и Каллиопы.

Согласно лексикону Суды, родился за 11 поколений до Троянской войны и прожил 9 или 11 поколений. Согласно Геродору, было два Орфея, позднейший из которых был аргонавтом. Ученик Лина или Мусея, либо сын Мусея, либо учитель Мусея.

Из сохранившихся авторов впервые упомянут у Алкея[6] и Ивика[7][⇨].
Мифы

Фракиец, из области киконов. Жил в селении Пимплея у Олимпа.

Возлюбленный Аполлона. Аполлоном ему была подарена золотая лира, с помощью которой можно было приручать диких животных, двигать деревья и скалы. Эсхил в трагедии «Агамемнон» так описывает воздействие голоса Орфея (обращаясь к корифею): «Язык твой — язык Орфея наоборот: Тот водил за собой все, вызывая радость своим голосом…».

Довёл количество струн на лире до девяти. Победил в игре на кифаре в погребальных играх по Пелию.

Участвовал в походе аргонавтов за золотым руном. Об этом имеется упоминание в фрагменте из произведения Симонида и в поэзии Пиндара. Он пел команду гребцам. Давнейшее из дошедших до нас изображений Орфея — его фигура на метопе сокровищницы сикионцев в Дельфах среди всадников, которых принято считать аргонавтами.

Отправился в Египет и там значительно усовершенствовал свои знания, став первым в теологии, обрядах, поэзии и музыке[16]. Запрещал пролитие крови.

Не почитал Диониса, а поклонялся Солнцу-Аполлону, восходя на Пангейскую гору к восходу. Был посвящён в Самофракийские мистерии. По другому рассказу, открыл тайные обряды Диониса, установил их на горе, названной от его кифары Кифероном. Построил храм Коры Сотеры в Спарте. Деревянная статуя Орфея находилась в храме Деметры Элевсинской в Лаконике.
Орфей и Эвридика

После смерти жены спускался за ней в подземное царство. Очаровал своим пением и игрой на лире Аида и Персефону так, что они согласились возвратить на землю Эвридику, но она вынуждена была сразу же вернуться назад, потому что Орфей нарушил условие поставленное богами — взглянул на неё ещё до выхода из подземного царства. Согласно Овидию, после окончательной потери Эвридики разочаровался в женской любви и научил фракийцев любви к юношам[23].
Гибель
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...in_Orpheus.jpg
Эмиль Бен. Смерть Орфея, 1874
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...ouvre_G416.jpg
Гибель Орфея, стамнос работы вазописца Гермонакса, Лувр

Существует несколько рассказов о его смерти. По Овидию, был растерзан фракийскими менадами за то, что презрел их любовные притязания. По Конону, фракийские и македонские женщины убили Орфея за то, что он (будучи жрецом местного храма Диониса) не допустил их к мистериям. Либо был убит за то, что стал свидетелем мистерий Диониса, превращён в созвездие Коленопреклоненного. Либо за то, что в песне восхвалил богов, но пропустил Диониса. Убит фракийскими женщинами в городе Дие (Македония), урну показывали у реки Геликон в Македонии. По версии Павсания, был поражён молнией.
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...%281494%29.jpg
Дюрер. Гибель Орфея, 1494

Мифы о растерзании Орфея менадами легли в основу орфических культов. Его растерзание бассаридами описывалось в трагедии Эсхила «Бассариды», где упоминалась и гора Пангей (фр.23-24 Радт).

Эдониек, убивших Орфея, Дионис превратил в дубы[29]. В отместку за Орфея фракийцы татуировали своих жен[30]. Музы собрали вместе его растерзанное на куски тело и похоронили его тело в Либетрах, а лиру Зевс поместил среди созвездий[12]. Гимны Орфея пели Ликомиды при совершении таинств[31]. Голова и лира плыли по Гебру и выброшены на Лесбос у Мефимны (или только голова)[32], лиру поместили в святилище Аполлона. На Лесбосе было святилище, где пророчествовала его голова[33]. По одному из древнегреческих мифов, после смерти Орфей был помещён на небо в образе Лебедя, недалеко от Лиры. После смерти его душа выбрала жизнь лебедя из-за ненависти к женщинам[34].
Орфизм

Полумифическому Орфею приписывается создание одной из наиболее значительных предфилософских школ Древней Греции — орфизма. Эта школа была по сути религиозной, а орфизм можно назвать своего рода «ересью» на основе традиционной греческой религии. Тем не менее, «Орфей» и орфизм сыграли определённую роль в генезисе философского мышления, предопределив некоторые принципы ранней греческой науки.

Орфизм получил наибольшее распространение в VI веке до н. э. в Аттике эпохи Писистрата, в VI-V веках до н. э. укоренившись главным образом в Южной Италии и на Сицилии[14].

От орфической школы сохранился ряд своеобразных сочинений: это орфические теогонии, священные сказания и другое. В основном эти произведения дошли во фрагментах — либо на пластинках или папирусах, либо в позднейших пересказах. Однако уже классическая критическая традиция (Платон и Аристотель) пересказывают основные положения орфической школы. Прародителями всего, вслед за Гесиодом, выступают Океан и Тефия, родившиеся от Геи и Урана. Океан и Тефия прежде были сплетены вместе, но затем разделились под действием «лютой вражды». Тогда же породился и Эфир, в котором появились планеты, звёзды, горы и моря. Возникновение животного «подобно плетению сети» — оно возникает из органов постепенно (в этом Орфей предопределил прото-эволюционную концепцию Эмпедокла).

Известен миф о Дионисе Загрее, сыне Зевса и Персефоны, растерзанном титанами, стихийными силами земли. Вкусившие плоть Диониса, они были испепелены молниями Зевса, и из этого пепла, смешавшейся с кровью бога, произошел человеческий род, который и отличается дерзновенностью титанов и страдальчеством Диониса. Отсюда - орфизм как учение о равенстве всех людей, независимо от сословий. В основе орфической антропологии лежит утверждение о двойственности природы человека, имеющем два начала: низшее - телесное, титаническое, и высшее - духовное. Нравственный долг каждого человека, учили орфики, состоит в том, чтобы содействовать освобождению дионисийского начала, очиститься от унаследованной от титанов скверны[14].

Своеобразным сводом их молитв-заклинаний является сборник философско-ритуального характера, авторство которых приписывается Орфею, известный под названием «Орфические гимны»[14].
Образ в искусстве

Орфей как художественный образ известен нам уже в искусстве первой половины VI в. до н. э.[14]

Орфей — действующее лицо трагедии Аристия и неизвестного автора «Орфей», комедии Антифана «Орфей». Аристотель отрицал его существование.

Как отмечает исследовательница Е. Гнездилова, среди многочисленных античных и библейских мифов, используемых в литературе XX столетия, миф об Орфее занимает особое место, благодаря ему в культуре XX века актуализируются проблемы художественного творчества, психологии творческой личности, исследуется феномен Поэта, а также обсуждаются такие экзистенциальные категории, как одиночество, любовь, смерть[14].

Канадский литературовед Ева Кушнер, исследовавшая особенности интерпретации мифа об Орфее во французской литературе XIX - первой половины XX века, отмечала тогдашнюю особую популярность мотива любви Орфея и Эвридики, что связывала с общим для многих французов настроением одиночества и бесприютности человека в мире[14].
«Гробница Орфея»

В селе Татул в 10 км от города Момчилград в 2004 году группа болгарских археологов под руководством Николая Овчарова обнаружила фракийское святилище со скальной гробницей, которая была объявлена «гробницей Орфея» и преобразована в археологический музей-заповедник. Архивировано из первоисточника 28 ноября 2012. для посещения туристов.
Примечания

↑ Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии. Лекция X
↑ Схолии к Аполлонию Родосскому. Аргонавтика I 23; Евстафий. К Илиаде X 442; Цец. Хилиады I 12 // Комментарий Д. О. Торшилова в кн. Гигин. Мифы. СПб, 2000. С.23
↑ Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.36
↑ Комментарий Д. О. Торшилова в кн. Гигин. Мифы. СПб, 2000. С.23.
↑ Платон. Государство II 363с
↑ Алкей, фр. 80 Дильс конъектура // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.37
↑ Ивик, фр. 27 Дильс // Примечания А. А. Тахо-Годи в кн. Платон. Собрание сочинений. М., 1990-94. В 4 т. Т.3. С.569
↑ Диодор Сицилийский. Историческая библиотека V 77, 3
↑ Страбон. География VII, фр.18
↑ Псевдо-Климент Римский. Гомилии V 15 // Лосев А. Ф. Мифология греков и римлян. М., 1996. С.431; Лихт Г. Сексуальная жизнь в Древней Греции. М., 2003. С.397
↑ Эсхил. Агамемнон, 1629—1630. Фрагменты ранних греческих философов. Под ред. А. В. Лебедева. М., 1989.; Клавдиан. Похищение Прозерпины II Вступ. 15-28
Псевдо-Эратосфен. Катастеризмы 24
↑ Гигин. Мифы 273
Миф об Орфее в литературе первой половины XX века
↑ Пиндар. Пифийские песни IV 175; Аполлоний Родосский. Аргонавтика I 24-34; Псевдо-Аполлодор. Мифологическая библиотека I 9, 16; Валерий Флакк. Аргонавтика I 470; Гигин. Мифы 14 (с.23)
↑ Диодор Сицилийский. Историческая библиотека IV 25, 3
↑ Аристофан. Лягушки 1032, реплика Эсхила; Гораций. Наука поэзии 392
↑ Диодор Сицилийский. Историческая библиотека IV 43, 1
↑ Дамагет. Эпиграмма 2 Пейдж
↑ Лактанций. Божественные установления I 22, 15
↑ Павсаний. Описание Эллады III 13, 2
↑ Павсаний. Описание Эллады III 20, 5
↑ Овидий. Метаморфозы X 79-85; Гигин. Астрономия II 7, 3
↑ Овидий. Метаморфозы XI 1-41
↑ Фотий. Библиотека, 186.
↑ Гигин. Астрономия II 6, 3
↑ Гигин. Астрономия II 7, 1
↑ Павсаний. Описание Эллады IX 30, 5.7; Диоген Лаэртский I 5
↑ Овидий. Метаморфозы XI 67-84
↑ Плутарх. Почему божество медлит с воздаянием 12
↑ Павсаний. Описание Эллады IX 30, 12
↑ Фанокл. Любовные страсти; Вергилий. Георгики IV 523—527; Овидий. Метаморфозы XI 51-55; Лукиан. Неучу, который покупал много книг 11; О пляске 51
↑ Филострат. Жизнь Аполлония Тианского IV 14
↑ Платон. Государство X 620а

Ссылки

Опера Клаудио Монтеверди «Орфей» (L' Orfeo). Архивировано из первоисточника 28 ноября 2012.
Краткое содержание (синопсис) оперы Глюка «Орфей» на сайте «100 опер».
Г.Росси. Мастер священной лиры. Архивировано из первоисточника 28 ноября 2012.
Орфей и Эвридика. Архивировано из первоисточника 28 ноября 2012. — сюжет мифа и история его героев в литературе, музыке, изобразительном искусстве.
Святилище Орфея в болгарской деревне Татул. Архивировано из первоисточника 28 ноября 2012.

Лин
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9B%D0%B8%D0%BD
Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Лин (др.-греч. Λῖνος), в древнегреческой мифологии имя нескольких персонажей, близких по характеру. По лексикону Фотия, их три: (1) сын Каллиопы, (2) сын Аполлона и Алкионы, (3) сын Псамафы и Аполлона.
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...sParentage.png
Лин

Слово лин встречается в «Илиаде» (XVIII 570)[3]. Припев «айлинон» встречается у Эсхила, Софокла и Еврипида. Памф и Сапфо называют его Ойтолин[4].

Содержание

1 Мифический певец
2 Фиванская версия
3 Лин-ребёнок
4 Сочинения Лина
5 Примечания

Мифический певец

Лин — сын Аполлона и Каллиопы (либо Аполлона и Урании), либо сын Урании и Амфимара, либо сын Эагра и Мениппы[8], либо сын Эагра и Каллиопы, или Гермеса и Урании[10], или сын Аполлона и Эфусы, отец Пиера. В большинстве родословных — брат Орфея, величайший знаток музыки.

По некоторым, его родина — Аполлония на Крите. По Гераклиду Понтийскому, Лин — евбеец, впервые сочинил плачи (трены). Он победил в пении на погребальных играх по Пелию.

По одному из сказаний, Аполлон убил его, так как тот пытался сравниться с ним в пении. На Геликоне ему приносят жертвы перед жертвоприношением Муз. Его могила на Евбее, где он умер от стрелы Аполлона. Его оплакивают.

Действующее лицо пьесы Ахея Эретрийского «Лин».
Фиванская версия

По этой версии, фиванец Лин — сын Исмения. Он обучал юного Геракла пению и игре на кифаре. Однажды Лин побил его, но Геракл нанес ему удар кифарой и убил. По некоторым, учитель Геракла именуется сыном Аполлона. Обучение им Геракла было представлено в комедии Алексида «Лин». Похоронен у фиванцев, затем могила затерялась.
Лин-ребёнок

По третьей версии, Лин был сыном Аполлона и Псамафы[21]. Младенцем был разорван собаками[22].

Согласно Павсанию, в Аргосе находилась могила автора поэм[23].
Сочинения Лина

По некоторым сведениям, он изобрел письменность, описал пеласгическими буквами деяния первого Диониса[24]. По Гиппоботу, причислялся к двенадцати мудрецам[25]. Некоторыми античными авторами причислялся к списку семи мудрецов.

Лину приписывается ряд сохранившихся фрагментов, находящихся в русле предфилософской традиции и имеющих немало общего с орфизмом; видимо, под именем Лина в античное время была известна поэма, в которой говорилось о начале всех вещей и элементах. Несмотря на философскую значимость, судя по ряду фрагментов (DK B 11-12), поэма «Лина» была ещё очень мифологична.

Лин считает, что было время, когда все вещи были вместе и каждая вещь была частью Целого. Наступит время, когда снова всё будет одно. И так по кругу из чего следует, что бытие неуничтожимо. Боги произошли из хаоса.

Лин говорит о необходимости обуздать чрево — источник всех безобразий.

Перевод сохранившихся текстов см. в книге: Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.70-73.
Примечания

↑ Мифы народов мира. М., 1991-92. В 2 т. Т.2. С.55-56, Любкер Ф. Реальный словарь классических древностей. М., 2001. В 3 т. Т.2. С.283; См. Нонн. Деяния Диониса XLI 376
↑ Лосев А. Ф. Мифология греков и римлян. М., 1996. С.617
↑ Комментарий к Илиаде. С.513.
↑ Павсаний. Описание Эллады IX 29, 8
↑ Вергилий. Буколики IV 57
↑ Гигин. Мифы 161; выписки Досифея 1; Гесиод, фр.305 М.-У.; Лобон Аргосский. О поэтах
Павсаний. Описание Эллады IX 29, 6
↑ Комментарий Д. О. Торшилова в кн. Гигин. Мифы. СПб, 2000. С.195
↑ Псевдо-Аполлодор. Мифологическая библиотека I 3, 2;
↑ Диоген Лаэртский I 4
↑ Комментарий Д. О. Торшилова в кн. Гигин. Мифы. СПб, 2000. С.23
↑ Стефан Византийский. Этника // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.541
↑ Гераклид Понтийский, фр.157 Верли // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.70
↑ Гигин. Мифы 273
↑ Диоген Лаэртский I 4; Примечания В. Г. Боруховича в кн. Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972. С.127
↑ Пиндар, фр.139 Бергк
↑ Псевдо-Аполлодор. Мифологическая библиотека II 4, 9; Элиан. Пёстрые рассказы III 32
↑ Феокрит. Идиллии XXIV 106
↑ Афиней. Пир мудрецов IV 57, 164b-d
↑ Павсаний. Описание Эллады IX 29, 9
↑ См. Каллимах. Лин (из кн.1 «Причин»); Стаций. Фиваида I 588; VI 64
↑ Овидий. Ибис 480
↑ Павсаний. Описание Эллады II 19, 8
↑ Дионисий Скитобрахион, фр.8 = Диодор Сицилийский. Историческая библиотека III 67, 4 // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.70; Тацит. Анналы XI 14
↑ Диоген Лаэртский I 42

Мусей
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%...81%D0%B5%D0%B9
Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Мусей (др.-греч. Μουσαῖος) — В древнегреческой мифологии[1] певец, поэт и герой, почитавшийся афинянами.

Из родословных видно, что первоначально это элевсинский герой, затем связывался с Афинами. Или сын Евмолпа[2]. Согласно историку Филохору, сын Евмолпа и Селены[3]. Согласно историку Андрону, отец Эвмолпа третьего, сын Антифема, сына Эвмолпа, сына Керика, сына Эвмолпа старшего[4]. Или сын Антиофема (Антифема), сына Экфанта, сына Керкиона, и Селены[5]. Или сын Метиона и Стеропы, изобрёл алфавит[6]. Или сын Лина, или сын Фамирида, внук Филаммона[1]. Или ученик Орфея, сын Евмолпа (Лексикон Суды). Либо сын Орфея, посвятил Геракла в Элевсинские мистерии[7]. Его жену звали Антиопа или Деиопея (разные чтения текста Гермесианакта)[8].

По мнению Павсания, от него не сохранилось ничего бесспорного, кроме гимна к Деметре у Ликомидов[9]. По утверждению Демокрита, изобрёл гексаметр[10]. Согласно Ономакриту, мог летать, получив дар от Борея[11]. Похоронен на холме Мусейон[12]. Написал, что орёл кладёт трёх птенцов, высиживает двух, питает одного[13]. Умер и похоронен в Фалере[14].

Есть версия, что перед битвой с гигантами на Крите Мусей перешёл от гигантов на сторону богов, за что удостоился почестей[15].

Считался автором поэмы «Эвмолпия»[16], поэмы «Титаномахия», поэмы о Триптолеме[17].

К нему обращался Орфей в своём гимне[18].
Примечания

См. Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.66-70 (собрание свидетельств и фрагментов поэм, приписанных Мусею)

Любкер Ф. Реальный словарь классических древностей. М., 2001. В 3 т. Т.2. С.418
↑ Лобон Аргосский. О поэтах; Диоген Лаэртский. О знаменитых философах I 3
↑ Филохор, фр.209 Якоби = Схолии к Аристофану. Лягушки 1033 // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.66; см. Климент. Протрептик 74, 4 (сын Селены)
↑ Андрон, фр.13 Якоби // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.66
↑ Лексикон Суды // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.66
↑ Схолии к Дионисию Фракийскому, стр.183 // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.67, 137
↑ Диодор Сицилийский. Историческая библиотека IV 25, 1
↑ Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.66; Эллинские поэты. М., 1999. С.289
↑ Павсаний. Описание Эллады IV 1, 5
↑ Демофрит, фр.568а Лурье // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.67
↑ Ономакрит, фр.195 Керн = Павсаний. Описание Эллады I 22, 7
↑ Павсаний. Описание Эллады I 25, 8
↑ Мусей, фр.21 Керн = Аристотель. История животных VI 6 (37); Плутарх. Марий 36
↑ Диоген Лаэртский I 3
↑ Диодор Сицилийский. Историческая библиотека V 71, 3
↑ Павсаний. Описание Эллады X 5, 6
↑ Павсаний. Описание Эллады I 14, 3
↑ Античные гимны. М., 1988. С.179-180

Эпименид
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%...BD%D0%B8%D0%B4
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...Epimenides.jpg
Эпименид

Эпимени́д (др.-греч. Ἐπιμενίδης) — древнегреческий жрец и провидец, представитель предфилософской традиции, эпический поэт.

Содержание

1 Биография
2 Парадокс Эпименида
3 Литература
4 См. также

Биография

Эпименид родился в VII веке до н. э. на острове Крите, в городе Фесте, жил потом в Кноссе; в древних сказаниях изображается любимцем богов и прорицателем. По словам Аристотеля, он не предсказывал будущего, но разъяснял тёмное прошлое. Сообщается об особом космогоническом учении его. Когда афиняне после восстания Килона хотели очиститься от Килонова проклятия, они пригласили Эпименида для принесения очистительных жертв (в 596 до н. э.). Эпименид совершил жертвоприношения и в вознаграждение взял только ветвь с оливы, посвящённой Афине и заключил договор о дружбе между кносцами и афинянами.

По позднейшему преданию, Эпименид юношей заснул в зачарованной пещере и проснулся лишь через 57 лет (миф, лёгший в основу «Пробуждения Эпименида» Гёте).

Исторически известный Эпименид умер в преклонной старости (якобы 154 лет), на Крите. Некоторые учёные отрицали существование Эпименида. Ср. Schultess, «De Epimenide Crete» (Бонн, 1877); G. Busolt, «Griechische Geschichte» (II, § 16).

Эпимениду приписывается стих о лживости критян (цитирован в Новом Завете у апостола Павла в Тит. 1:12: Κρήτες ἀεί ψεύσται и т. д.), приводимый издавна в логиках в пример логического круга (circulus vitiosus), ввиду критского происхождения самого Эпименида. Ему (по другой версии, Клеанфу) принадлежат и другие слова апостола Павла: «…ибо мы Им живём и движемся и существуем…» (Деян. 17:28).

Эпименид Критский долгое время проспал в пещере Зевса на горе Ида; он постился и пребывал в продолжительных экстатических состояниях. По другой версии он просто проспал в ней 57 лет, но не постарел. Пещеру он покинул обладателем «великих мудростей», а именно, определённой экстатической техники. Путешествуя повсюду, он предсказывал будущее, разъяснял скрытый смысл прошлого и очищал города от миазмов, порождённых преступлениями.

По Эпимениду было два первоначала — Аэр и Ночь
Парадокс Эпименида

Эпимениду иногда приписывают авторство парадоксального утверждения «Все критяне лжецы». Так как Эпименид сам являлся урожденцем Крита, то это высказывание должно быть одновременно истинным и ложным.
Литература

Зайков А.В. Эпименид в Спарте (Критская экстатическая мантика и становление «спартанского космоса») // Вестник древней истории. М., 2002. № 4. Стр. 110—130.
Фрагменты ранних греческих философов. Раздел Предфилософская традиция / Подгот. изд. Лебедев А. В. Отв. ред.: И. Д. Рожанский. — М.: Наука, 1989. — Ч. 1. — 575 с. — ISBN 5-02-008030-6
Эпименид // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: В 86 томах (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.

Ферекид
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A4%...BA%D0%B8%D0%B4
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...Pherecydes.jpg
Ферекид Сиросский
http://upload.wikimedia.org/wikipedi...es_f_61v_1.png
Нюрнбергская хроника, иллюстрация

Фереки́д Сир(ос)ский (др.-греч. Φερεκύδης, 584/583 — 499/98 до н. э.), с греч. острова Сирос — древнегреческий космолог и мифограф, написавший «Теогонию» и «Космогонию». Современник Анаксимандра и так назыв. Семи мудрецов, к числу которых некоторыми авторами причислялся.
Биография

Его родной остров — Сирос, близ Делоса — оба входящие в архипелаг Киклады. Сын Бабия[2], Ферекид родился около 45-й олимпиады и жил во времена лидийских царей Алиатта (600—560 гг.) и Кройса (560—545 гг.).

Такие авторы, как Климент Александрийский и Филон Библский, утверждают, что «Ферекид не получал наставлений в философии ни от какого учителя, но приобрел свое знание из тайных книг финикийцев». Утверждается, что затем он стал учеником Питтака и жил на Лесбосе. Также упоминается, что он путешествовал по Элладе и Египту.

Ферекид считается первым (самым древним) греческим прозаиком, он автор «Теогонии» (вар. назв. «Богосмешение», «Семинедрие» — по Дамаскию «пять недр») — одного из первых прозаич. соч. греков. Также написал «Космогонию». Примыкает к орфизму[6]. В нем. «Словаре античности» он характеризуется как «автор космологич. произведений с мифологич. окраской, в основе которых лежала мысль о том, что мировое устройство является не чем иным, как следствием воздействия божеств. на земное», согласно другому утверждению — «его мифология — плод сознательного мифотворчества». «Ферекид пользовался ионийским диалектом, писал в сказовом стиле, простыми, короткими предложениями, как об этом можно заключить на основе единственного большого фрагмента его произведения, обнаруженного на египетском папирусе», — отмечается в Словаре «Античные писатели» (СПб., 1998). Ферекид признавал вечность начальной троицы богов: Заса (вар. Зевса, эфирные выси неба), Хтонии (девичье имя Геи, подземные глубины[9]) и Хроноса (время). Зас становится Зевсом в качестве жениха Хтонии, которая в качестве невесты Зевса приобретает имя Геи (отсюда другое название его труда — «Смешение богов»). Также Ферекид различал три элемента: огонь, воздух, воду — кот. создал из своего семени Хронос, кот. далее распадаются на пять частей (по Г. Гомперцу: пространства звёзд, солнца, луны, воздуха и моря) из которых возникают сверхъестественные существа («новое многочисл. поколение богов»). Структура его космогонии согласно Дамаскию обнаруживает сходство с космогонией Анаксимандра. Отмечают разницу его концепции с «Теогонией» Гесиода. Советский философский словарь отмечал, что его «мифотворч. традиция переплетается с науч.-философской», по ЭСБЕ — он «стоит на границе между наивным миросозерцанием мифической мысли и первыми научными попытками древнейших греческих философов».

Выдвинул учение о метемпсихосе (превращениях душ). По свидетельству Цицерона: «Насколько известно из письменного предания, впервые сказал, что души людей вечны, Ферекид Сиросский». В связи с этим учением он воздерживался от мясной пищи.

Современники (особенно спартанцы) высоко чтили его за чистоту жизни; близ Магнезии в его честь был воздвигнут «ήρωον» («героическое» святилище).

Со слов Цельса упоминался «Ферекид, намного более древний, чем Гераклит».

Считался учителем Пифагора, что отмечалось у Диогена Лаэртского, утверждается, что после смерти Питтака дядя Пифагора пригласил Ферекида переехать на Самос и стать учителем юноши. Л. Я. Жмудь в НФЭ учительство Ферекида Пифагору указывает в числе недостоверных сведений.

Возможно, главная заслуга Ферекида — в том, что он первым стал толковать мифологию аллегорически[источник не указан 119 дней].
Источники

↑ тепейхд
Plato Hodie - Платон Сегодня: Исследования
Ферекид | Симпосий Συμπόσιον
Ферекид
4.2. Ферекид и Пифагор — ученики финикийцев. | Румянцевский музей
Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии
Ферекид
ФЕРЕКИД (Античные писатели)
тепейхд
Ферекид
↑ Ферекид
ОТКРЫТАЯ РЕАЛЬНОСТЬ — Направления — Философия — Античная философия — Античная предфилософия — Ферекид
↑ ЭСБЕ
↑ ФЕРЕКИД — Мифология греков и римлян
↑ Ферекид
↑ Энциклопедия

Фрагменты ранних греческих философов. Часть 1. — М.: Наука, 1989
Н. О Ферекид // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: В 86 томах (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
Ферекид / А. В. Лебедев // Новая философская энциклопедия : в 4 т. / пред. науч.-ред. совета В. С. Степин. — 2-е изд., испр. и доп. — М. : Мысль, 2010. — 2816 с. — 5000 экз. — ISBN 978-5-244-01115-9.
http://filosof.historic.ru/books/ite...07/st014.shtml // Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов

Литература

Herbert Granger, (2007), The Theologian Pherecydes of Syros and the Early Days of Natural Philosophy, pp. 135—163 Harvard Studies in Classical Philology. Vol. 103.
Hermann S. Schibli, Pherekydes of Syros. Oxford University Press. 1990, 224 с. ISBN 0-19-814383-4

Акусилай
 

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%...BB%D0%B0%D0%B9
Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Акусила́й Аргосский (др.-греч. Ἀκουσίλαος) — древнегреческий логограф, историк VI века до н. э., также мифограф.

Был дорийцем по происхождению, писал на ионийском диалекте. Имя его отца было Каб или Скабр, происходил он из Керкады (города близ Авлиды) или из Аргоса[1].

Его деятельность датируют между 575 и 525 годами до н. э.[2] либо второй половиной VI века до н. э. Иосиф Флавий называет Акусилая наряду с Кадмом одним из самых ранних историков, который жил незадолго до вторжения персов в Элладу[3]. Гермипп включал Акусилая в перечень 17 лиц, причислявшихся к Семи мудрецам[4].

Он написал книгу «Генеалогии» — первое прозаическое историческое сочинение, которое, однако, уже в античности многими считалось не подлинным; оно не сохранилось. В издании Мюллера собран 31 фрагмент сочинения Акусилая, состоявшего не менее чем из 3 книг. Как автор генеалогий, упоминается в византийском словаре Суда. Источником его генеалогий послужили, согласно «Суде», некие бронзовые таблицы, которые его отец нашел в земле[5], - отмечает Д. О. Торшилов, который пишет, что, "возможно, именно ложность этой легенды, а не более поздний подлог, имеет в виду «Суда», говоря о подложности сочинений Акусилая"[6]. Согласно Клименту Александрийскому, исторический труд Акусилая был переложением в прозе стихов Гесиода[7], однако Иосиф Флавий отмечает, что Акусилай делал многочисленные поправки к родословиям Гесиода[8]. Псевдо-Аполлодор 9 раз ссылается на версии Акусилая, отмечая как сходства с Гесиодом, так и расхождения с ним[9].

От теогонии Акусилая, по Дильсу-Кранцу, сохранилось всего 5 свидетельств и три фрагмента, которые к тому же содержат противоречия. Таким образом, об учении мудреца известно очень мало. Согласно Евдему Родосскому в передаче Дамаския[10], первоначалом Акусилай полагал непознаваемый Хаос, из которого вышли Эреб (мужское начало) и Ночь (женское начало). От совокупления Эреба и Ночи родились Эфир, Эрос и Метис, а от них — множество других богов.

Согласно же Платону[11], Акусилай следовал за Гесиодом в том, что Гея и Эрос рождались после Хаоса. Ещё один источник утверждает, что Акусилай называл Эрота сыном Ночи и Эфира[12].
Литература

Перевод теогонических фрагментов

Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М., 1989. С.90-91.

Исследования

История древнегреческой литературы. В 3 т. Т.2. М., 1955. С.16-18.
Торшилов Д. О. Античная мифография. СПб., 1999. С. 50-51.

Ссылки

↑ Суда, Диоген Лаэртский
↑ История древнегреческой литературы. В 3 т. Т.2. С.17
↑ Иосиф Флавий. Против Апиона 2
↑ Диоген Лаэртский. О знаменитых философах I 41-42
↑ Торшилов также отмечает, что данная легенда — первый в истории мифографической прозы пример приписывания собственного сочинения древнему и таинственному источнику.
↑ Торшилов Д. О. Античная мифография
↑ Климент Александрийский. Строматы VI 26, 7
↑ Иосиф Флавий. Против Апиона 3
↑ Псевдо-Аполлодор. Мифологическая библиотека II 1, 1; II 1, 3; II 2, 2; II 5, 7; III 4, 4; III 8, 1; III 11, 1; III 12, 6; III 15, 2
↑ Евдем Родосский, фр.117 = Дамаский. О началах 124 = Акусилай, фр. B1 Дильс-Кранц
↑ Акусилай, фр. B2 Дильс-Кранц = Платон. Пир 178b
↑ Акусилай, фр. B3 Дильс-Кранц = Схолии к Феокриту XIII 2 из Теона

Развитие греческой мысли до шестого века
 

http://www.bm-info.ru/pages/7.htm
Рассмотрим теперь состояние, которого достигла греческая мысль до 6-го века в указанных отраслях. Прежде всего, теологические представления в общем, правда, как и следовало ожидать, остаются на почве традиционной гомеровской и гесиодовской мифологии; но все же у поэтов 7-го и 6-го века можно подметить следы постепенного очищения идеи Бога. Ярче выступает из среды многих богов Зевс, как единый представитель и хранитель нравственного миропорядка; и, с одной стороны, указывается на отличие божественной справедливости от человеческой (Солон, Fr. 12, 17 и сл., ed. Hiller), с другой же стороны, начинают высказываться сомнения в божественной справедливости (Феогнид, около 540 г. V. 373 и сл.); и эти сомнения могли повести к критическому размышлению о традиционных представлениях.

Однако потребность достигнуть более достойных представлений о Божестве начинает обнаруживаться более настоятельно и упорно лишь у поэтов 5-го века, когда философия уже начала свои нападения на народную веру. — Основой для космологических представлений служит теогония Гесиода, к которой в общем довольно близки немногие сохранившиеся отрывки других изложений (Акусилай, мнимый Эпименид и др.), как и орфическая теогония, которой пользовались Платон, Аристотель и Эвдем и которую Аристотель приписывает Ономакриту (около 520 г.); напротив, более знакомая нам, но ещё неизвестная указанным философам и даже ещё Хрисиппу т. н. рапсодическая теогония, как и её позднейшие обработки, с их теологическим синкретизмом и аллегоризмом в духе стоической школы несомненно относятся к послеаристотелевской эпохе (последние, вероятно, к концу 3-го века).

Однако, в этих древних космогониях в основе картины происхождения мира лежат лишь весьма простые восприятия и размышления, и ещё не ставится вопрос о естественных причинах вещей. Несколько ближе к этому вопросу подходит Ферекид из Сироса (около 540 г.), который, однако, быть может, уже испытал влияние Анаксимандра. Он обозначал Зевса, Хроноса и Хтона, как первое и вечное, описывал, как Зевс одел землю в её пёстрое одеяние и рассказывал об одолении Офионея Хроносом и богами; в основе этого изображения, по-видимому, лежала мысль, что сотворение мира есть следствие воздействия небесного начала на земное, и что хаотические силы природы могли быть лишь постепенно обузданы.

Но мифическая форма изложения скрывает мысль в загадочных символах, и то, что должно было быть объяснено из причин, является все же непостижимым действием богов.

К воле богов сводились у греков, как и повсюду, также общепризнанные нравственные заповеди, и их ненарушимость основывалась на вере в справедливое возмездие богов. Эта вера приобрела значительно большую силу с тех пор, как на помощь ей пришли представления о посмертном бытии, — т.е. с тех пор, как представления о тенеподобном существовании в Гадесе, которыми ограничивалась в гомеровскую эпоху вера в бессмертие, сменились учением о посмертном возмездии и заполнились более живым содержанием.

Но если этот поворот начал постепенно совершаться, в связи с распространением мистерий, уже с 8-го и 7-го века, и если ему в особенности содействовали орфико-дионисийские мистерии своим догматом переселения душ, — то все же, по-видимому, господствующий образ мыслей вплоть до конца 6-го века не был особенно глубоко затронут верой в потусторонний мир, и сама эта вера была лишь средством привлечения к мистериям с помощью надежды и страха; по-видимому, лишь под влиянием пифагореизма эта вера получила более широкое распространение и была использована в своей чистой нравственной тенденции.

Но параллельно с этой религиозной постановкой нравственных вопросов идёт — что, конечно, и не могло быть иначе у такого просвещённого и практичного народа, как греки — развитие чисто рассудочного морального размышления. Следы его можно подметить в гомеровских характеристиках и нравственных сентенциях, в правилах жизни Гесиода, вплоть до отрывков более поздних поэтов; ярче всего они выступают у «гномистов» 6 века, у Солона, Фокилида и Феогнида. На его развитие в эту эпоху указывает и то обстоятельство, что его представителями являются большинство лиц, причисляемых обычно к т. н. семи мудрецам.

В остальных отношениях сказание о семи мудрецах (которое, быть может, первоначально возникло из литературного измышления; нам оно впервые встречается, но уже в качестве общепризнанного предания, у Платона (Protag. 343 А) совершенно неисторично: ложно не только то, что в нем сообщается о треножнике семи мудрецов, об их изречениях, их собраниях и письмах, но и само допущение, что современники признали именно семь мужей мудрейшими.

В обозначении этих семи мудрецов господствует также большое разногласие: мы знаем 22 таких имени из самых различных эпох; во всех перечислениях постоянно упоминаются лишь четыре имени: Фалес, Биас, Питтак, Солон; наряду с ними — чаще всего Клеобул, Мисон, Хилон, Периандр, Анахарсис. На связь этой жизненной мудрости с зачатками греческой науки указывает та черта, что во главе «семи мудрецов» стоит личность, которая открывает собою ряд греческих физиков (Фалес).

Характер и ход развития греческой философии
 

http://www.bm-info.ru/pages/8.htm
Будучи созданием эллинского духа, греческая философия отличатся его характерными чертами; её развитие идёт параллельно общему развитию эллинского духа, она постепенно приобретает все большее значение и, со времени падения политической независимости Греции, становится руководящей силой в жизни греческого народа.

Укрепившись в практической жизни, мышление, при первом пробуждении научной потребности, обращается к рассмотрению мира, частью которого чувствует себя грек и в которой он уже из своей религии научился почитать первичное откровение божественных сил. И научная мысль работает с тем наивным доверием к самой себе, которое вполне естественно для едва начинающегося изыскания, не ведающего предстоящих ему трудностей и не разочарованного заблуждениями, и которое особенно понятно в эллинском народе, чувствовавшем себя так привольно и отрадно в мире и состоявшем, в общем и целом, в непринуждённых отношениях даже со своими богами.

Поэтому греческая философия в первом своём периоде по своему предмету есть философия природы; ибо основной интерес её направлен на вопрос о происхождении и основаниях вселенной, вопрос же о природе и задаче человека затрагивается лишь в отдельных случаях и более в популярной, чем в научной форме. Она есть далее, по своему методу, догматизм, т. е. она пытается достигнуть познания объективного мира, не отдав себе предварительного отчёта о задаче и условиях научного познания.

Наконец, по своим выводам, она реалистична, и даже в известном смысле, хотя только бессознательно, материалистична; и лишь в конце этого периода Анаксагору уяснилось различие между духовным и телесным началом. Но уже вскоре, в связи с изменениями, происшедшими в состоянии и потребностях греческого народа с персидских войн, научный интерес начинает уклоняться в сторону от всех этих натурфилософских изысканий.

Софисты своим скептицизмом и эристикой разрушают веру в познаваемость объектов и требуют, вместо этого, практически полезного знания, служащего интересам субъекта; но лишь Сократ впервые заложил основание не только для этой философии, но и для философии вообще.

Сократ, Платон и Аристотель возводят греческую философию на её высшую научную вершину. Размышление над задачами и условиями знания ведёт к развитию логики; физика дополняется, с одной стороны, этикой, и с другой стороны — метафизикой («диалектикой» Платона, «первой философией» Аристотеля); образование, разделение и сочетание понятий образует прочное ядро научных приёмов; нечувственная сущность вещей, которая есть предмет отвлечённого мышления, их идея или форма, противопоставляется их явлению как высшая действительность; дух отличает себя, как мыслящее существо, от своего тела; и если человек признает своей задачей развивать эту высшую часть самого себя и с помощью её властвовать над низшими своими частями, то и творческая деятельность природы, согласно этому мнению, направлена на то, чтобы проявить в материи форму как цель своих творений.

Эти воззрения выходят за пределы не только прежней философии, но и всей прежней точки зрения эллинского миросозерцания; здесь явственно разрывается та гармония между внешним и внутренним, то наивное единство духа с природой, которые составляли первичную предпосылку для классической красоты эллинской жизни; однако отчасти этот поворот был сам подготовлен развитием греческого народа, отчасти же и в этой фазе заметны черты, отличающие древнюю философию от новой. Через философию понятий (Begriffsphilosophie) Сократа и его последователей совершается в научной области прогресс, аналогичный прогрессу пластического искусства и поэзии в 5-ом веке в художественной области: из многообразия явлений выделяются неизменные формы вещей, в качестве их сущности, и в них усматривается истинный объект как художественного воплощения, так и научного познания: наука и искусство встречаются в своём устремлении к идеальному.

И этот идеализм даже у Платона не имеет современного, субъективного характера: формы вещей не суть создания мышления, ни человеческого, ни божественного; напротив, они стоят перед созерцающим их духом, в качестве прообразов вещей, с пластической объективностью. Далее, хотя сократовская, и ещё более платоновская этика выходит далеко за пределы древнегреческой точки зрения, но все же, как в своём эстетическом, так и в своём политическом характере, она всецело остаётся верой греческой нравственности; и если Аристотель вместе с Платоном возвышается над последней своим предпочтением научной деятельности, то все же его учение о добродетели имеет подлинно греческий характер; в согласии с общими воззрениями, он также исповедует связь этики с политикой, аристократическое презрение к материальному труду и заработку и противоположность между эллинами и варварами, сильнейшим выражением которой является его защита рабства.

Платону и Аристотелю одинаково недостаёт более отчётливого понятия личности, и её права находят себе у них, и в особенности У Платона, недостаточное признание. И не только Аристотель с живейшим интересом вновь обращается к естествознанию, но и Платону его идеализм не препятствует восхищаться красотой и божественностью видимого мира; оба сходятся в убеждении, что природа действует целесообразно, оба проникнуты эстетическим созерцанием и поклонением природе; и в этих чертах мы отчётливо распознаем отголосок воззрений, древнейшим продуктом которого была греческая религия природы.

Но с конца 4-го века в философии, как и в общем умонастроении греческого народа, начал совершаться глубокий переворот, под влиянием условий, созданных завоеваниями Александра Великого. Интерес к естествознанию и к чисто теоретическим изысканиям вообще начинает явственно падать; наряду с академической и перипатетической школами — и вскоре решительно вытесняя их — выступают, в лице стоиков и эпикурейцев, философы, которые переносят центр тяжести своих исследований на этику; в физике, напротив, они примыкают к досократовским системам, усваивая и развивая из них лишь те элементы, которые имеют значение для нравственного и религиозного миросозерцания.

Сама этика носит у стоиков и эпикурейцев, с одной стороны, характер индивидуализма, и с другой стороны, — характер отвлечённого космополитизма: как ни далеко расходятся между собой в остальных отношениях этические учения обеих этих школ, они одинаково требуют возвышения над границами национальности, независимости от всего внешнего, удовлетворения мудреца его внутренней жизнью. И в этом с ними сходятся и их современники скептики, которые только пытаются достигнуть той же цели на ином пути — на пути совершенного отказа от знания.

Из взаимного общения этих школ между собой и с более старыми школами, под влиянием неоакадемического скепсиса и вместе с тем в борьбе против него, во втором веке до P. X. возникает тот эклектизм, который сильнее всего овладел академической школой, но нашёл доступ и в стоическую, и в перипатетическую школы; скептицизм приобретает в школе Энесидема новое средоточие, а у неопифагорейцев и связанных с ними платоников эклектические тенденции эпохи в связи со скептическими ведут к созданию полу восточной философии, основанной на откровении; и эта философия развивается на почве отчасти греческого, отчасти иудейского эллинизма.

В первые века после P. X. это мировоззрение получает все большее распространение, и в середине третьего века Плотин развивает его в широкую систему неоплатонизма, которая отчасти вытесняет, отчасти впитывает в себя все другие системы. С разрушением неоплатоновской школы в 6-ом веке греческая философия, как самостоятельное явление, исчезает с арены истории; отныне, смешавшись с чужеродными элементами и поставленная в услужение новых форм духовной культуры, она продолжает жить только в средневековой и новой науке.

Нельзя не видеть, что это развитие уводило греческую мысль все далее от её первоначальных исходных точек. Тем не менее, глубокие и значительные черты показывают, что и позднейшие создания греческой мысли все ещё произрастают на греческой почве. Какую бы резкую противоположность между разумом и чувственностью ни устанавливала стоическая этика, её лозунгом остаётся все же жизнь в согласии с природой! в физике стоики возвращаются от платоно-аристотелевского дуализма к гераклитовскому гилозоизму, в своём телеологическом миропонимании они сближаются с антропоморфизмом народной религии, а в своей теологии они считают себя обязанными защищать воззрения, с которыми в действительности наука уже давно порвала.

С другой стороны, Эпикур со своей механической физикой стоит в самом резком противоречии к народной вере и к телеологическому объяснению природы; но его эстетическая потребность влечёт его к новому, хотя и весьма скудному учению о богах; и если его этика исключает политический элемент древнегреческой морали ещё гораздо решительнее, чем стоическая этика, то его практический идеал — гармония чувственной и духовной жизни — стоит гораздо ближе к исконному эллинскому воззрению.

Но и скептические школы не особенно удаляются от этого воззрения в своих практических принципах; и с другой стороны, они принимают невозможность знания, как естественную судьбу людей, со спокойствием, которое нелегко доступно христианской эпохе. Но даже то явление, которое громче всего возвещает переход греческого мира в христианский — неопифагорейское и неоплатоническое умозрение — все же ясно свидетельствует о своей связи с античным миросозерцанием.

Как бы глубоко оно ни принижало видимый мир перед лицом невидимого, оно все же считает его исполненным божественных сил, в своём роде совершенным проявлением высшего бытия; оно защищает красоту мира против христианского презрения к природе, его вечность — против допущения творца; и та иерархия сверхчеловеческих существ, через которую божественные силы доходят до мира, и с помощью которой люди должны возвышаться до Божества, есть метафизическое отражение народного политеизма, последними защитниками которого были эти философы.

Введение
 

Греческая античная философия сформировалась в VII—VI вв. до н.э. Своим характером и направленностью содержания, особенно методом философствования она отличается от древних восточных философских систем и является, собственно, первой в истории попыткой рационального постижения окружающего мира.

Определенные философские элементы, естественно, появлялись и до возникновения философии как таковой, им, однако, нельзя приписывать методологическую последовательность, характерную для греческой философии.

В развитии античной философии можно приблизительно выделить четыре основных этапа.

Первый этап (от формирования собственно греческого философского мышления до перелома V—IV вв. до н.э.), как правило, определялся как досократовский, а философы, работавшие в это время, — как досократики. Философское движение в период жизни Сократа представляет действительно знаменательный рубеж в развитии античного философского мышления, который, однако, нельзя связывать исключительно • с личностью Сократа. Потребность в новом типе знания (а значит, и философствования) вызвана прежде всего существенным изменением общественных отношений. Вследствие этого в Афинах, стоявших в авангарде развития античного мира, появляется новый тип мыслителей (софисты), которые обращают внимание на проблематику, говоря сегодняшним языком, именно политической жизни гражданина греческого полиса. Определенным образом они замыкают этот этап развития античной философии, ибо выступают с тематикой, которая уже типична для философии сократовского периода.

Второй этап — приблизительно с половины V в. и существенная часть IV в. до н. э. — определяется как классический. Он характеризуется влиянием и деятельностью Сократа, Платона и Аристотеля. Этот период является также. вершиной развития греческой рабовладельческой демократии. Культурная, научная и политическая жизнь сосредоточена, в частности, в Афинах. И хотя после поражения в Пелопоннесской войне Афины теряют свое исключительное положение среди греческих городов, однако остаются центром греческой культурной и научной жизни. Укрепление политического влияния Македонии и ее гегемония над греческими городами означали конец классической греческой демократии.

С установлением гегемонии Македонии и с упадком (как экономическим, так и политическим) греческих городов связан третий этап в развитии античной философии (конец IV—II в. до н.э.). В подавляющем большинстве работ этот период определяется как эллинистический. В отличие от классического периода, когда возникли значительные философские системы, в это время на арену выступает целый ряд всевозможных философских направлений и школ. Многие из них возникли под влиянием философии Платона и Аристотеля, но прежде всего они детерминированы изменением общественной ситуации в античном мире.

Начало четвертого, заключительного этапа в развитии античной философии (I в. до н. э.— V—VI вв. н. э.) 2 приходится на период, когда решающей силой античного мира становится Рим. Во многом он связан с греческой культурой, а в философии является скорее хранителем наследия греческой философской мысли, чем его продолжателем в собственном смысле слова. Было бы слишком сложно исчерпывающим образом ответить на вопрос, что нового приносит (в содержание или методологию) римский период античной диалектики? Следует прежде всего сказать, что в этот период (I—II вв. н. э.) формируются начала христианской философии, которая (о чем речь пойдет дальше) хотя и имеет внешне много схожего с другими философскими направлениями тогдашнего Рима, однако уже выходит за рамки тогдашней философской атмосферы.

Предшественники первых философов
 

http://filosof.historic.ru/books/ite...96/st012.shtml
Философское мышление начинает формироваться в античной Греции примерно в VII—VI вв. до н. э. В обществе в это время происходят большие изменения. Имущественное неравенство влечет за собой углубление классовой дифференциации. Процесс формирования нового класса ускоряется, в частности, развитием ремесел и торговли. Происходит постепенное разложение родового общества и ограничение власти родовой знати. Рабство по сравнению с временами Гомера приобретает новые формы. Его патриархальность уступает место новым, более прогрессивным формам. Становящийся общественный класс, связанный с хозяйственным развитием, захватывает политическую власть и устанавливает тиранию. С ростом экономической и политической силы этого класса развивается и греческая культура.

В VIII и VII вв. интенсивно осуществляется и греческая колонизация. Она распространяется как на северо-восток (острова и малоазийское побережье), так и на запад (в частности, на Сицилию и Южную Италию). Греческие поселения сосредоточивают не только торговлю и ремесла, но постепенно выдвигаются и как центры культуры и образования. Это касается, в частности, тех колоний, которые были основаны на малоазийском побережье в VII и VI вв. до н. э. Среди них особое место занимают Милет и Эфес, которые и становятся центрами развития философии.

Первые признаки философского осмысления мира можно найти уже в произведениях Гомера, хотя по своей мифологической форме они еще далеки от «рационализма», присущего греческой философии. Гомер говорит о трех первопричинах, которые можно в определенном смысле полагать первоосновами мира, и называет их Нике, Океанос и Тетис. Нике — это праисходное состояние, стадия, которая предшествует чему-либо иному (используя нынешнюю терминологию, можно сказать, что это универсальная потенция всех состояний мира). Океанос представляет праморе, а Тетис — определенную жизнесообщающую силу, которая соединена с морем — водой. При этом все эти первопричины, т. е. сущностные силы, связаны с землей.

К Гомеру восходит и так называемый ранний орфический период. Речь идет о литературных произведениях, разрабатывающих орфическую проблематику и решающих, кроме того, теогонические проблемы . Из первопринципа Нике выводятся небо и земля, из них — все остальное (Океанос здесь понимается как существенная составная часть земли).

Попытка объяснения возникновения мира содержится и в трудах Гесиода. Согласно Гесиоду, основой всего является хаос, который понимается как неограниченная, бесформенная масса, содержащая в себе все возможные потенции. Из него же возникают праисходные формы бытия. С одной стороны, это Гея (Земля) и Эрос (определенная жизненная сила), с другой — это Эребос (тьма) и Нике (ночь) как определяющая, правящая сила. Из них потом возникают Уран (звездное небо), Этер (Эфир), свет, и постепенно остальные божества.

Наряду с космогоническими и теогоническими взглядами находим у Гесиода также определенную рефлексию общественной действительности. Например, его защита аграрного мелкотоварного производства указывает на главные противоречия эпохи и отражает углубляющуюся классовую дифференциацию греческого общества.

К космогоническим взглядам Гесиода восходит позднейший мыслитель Акусилай. Он вводит в систему основных принципов Гесиода новое понятие — Метис, или Нус (разум).

Определенным завершением космогонических концепций в Древней Греции в период, предшествующий образованию собственно философии, являются взгляды Ферекида и Эпименида из Сира.

Согласно Ферекиду, первоосновой всего является особая жизнеспособная материя, которую он обозна чает именем Зевс. Эта первооснова существует в пяти стадиях, следствием развития которых является возникновение богов, космоса и земли. Взгляды на проблему возникновения богов (теогония) и космоса (космогония), таким образом, обретают единые мифологические рамки. Ферекид впервые пытается создать определенную «всеобъемлющую» систему, охватывающую всю известную тогда область явлений.

С пятью стадиями развития можно встретиться и у Эпименида, старшего на полстолетие. Согласно ему, на первой стадии существует воздух как прама-терия и ночь как безграничная тьма. Их соединение приводит к возникновению праосновы (преисподней). Оттуда восходят Титаны, из них — яйцо, разрушение которого приводит к рождению мира.

Все эти космогонические взгляды в принципе не вышли за рамки мифологических построений. Однако в некоторых из них (у Гесиода, Ферекида, Эпимени-да) можно найти тенденции обращения к природе. Эти «дофилософские» воззрения были попыткой в форме мифа ответить на вопросы, что является основным принципом мира (или космоса) и какие принципы или силы определяют его развитие. Стремление рационально ответить на эти вопросы, найти выход из магических и религиозных зависимостей стоит у истоков собственно греческой философии.

Этика Гесиода
 

http://rushist.com/index.php/philoso...-etika-gesioda
От поэмы Гесиода «Труды и дни» можно вести начало античной этики. В поэмах Гомера люди и боги безнравственны. У них нет ничего святого. Там есть лишь одна добродетель – храбрость и лишь один порок – трусость. Гомеровский Одиссей не затрудняется в выборе средств. Укоры совести ему неведомы. Он хитер. Свою хитрость Одиссей унаследовал от своего деда Автолика – обманщика и вора. Позднее, в V в. до н. э., в пьесе Софокла «Филоктет» Одиссей представлен как «полный негодяй». Это говорит о развитии к тому времени этического сознания эллинов, которое начинается именно с Гесиода. Гесиод выдвигает важный этический тезис о том, что человек тем и отличается от животного, что животное не знает, что такое добро и что такое зло, а человек знает. Гесиод говорит: «Звери... не ведают правды. Людям же правду Кронид даровал – высочайшее благо» (Труды и дни, 277–279). Однако то, что происходило в окружавшей Гесиода жизни, противоречило и человеческой природе, и этическому закону Зевса.

http://rushist.com/images/greece/gesiod.jpg
Гесиод. Бюст эллинистической эпохи

У Гесиода резко выражено противоречие между сущим и должным. В сущем ситуация такова, что «нынче ж и сам справедливым я быть меж людьми не желал бы, да заказал бы и сыну» (там же, 270 – 272). Разрешить это противоречие Гесиод не может. У него даже нет идеи загробного воздаяния. Награда и возмездие возможны только в этом мире. Гесиод рисует образ справедливого государства. Оно процветает. А несправедливое государство гибнет. Также и на уровне человека «под конец посрамит гордеца праведный» (217 – 218). Но все это только в долженствовании, в настоящем же этические принципы попираются сплошь и рядом. Гесиоду остается лишь выразить надежду, что «Зевс не всегда терпеть это будет» (273). Этический кодекс Гесиода сводится к норме соблюдения меры. Гесиод учит: «Меру во всем соблюдай и дела свои вовремя делай». Для Гесиода – мелкого собственника-земледельца – это означало соблюдение бережливости, расчет во всем, трудолюбие. Даже отношение с богами Гесиод подчиняет расчету: «Жертвы бессмертным богам приноси сообразно достатку» (336). Этические заповеди Гесиода включают также предписание не обижать чужестранца, сирот, старого отца, не прелюбодействовать с женой брата.
Гесиод.
http://rushist.com/images/greece/gesiod-trudy-i-dni.jpg
Гесиод. "Труды и дни". Базельское издание 1539 г.

Поэма «Труды и дни» пользовалась в Элладе большим успехом. Она сохранилась целиком – и как раз потому, что для древних греков она была сокровищницей этических сентенций и полезных советов.

Гесиод
 

http://rushist.com/index.php/greece-rome/1982-gesiod
Гесиод (VIII—VII века до Р. Х.)

Сравнение поэзии Гомера и Гесиода

После того как Гомер довел эпическую поэзию до высшей степени совершенства, она продолжала развиваться в Малой Азии трудами поэтов ионической школы, существовавшей несколько столетий, до конца периода кикликов. На европейском материке героические эпопеи Гомера также имели влияние на развитие эпоса, так как оживленные сношения между восточным и западным берегами Эгейского моря никогда не прекращались. Но в Европе благословенной страной поэзии стала уже не Фессалия, служившая некогда колыбелью греческого поэтического слова; новый свет распространился из Беотии, родины Гесиода, с именем которого соединяется представление о новом роде эпического творчества.

При начале великих греческих переселений, в Фессалии появились новые племена, грубые и не имевшие понятия о поэзии, между тем как большая часть прежнего населения оставила эту страну. В числе этих эмигрантов находились и эолийские беотийцы, переселившиеся в плодородную и богато одаренную природою область, которой они дали имя Беотии. В позднейшее время соотечественники Гесиода беотийцы представляются народом неповоротливым, ленивым и чувственным («беотийская свинья»); но в более древние времена они по своему умственному развитию, конечно, нисколько не уступали остальным греческим племенам Европы. Если они впоследствии отстали от других в этом отношении и если чувственность взяла у них перевес над умственным развитием, то это было отчасти результатом недостаточного развития их в отношении политическом. Но Гесиод, Пиндар, Эпаминонд и другие служат доказательством, что и это отсталое племя могло производить великих людей. Не следует забывать и того, что при переселении беотийцев в густонаселенную область в ней оставалось еще много прежних жителей различного происхождения, которые, будучи развитее и способнее пришельцев, конечно, имели влияние на дальнейшее развитие смешанного населения. В южной Беотии, по обоим берегам реки Асопа и при подошве Геликона, именно там, где была родина Гесиода, с древнейших времен жило ионическое племя. Феспия, близ которой находилась Аскра, где родился Гесиод, также принадлежала в древности ионянам, как видно из мифа, по которому основатель этого города Феспий выставляется потомком афинянина Эрехтея. В той же области, на склонах Геликона, с незапамятных времен жили пиерийские фракийцы, почитатели муз. У феспийцев было святилище муз, пользовавшееся высоким уважением; пиерийские герои От и Эфиальт, основатели Аскры, по преданию, приносили музам жертвы на Геликоне.

http://rushist.com/images/greece/gesiod.jpg
Гесиод. Бюст эллинистической эпохи

В этой родной для Гесиода области, где с древнейших времен существовало поклонение музам, где жили еще остатки столь восприимчивого к поэзии ионического племени, развитие поэзии никогда не прекращалось. Когда гомеровские поэмы «Илиада» и «Одиссея» появились в этих местах, то они, конечно, встретили здесь хороший прием и побудили земляков Гесиода к подражанию. Рано развившаяся здесь эпическая поэзия беотийской школы по своему характеру была однако непохожа на эпос гомеровский. Причина этого несходства заключается в особенных условиях жизни в тогдашней европейской Греции. Тогда как новые государства и города, основанные на обширном малоазиатском прибрежье потомками знаменитейших царских родов героической эпохи, развивались совершенно свободно и беспрепятственно и находились в цветущем состоянии, в густонаселенной европейской Греции, вследствие великих переселений, разрушивших сильные царства эпических героев, настало печальное время неурядицы, междоусобий и борьбы между различными племенами за землю, следовательно, свобода развития была значительно стеснена. Во многих мелких государствах эпохи жизни Гесиода царская власть уже потеряла свое прежнее значение или вовсе уничтожилась и заменилась своекорыстным и гордым господством знати. Старое разрушалось, и на место его являлись новые направления и стремления; это брожение продолжалось долго, пока, наконец, все пришло в порядок. В это беспокойное и небезопасное время, когда блеск героической эпохи уже затмился, а новый порядок еще не успел установиться, когда обыденные житейские нужды стояли на первом плане, – в это время героический эпос, восторженно воспевающий доблести прошедшего, не находил удобной почвы для своего дальнейшего развития. Поэзия Гесиода, уклоняясь от традиций гомеровской школы, имеет в виду не прошедшее, а настоящее время с его практическими потребностями. У него нет беззаветного наслаждения поэтическим творчеством, которое само себе служит целью. Гесиод говорит серьезно и сдержанно, и всегда имеет в виду практические интересы, стараясь по возможности освободиться от тяжелых условий жизни и при помощи своей поэзии привести эту жизнь в порядок и облагородить ее, или, по крайней мере, сделать ее более сносной. Поэзия Гесиода, возникшая среди трудовой народной жизни, назначается для простого народа, а не для царей и героев. Основной тон её – размышление, поучение нравственно-религиозного характера; поэтому у Гесиода мы не найдем ни той яркости красок, ни той художественной полноты, какая чарует нас в героическом эпосе Гомера.

Семья Гесиода

В поэмах Гомера нет ни одного намека на личность автора; напротив, поэмы Гесиода, в особенности его «Труды и дни», касающиеся нужд современной ему жизни, заключают в себе много ценных сведений о жизни и личности поэта. Эти сведения, за немногими исключениями, отличаются правдивостью, и нет никакого основания считать их вставками позднейшего времени; даже если они и не принадлежат самому Гесиоду, то во всяком случае обязаны своим происхождением певцам его школы, и притом столь древним, что мы можем считать их достаточно достоверным источником. По словам «Трудов» (633 и сл.), отец Гесиода был родом из эолийских Ким в Малой Азии и занимался мореплаванием. Но впоследствии он переселился оттуда, убегая «не от богатства и довольства, а от злой бедности» на первобытную родину эолийцев – в Беотию, где и поселился в Аскре, деревушке, лежащей у подошвы Геликона, в области Феспии. Кимеец Эфор говорит, что отец Гесиода бежал из Ким, совершив там убийство; другие, неправильно толкуя вышеприведенные слова Гесиода, уверяют, что он бежал от долгов. Как бы то ни было, по-видимому, он не жил в нищете: в Аскре он занимался земледелием и скотоводством; сын его Гесиод в юности пас на Геликоне стада.

Отец Гесиода называется у древних Дием, а мать – Пикимедою (дочерью Аполлона). Это имя значит «разумница» и, конечно, выдумано впоследствии, когда Гесиод сделался великим поэтом; предание об имени Гесиодова отца основывается на обращении поэта к своему брату (Труды и дни, 299), которого он называет Πέρση δϊον γένος, или как читают другие, Δίου γένος (сын Дия). Этим именем Гесиод генеалогически соединяется с Гомером и далее, при помощи целого ряда выдуманных имен, – с мифическими певцами Орфеем и Лином. Логографы Гелланник и Ферекид (V в. до Р. X.) называют Дия братом Майона, отца Гомера; другие говорят, что от Дия родились Гесиод и Перс, от Перса – Майон, а от дочери последнего и речного бога Мелеса – Гомер.

Родина Гесиода – Аскра

В Аскре Гесиод провел свою юность; там же он, конечно, и родился, хотя кимеец Эфор, вероятно увлекаясь местным патриотизмом, говорит, что он родился в Кимах. Аскра находилась к востоку от главной горной цепи Геликона, в живописной местности, на крутой скале, окруженной долинами и лесистыми возвышенностями горы муз; с другой стороны её находилась долина, весьма удобная для земледелия и садоводства. О ней вспомнил впоследствии Гесиод, назвав Аскру, в одной из надписей, «богатою посевами» (πολυλήιος). Зимою эта возвышенная и открытая для ветра местность была очень сурова по климату, так что Гесиод, конечно, вспоминал о ней, описывая в своих «Трудах и днях» зиму (504 и сл.). «Когда северный ветер (говорится в описании Гесиода), проносясь по равнинам Фракии, леденит своим дыханием землю и вздымает грозные волны морские, поле и лес стонут; много высоких дубов и елей сбрасывает он, неистово бушуя, в горные пропасти, и шум далеко разносится по лесу. Животные дрожат от холода и поджимают хвост, хотя они и одеты в теплые шкуры. Холодные порывы ветра пронизывают кожу у быка и козла и заставляют старика бежать по-молодому. Солнце гуляет далеко, освещая жилища черных людей, и поздно показывается эллинскому народу. Лесные жители, рогатые и безрогие жалобно стучат зубами и бегают по лесу, ища убежища в горных расселинах и пещерах; люди ходят, съежившись, согнувшись по-стариковски, и стараются укрыться от хлопьев снега». Лето в Аскре также неприятно вследствие сильной жары, так как свежий морской ветер не доходит сюда. Однако Гесиод, все-таки, не совсем справедливо поступил со своей родиной впоследствии, выразившись о ней в «Трудах» недовольным тоном: «Аскра, где зима плоха и лето дурно и ничего хорошего нет» (ст. 640). Долины и высоты Геликона в окрестностях Аскры, где обитали музы, конечно, не были лишены привлекательности, и юноша Гесиод, лежа неподалеку от своего стада на одинокой возвышенности и смотря вниз на приятные окрестности, мог почувствовать в себе влечение к поэзии и, вероятно, здесь впервые пробовал свои силы в этом искусстве; затем музы приблизились к нему и вдохнули в него свой дух. Они стали являться Гесиоду в сновидениях и посвятили его в поэты.

Гесиод и музы

Во вступлении к своей «Теогонии» Гесиод говорит: «Когда музы, обитательницы священного Геликона, омоются в мрачном источнике, они затевают круговую пляску около этого источника и на высотах Геликона и невидимо ходят там ночью, в прекраснозвучных песнях своих прославляя Зевса и Геру и вместе с ними всех богов. Однажды, когда Гесиод пас своих овец на склонах Геликона, богини приблизились к нему и сказали: "Вы, пастухи, бездельники, служите только своему чреву; мы же, хотя и умеем рассказывать ложь, похожую на истину, но умеем также, когда захотим, и возвещать истину". Так сказали они, и дали мне жезл, отпрыск зеленеющего лавра, и вдохнули в меня божественный дар песнопения с тем, чтобы я, прославляя богов, возвещал грядущее и говорил о минувшем. Они повелели мне воспевать вечный род богов, вспоминая о музах при начале и в конце песнопения».

Тяжба Гесиода с братом, Персом

После смерти отца, Гесиод стал делить наследство со своим братом Персом (Персесом); но последний, подкупив судей, обманул его и оттягал у него лишнюю часть. Аскра была не самостоятельной общиной, а составляла часть феспийской области. Царской власти здесь в то время уже не было; управление областью и правосудие находилось в руках семи благородных родов, которые вели свое происхождение от Геракла и дочерей Феспия. Эти правители во времена Гесиода были, как видно из его сочинений, не особенно справедливы, да и в частной своей жизни могли назваться достойными предками позднейших феспийских аристократов, о которых древние сообщают, что они считали занятие земледелием и ремеслами унизительным для своего достоинства, и потому были большею частью бедны и обременены долгами. Перс водил знакомство со знатными феспийскими господами, которые и помогли ему в тяжбе с братом. Сам он вел жизнь праздную и расточительную и, промотавши, вместе с своей женой, большую часть своего имущества, стал грозить брату новой тяжбой, в надежде на содействие неправедных судей. Тогда Гесиод написал поэму – первую часть «Трудов и дней», в которой он старается обратить брата на путь истинный и увещевает его приобретать состояние своим трудом. Были ли эти старания успешны – мы не знаем; но поведение злого и развратного брата, по всей вероятности, заставило Гесиода покинуть Аскру, а сильные правители Феспии, которых он не пощадил в своем произведении, вероятно, относились к вольнодумному поэту не особенно дружелюбно. Как бы то ни было, Гесиод покинул Аскру, и весьма вероятно, что он сделал это вскоре после появления этой поэмы.

Смерть Гесиода и перенесение его праха

Куда именно переселился Гесиод – неизвестно. Некоторые полагают (впрочем, без достаточного основания), что он переехал в Орхомен (в Беотии); но вероятнее, что новой родиной сделался для него Навпакт, в западной Локриде. В пользу этого предположения говорит, по крайней мере, предание, по которому Гесиод был убит и похоронен недалеко от Навпакта. Предание рассказывает, что дельфийский оракул предостерегал поэта против рощи немейского Зевса, так как в этой роще ему суждено умереть. Гесиод, полагая, что это предсказание относится к святилищу Зевса в Немее, не поехал в Пелопоннес и поселился в локрийском городе Инее, недалеко от Навпакта, где долго гостил у своих друзей, Амфифана и Ганиктора, сыновей Фегея. Но они ложно заподозрили Гесиода в тайной связи с их сестрою, подстерегли его в святилище немейского Зевса, близ Инея, и там убили его. Труп его они бросили в море; но через три дня дельфины вынесли его на берег близ мыса Антиррия, как раз в то время, когда локрийцы собрались туда на праздник. Труп был тотчас же узнан и погребен в Немее, в могиле, высеченной в скале; убийцы же певца скоро понесли заслуженную кару. Они были выданы собакой Гесиода, и локрийцы утопили их в море, а дом их разрушили; по другому преданию, сам Зевс разбил громом их корабль, когда они хотели бежать за море, и они погибли в море.

Впоследствии останки Гесиода были перенесены в беотийский Орхомен. Предание говорит, что однажды, когда среди орхоменцев свирепствовала жестокая язва, дельфийский оракул посоветовал им, чтобы избавиться от бедствия, перенести в Орхомен останки Гесиода, причем ворон должен был указать им его могилу. Посланные увидели ворона на скале, близ дороги, и в пещере нашли прах Гесиода. Орхоменцы поставили поэту памятник на своей городской площади, и орхоменский поэт Херсий написал ему следующую эпитафию, в которой Гесиод прославляется, как мудрейший из поэтов:

Я родился на полях плодородных Аскры далекой,
Прах мой сокрыла земля чуждой, минийской страны;
Слава Гесиода в эллинском мире далеко сияет
И просвещает людей, ищущих к мудрости путь.

Причина перенесения останков Гесиода в Орхомен заключалась в том, что жители Аскры, по разрушении её феспийцами, большею частью переселились в Орхомен. О времени, когда именно последовало это перенесение по приказу дельфийского оракула, мы ничего не знаем. Бергк догадывается, что это могло быть после 2 года 81-й олимпиады, когда мессенцы, вышедшие из Ифомы, были поселены афинянами в Навпакте. Оракул, расположенный к спартанцам, не желал, чтобы мессенцы, враги их, владели останками Гесиода, а так как Аскра уже не существовала, то он и посоветовал перенести эти останки в Орхомен, где жили бывшие обитатели родины поэта.

К этому событию относится эпитафия, приписываемая Пиндару, в которой говорится о том, что Гесиод дважды был молод и дважды погребен:

Слава тебе, кто молод был дважды и дважды в могиле
Был погребен, Гесиод, мудрый наставник людей

Но на орхоменском памятнике этой эпитафии не было. На чем основано предание о том, что Гесиод в старости снова сделался юношей – мы не знаем.

Впоследствии, когда слава поэта распространилась по всей Греции, феспийцы также вспомнили о своем соотечественнике и поставили в честь его на своей городской площади медную статую. В святилище, устроенном феспийцами в честь муз, также находилась статуя Гесиода: он был представлен сидящим, с кифарой на коленях; Павзаний по этому поводу замечает, что кифара вовсе не идет к Гесиоду, так как он, читая свои произведения, держал в руке лавровую ветвь.

Легенда о состязании между Гомером и Гесиодом

Древние рассказывали о поэтическом состязании между Гомером и Гесиодом. Мы имеем небольшое сочинение, относящееся ко времени императора Адриана: Ήσίοδου καί Όμήρου Άγών, содержанием которого служат различные древние предания о Гомере и Гесиоде, и в котором рассказано (стихами) об этом состязании. Там говорится, что Гомер и Гесиод случайно встретились в Халкиде, на острове Эвбее, на играх в честь убитого на войне царя Амфидаманта. По окончании состязания между двумя поэтами, все присутствовавшие хотели увенчать Гомера, как победителя; но Панид сказал, что венца заслуживает тот, кто воспевает земледелие и мирные занятия, а не тот, кто восхваляет войну и убийство, и передал Гесиоду награду, состоявшую из медного треножника. Поэт посвятил этот треножник музам на Геликоне. Приговор Панида вошел у греков в пословицу. В одном месте «Трудов и дней» (ст. 649–660) упоминается о победе Гесиода на погребальных играх в честь Амфидамаса. «Я не сведущ в мореплавании, говорит поэт, и только раз в жизни ездил из Авлиды в Халкиду, на Эвбею, где сыновья Амфидамаса устроили в честь отца погребальные игры и назначили много призов. Я горжусь тем, что победил на состязании и получил почетный треножник, который я посвятил геликонским музам, так как они научили меня искусству песнопения».

http://rushist.com/images/greece/homer.jpg
Гомер

Хотя в этом рассказе Гомер, вовсе не бывший современником Гесиода, не назван побежденным, однако рассказ все-таки не может принадлежать Гесиоду и должен быть признан за позднейшую вставку, так как Амфидамант Халкидский, убитый в морском сражении во время войны между Халкидой и Эретрией за лагантскую равнину, жил после Гесиода. Игры на его погребении – исторический факт; вероятно, на этих играх певцы гомеровской и гесиодовской школ вступили между собою в состязание, и что представитель гесиодовской школы одержал победу и вследствие этого поставил треножник в храме муз в Феспии. Там видел этот треножник еще Павзаний. При существовании соперничества между обеими школами, а также и потому, что гесиодовская поэзия вообще пользовалась меньшим сочувствием народа, ученики Гесиода могли особенно хвалиться одержанной ими победой, и с течением времени распространилось сказание о том, что сами Гомер и Гесиод соперничали между собою и что Гомер, хотя и по несправедливому приговору Панида, все-таки был признан побежденным.

По этому сказанию, Гесиод был современником Гомера; это мнение, вообще распространенное в Греции, разделялось также и Геродотом (II, 53). Народ, не вдаваясь в критику, поставил основателей обеих эпических школ рядом друг с другом даже по времени их жизни. Некоторые, как, например, Эфор, говорили даже, что Гесиод старше Гомера, желая выставить Гесиода первым основателем эпической поэзии, по следам которого шел Гомер. Но и те, которые разделяли это мнение, все-таки соглашались с общепринятым предположением о том, что оба поэта жили в одно время, и изображали Гесиода – стариком, а Гомера – юношей. Однако, основательное исследование преданий и более подробное изучение произведений обоих поэтов привело уже некоторых из древних критиков, именно александрийских ученых, к убеждению, что Гомер старее Гесиода. Это убеждение перешло и к новому времени. Гесиод жил лет сто спустя после Гомера, так что время его процветания приходится около 800 г. до Р. X. Гесиодовская поэзия, без сомнения, основывается на ионической поэзии Гомера, хотя и отличается от неё своими особенными свойствами.

Отношение Гесиода к поэзии

Гесиод, насколько мы знаем его из его произведений, особенно же из обращения его к своему брату Персу, был человек по природе честный и искренний, горячо принимавший к сердцу правду и неправду, богобоязненный и надеющийся на провидение. Собственный опыт и наблюдение над судьбою других людей сообщили его уму глубокую серьезность, которая иногда сменяется добродушным юмором. Друг старой простоты нравов, Гесиод любил земледелие, прилежно им занимался и рекомендовал его другим, как самое почетное занятие. Его склонность к занятиям поэзиею не дала ему заглохнуть в стремлениях к наживе. Какого мнения был Гесиод о поэзии – это видно из слов, которые он влагает в уста музам в приведенном нами выше месте. Намекая на ионический эпос, позволявший себе увлекаться игрою фантазии, Гесиод требует, чтобы поэзия серьезно возвещала истину. Без даров муз люди никуда не годятся и делаются просто рабами своего чрева; поэзия должна возвышать их над грубою чувственною жизнью. Для веселого ионийца поэзия служит к увеличению радостей жизни; для Гесиода музы, «удаляющие из сердца заботы», являются утешительницами в житейском горе: «они заставляют забывать житейское зло». «Если кто-нибудь носит горе в своем сердце, то слушая, как служитель муз воспевает прежних людей и блаженных богов, он скоро забывает свои заботы и перестает думать о своем горе; дары муз смягчают его сердце». (Теогония, 55, 61, 98 и сл.).

Поэмы Гесиода

С именем Гесиода в древности существовало много поэм, из которых, впрочем, только часть принадлежит ему, а часть сочинена его последователями и подражателями. Беотийцы, жившие близ Геликона, приписывали Гесиоду, по свидетельству Павзания, только «Труды и дни», и показывали близ источника Иппокрены древнюю, сильно поврежденную временем свинцовую доску, на которой была написана эта поэма. Но такое мнение разделялось очень немногими; по свидетельству большей части александрийских ученых, Гесиоду принадлежали три поэмы: Труды и дни, Теогония и Каталог героинь.


Гесиод – «Теогония», краткое содержание

«Теогония» Гесиода, состоящая из 1022 стихов, была первою известной нам попыткою представить связное изложение различных греческих мифов о богах и свести в одну систему все представления о начале мира и происхождении богов. По мнению греков, боги не вечны, но явились одновременно с миром, с которым они находятся постоянно в теснейшей связи. Из того же самого темного начала, из которого мало-помалу развился мир, возникли и боги, таким образом, что путем длинного ряда рождений получались духовные существа все более и более индивидуальные и высокие. Зевс, высочайшее и совершеннейшее из этих существ, при котором явился в мире гармонический порядок, родился после всех. Такого рода теогонические представления могли существовать и до Гесиода, в религиозных песнях, но Гесиод, который, по-видимому, пользовался между прочим и древними гимнами о богах, их происхождении и взаимных отношениях, в особенности же гимнами жрецов феспийского храма муз, заслужил у греков общее уважение, так что взгляд на богов определялся Теогонией наряду с поэмами Гомера, все же другие системы, несходные с этою, мало-помалу отошли на второй план.

При составлении излагаемой в Теогонии системы Гесиод держался определенных основных идей, с которыми соединяются у него представления о развитии жизни в мире. Гесиод начинает Теогонию с создания мира, с космогонии. Вначале был хаос, темный первобытный источник всякой жизни; из него вышли Гея – земля, Тартар – пустынная бездна под землею, и Эрос – соединяющая сила любви. Эта идея любви, управляющей миром, вероятно, не принадлежит Гесиоду; по-видимому, он заимствовал ее из древних гимнов, которые пелись в святилище Эроса в Феспии (одно из знаменитейших и древнейших святилищ этого бога в Греции); в дальнейшем своем изложении он этой идеей нисколько не пользуется. Затем из первобытного хаоса явились, согласно Гесиоду, еще два существа – Эреб (первобытный мрак) и Ночь; от них произошли Эфир (первобытный свет неба, в противоположность первобытному мраку подземного Эреба) и День, сменяющий собою Ночь. Гея, мать всех существ, произвела сама из себя окружающее ее небо, горы и Понт – всемирное море; под небом, поднявшимся из земли, большими массами поднялись первобытные горы, а первобытное море своею глубью коснулось пределов Тартара. Этим заканчивается космогония; мир является перед нами в своих величественных очертаниях, и Гесиод начинает подробное изложение Теогонии, учения о происхождении богов, представляющих в мире жизненное начало. Небо и Земля произвели титанов – древнейшее поколение богов; от них, в свою очередь, произошли боги младшие, во главе которых стоит Зевс. Эти младшие боги после продолжительного и ужасного боя одолели титанов и основали свое царство под скипетром Зевса. С этими двумя поколениями богов находится в связи происхождение остальных мифических существ.

Теогония служит весьма почтенным памятником древней поэзии; отрицать принадлежность её Гесиоду нет основания, хотя с течением времени она подвергалась различным изменениям и дополнениям. В нее вставлены не только отдельные стихи, но и довольно значительные отрывки, как перечисление рек (ст. 337–345), подробный эпизод о Гекате (411–452) и др. По своей внешней форме и по исполнению она стоит наряду с «Трудами и днями».

Другие произведения Гесиода

Теогония оканчивалась первоначально 962 стихом, где кончается рассказ о происхождении младших богов. Затем следует еще (963–1022) перечисление богинь, которые в союзе со смертными произвели богоравных героев; оно присочинено впоследствии для того, чтобы составить переход к другой, более обширной поэме Гесиода, которую в противоположность Теогонии можно бы назвать Героогонией, так как здесь восхвалялись благородные женщины, которые в союзе с богами произвели на свет великих героев древней Греции и родоначальников знаменитых родов. Это восхваление родоначальниц было вызвано, по всей вероятности, особенными обстоятельствами в стране локрийцев, у которых Гесиод нашел себе новую родину; именно, локрийская аристократия состояла из 100 родов, и все они вели свое происхождение от героинь. Эта поэма Гесиода, до нас не дошедшая, называлась Κατάλογος γυναικών, «Каталог женщин», и заключала в себе преимущественно генеалогию и героические предания дорийских и эолийских аристократических родов. К этой поэме присоединялась другая, сочиненная не Гесиодом, а позднейшим поэтом, но сходная с нею по содержанию, так что обе они рассматривались иногда как одно целое. Эта позднейшая, также не дошедшая до нас, поэма называлась Ήοϊαι (или μεγάλαι Ήοϊαι), так как каждый отдел её начинался словами ή οϊη («или вот такая, как...»); стало быть, поэма начиналась приблизительно так: «Таких женщин нам уже не видать, какие бывали в старину, красотою которых пленялись даже боги Олимпа, как...» и следующие затем части поэмы соединялись между собою словами ή οϊη. Здесь описывались только такие женщины, которых любили боги. Некоторое понятие о способе изложения этой поэмы мы получаем из так называемого введения к поэме «Щит Геркулеса», которое взято из Ήοϊαι. «Каталог» и Ήοϊαι благодаря своему интересному содержанию, очень уважались греками.

Поэтическая школа Гесиода

Как у Гомера, так и у Гесиода были свои ученики и подражатели, так что мы имеем право говорить о Гесиодовской школе, так же как и о Гомеровской. Как поэмы учеников Гомера часто приписывались самому Гомеру, так то же самое было и с Гесиодом. Под его именем в древности было известно много эпических произведений – «Щит Геркулеса» (Άσπίς Ήρακλέους, Scutum Herculis), Меламподия, Свадьба Кеикса, Эгимий и многие другие. Из них до нас дошел только «Щит Геркулеса», небольшая поэма, неважная по содержанию, в которой описывается сражение Геракла в пагасейской роще Аполлона с Кикном, сыном Ареса; главную же часть поэмы составляет описание изображений на щите Геракла – неловкое подражание описанию Ахиллесова щита в Илиаде.

Поэты школы Гесиода, имена которых нам почти вовсе неизвестны, жили, по всей вероятности, преимущественно в Беотии и в западной Локриде. На Локриду указывает название недошедшей до нас генеалогической поэмы в духе Гесиода Ναυπάκτια έπη (Навпактский эпос), составление которой приписывается одними Каркину Навпактскому, а другими – Керкопсу Милетскому.

Гесиод «Труды и дни» – краткое содержание
 

http://rushist.com/index.php/histori...oe-soderzhanie
Гесиод (VIII-VII в. до н. э.) – первое вполне реальное имя в античной литературе. Традиция приписывает ему авторство двух поэм – «Труды и дни» и «Теогонии» («Родословной богов»), определяющих два новых направления в греческой литературе VII–VI вв. до н. э.– дидактическое и генеалогическое.

Если поэмы Гомера сложились окончательно в восточной Греции (Малая Азия и острова Эгейского моря), где говорили на ионийском диалекте, то родина Гесиода – материковая Греция; тем не менее Гесиод использовал в своих поэмах традиционный эпический язык, сильно окрашенный ионийским диалектом.

Гесиод. Бюст эллинистической эпохи

«Труды и дни» (Έργα καί Ήμέραι, Opera et dies), поэма, состоящая из 828 стихов, создалась под непосредственным влиянием личных житейских отношений Гесиода; она разделяется на две самостоятельные части, которые обе обращены к брату поэта, Персу, но были написаны в разное время и в разных местах. Первая часть, которую Бергк называет «карательной песнью», заключает в себе стихи от 11 до 382. Поводом для её сочинения послужило то обстоятельство, что Перс, промотав свое наследство вместе с тою частью, которую он, при помощи неправедных судей, оттягал у своего брата, стал грозить ему новой тяжбой из-за остального имущества. Гесиод строго увещевает брата бросить это дело, помириться с ним и стараться увеличить свое имущество не путем обмана и грабежа, а честным трудом и бережливостью. «Есть два рода спора, – говорит Гесиод в «Трудах и днях». – Один, гнусный и ненавистный, ведет к раздору и войне, другой – соревнование в труде и искусстве – гораздо благороднее и полезнее. Избегай первого, брат мой, и не старайся лишить меня моего имущества при помощи неправедных судей. Удаляйся от рынка и предайся труду, так как боги сделали всю жизнь человека трудовою и полною забот, послав на землю, в наказание за похищение Прометеем огня, Пандору, открывшую источник всех зол. Прежде, в золотом веке, люди жили без заботы, без зол и болезней; мы же теперь живем в пятом веке, железном, и вся наша жизнь состоит из труда, горя и нужды».

Гесиод подробно излагает в «Трудах и днях» мифы о Прометее и о пяти веках жизни человечества и затем рассказывает судьям басню о соколе, который растерзал соловья, не заботясь о его прекрасном пении. «Только тот город процветает и пользуется милостью богов, говорит он, в котором царствует правосудие; где же господствует своеволие и беззаконие, туда Зевс посылает голод и язву. Подумайте, судьи, о том, что бесчисленные бессмертные стражи Зевса наблюдают за делами людей, и что сам Зевс смотрит на вас. Животные по воле богов руководятся правом сильного, люди же должны руководиться справедливостью». Далее, до 382 стиха «Трудов и дней», следует множество экономических наставлений и изречений разного рода, которые только отчасти относятся к Персу, частью же имеют более общий характер и связаны между собою так слабо, что если они и принадлежат самому Гесиоду, то мы должны считать их здесь просто вставками, к делу не относящимися.

С 383 стиха начинается новая поэма, собственно «Труды и дни», сочиненная уже не в Аскре, а по всей вероятности в Навпакте. Перс разыскал своего брата, удалившегося с родины, и просит у него помощи; но Гесиод, вместо материальной поддержки, дает ему в этой поэме советы относительно сельского хозяйства и домоводства, указывая ему путь к честному приобретению состояния. Говоря в «Трудах и днях» о земледелии, Гесиод представляет времена года с описанием тех земледельческих работ, которые свойственны каждому из них; затем дает некоторые наставления касательно мореходства, так как беотийский земледелец осенью, по окончании полевых работ, сам нагружал свою жатву на корабли и вел торговлю с соседями. К концу поэмы снова идет ряд отдельных правил и изречений разного рода, к делу не относящихся; последнюю часть поэмы, в которой говорится о днях месяца, удобных для того или другого занятия, по-видимому, следует считать за самостоятельную поэму, хотя Гесиод мог быть автором и этого отрывка.

Все произведение, известное под именем «Трудов и дней», было составлено впоследствии из двух, первоначально независимых одна от другой поэм Гесиода, и заключает в себе много отрывочных сентенций и изречений, которые взяты, может быть, и из гесиодовских поэм, но здесь только нарушают ход изложения. Обе поэмы, каждая отдельно, изложены довольно последовательно. Как произведения дидактические, обе эти части «Трудов и дней» отличаются краткостью, и даже мифические сказания и басни, приводимые для пояснения главной мысли, изложены, сравнительно с гомеровской поэзией, весьма сжато. Тон «Трудов и дней» отличается вообще сухостью и трезвостью взгляда; но в некоторых местах, там, где Гесиод говорит о власти богов, о непоколебимом порядке и вечном нравственном законе, он возвышается до торжественности, и речь его звучит подобно словам жреца, предсказывающего будущее. Хотя «Труды и дни» имеют мало художественных достоинств, так как отдельные части этой поэмы связаны между собою слабо и без особенного искусства, однако, благодаря своему нравственному содержанию, она высоко ценилась древними, которые пользовались ею особенно для воспитательных целей.

Содержание «Трудов и дней» Гесиода

Гесиод начинает «Труды и дни» хвалою Зевсу, волею своею унижающему гордых и возвышающему смиренных. Сделав это вступление (proomion), Гесиод обращается к своему брату, Персу, и говорит ему, что есть два рода состязания, дурной и хороший: дурное состязание – судебная тяжба; хорошее состязание – соревнование в земледелии и ремеслах. Пусть Перс уклоняется от дурного состязания и пусть не подкупает снова судей, чтобы во второй раз отнять у Гесиода его собственность; пусть Перс приобретает выгоду себе честным трудом. Зевс постановил, что жизнь человека подвершена труду и бедствиям; когда Прометей тайно принес с неба огонь людям для облегчения их жизни, Зевс послал к людям Пандору с ящиком, в который были вложены всяческие бедствия; с той поры владычествуют на земле нужда и страдание; и особенно сильно стало владычество страданий в нынешнем, пятом железном веке, когда к физическим бедствиям присоединились пороки, неверие, несправедливость. По мнению автора «Трудов и дней», цари уподобились ястребу, терзающему соловья, и на жалобы его отвечающему: «я сильнее тебя». Но только то государство пользуется спокойствием и благоденствует, в котором оказывается справедливость и гражданину и пришельцу; а где сильные беззаконники, подкупленные подарками, судят неправо, на ту страну Зевс посылает мор и голод; народ её гибнет, женщины не рождают детей, война опустошает ее, и корабли её тонут. Бесчисленные сонмы бессмертных существ, святых служителей Зевса, облеченные скрывающею их мглою, невидимые, обозревают землю, наблюдают дела людей, справедливы ль они, или беззаконны. И за грехи царей, утверждается в «Трудах и днях», страдает народ. По праву сильного поступают звери; а человеку Зевс дал справедливость, величайшее из всех благ. «Легко ты можешь, Перс, приобретать трудами дурное, потому что путь к нему недалек, оно подле тебя», – говорит Гесиод брату. Но боги постановили, что хорошие качества приобретаются трудами, в поте лица; длинен и крут путь, приводящий к добродетели, он идет в гору; но когда ты взойдешь на высоту, будет тебе легко и хорошо. Труд приятен богам, и нет стыда в нем. Только то, что приобретено честным трудом, служит в пользу, только оно прочно. Остерегайся согрешать против отца и брата, против сирот и слабых; служи богам, приноси им жертвы чистыми руками и в чистоте сердца. Дорожи друзьями и соседями, советует Гесиод, расположение их полезно; приглашай их на обеды, давай им подарки щедрее полученных от них; не поддавайся обольщениям любимой жены; кто доверяет жене, доверится и обманщикам; надобно иметь детей, чтоб они сохранили и увеличили твое наследство; но не следует иметь слишком много детей.

Дальше у Гесиода идёт описание самих «трудов и дней». Он рассказывает брату, какие полевые труды в какие времена и дни года надо исполнять и по каким правилам должно вести их, чтобы сельское хозяйство шло хорошо. Во-первых, надобно обзавестись домом, посудою, хорошими рабами; раб должен быть неженатый, у рабыни не должно быть детей. Во-вторых, надо обзавестись ручною мельницею, ступою и двумя плугами из сухого дубового или вязового дерева, срубленного осенью. Пахарем должен быть раб средних дет, крепкого здоровья, человек солидного характера; перед работою надобно давать ему на завтрак восемь ломтей хлеба; в плуг должно запрягать двух девятигодовых волов. Гесиод считает, что самая лучшая пора для посева – когда перестают восходить Плеяды и скрываются на сорок ночей: воздух тогда свеж, а земля размягчена дождями. При посеве, за сеятелем должен идти мальчик с мотыгою и прикрывать зерна землею, чтобы птицы не выклевали их. Надобно и молиться божествам земли, чтобы выросло священное зерно Деметры. «Когда будешь вести полевые работы, как должно, – говорит Гесиод брату в «Трудах и днях», – то будешь ты радостно видеть обильные запасы в твоем доме, не будешь завидовать другим; напротив, другие будут, просить у тебя помощи». Но если сеять хлеб во время зимнего солнцестояния, жатва будет так мала, что весь хлеб нивы принесешь домой в корзине.

Впрочем, не все годы одинаковы: тот, кто запоздал посевом, еще может поправить дело: он должен дожидаться для посева, когда в возрождающейся зелени дуба начнет куковать кукушка, и Зевс даст три дождя. Хороший поселянин пользуется и зимним временем. Он быстро проходит мимо теплой сельской гостиницы: кто засиживается к гостиницах, тот беднеет. Автор «Трудов и дней» полагает, что хороший хозяин должен заблаговременно позаботиться о том, чтобы рабы выстроили себе хижины для защиты от зимнего холода, когда северный ветер волнует море, валит в горах дубы и ели на мерзлую землю. Дрожа, прячутся тогда животные, холодно даже тем, у которых длинная шерсть; и даже старика мороз заставляет бежать. Нежная девушка любит тогда сидеть дома с матерью. «А ты надень длинную шерстяную одежду, – говорит Гесиод брату, – обуйся в сандалии из толстой воловьей кожи на меховой подкладке, надень на плечи плащ из шкурок козлят, сшитых воловьими жилами, накрой голову войлочною шапкою, чтобы не мерзли у тебя уши, когда утром дует холодный северный ветер, и стелется по полям туман. Дни тогда короткие, ночи длинные, людям и скоту довольно половины той пищи, какая нужна с наступлением весны. Когда придет шестидесятый день после зимнего солнцестояния, подрезывай, не теряя времени, виноградные лозы: это должно кончиться до возвращения ласточек. А когда пчела, боясь Плеяд, станет прятаться между листьев, точи серп для жатвы, подымай рабов от сна на рассвете: в эту пору надо торопиться с трудами, чтоб успеть убрать хлеб; утро – третья часть дня; чтобы скорее кончить работу, надобно работать с раннего утра. А когда расцветет репейник, начнет в траве стрекотать стрекоза, и наступит, с восхождением Сириуса, пора томительного зноя, надобно уходить под тень скал, и там в прохладе подкрепляться смешанным с чистою родниковою водою красным вином, хлебом, козьим молоком, говядиною, козьим мясом. А когда станет сиять Орион, надобно велеть рабам молотить и веять хлеб на крепко утоптанном току, и собирать провеянный хлеб в сосуды. Когда хлеб собран в дом, то надо держать при доме зубастых собак, и кормить их, чтобы они охраняли запасы от воров. Теперь можно дать отдых рабам, и не запрягать волов до той поры, когда станут высоко подниматься Орион и Сириус. Тогда наступает сбор винограда. Сорвав дары Диониса, радующего сердце, надобно дать им лежать десять дней на солнце и пять в тени; после того выжимать их сок и сливать его в сосуды. С наступлением осенних дождей Гесиод советует сложить в доме дерево для плуга и других орудий.

Так излагаются в «Трудах и днях» правила земледелия. А если ты хочешь, говорит брату Гесиод, заниматься мореходством, то должен тоже замечать времена года. Когда Плеяды, испугавшись Ориона, уходят в море и начинают бушевать ветры, вытащи корабль из опасного волнения на берег, и подложи под его бока камни; надобно вычерпать из него воду, чтобы дерево не гнило; все снасти должно перенести в дом. Потом, через пятьдесят дней после солнцестояния, когда лето приближается к концу, небо становится ясно, море спокойно и благоприятно плаванию. Тогда пора снарядить корабль и, стащив его в воду, заботливо укладывать в него груз; и потом вверяйся ветрам. Но спеши вернуться до начала зимних бурь и осеннего ненастья. Весною, когда начинают распускаться листья на смоковнице, море тоже удобно для плавания. Но мореходство, убеждён Гесиод, всегда соединено с опасностями; лучше заниматься земледелием; ужасна смерть в волнах. Если бы прибыль не была человеку дороже жизни, не пускался бы он на бурное море. Не вверяй своего состояния кораблю, большую часть его оставляй дома. Соблюдай во всем умеренность.

После наставления относительно земледелия и мореходства, Гесиод возвращается в «Трудах и днях» к домашнему быту, рассуждения о котором были прерваны этим длинным трактатом. – Когда ты достигнешь зрелого возраста, будешь иметь лет тридцать, то женись: много ранее или много позже того, не следует жениться. Гесиод считает, что в жены следует брать девушку честного поведения. Выбирай ее, говорит он брату, из соседних семейств; выбирай такую девушку, которой идет пятый год девической зрелости. Добродетельная жена – драгоценное сокровище. От дурной, расточительной жены, утверждается в «Трудах и днях», преждевременно седеют волоса мужа. Будь верен другу и прямодушен с ним; не оскорбляй его; и когда он, поссорившись с тобою, захочет восстановить дружбу, примирись. Будь гостеприимен; но с рассудком. Не злословь; не попрекай никого бедностью. Не уклоняйся от общественных пирушек: на них больше веселья и меньше расхода, чем при домашних угощениях.

За этим следуют в «Трудах и днях» Гесиода правила относительно всяческих дел обыденной жизни; тут есть правила и о том, как сожительствовать с женою, и о том, как молиться, переходить речки вброд, купаться. Эти наставления показывают, что суеверная заботливость о соблюдении религиозной формалистики была не совершенно чужда и эллинскому народу, что и в его понятиях об угождении божеству было много грубого, что и он придавала очень большую и религиозную важность мелочным обрядам. Правила, излагаемые Гесиодом в «Трудах и днях», напоминают восточные заповеди очищения.

Последний раздел «Трудов и дней» наполнен суеверными наставлениями о том, какие дни счастливы, какие несчастливы для тех или других дел. Счет счастливых и несчастливых дней идет по лунному месяцу, и кажется, что их суеверное значение имело во времена Гесиода связь с характером богослужебных обрядов, какие совершались в эти дни.

Моральные и общественные идеи в «Трудах и днях»

«Труды и дни» Гесиода – единственный дошедший до нас образец греческого дидактического (наставительного) эпоса. Поэма лишена сюжета. Её содержание состоит в поучениях брату поэта Персу, который после смерти отца подкупил судей и присвоил себе большую и лучшую часть наследства. Но обращение к адресату – лишь дань дидактической форме. В действительности поэма была рассчитана на широкую аудиторию.

Гесиод выступает в «Трудах и днях» как моралист и поэт земледельческого труда. Сам он, по-видимому, земледелец среднего достатка, прибегающий к рабскому и наемному труду, но выполняющий основную работу в поле своими руками.

В конце VIII – начале VII в. до н. э. в материковой Греции усиливается разложение родового строя, социальное расслоение: разбогатевшая аристократия (крупные землевладельцы) начинает закабалять мелких и средних землевладельцев – отсюда оппозиция Гесиода, осуждение неправедных судей и века, в котором можно безнаказанно творить несправедливые дела.

В отличие от Гомера, который ориентируется в своих поэмах на аристократические круги общества, Гесиод в «Трудах и днях» обращается к народу. И если автор «Илиады» и «Одиссеи» уходит от реального мира в область мифа, то Гесиод не порывает связи с обыденной жизнью. В содержании «Трудов и дней» он описывает скудное и полное тяжких трудов существование земледельца. В поэме проявляется религиозность, даже суеверие автора и главное – уважение к труду:

«Боги и люди по праву на тех негодуют, кто праздно
Жизнь проживает, подобно безжальному трутню, который,
Сам не трудяся, работой питается пчел хлопотливых»
(Труды и дни, ст. 303–305; пер. В. В. Вересаева).

Гесиод полагается на труд как на основу благополучия:

«Труд человеку стада добывает и всякий достаток,
Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милее
Вечным богам, как и людям: бездельники всякому мерзки»
(Труды и дни, ст. 308–310; пер. В. В. Вересаева).

«Нет никакого позора в работе: позорно безделье»
(Труды и дни, ст. 311; пер. В. В. Вересаева).

Свои советы и рассуждения в «Трудах и днях» Гесиод иллюстрирует рассказами мифологического характера, басней, сентенциями.

В басне о соловье и ястребе он хотя и говорит о бесполезности борьбы с сильными мира сего, злоупотребляющими властью, хотя и призывает к покорности и терпению, но сами эти жалобы на общественную несправедливость, обличение неправедных судей есть акт социальной борьбы.

«И страдает
Целый народ за нечестье царей, злоумышленно правду
Неправосудьем своим от прямого пути отклонивших.
И берегитесь, цари-дароядцы, чтобы так не случилось!
Правду блюдите в решеньях и думать забудьте о кривде»
(Труды и дни, ст. 260–263; пер. В. В. Вересаева).

Пессимизм Гесиода нашел выражение в рассказе «Трудов и дней» о пяти веках – о постепенной деградации человечества и росте жизненных трудностей. Мысль об ухудшении жизни на земле поясняется мифом о Пандоре. Этот пессимизм связан с растущим в Греции социальным неравенством, с делением людей на «лучших» и «худых». Гесиод живет надеждой на Зевса, который должен установить справедливый миропорядок:

«Ну как же тут быть справедливым,
Если чем кто неправее, тем легче управу находит?
Верю, однако, что Зевс не всегда же терпеть это будет»
(Труды и дни, ст. 271–273; пер. В. В. Вересаева).

Описание трудов земледельца сопровождается практическими советами и излагается в поэме по дням, в календарном порядке. Гесиод рассказывает, в какие дни лучше приступать к пахоте, в какие – собирать урожай. Для любого дела, как хозяйственного, так и семейного, существуют с его точки зрения «счастливые» и «несчастливые» дни:

«Сев начинать на тринадцатый день опасайся всемерно;
Но для посадки растений тринадцатый день превосходен»
(Труды и дни, ст. 780–781; пер. В. В. Вересаева).

Гесиод дает в «Трудах и днях» советы по домашнему хозяйству, поучения насчет отношений с соседями, с женой. Это советы расчетливого, благоразумного, экономного хозяина:

«Только дающим давай; ничего не давай не дающим»
(Труды и дни, ст. 354; пер. В. В. Вересаева).

«Жгучего голода тот избежит, кто копить научился»
(Труды и дни, ст. 363; пер. В. В. Вересаева).

Однако, призывая к накоплению богатства, Гесиод при всей своей расчетливости предостерегает против нечестных приемов в достижении этой цели:

«Выгод нечистых беги: нечистая выгода – гибель»
(Труды и дни, ст. 352; пер. В. В. Вересаева).

Наряду с истинной народной мудростью в содержании «Трудов и дней» присутствуют нелепые, курьезные приметы, касающиеся самых различных сторон быта:

«Мало хорошего, если двенадцатидневный ребенок
Будет лежать на могиле – лишится он мужеской силы»
(Труды и дни, ст. 750–751; пер. В. В. Вересаева).

Гесиод использует гекзаметр – поэтический размер эпоса, но тон у него иной, нежели у Гомера, герои которого живут не трудясь, думают только об оружии, о боях и о добыче. И если автор в гомеровских поэмах проглядывается мало, ибо скован традиционной поэтической техникой, то личность автора «Трудов и дней» четко вырисовывается в поэме. «Труды и дни» Гесиода содержат размышление и субъективное отношение к предмету разговора, что характерно для лирического произведения; поэма написана в форме обращения к другому лицу; это в основном разговор о повседневной жизни, а не рассказ о прошлом; личный характер произведения делает «Труды и дни» жанром, переходным от эпоса к лирике.
Гесиод.

Гесиод. "Труды и дни". Базельское издание 1539 г.

Другая сохранившаяся под именем Гесиода поэма – «Теогония» – это первая известная нам попытка греков систематизировать мифы о происхождении богов Древней Греции. Сказания, излагаемые Гесиодом, изобилуют грубо фантастическими деталями, отсутствующими у Гомера (например, описание сторуких великанов, Ехидны, Химеры и других чудовищ). Это указывает на более архаическое миропонимание автора «Теогонии» по сравнению с автором «Илиады» и «Одиссеи», явно стремящимся к упорядочению мифа, к отнесению его на периферию культуры. Несмотря на это, мы находим в «Теогонии» Гесиода стремление к жизненному правдоподобию, к логическому осмыслению окружающего мира. Как бы ни было фантастично, например, описание чудовища Тифона, оно нужно Гесиоду для объяснения природы вулканических извержений и землетрясений.

Гесиод «Теогония» – краткое содержание
 

http://rushist.com/index.php/histori...oe-soderzhanie
Кроме «Трудов и дней» Гесиод создал и вторую знаменитую поэму – «Теогония». Большая часть текста вложена там в уста Муз, к которым сам Гесиод в 115-ой строке поэмы обращается с вопросом о том, что в мироздании «прежде всего зародилось». Отвечая, геликонские музы и рисуют грандиозную картину теогонии – происхождения богов (и мира).

Хаос. Геликонские музы сообщают Гесиоду, что первым возник Хаос: «Прежде всего во Вселенной Хаос зародился» (Теогония, 116). Но это не Хаос как беспорядок, а Хаос как зияние. Древнегреческое слово «хаос» происходит от глагола «хайно» – раскрываюсь, разверзаюсь. Это первичное бесформенное состояние мира, зияние между землей и небом. Мифологические корни этого представления очевидны. Во многих мифологиях отсчет истории мироздания начинается с разделения неба и земли, с образования между ними зияния, свободного пространства. В «Теогонии» Гесиода эта последовательность переворачивается, и само зияние между землей и небом оказывается раньше земли и неба. Хаос Гесиода лишён человеческих черт еще больше, чем Океан Гомера, Абзу шумеров, Нун египтян.

После возникновения мироздания хаос в виде «великой бездны», «хасмы» лежит в основании мироздания. В этой хасме, говорит Гесиод, «и от темной земли, и от Тартара, скрытого во мраке, и от бесплодной пучины морской, и от звездного неба все залегают один за другим и концы и начала страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут» (Теогония, 736–739). Из этого видно, что Гесиод в своей трактовке первоначала вплотную подходит к идее субстанциального первоначала, т. е. к началу философии.

Начало теогонии. Космогонический процесс Гесиода – это теогония, это ряд поколений богов, родившихся после зарождения Хаоса. Интересно, что Гесиод не говорит, что сам Хаос породил новое поколение богов. Хаос стоит у Гесиода несколько особняком. У Гесиода Гея-земля и Уран-небо рождаются не из Хаоса, а после Хаоса.

Вторая и третья ступени теогонии. Вслед за Хаосом зарождается «широкогрудая Гея», «сумрачный Тартар», «прекраснейший Эрос», «черная Нюкта-ночь» и «угрюмый Эреб-мрак». Их антропоморфные образы расплывчаты. На третьей ступени теогонии, согласно Гесиоду, Гея-земля порождает Урана (небо), а также Нимф и Понт – шумное и бесплодное море. Эреб-мрак и Нюкта-ночь рождают свои противоположности: Эфир-свет и Гемеру-день.

http://rushist.com/images/mythology/uran-geia.jpg
Уран и Гея - герои «Теогонии» Гесиода. Древнеримская мозаика 200-250 по Р. Х.

Четвертая ступень. Гея, сочетавшаяся по закону Эроса с Ураном, зачинает человекообразные существа: Титанов, Циклопов (Киклопов) и Гекатонхейров. Все они чудовищны. Гекатонхейры сторуки и пятидесятиголовы; Циклопы одноглазы; титаны и титаниды, олицетворяющие стихии, также далеко не прекрасны. Уран стыдится своих детей и заставляет Гею удерживать их в себе.

Земля-Гея страдает. Она переполнена своими восемнадцатью детьми. Гея возненавидела мужа Урана. Земля ненавидит небо. Так в процессе Теогонии назревает первая космическая напряженность, первый космический конфликт. Гея подстрекает своих детей против отца. Оправдываясь, она уверяет, что во всем виноват сам Уран, именно он «первый ужасные вещи замыслил» (Теогония, 166). И младший из титанов Крон оскопляет своего отца.

Начало космического зла. Затем «Теогония»Гесиода описывает, как под впечатлением этого космического преступления Нюкта-ночь рождает одна, не восходя ни с кем на ложе, Обман, Сладострастие, Старость, Смерть, Печаль, утомительный Труд, Голод, Забвение, Скорби, жестокие Битвы, судебные Тяжбы, Беззаконие и т. п. Все эти социальные явления не мифологизированы и не олицетворены.

Пятое поколение. Уран-небо, по Гесиоду, больше не играет никакой роли ни в теогонии, ни в мироздании. Из лона Геи-земли появляются титаниды и титаны. Главный среди них Крон-«отцеборец». Однако не все дети Земли и Неба покинули Землю-Мать. Теогония продолжается. Крон не выпустил из недр Земли Циклопов и Гекатонхейров. Отныне они враги Крона. Титаны и титаниды вступают в браки друг с другом. От Крона и его сестры титаниды Реи рождается пятое поколение богов – уже описанные в поэмах Гомера олимпийские боги. Судьба этих богов сначала была трагична. Уран отомстил Крону, предупредив его, что он так же будет свергнут своим сыном, как он, Уран, был свергнут Кроном.

Поэтому Крон пожирает своих детей по мере того, как они рождаются. Не удается ему поглотить только Зевса. Рея обманывает Крона и подсовывает ему вместо новорожденного запеленутый камень. Возмужав, Зевс вступает в борьбу с отцом. Он заставляет его изрыгнуть своих братьев и сестер. Появившееся на этой новой ступени теогонии пятое поколение богов вступает в космическую борьбу с четвертым. Гесиод изображает войну богов и титанов, титаномахию. Решающую роль в этой войне сыграли освобожденные Зевсом гекатонхейры. Они уступили Зевсу свое оружие – молнию и гром. Отныне Зевс-громовержец. Зевс сбрасывает титанов в Тартар и спроваживает туда же гекатонхейров, но уже не как узников, а как тюремщиков титанов. Начинается царство Зевса.

http://rushist.com/images/mythology/zeus-otricoli.jpg
"Зевс из Отриколи". Бюст IV в. до Р. Х.

Царство Зевса. Итак, согласно Гесиоду, только на пятой ступени теогонии и после победы Зевса мироздание приобретает ту картину, которая показана в гомеровском эпосе. Движение мироздания от Хаоса к Зевсу – это восхождение мира к порядку, свету и социальному устроению.

Шестое поколение богов. Семь сменяющих друг друга жен Зевса и его любовные связи как с богинями, так и со смертными женщинами наполняют ряды шестого поколения богов и героев. Первой женой Зевса была его двоюродная сестра, дочь Океана и Тефиды, Метида. Напомним, что у Гомера от Океана и Тефиды происходят все боги, у Гесиода – лишь некоторые. Здесь Океан и Тефида – лишь один из титанов и одна из титанид – дети Земли и Неба. Метида – олицетворение мудрости («Метис» – мудрость, разум).

Согласно «Теогонии» Гесиода, Метиде было предназначено родить дочь и сына, однако Гея и Уран – бабка и деда Зевса – предостерегли своего внука от этих детей, отчего Зевс не стал дожидаться, пока кто-либо родится, дабы проглотить новорожденного, как это делал его отец Крон с риском быть обманутым, как был обманут его отец в случае с ним, с Зевсом, а, не долго думая, просто проглотил Метиду, «дабы она сообщала ему, что зло и что благо» (Теогония, 900). В такой мифологической антропоморфной форме здесь проводится та мысль, что Зевс – вершина мироздания – не только громовержец, но и промыслитель. Метида все-таки родила Афину. Она вышла из головы Зевса и поэтому оказалась равной ему по уму и по силе. Сын же не родился, и Зевс свою власть удержал.

http://rushist.com/images/mythology/afina-fidij.jpg
Статуя Афины Девы в Парфеноне. Скульптор Фидий

Второй брак Зевс заключил с титанидой Фемидой. Фемида – олицетворение права. Ее шесть дочерей: Евномия-благозаконность, Дике-справедливость, Ирена-мир, Клото, Лахезис и Атропа – мойры. Выше мы говорили, что мойра – это судьба. У Гомера образ судьбы не имел человеческих черт. Как и у Гесиода, судьба не поддается умилостивлению. В «Теогонии» Гесиода мойры – это Клото, Лахезис и Атропа. Их функции не указаны. Из других источников известно, что Клото прядет нить жизни, Лахезис проводит ее через все превратности судьбы, а Атропа (неотвратимая), перерезая нить, обрывает жизнь человека.

Третья жена Зевса – океанида Евринома (дочь Океана, как и Метида), по «Теогонии» Гесиода, родила трех харит. Это богини красоты, радости и женской прелести.

Четвертая жена Зевса, его сестра Деметра, родила Персефону, похищенную Аидом. В честь Деметры и Персефоны в Древней Греции ежегодно справлялось тайное священнодействие – мистерии. Они справлялись в Элевсине, а потому назывались элевсинскими мистериями. К участию в мистериях допускались только посвященные, которые обязаны были сохранить в тайне все, что происходит во время мистерий: молитвы, тайные имена богов, называвшиеся при богослужении, характер самого действа и т. п.

Пятая жена Зевса – сестра-титанида Мнемосина родила девятерых муз. В «Теогонии» Гесиода указано их число и названы их имена, но функции еще не определены. Позднее эти функции будут определены так: муза истории – Клио, лирической поэзии – Евтерпа, комедии – Талия, трагедии – Мельпомена, танцев – Терпсихора, астрономии – Урания, любовной поэзии – Эрато, гимнической поэзии – Полигамная, эпической поэзии – Каллиопа.

Шестая жена Зевса – его двоюродная сестра Лето. Ее дети – Аполлон и Артемида.

Седьмая жена Зевса – его сестра Гера – мать богини юности Гебы, бога войны Ареса и богини деторождения Илитии. Она также мать Гефеста. Афродита у Гесиода – не дочь Зевса. Она своеобразное «детище» Урана.

Космология. Космология «Теогонии» Гесиода подобна гомеровской. И у Гесиода «многосумрачный Тартар» так же далек от поверхности земли, как эта поверхность далека от небосвода – это то расстояние, которое пролетает сброшенная с неба медная наковальня за девять суток.

Предчувствие философии. Рассудочная мифология «Теогонии» Гесиода уже вплотную подходит к философии. Мир богов подвергнут в гесиодовском эпосе систематизации. Начинается увядание мифологического образа. Сплошь и рядом боги сводятся лишь к той или иной функции, их места четко определены на теогонической шкале.

Зевса преследует страх близкого падения. Он боится своего возможного сына от Метиды. Но кто мог бы быть сыном Метиды – мудрости? Очевидно, таким сыном мог бы быть Логос. Логос у Гесиода – это слово, но не просто слово, а слово разумное. Рождение Логоса означало бы конец царства Зевса. Это означало бы рождение философского мировоззрения. Вот почему Зевс так боялся своего возможного сына от Метиды. Действительно, первые философы противопоставили мир логоса миру Зевса. Безраздельное господство мифологического мировоззрения было преодолено. С точки зрения логоса мифологический сверхъестественный мир стал казаться наивным.

Основной вопрос мировоззрения. Из всего сказанного видно, что и у Гомера, и в «Теогонии» Гесиода основной вопрос мировоззрения – вопрос об отношении мироздания как такового и людей – выступает в обычной для мифологии форме вопроса об отношении людей и олицетворяющих различные явления природы и общества богов. У Гесиода человек принижен. Люди – случайные и побочные продукты теогонии. Об их происхождении сказано бегло. Боги и особенно Зевс враждебны к людям. Лишь один Прометей, двоюродный брат Зевса, любит людей и помогает им. Позднее у афинского трагика Эсхила Прометей говорит, что он научил людей всему: он наделил их мыслью и речью, он научил их астрономии и математике, домостроению и земледелию и т. п. Но в «Теогонии» Гесиода Прометей изображен без симпатии. Он хитрец, обманувший Зевса. Он украл у Зевса огонь и дал его людям. У Гесиода нет того несколько иронического отношения к богам, какое мы находим у Гомера.

Боги Древней Греции. Видеофильм

Гомер
 

http://rushist.com/index.php/greece-...mer-biografiya
Только появится на небе солнце в красе лучезарной,
Звезды померкнут пред ним, и побледнеет луна;
Так пред тобою, Гомер, бледнеют певцов поколенья,
Лишь заблистает огонь Музы небесной твоей.

Леонид Тарентский.

Главные произведения Гомера – «Илиада» и «Одиссея»

На пороге истории греческой литературы стоит великое имя Гомера. Подобно восходящему солнцу, Гомер во всем блеске является из мрака времен на восточной окраине эллинского мира, на малоазиатском берегу, и освещает своими лучами всю Элладу и все народы. Две большие эпические поэмы его – Илиада и Одиссея – не только древнейшие, но и великолепнейшие произведения греческой литературы; они служат для всех времен превосходнейшим образцом эпоса, – образцом, с которым не сравнялось еще ни одно литературное произведение в мире. Конечно, еще и до Гомера существовали поэты, песни которых обращались в народе и пролагали путь творцу Илиады и Одиссеи. Но слава его имени и совершенство произведений Гомера заставили забыть все предшествовавшее ему литературное развитие, как солнце заставляет гаснуть звезды.
http://rushist.com/images/greece/homer.jpg
Гомер

Со времени своего переселения на азиатский берег, греки ионяне и эолийцы более столетия развивали свои героические сказания и менялись ими друг с другом; певцы, пользуясь богатым материалом, создавали древнегреческий эпос, пока, наконец, поэтический гений Гомера не довел его до высшей и прекраснейшей степени совершенства. Он заменил отдельные, разрозненные былины цельной и великой эпопеей. Предшественники его слагали только небольшие песни с несложным содержанием, которые можно было соединять одна с другою только внешним образом; Гомер объединил эти песни и из всего громадного эпического материала создал органически целое произведение по своеобразно задуманному плану. Из народных сказаний, имевших национальный интерес, из цикла былин о троянской войне, известного народу во всех подробностях, он выбрал законченное действие, проникнутое одной нравственной идеей, с одним главным героем, и сумел передать его таким образом, что явилась возможность представить множество самых разнообразных лиц и событий, не заслоняя ими центра эпопеи – главного героя и главного действия. Главные действующие лица в обоих произведениях Гомера, носители его идей – Ахиллес в Илиаде и Одиссей в Одиссее – являются истинно национальными, поэтически возвышенными типами, настоящими представителями древнегреческой народной жизни: Ахиллес – молодой, великодушный и пылкий герой; Одиссей – зрелый муж, хитрый, разумный и выдержанный в житейской борьбе. Предшественники Гомера значительно облегчили его труд: от них его произведения унаследовали богатый язык, определенный эпический слог и выработанный стихотворный размер; материалом послужило для него множество песен, из которых он мог многое позаимствовать. Но нельзя все-таки думать, что труд Гомера состоял только в том, что он объединил отдельные былины в нечто цельное, не подвергая их значительной переработке. По всей вероятности, творческий гений поэта усовершенствовал и язык, и слог, и размер и, пользуясь прежними песнями, пересоздал их сообразно своей идее.

Предметом первого из двух главных произведений Гомера – Илиады – служит наиболее интересное время в истории троянской войны – время, непосредственно предшествующее окончательному решению борьбы между двумя народами и смерти Гектора, храбрость которого еще спасала его отечественный город от назначенной судьбою гибели. Гектор падает под ударами главного героя Илиады, Ахиллеса, мстящего за смерть своего друга Патрокла. Последний погиб в битве с троянцами только потому, что сам Ахиллес не принимал участия в этой битве, разгневавшись за оскорбление, нанесенное ему Агамемноном. Этот-то гнев Ахиллеса, направленный сначала против Агамемнона и греков, а затем обратившийся против Гектора и сгубивший троянского бойца, и составляет главное содержание Илиады Гомера. Множество событий, художественно связанных между собою, начиная от ссоры с Агамемноном, возбудившей гнев Ахиллеса, и кончая смертью Гектора, развивается в небольшой период – в продолжение 51 дня десятого года троянской осады. Эти события излагаются в великом произведении Гомера таким образом, что, с одной стороны, на первый план выступает несравненная героическая личность Ахиллеса, а с другой стороны являются тоже в ярких образах личности других героев великой национальной войны. В то время, когда разгневанный Ахиллес отказывается принимать участие в битвах, другие герои имеют случай выказать свою силу и мужество в целом ряде блистательных подвигов. Но все эти подвиги не ведут ни к чему: троянцы одерживают победу за победой, так что все греки с каждым днем все сильнее и сильнее желают видеть Ахиллеса на поле битвы. Наконец, когда любимый друг последнего, Патрокл, падает от руки Гектора, Ахиллес забывает о своем гневе на греков, бросается в бой, сокрушая все попадающееся ему на пути, и убивает Гектора. Все остальные греческие герои в совокупности оказываются слабее одного Ахиллеса – и в этом заключается его апофеоз.
http://rushist.com/images/mythology/...t-achilles.jpg
Ахилл влачит по земле тело убитого Гектора. Эпизод "Илиады" Гомера

Но не одни эти внешние подвиги и события привлекают наше внимание, – гораздо более интереса представляют внутренние события, совершающиеся в душе главных героев гениального произведения Гомера. Ахиллес, конечно, наиболее великая и возвышенная личность в Илиаде; но его величие несколько омрачается чрезмерным возбуждением страсти. Его ненависть к грекам так же чрезмерна, как и отчаянные порывы горя об утрате любимого друга, как свирепый гнев на Гектора. Это дикое, ничем не сдерживаемое чувство, эта страсть, не знающая никаких пределов, переходит в тихую грусть в конце поэмы Гомера, в той сцене, когда после смерти Гектора сокрушенный горем царь Приам, седовласый старец, бросается к ногам юноши Ахиллеса, умоляя его возвратить труп Гектора, и напоминает ему о беспомощном старце – отце его, о бренности и непрочности всего земного. Таким образом, в успокоенной душе Ахиллеса воскресает чувство более мягкое, более человечное, и он отдает справедливость своему храброму врагу, ненавистному Гектору, возвращая его тело Приаму для торжественного погребения. Таким образом, после описания порывов сильно возбужденного аффекта, поэма заключается спокойным описанием похорон Гектора. Вся эта широко задуманная Гомером эпопея, которая, благодаря обилию материала, послужившего для её создания, обратилась из Ахиллеиды в Илиаду, т. е. в живую картину всей троянской войны, отличается во всех своих главных частях такой связностью и цельностью, что ни один из главных эпизодов не может быть выделен из этого поэтического произведения, не нарушая его единства.

«Одиссея» Гомера также представляет великое и художественно выполненное целое, в котором все части произведения связаны с одним общим центром, и интерес везде сосредоточивается на одном главном герое. Но план этой поэмы Гомера гораздо сложнее и искусственнее плана Илиады, так как здесь с главным действием – возвращением Одиссея из-под Трои и местью его женихам своей жены – сплетено еще и другое действие – похождения Телемаха, который отправляется в Пилос и Спарту, для того чтобы разузнать о судьбе своего отца и, возвратившись домой одновременно с последним, участвует в избиении женихов. Кроме того, в той части поэмы, где рассказывается о путешествии Одиссея, сам герой передает историю своих многочисленных и удивительных приключений. Весь громадный материал этого второго из двух главных произведений Гомера ограничен незначительным периодом в 40 дней; вся поэма может быть разделена на четыре части. Первая часть, которую можно озаглавить «Одиссей в отсутствии», обнимает рапсодии (песни) I–IV. Здесь с самого начала Гомер обращает наше внимание на два пункта. Одиссей, разбитый бурею, лишившийся всех своих товарищей, живет, мечтая о далекой родине, среди моря, на острове Огигии, у горной нимфы Калипсо, которая уже семь лет удерживает его вдали от мира. В Итаке, в доме Одиссея, собрались женихи его жены Пенелопы, которые под видом сватовства разоряют царский дом и замышляют даже убить Одиссеева сына Телемаха. Но последний, под влиянием богини Афины, покровительницы Одиссея и его семейства, внезапно освобождается от своей отроческой застенчивости и в сознании своей силы выступает против женихов; поездка в Пилос и Спарту, к Нестору и Менелаю, подготовляет его к энергической роли, которую ему скоро придется взять на себя в деле мести. Заносчивое поведение женихов дает нам понять, что Одиссею необходимо как можно скорее возвратиться на родину.
http://rushist.com/images/mythology-...eus-sirens.jpg
Одиссей и сирены. Эпизод "Одиссеи" Гомера. Картина Дж. У. Уотерхауса, 1891

Это возвращение составляет предмет второй части второго произведения Гомера («Возвращение Одиссея», V – XIII, 95). По воле Афины, он оставляет Огигию и плывет в страну феаков, где рассказывает свои странствования и приключения, а оттуда отправляется в Итаку. В третьей части («Одиссей, замышляющий месть», XIII, 96 – XIX) Гомер рассказывает, как его герой он вместе со своим возвратившимся сыном и верным слугою, пастухом Эвмеем, задумывает план мщения женихам; в четвертой части («Одиссей-мститель») этот план приводится в исполнение. Все женихи избиваются. Поэма Гомера заключается спокойно – примирением Одиссея с родственниками убитых; в Итаке восстановляется мир и спокойствие, подающее герою, которого так долго гнала судьба, надежду на счастливую старость. Одиссея, взятая в целом, представляет полную, живую и разнообразную картину всего мира; Гомер в этом своём великом произведении заносит нас в далекие, чудные страны и разъясняет различные события, происходившие в Элладе после троянской войны (которая здесь постоянно представляется на заднем плане). Наряду с беспорядками, жертвою которых сделалась Итака, мы видим мирное процветание других стран, правители которых (Нестор и Менелай) благополучно вернулись из продолжительного похода на Трою.

Содержание произведений Гомера в высшей степени художественно; форма и тон поэтического представления также весьма замечательны и служат образцами для эпической поэзии всех времен. Поэт с горячим одушевлением изображает объективный мир, идеальную юность своего народа, полную чудес и великих подвигов, и, нигде не выступая лично, открывает нам неистощимые сокровища эпического мира, который спокойно и бесстрастно проходит перед нами со своими богами и героями в целом ряде образов, полных жизни и поэтической красоты. С глубокой художественной прозорливостью, вполне владея своим материалом, Гомер медленно, иногда окольным путем приводит действие своих прозведений к заранее предположенному концу, рельефно и старательно изображая как великое, так и малое. Изображения его повсюду просты и естественны; в его рассказе нет изысканных, внезапных переходов от одного предмета к другому; рассказ ведется постоянно с одинаковой живостью и теплотою чувства, с приятной веселостью, и при этом носит на себе отпечаток серьезной мысли великого гения. Особенного удивления заслуживает разнообразие героических характеров, созданных Гомером в его произведениях. Все эти резко и полно очерченные личности, правда, имеют между собою нечто общее: все они – личности героические. Но каждая из них отличается от всех прочих какою-либо специальною чертою характера – великодушием, мудростью или хитростью, грубой заносчивостью, гордостью или скромностью и т. п. Природная чувственность, сила и страсть, иногда грубая, облагораживаются общей нравственной идеей, которою проникнута эпопея Гомера. В характерах богов, созданных по образу и подобию человеческому, мы находим такое же разнообразие. Равномерному ходу эпического действия соответствует и размер стиха произведений Гомера – спокойный, медленно движущийся гекзаметр, а равно и благозвучный, приятный язык, складывающийся в мерную, непринужденную речь.

По тону и стилю Илиада и Одиссея Гомера совершенно одинаковы; но Одиссея изображает общественную жизнь, нравы и религиозные воззрения народа в более мягких чертах, следовательно, в период более культурный, чем Илиада, что заставляет предполагать, что Одиссея явилась позже. Греческие ученые александрийского периода, так называемые хоризонты (οί χωρίζοντες, «разделяющие»), на основании этого различия между обеими поэмами, утверждали, что Илиада и Одиссея принадлежат двум различным поэтам, которые отделены друг от друга, по всей вероятности, целым столетием; многие новейшие исследователи также высказывают это мнение. Однако, для подобного разделения не представляется никакой необходимости: различие между обеими произведениями вовсе не так значительно, чтобы нельзя было допустить гипотезы, что один и тот же Гомер в юности создал Илиаду, а в более пожилых летах – Одиссею; при этом разница в характере изображаемых предметов (в Илиаде – свирепая война и дикие битвы, в Одиссее – жизнь в мирное время) также должна была иметь влияние на взгляды и настроение поэта.

Время жизни Гомера

Вся греческая нация во все времена считала автором Илиады и Одиссеи одного Гомера; но о личности, обстоятельствах и даже времени жизни этого поэта никто ничего не знал, тем более, что сам поэт в своих произведениях ни слова не говорит о самом себе. Известия о жизни Гомера, дошедшие до нас из древности в различных биографиях и других сочинениях, представляют большею частью простые догадки и скудные фактами легендарные рассказы позднейшего времени, которые иногда обязаны своим происхождением просто остроумному сближению слов, и хотя, может быть, и заключают в себе нечто фактическое, но не могут служить прочным основанием для исторического исследования.
Гомер
http://rushist.com/images/greece/homer-head.jpg
Голова Гомера. Фрагмент древнегреческой статуи, ок. 460 до Р. Х.

О времени, когда жил Гомер, мы находим у древних весьма противоречивые показания. Одни говорят, что он жил вскоре после троянской войны, даже, может быть, и во время этой войны, так что сам мог быть её очевидцем; другие, например, Феопомп и Эвфорион, утверждают, что он жил 500 лет спустя после взятия Трои. По Эратосфену, Гомер жил сто лет спустя после троянской войны (стало быть, за 1084 года до Р. X.), по Аристарху – 140 лет спустя, во времена ионийского переселения; другие считают его еще на 10 – 20 лет моложе. Аполлодор говорит, что Гомер жил 240 лет спустя после троянской войны; Порфирий определяет этот промежуток в 275 лет (стало быть, 944 или 909 лет до Р. X.), другие относят время жизни Гомера к 800 или 700 г. до Р. X. Совершенно невероятное мнение, что Гомер жил во время самой троянской войны (1184 до Р. X.), или до времени дорийского переселения (1104 до Р. X.) принадлежит, по-видимому, только грамматику Кратесу Маллийскому и его школе. Против мнения, что Гомер жил в эпоху дорийского, эолийского или ионийского переселения также можно привести важные возражения: характер его поэзии прямо противоречит беспокойному характеру хаотической эпохи великих переселений. Необходимые условия и благоприятная почва для создания таких величественных произведений, каковы Илиада и Одиссея, могли явиться только тогда, когда эоляне и ионяне уже обжились на новых местах и стали пользоваться спокойствием и благосостоянием. Поэтому мы должны предположить, что Гомер жил не ранее как 100 – 160 лет спустя после ионийского переселения, следовательно, в конце X или в начале IX столетия до Р. X. Таково, по-видимому, и было в древности общее убеждение; кроме указанных выше писателей, мы находим подобные указания в паросской хронике[1] и у римлян – у Цицерона, Корнелия Непота, Плиния и др. По мнению Геродота, Гомер жил не более, как за 400 лет до его времени, т.е. в IX – VIII в. до Р. X. (Herod. II, 53.)

Родина Гомера

Как относительно времени, когда жил Гомер, так и относительно места, где он родился, показания древних довольно разноречивы. Обыкновенно насчитывают семь городов, которые спорили между собою из-за чести называться родиной великого Гомера. В одной эпиграмме у Геллия (III, 11) приводятся имена этих городов: Смирна, Хиос, Колофон, Саламин (на о. Кипре), Иос, Аргос, Афины. В позднейших вариантах этого стиха находим и другие имена – Кимы, Пилос, Родос, Итаку. Но эти 7 – 11 городов – только наиболее важные из тех, которые, по мнению древних историков и критиков, могли предъявить более или менее основательные притязания на эту честь; кроме них, притязания именоваться родиной Гомера предъявлялись многими другими городами и странами. В лексиконе Свиды находим об этом вопросе 20 различных мнений; у других писателей встречаются еще и другие указания. Многие из них основываются на том, что в данной местности гомерическая поэзия получила особенное развитие; другие свидетельства едва ли можно считать серьезными, как, например, уверение, что Гомер был египтянин, родом из «стовратных» Фив, или троянец, или даже римлянин, так как он будто бы изображает некоторые римские обычаи. Вероятно, в шутку называли его даже халдейцем или сирийцем, потому что его герои не едят рыбы.

Города европейской Греции, например, Аргос, Микены, Афины, Итака, конечно, не могут иметь никаких оснований считать Гомера своим уроженцем; они могут считать его своим лишь потому, что эолийский или ионический город, бывший родиною поэта, был колонизирован их согражданами. Так, из одной эпиграммы на Писистрата видно, что афиняне называли Гомера своим, потому что Смирна была основана ими. Однако, грамматик Аристарх, который, как мы уже упоминали, относит время жизни Гомера к эпохе ионического переселения, по-видимому, полагает, что поэт действительно родился в Афинах и потом принял участие в этом переселении. Как бы то ни было, родину Гомера следует искать в Малой Азии, в эолийско-ионических колониях; здесь на первый план выступают четыре города, притязания которых на эту честь основательнее всех прочих: Смирна, Хиос, Иос и Колофон.

Небольшой остров Иос, считаемый Аристотелем и Вакхилидом за родину Гомера, основывает свои исторические права на том, что там находится могила Гомера. В пользу Колофона высказались Антимах и Никандр – оба колофонские граждане. Хиосцы, поддерживаемые Симонидом Кеосским, выставляют на вид то обстоятельство, что у них долгое время процветал род гомеридов, которые считали Гомера своим родоначальником и чествовали его особым культом. К этому роду принадлежал и «слепой певец хиосский», который пел в Делосе на празднике Аполлона приписываемый Гомеру гимн в честь этого бога, и которого еще Фукидид (III, 104) считал за самого Гомера. Но существование гомеридов на острове Хиосе еще не дает права утверждать, что и сам Гомер там родился или жил; гомериды могли переселиться на этот остров уже после Гомера. Чтобы объяснить существование гомеридов на Хиосе, многие писатели, считавшие родиной Гомера другой город, полагали, что поэт во время своих странствований явился на этот остров и там поселился. Таково было мнение Пиндара, который в одном месте называет Гомера смирнским певцом, а в другом месте – хиосцем. Мнение, что родиною Гомера была именно Смирна, где в позднейшее время существовал «гомерейон» – храм, посвященный Гомеру, и выбивались медные монеты с изображением Гомера, – это мнение было особенно распространено во времена процветания Греции; его принимает и большинство ученых новейшего времени. Предания о рождении и происхождении поэта, встречающиеся в различных древних биографиях, все указывают на Смирну; к этому присоединяется еще и то важное обстоятельство, что если признать родиной Гомера Смирну, то притязания всех остальных городов можно объяснить весьма легко и естественно. Афиняне могли считать Гомера своим потому, что они слыли за основателей Смирны; точно также могли думать и колофонцы, и пилосцы (колофонские колонисты), и жители Ким, и хиосцы, так как все они приписывали себе прямое или косвенное участие в основании Смирны или временно владели этим городом.

В стране, где сталкиваются и сливаются между собою различные племена и народности, замечается обыкновенно высокое развитие духовной жизни. Так было, по всей вероятности, и в той местности, где находилась наиболее вероятная родина Гомера – Смирна. Здесь соединились между собою эоляне и ионяне, а в самой Смирне, кроме представителей различных мелких племен, жили эолийские и ионийские колонисты, переселившиеся сюда из Ким и из афинской колонии Эфеса. Сначала эоляне имели перевес, и впоследствии воспользовались этим, чтобы изгнать ионян из города. Последние переселились в ионийскую колонию Колофон и слились с населением этого города. Позже, около 700 г. до Р. X., колофонцы завладели Смирной, и с тех пор этот город сделался ионийским. Время, когда эоляне смешались с ионянами и от взаимодействия племен развилась духовная культура, было особенно благоприятно для развития поэтических сказаний (которыми, по-видимому, были особенно богаты ахейцы, переселившиеся сюда под предводительством потомков Агамемнона) и для развития эпической поэзии с её особенным диалектом, представляющим смесь эолийского с ионическим.

По вопросу о том, был ли Гомер эолиец, или же принадлежал к ионическому племени, у древних и новых писателей находим различные мнения; но большинство, судя по общему характеру и отдельным чертам его произведений, справедливо признает его за ионянина. Мы принимаем мнение О. Мюллера, который в своей истории греческой литературы говорит: «Гомер был ионянин и происходил отодной из тех семей, которые переселились в Смирну из Эфеса в то время, когда эоляне и ахейцы составляли большинство населения Смирны, где процветали их наследственные предания о походе греков на Трою. Гомер силою своего поэтического таланта примирил противоречие между этими двумя племенами и обработал ахейский материал с искусством и гениальностью ионянина».

Жизнь Гомера

Из древности до нас дошло несколько, по большей части, небольших биографий, повествующих о жизни Гомера; но они написаны в позднейшее время и потому историческая ценность их крайне незначительна. Встречаемые в них рассказы о различных обстоятельствах жизни поэта большею частью – простые выдумки, источником для которых послужило честолюбие того или другого города, или плоды наивной игры слов или ученого остроумия, изощрявшегося над различными намеками, находимыми в Илиаде и Одиссее. Самою лучшею и полною биографиею, описывающей жизнь Гомера, следует считать ту, которая по своему ионическому диалекту и смелому вступлению («Вот что написал Геродот Галикарнасский о рождении, времени и жизни Гомера») приписывалась знаменитому историку Геродоту, хотя вовсе ему не принадлежит. Она составлена, по всей вероятности, в александрийскую эпоху, и материалом для неё послужили, по-видимому, сочинения древних толкователей Гомера. Сообщаем из неё некоторые подробности, чтобы познакомить читателя с характером подобных выдумок. О происхождении и рождении поэта этот псевдо-Геродот повествует так:

«Когда был основан эолянами город Кимы, там собрались различные эллинские племена; прибыли туда люди и из Магнезии, и в том числе один бедняк по имени Меланоп, сын Итагена. Он женился здесь на дочери Омира, которая родила ему дочь Крифеиду. По смерти Меланопа и его жены, друг его Клеанакс из Аргоса принял, по желанию его, ребенка Крифеиду на свое попечение. Впоследствии эта девушка тайно сошлась с одним человеком. Клеанакс, желая скрыть её позор, выдал ее замуж за друга своего, беотийца Исмения, который участвовал в основании Смирны; главным же основателем этого города был Тесей, фессалиец, потомок Эвмела, сына Адметова. Крифеида, живя в Смирне, пошла однажды вместе с другими женщинами на праздник, и у реки Мелеса родила Гомера, который при рождении не был слеп, и назвала его Мелезигеном (рожденным на берегу Мелеса)».

Согласно с псевдо-Геродотом и кимеец Эфор в описании жизни Гомера, ложно приписанном Плутарху, говорит, что мать Гомера, Крифеида, переселилась в Смирну из Ким и родила Гомера на берегу Мелеса, где она мыла белье, вследствие чего он и назывался сперва Мелезигеном, а потом, потеряв зрение, был прозван Гомером. В том же сочинении псевдо-Плутарха рассказывается, по Аристотелю, что во времена ионийского переселения одна девушка родом из Иоса, по имени Крифеида, будучи беременна, была взята в плен разбойниками, привезена в Смирну, принадлежавшую тогда лидянам, и подарена лидийскому царю Майону, который взял ее себе в жены. На берегу Мелеса она родила Мелезигена, которого Майон воспитывал, как своего сына. Вскоре после того Майон и Крифеида умерли, и лидяне, теснимые эолийцами, решили удалиться из Смирны; ребенок Мелезиген объявил предводителям эмигрантов, что и он также хочет их сопровождать (όμηρείν,) вследствие чего и получил имя Гомера.

Предание о том, что Гомер родился в Смирне, на берегу реки Мелеса и первоначально назывался Мелезигеном, по-видимому, было весьма распространено среди греков и возникло из мифического сказания о том, что Гомер был сын нимфы Крифеиды и речного божества Мелеса. Мелезиген и Майонод (сын Майона) были древнейшие поэтические прозвища Гомера.

Псевдо-Геродот продолжает описание жизни Гомера следующим образом: «Крифеида снискивала в Смирне пропитание себе и своему ребенку трудами рук своих. В Смирне жил один человек, по имени Фемий, обучавший детей чтению, письму и другим наукам. Ученики платили ему, вместо денег, шерстью, и Крифеида взялась прясть для него эту шерсть. Он полюбил ее и взял к себе её сына, обещая сделать из него хорошего человека, так как заметил в нем много прекрасных задатков. Мальчик развивался очень быстро и, выросши, нисколько не уступал своему учителю в познаниях. По смерти Фемия, школа его перешла в заведывание Мелезигена и возбуждала удивление не только среди местных жителей, но и среди чужеземцев, которые часто посещали Смирну, как торговый город, откуда вывозилось значительное количество хлеба. Чужеземцы, отдыхая от своих дел, приходили обыкновенно к Мелезигену и были очень довольны его мудрой беседой.

В числе этих чужеземцев находился владелец корабля Ментес из Левкады, по тогдашнему времени довольно образованный и опытный человек. Он уговорил Мелезигена закрыть школу и отправиться с ним в море, обещая принять на себя все заботы о путешествии и доставить молодому человеку удобный случай для посещения многих стран и городов. Это-то последнее обстоятельство и побудило, как я думаю, Мелезигена принять приглашение Ментеса, ибо он уже и тогда задумывал заняться поэзией. Куда бы ни приезжал юноша, повсюду он все осматривал и обо всем расспрашивал и, по всей вероятности, все хорошо примечал. Прибыв однажды из Тирсении и Иберии в Итаку, Мелезиген заболел глазами, вследствие чего Ментес, желавший отправиться в Левкаду, оставил с ним итакийца Ментора, сына Алкимова, с просьбою заботиться о нем и с обещанием, возвратившись, снова взять его к себе. Ментор заботливо ухаживал за больным, ибо он был человек достаточный и известный своею справедливостью и гостеприимством. Здесь Мелезиген мог многое расспросить и узнать об Одиссее. Итакийцы говорят, что Мелезиген, находясь у них, лишился зрения; но я уверяю, что в Итаке он выздоровел и ослеп уже впоследствии в Колофоне, куда он прибыл вместе с Ментесом. Из Колофона он слепцом отправился на родину и с тех пор посвятил себя поэзии».

Как видно, псевдо-Геродот, повествуя о рождении и происхождении Гомера, старается по возможности удовлетворить притязания многих городов на право считать его своим; так и в следующих главах, рассказывая о жизни и странствованиях бедного певца, он имеет в виду такую же цель. Пробыв довольно долгое время у себя на родине, слепец Гомер, терпя крайнюю нужду, решился искать себе средств к жизни при помощи своего искусства в других местах, и куда приходил, там и занимался составлением различных поэтических произведений. Так, например, в Неонтихе Гомер воспел путешествие Амфиарая, в Лариссе сочинил эпиграмму на царя Мидаса, в Фокее – Малую Илиаду и так называемую Фокаиду, в Хиосе, между прочим Батрахомиомахию (война мышей и лягушек). Здесь же Гомер окончил Илиаду и Одиссею и, желая выразить Фемию, Ментесу и Ментору благодарность за оказанные ему благодеяния, с почетом включи target=ОдиссеиГолова Гомера. Фрагмент древнегреческой статуи, ок. 460 до Р. Х.л их имена в Одиссею. Кожевника Тихия из Неонтиха, который гостеприимно пригласил к себе певца во время его странствований и поселил его в своем доме, Гомер отблагодарил подобным же образом, назвав его в Илиаде (VII, 222) лучшим из кожевников, который изготовил щит для великого Аякса.

Жители Неонтиха еще долгое время спустя указывали место, на котором сидел высокоуважаемый ими Гомер, декламируя свои поэмы; там стоял тополь, выросший, по преданию, одновременно с прибытием Гомера. По словам псевдо-Геродота, Хиос сделался второй родиной певца. Рыбаки, привезшие его сюда в лодке из Эритры, высадили его на берег острова, где он и провел ночь. Два следующие дня Гомер бродил вокруг этого места и наконец, идя на блеяние коз, пришел во двор к пастуху Главку. Весь этот легендарный эпизод из жизни Гомера составляет сколок с рассказа о прибытии Одиссея к Эвмею (Одиссея, XIV): злые собаки бросаются на слепого нищего, на крик его выбегает Главк, ведет его в свою хижину и готовит ему обед, после которого нищий до поздней ночи рассказывает изумленному пастуху о своих странствованиях. На следующий день Главк сообщает о прибытии чужеземца своему господину, живущему в соседнем городе Балиссе; господин сначала бранит своего слугу за то, что тот принимает разных бродяг, но потом приказывает пригласить чужеземца к себе в гости. Гомер принимает на себя обязанности воспитателя детей этого богатого господина; затем он переселяется в город Хиос и здесь основывает школу, в которой учит детей своим песням. Хиосцы чрезвычайно уважали его, вследствие чего он жил без нужды и мог обзавестись семьей. У него родились две дочери, из которых одна умерла до брака, а другая вышла за одного хиосца. У Свиды говорится, что Гомер имел двух сыновей и одну дочь, вышедшую за кипрского поэта Стасина. Другие называют зятем Гомера поэта Креофила из Самоса (или из Хиоса, или Иоса), которому он дал в приданое за дочерью «Взятие Ихалии». От потомков этого Креофила, по преданию, получил гомеровские поэмы спартанец Ликург, который и привез их в Европу.

«Однако Гомер не остался в Хиосе до конца жизни. Когда слава его распространилась во всей Ионии, он пожелал, по приглашению чужеземцев, посетить Афины и остальную Элладу; но, прибыв во время этого путешествия на остров Иос, заболел и умер, Жители Иоса похоронили его на берегу моря и впоследствии, когда его песни приобрели громкую известность во всей Греции, ему поставлен был памятник с надписью:

«В недрах земли сокрыт священный прах песнопевца,
Даром божественным славного, вещего старца Гомера».

Древние рассказывают, что Гомер под конец жизни обратился к оракулу с вопросом, кто и откуда были его родители; бог отвечал: «Иос – родина твоей матери и будет местом твоего успокоения по смерти; но остерегайся загадки молодых людей». Когда он вскоре после этого прибыл на остров Иос и сидел на берегу, к берегу пристали рыбаки-мальчики. Гомер спросил их, поймали ли они что-нибудь. Они отвечали: «Что мы поймали, то опять бросили, а чего не поймали, то с собой несем». Ловля была для них неудачна и, бросив ее, они сели на берегу и стали искать у себя вшей – пойманных убили, а не пойманные остались на них. Гомер не мог разгадать этой загадки, опечалился и пошел, погруженный в раздумье о значении притчи; по дороге он поскользнулся, споткнулся о камень и упал, а через три дня умер. Одни говорят, что он умер с горя, что не мог разгадать загадки, другие – что причиной его смерти была болезнь.

Мнения древних о слепоте Гомера были различны. Большинство считало его слепым, многие даже слепорожденным; другие уверяли, что он лишился зрения только в глубокой старости. Прокл (философ-неоплатоник, живший в V веке по Р. X.), напротив, говорит: «Те, которые выдают Гомера за слепца, кажутся мне сами умственно слепыми, ибо этот человек видел более всех других». В этом он прав по отношению к тем, которые считали Гомера слепорожденным; человек, так хорошо знавший жизнь и свет и так верно представивший их в своих произведениях, не мог быть слепым в продолжение всей своей жизни. Если же Гомер и лишился зрения не в начале своей жизни, а в старости, то предание о его слепоте все-таки, по-видимому, объясняется общим мнением древних, что с закрытием очей телесных яснее раскрываются очи духовные, и человек становится в более близкие отношения к невидимому миру, к богам. Может быть, поводом к преданию о слепоте Гомера послужила слепота феакийского певца Демодока (в Одиссее), а еще более то место в гимне делосскому Аполлону, в котором автор (автором же этого гимна многие считали самого Гомера) называет себя слепым хиосским певцом. Каким образом Гомер ослеп, об этом позднейшие греки рассказывали различно. Говорили, например, что его ослепила обоготворенная героиня Елена в гневе на то, что он рассказал людям, как она бросила Менелая и бежала с Парисом в Трою – pendant к известному рассказу об ослеплении Еленой Стесихора. Другие рассказывали, что Гомер пришел на могилу Ахиллеса и умолял его о позволении увидеть его самого и его оружие; блеск этого оружия ослепил певца, но Фетида и музы сжалились над ним, т. е. просветили его дух и одарили его даром божественного песнопения.
http://rushist.com/images/greece/homer-and-guide.jpg
Слепой Гомер с поводырём. Художник В. А. Бугро, 1874

Древние грамматики самое имя Гомера объясняли его слепотою, говоря, что это имя значит ό μή όρών – «незрячий», или что у кимейцев и ионян слепцы назывались όμήροι, потому что они нуждались в проводниках, τών όμηρευόντών. Рассказ, приведенный нами выше со слов псевдо-Плутарха, также объясняет имя Гомера словом όμηρειν, провожать, но только в другом смысле. Другие говорили, что Мелезиген был назван Гомером потому, что хиосцы взяли его из Смирны в качестве заложника (όμηρος). Ученые нашего времени также занимались толкованием имени Гомера. Одни говорят, что это имя значит «эпический поэт», составитель сказаний (от όμοΰ-άρω или όμοΰ-εϊρω), другие думают о товариществе певцов, нечто вроде цеха (όμηροι), который дал своему предполагаемому основателю имя Гомера; иные, по аналогии с именем древнефракийского певца Фамира (Илиада, II, 594 и след.), видят в имени Гомера просто нарицательное имя поэта; наконец, Бергк, отказываясь от всякого символического толкования имени Гомера, видит в нем личность совершенно историческую.

Внешнюю жизнь Гомера мы можем себе представить совершенно такою же, как жизнь певцов, изображаемых им в его поэмах. Подобно Фемию и Демодоку, он пел на пиршествах царей и знатных людей, в торжественных собраниях народа или в лесхах – залах, куда собирались греки для отдыха и беседы, и на рынке, куда ежедневно, в известные часы собирался народ для дела, беседы или игры. Веселый и любивший поэзию греческий народ, большую часть дня проводивший на городских площадях и в общественных собраниях, всегда радостно встречал местного или чужеземного певца, являвшегося повеселить людей своими песнями. Гомер же, создавший такие превосходные произведения поэтического искусства, конечно, находил повсюду радушный прием и, вероятно, посетил много ионийских и эолийских городов, хотя и не в таком нищенском виде, как представляют его древние биографы. Конечно, он декламировал только отдельные части своих великих созданий, которые, однако, от этого не теряли своего интереса и занимательности, так как весь цикл сказаний, послуживших материалом для Гомера, в общих чертах был уже известен народу. Но не подлежит сомнению, что иногда он устраивал и большие представления, на которых декламировалась вся Илиада или вся Одиссея. Конечно, это было возможно только в том случае, когда Гомер делил этот труд со своими молодыми учениками. Впрочем, он мог и один продекламировать свои произведения в полном составе в продолжение нескольких дней, перед народом, ежедневно собиравшимся на площади или в лесхе. Если творческий гений поэта мог создать великие и обширные художественные произведения, то, конечно, он имел и возможность познакомить с ними народ во всей их совокупности. Но поэмы Гомера были созданы не для чтения, а для устной декламации, которая сопровождалась аккомпанементом струнного инструмента (φορμινξ) и представляла нечто среднее между чтением и пением (речитатив).

Древние грамматики, которые повествовали о жизни Гомера, составили различные его родословные, восходящие к древнейшим временам, и представляли его потомком Орфея, Линоса и других мифических певцов; но это, конечно, чистые выдумки, даже можно сказать – смешные. Самое большее, что мы можем сказать о происхождении Гомера, – это то, что он принадлежал к ионийскому семейству певцов в Смирне. В древности ремесла и искусства вообще развивались, так сказать, посемейно; точно так же искусство музыки, поэзии и пения, отличаясь определенным стилем и твердо установленными традиционными правилами, требовавшими продолжительного изучения, развивалось в отдельных семействах певцов и переходило из рода в род по наследству. Правда, случалось и так, что люди, не связанные с таким семейством кровным родством, но чувствовавшие в себе поэтическое дарование, все-таки присоединялись к этому семейству; таким образом, составилось нечто вроде цеха или корпорации, которая удержала, впрочем, форму семьи, считая какого-либо выдающегося учителя своим родоначальником и называясь по его имени. Один из таких союзов представляли гомериды, называвшие своим родоначальником Гомера. Они существовали в продолжение многих веков в Хиосе, куда переселились, вероятно, в то время, когда эолийцы изгнали ионийских поселенцев из Смирны, во всяком случае незадолго до 700 г. до Р. X.
http://rushist.com/images/greece/homer-bust.jpg
Бюст Гомера. Римская копия с эллинистического оригинала ок. II в. до Р. Х.

Эти гомериды, владевшие поэмами Гомера, оказали грекам особенную услугу распространением этих произведений в Малой Азии и на островах. Название гомеридов скоро перешло и на других рапсодов, на всех, декламировавших гомеровские поэмы. Рапсодом назывался вообще всякий певец, произносивший публично свои или чужие эпические произведения, изложенные в гекзаметрах или в другом стихотворном размере, например, в ямбах, если только размер этот был постоянно одинаков. Ликург (около 880 г. до Р. X.), по преданию, привез гомеровские поэмы из Малой Азии в Спарту, для того чтобы спартанцы усвоили себе дух великого поэта; вскоре произведения Гомера распространились по всей европейской Греции. Но они не были записаны, а передавались рапсодами изустно, во время праздников и вообще в общественных собраниях. Таким образом, гомеровские поэмы сделались мало-помалу общим достоянием греческого народа. Духом их была проникнута вся эллинская жизнь, особенно с тех пор, как они были положены в основу обучения и воспитания юношества, что произошло в Афинах, вероятно, по распоряжению Солона. Гомер сделался национальным греческим поэтом, его произведения – фундаментом для многостороннего развития духовной жизни народа. На этом фундаменте покоились религиозные воззрения народа, дальнейшее развитие греческого языка, поэзии и искусства во всех их отраслях.

Гомер и гомеровский вопрос

Греческий народ никогда не сомневался в том, что вся Илиада и вся Одиссея созданы божественным певцом Гомером; напротив, скептическая критика новейшего времени пыталась отнять у великого поэта его славу. Многие утверждали, что Гомер создал только часть приписываемых ему произведений, а другие говорили даже, что он никогда и не существовал. Эти гипотезы и догадки и породили так называемый «гомеровский вопрос».

В 1795 г. знаменитый немецкий филолог Фр. Авг. Вольф издал известную книгу «Введение в изучение Гомера»[2], которая произвела в гомеровском вопросе полнейшую революцию. В этой книге Вольф старается доказать, что в то время, когда, по преданию, жил Гомер, письменность не была еще известна грекам, или, если и была известна, то ею еще не пользовались для целей литературных. Начатки письменности книжной замечаются только впоследствии, во времена Солона. До тех же пор все произведения греческой поэзии создавались певцами без помощи письменности, сохранялись только в памяти и воспроизводились путем устной передачи. Но если память не поддерживалась письменностью, то, говорит Вольф, для одного певца Гомера было решительно невозможно создать и передать другим произведения, столь обширные по размерам и отличающиеся таким художественным единством, как Илиада и Одиссея. Да певцу и в голову не могло придти сделать это в такое время, когда не было еще ни грамотности, ни читателей, и следовательно, не было возможности распространять обширные произведения. Поэтому все гомеровские поэмы в том виде, в каком мы их теперь имеем, как созданные несомненно по одному художественному плану, должно считать произведениями позднейшего времени. Во времена Гомера и после него, отчасти им самим, отчасти другими певцами – гомеридами – было составлено множество небольших, независимых друг от друга поэм, которые долгое время декламировались на память, как самостоятельные рапсодии, пока, наконец, афинский тиран Писистрат не задумал собрать все эти отдельные песни, лишенные внутреннего единства, и с помощью многих поэтов привести их в порядок, т. е. подвергнув их незначительной переработке, составить из них две большие сводные поэмы, которые затем и были записаны. Следовательно, Илиада и Одиссея в том виде, в каком они дошли до нас, создались во времена Писистрата.
http://rushist.com/images/west-18/wolf-f-a.jpg
Фридрих Август Вольф, один из крупнейших исследователей гомеровского вопроса

По этому первоначальному взгляду Вольфа на гомеровский вопрос, Гомер был автором большей части песен, вошедших в состав Илиады и Одиссеи, но эти песни создались без всякого заранее определенного плана. Позже, в предисловии к Илиаде, он высказал уже несколько иной взгляд на гомеровский вопрос – а именно, что Гомер в большей части созданных им отдельных песен уже наметил основные черты Илиады и Одиссеи, что он был, следовательно, творцом первоначальной редакции обеих поэм, которые впоследствии были разработаны гомеридами. Вольф постоянно колебался между этими двумя мнениями. Всякому понятно, как легко было сделать переход от мнения Вольфа к предположению, что Гомер никогда и не существовал, что имя Гомера есть только коллективное прозвание гомеридов и всех певцов, составлявших песни, вошедшие потом в Илиаду и Одиссею; этот переход к отрицанию Гомера после Вольфа был сделан многими учеными.

Вольф утверждает, что к внешним историческим доводам в пользу происхождения гомеровских поэм из множества отдельных песен, принадлежащих различным авторам и явившихся в разное время, можно присоединить и доводы внутренние, основывающиеся на критике текста Илиады и Одиссеи, так как в них можно указать много фактических противоречий, неровностей в языке и метре, подтверждающих мнение о различном происхождении отдельных частей. Но сам Вольф не исполнил этой задачи. Лишь впоследствии (1837 и 1841) другой исследователь гомеровского вопроса, Лахман, имея в виду выводы Вольфа, задумал разложить Илиаду на её (предполагаемые) первоначальные составные части – на небольшие песни; эта идея нашла многих последователей, так что и Одиссея подверглась такому же анализу и раздроблению.

«Prolegomena» Вольфа при самом своем появлении обратили на себя чрезвычайное внимание не только среди специалистов, но и во всем образованном мире, интересовавшемся литературою. Гениальная смелость идей вместе с глубокомысленными и остроумными приемами исследования гомеровского вопроса и блестящим изложением производили громадное впечатление и многих привели в восторг; многие, правда, не соглашались с Вольфом, но попытки научного опровержения его идей в первое время не имели успеха. Вольф обращался к современным поэтам с просьбою высказать свое мнение о его взглядах. Против его трактовки гомеровского вопроса высказались Клопшток, Виланд и Фосс (переводчик Илиады); Шиллер назвал его идеи варварскими; Гете сначала сильно увлекся мнениями Вольфа, но впоследствии отказался от них. Из числа специалистов-филологов большинство стало на сторону Вольфа, так что по смерти его (1824) его взгляды сделались господствующими в Германии. Он долгое время не находил себе равносильного противника.

После смерти Вольфа гомеровский вопрос сделался предметом новых исследований и рассматривался вообще с двух противоположных точек зрения: одни, основываясь на выводах Вольфа, пытались определить отдельные составные части гомеровских поэм; другие старались опровергнуть эти выводы и защищали прежний взгляд на Илиаду и Одиссею. Эти исследования пролили яркий свет на развитие эпической поэзии и значительно двинули вперед изучение гомеровских поэм; но гомеровский вопрос еще и до сих пор остается не решенным. Вообще можно сказать, что попытки разложить Илиаду и Одиссею на отдельные небольшие песни следует считать неудавшимися, и что ученые, взявшие на себя защиту единства гомеровских поэм, не настаивая, впрочем, на их совершенной неприкосновенности, находят себе все более и более сторонников. Это – так назывемые унитарии, среди которых выдающееся место занимает Г. В. Нич.

Внимательное изучение гомеровских поэм показывает, что они созданы по заранее составленному плану; поэтому мы должны предположить, что по крайней мере каждая из этих поэм в отдельности в главных своих частях есть творение одного поэта. Для великого гения было возможно и без помощи письма создать и удержать в памяти столь обширные произведения, особенно в то время, когда, при отсутствии письменности, сила памяти была гораздо значительнее, чем в наши дни; были же во времена Сократа люди, которые могли сказать наизусть всю Илиаду и всю Одиссею. То, что создавалось великим поэтом, могло запоминаться людьми, преданными поэзии, и таким образом распространялось по свету. Вопреки взгляду на гомеровский вопрос Вольфа, в новейшее время было доказано, что по крайней мере при начале олимпийского летосчисления (776 до Р. X.) письменность была у греков уже в общем употреблении, причем ею пользовались и для целей литературных; многие исследователи не без основания полагают даже, что и сам Гомер мог писать свои произведения. Следовательно, возможно допустить предположение, что писаные экземпляры Илиады существовали уже с самого её появления на свет; но мы можем утверждать наверное, что они существовали во время первой олимпиады. Конечно, они не были распространены повсеместно, но находились у певцов и рапсодов, которые, пользуясь ими, заучивали гомеровские поэмы наизусть, чтобы потом декламировать их народу.

Гомеровские поэмы в древности декламировались иногда по частям, иногда вполне, в их первоначальном составе; но с течением времени, когда на торжественных собраниях рядом с песнями рапсодов появились другие произведения, и, следовательно, для рапсодов осталось меньше времени. Илиада и Одиссея были раздроблены и стали декламироваться и распространяться по частям, отдельными небольшими песнями. Поэтому легко могло случиться, что, несмотря на существование писаных экземпляров, рапсоды прибавляли к первоначальному тексту различные вставки и дополнения, вследствие чего отдельные части гомеровских поэм подверглись некоторым изменениям в языке и тоне и часто присоединялись одна к другой совершенно произвольно. Так могли появиться неровности слога и языка и фактические противоречия, встречаемые нами теперь в гомеровских поэмах. Для того, чтобы устранить путаницу, внесенную в них рапсодами, Солон афинский приказал, чтобы гомеровские песни на публичных собраниях декламировались по писаным экземплярам (έξ υποβολής). Эти экземпляры заключали в себе, по всей вероятности, только отдельные части поэм. Писистрат, при содействии орфика Ономакрита и нескольких других поэтов, снова соединил эти разрозненные отрывки Илиады и Одиссеи в органическое целое и приказал (сам или его сын Гиппарх), чтобы во время Панафиней обе поэмы читались целиком, причем рапсоды должны были сменять друг друга (έξ ΰπολήψεως). Это было распоряжение специально афинское, которое не исключает возможности существования в других городах или у частных лиц списков гомеровских поэм или в полном их объеме, или по частям. Но афинский экземпляр, принадлежавший Писистрату, по-видимому, пользовался особенной славой и впоследствии служил основанием для грамматиков Александрийского Музея, занимавшихся критикою и толкованием текста гомеровских поэм.

Другие произведения Гомера

Гомеру приписывается еще несколько меньших поэм неодинакового достоинства, которые, однако, все принадлежат к позднейшему времени. В числе так называемых «надписей» (Επιγράμματα), находящихся, большею частью, в биографии псевдо-Геродота, заслуживают внимания Κάμινος (или Κεραμείς) и Ειρεσιώνη, древнейшая из дошедших до нас греческих народных песен. «Маргит», из которого сохранилось лишь несколько стихов, характеризующих глупца (μάργος), «который не может считать дальше пяти» и «хотя знает много стихов, но плохо их понимает», был древнейшим комическим эпосом у греков, которые ценили его очень высоко. Аристотель приписывает его Гомеру. Эта поэма была первоначально написана гекзаметром, но потом, по всей вероятности, Пигрес, сын или брат знаменитой галикарнасской царицы Артемисии, переделал ее, вставив кое-где вместо гекзаметров ямбы, для усиления комического впечатления. Пигрес считался также автором «Батрахомиомахии», небольшой пародии на Илиаду, вызвавшей в новейшее время много подражаний. Так называемые гомеровские гимны принадлежат рапсодам различных веков; многие из них относятся к довольно позднему времени. Меньшие из них, состоящие иногда только из нескольких стихов, служили рапсодам вместо введения при эпической декламации, а большие (к делосскому Аполлону, к пифийскому Аполлону, к Гермесу, Деметре, Афродите) служили, по всей вероятности, вступлениями при состязании рапсодов на празднествах в честь поименованных богов. Сюжетом этих полуэпических поэм служат предания местного характера, как, например, в гимне к Аполлону делосскому – сказание о рождении этого бога в Делосе, в гимне Аполлону пифийскому – сказание о том, как Аполлон овладел Дельфами. Эти сказания изложены довольно подробно, хотя и со значительными уклонениями от гомеровского способа изложения.

[1] Так называется мраморная доска, найденная на острове Паросе в 1627 г. и подаренная впоследствии оксфордскому университету, где она находится и до сих пор. На этой доске вырезана хронологическая таблица важнейших событий политической и литературной истории Греции, от времен Кекропса до 264 г. до Р. X. Источниками для составления этой таблицы служили аттические историки. Прим. переводчика.

[2] Fr. Aug. Wolfii Prolegomena ad Homerum, sive de operum homericorum prisca et genuina forma variisque mutationibus et probabili ratione emendandi. Vol. I. Halis, 1795.

Гомеровский вопрос
 

http://rushist.com/index.php/greece-...rovskij-vopros
На нашем сайте вы можете познакомиться с биографией Гомера (одной из самых подробных в Рунете). Читайте также статьи Троянская война, Поэма Гомера «Одиссея» – краткое содержание, Древнегреческий эпос

Гомеровский эпос как литературный жанр восходит к устной традиции народных певцов Древней Греции. С ним тесно связан «гомеровский вопрос» – проблема авторства и происхождения «Илиады» и «Одиссеи».

В чём же суть гомеровского вопроса? Сказания о Троянской войне, происходившей, очевидно, в XIII–XII вв. до н. э., складывались в течение нескольких веков и облекались греческими певцами (аэдами) в художественную форму; исторические факты приобрели обобщенный и гиперболизированный характер; к ним были примешаны элементы мифологии. Так сложились две большие эпические поэмы: военно-героическая «Илиада» (песнь об Илионе-Трое) и сказочно-бытовая «Одиссея», повествующая о возвращении Одиссея, одного из участников войны, на родину. Их создание и, по существу, окончательную редакцию древние приписывали одному из аэдов, которого предание называет Гомером. Вопрос в том, существовал ли он на самом деле?

Исторически характерный образ странствующего певца Гомера переплетается в предании, сохраненном для нас античными авторами, со всякого рода фантастическими измышлениями. Гомеровский вопрос встал по причине отсутствия каких-либо достоверных сведений о Гомере уже в античное время. По свидетельству древних, семь городов спорили за честь называться родиной Гомера: Смирна, Хиос, Колофон, Саламин, Родос, Аргос и Афины. Иногда называли другие города, так как двустишие, в котором они перечислялись, имело несколько вариантов. Источники сходятся только в том, что умер поэт на острове Иос.
http://rushist.com/images/greece/homer.jpg
Гомер

Толкование имени Гомера занимало уже древних. Его считали нарицательным, означающим «слепец». Исследователи гомеровского вопроса толковали это имя по-разному: видели в нем и указание на тесно сплоченное сословие певцов, и обозначение певца, и просто собственное имя поэта.

Отсутствие каких-либо сведений о личности Гомера, а также наличие в поэмах противоречий, стилистического разнобоя и сюжетных неувязок породили «гомеровский вопрос» – совокупность проблем, связанных с изучением «Илиады» и «Одиссеи», и в первую очередь с авторством этих поэм. Уже в 1664 г. французский аббатд'Обиньяк высказал мысль о том, что «Илиада» составлена из отдельных эпических песен об осаде Трои и не является единым произведением одного автора (Гомера).

В XVIII в., когда на смену классицизму приходит романтическое направление в литературе, пробуждавшийся интерес к народной поэзии, к прошлому сделал гомеровский вопрос ещё насущнее. В «Илиаде» и «Одиссее» стали видеть произведения, созданные народом в глубокой древности, а в имени Гомера – некое собирательное имя автора греческого эпоса в целом. Эта трактовка гомеровского вопроса получила популярность, потому что она давала возможность объяснить художественное совершенство «Илиады» и «Одиссеи» народностью этих поэм, подтверждая тем самым взгляд романтиков на фольклор как единственный источник подлинно чистой поэзии. В конце XVIII в. этой проблемой занимался немецкий ученый Ф. А. Вольф; в его книге «Введение к Гомеру», опубликованной в 1795 г., мы находим научную постановку вопроса, положившую начало систематическому исследованию гомеровского эпоса. Ф. А. Вольф считал «Илиаду» и «Одиссею» сводом различных песен, сложенных в разное время многочисленными народными певцами, среди которых наибольшей известностью пользовался Гомер. Лишь впоследствии, по всей вероятности, во второй половине VI в. до н. э., при Писистрате, они были собраны и объединены в две большие поэмы. Ученый аргументировал свое мнение главным образом отсутствием в гомеровские времена письменности: когда приходится творить на память, создание таких больших поэм одним человеком невозможно. В книге говорилось, что свидетельством коллективного творчества являются также многочисленные противоречия в тексте поэм.

http://rushist.com/images/west-18/wolf-f-a.jpg
Фридрих Август Вольф, один из крупнейших исследователей гомеровского вопроса

Первый из приведённых для решения гомеровского вопроса аргументов не является до конца убедительным, потому что с VIII в. до н. э., как нам теперь известно из данных археологических раскопок, письменность постепенно входит в общее употребление, второй остается в силе по настоящее время. Действительно, в поэмах есть противоречия и композиционные неувязки.

Так, в V книге «Илиады» Диомед ранит Афродиту и Ареса, а в VI книге он говорит:

«Я никогда не дерзал с божествами Олимпа сражаться»
(Ил., кн. VI, ст. 129. Перевод Н. И. Гнедича)

В III книге «Одиссеи» рассказывается, как Телемах и Афина, сопровождавшая его в облике Ментора, приходят в Пилос и видят много народа, собравшегося на жертвоприношение. Вскоре), однако, оказывается, что перед ними просто семья Нестора.

Примерами композиционных неувязок поэм Гомера могут служить следующие.

В III книге «Илиады» Елена, виновница войны, находящаяся вместе с троянским царем Приамом на городской стене, показывает ему знаменитых ахейских героев, которые давно уже сражаются под Троей и несомненно известны Приаму с начала войны. Поединок Париса с Менелаем, воспетый в III книге «Илиады», должен был бы, очевидно, состояться в начале войны, а не в конце ее.

В VII книге рассказывается о сооружении ахейцами стены, которая должна была оградить их корабли от нападения. Очевидно, что греки должны были построить эту стену если не сразу по прибытии под стены Трои, то, во всяком случае, не на десятом году войны.

Таким образом, хотя в «Илиаде» рассказ ведется о событиях 10-го года войны, ряд описанных в ней эпизодов по логике должен был произойти раньше.

X песнь «Илиады» повествует о ночной вылазке Одиссея и Диомеда, проникших во вражеский стан. Эта сцена совершенно не связана с общим сюжетом; единство приписываемой Гомеру поэмы не только не пострадало бы, но, вероятно, выиграло бы, если бы этот эпизод был изъят из текста.

Такого рода хронологические неувязки, введение мотивов, без которых можно было бы обойтись, позволили думать, что «Илиада» не является произведением не только одного или двух поэтов, но и индивидуального творчества вообще.

В дискуссии по гомеровскому вопросу выделились две основные гипотезы: аналитическая, т. е. расчленяющая эпос на отдельные самостоятельные произведения, и унитарная, защищающая единство поэм. Ф. А. Вольф придерживался аналитической теории.

В противовес аналитикам сторонники унитарного взгляда на гомеровский вопрос выдвигают на первый план моменты единства и. художественной цельности, а частные противоречия поэм объясняют, с одной стороны, позднейшими вставками, искажениями первоначального текста, с другой – устным характером творчества поэта: исполняя песни «Илиады» и «Одиссеи» много раз, певцы, естественно, могли вносить в текст поэм Гомера свои дополнения, варьировать рассказ. Например, в эпизоде с посольством, прибывшим к Ахиллу от Агамемнона, употребляется не множественное, а двойственное число.

Это указывает на то, что в первоначальном варианте текста посланцев было двое, а третье лицо – старик Феникс – появилось позже: старик понадобился для того, чтобы внести в речи делегации элемент назидания – он рассказывает Ахиллу подобный случай, который произошел с героем Мелеагром и плохо для него кончился. Мелеагр тоже отказывался от участия в сражениях; потом ему все равно пришлось воевать, но он остался без вознаграждения. Мысль о внесении в текст речи Феникса могла прийти поэту во время очередного исполнения «Илиады».

Некоторые хронологические неувязки унитарная теория решения гомеровского вопроса объясняет художественными задачами поэта. Например, то, что Елена показывает Приаму героев ахеян, вызвано желанием поэта познакомить с ними свою аудиторию: ведь в поэме нет рассказа о начале войны, и автор вынужден рассказать о героях, описывая события 10-го года войны, т. е. в то время, когда Приам, несомненно, их знал.

Кроме аналитической и унитарной существовали и различные компромиссные теории гомеровского вопроса. Например, сторонники теории «основного ядра» предполагали, что первоначальный текст постепенно обрастал дополнениями, вставками, вносимыми разными поэтами; не один Гомер, а три-четыре поэта участвовали в составлении эпоса, отсюда первая, вторая, третья редакции и т. п. Представители другой теории видели в гомеровских поэмах объединение нескольких «малых эпосов». Например, известный исследователь гомеровского вопроса Адольф Кирхгофф считал, что в «Одиссее» четыре самостоятельных повествования: путешествие Одиссея до того, как он попал к Калипсо; путешествие от острова Калипсо до Итаки; путешествие Телемаха; возвращение Одиссея на родину (прибытие в образе нищего и расправа с женихами).

Существуют и другие трактовки гомеровского вопроса и мнения о происхождении «Илиады» и «Одиссеи», но все они так или иначе сводятся к вопросу о соотношении личного и коллективного творчества авторов гомеровского эпоса.

Большинство современных исследователей придерживаются унитарной теории. Тем не менее конкретная история формирования гомеровского эпоса – вопрос еще не решенный.

Независимо от того, принадлежит ли окончательная обработка обеих поэм одному автору (Гомеру?) или разным, исследования по гомеровскому вопросу подводят к выводу, что «Илиада» была сложена раньше «Одиссеи». Об этом свидетельствует картина материальной культуры и общественных отношений, изображенная в этих произведениях. На более позднее происхождение «Одиссеи» указывает расширение кругозора автора, интерес к чужим странам, характерные для общества, вступившего в фазу торговых отношений.

Философия Гомера
 

http://rushist.com/index.php/philoso...osofiya-gomera
На нашем сайте вы можете ознакомиться с биографией Гомера (одной из самых подробных в Рунете). Подробнее об эпосе Гомера читайте в статье Поэмы «Илиада» и «Одиссея». Краткое содержание этих поэм излагается в статьях Троянская война и Одиссея – краткое содержание

В ранней древнегреческой истории можно выделить эпохи неолита и бронзы, а внутри бронзового века – Критское (первая половина II тысячелетия до н. э.), Микенское (вторая половина II тысячелетия до н. э.) и Гомеровское (начало I тысячелетия до н. э.) раннеклассовые общества азиатского типа. «Гомеровская Греция» – Эллада после дорийского завоевания – была шагом назад по сравнению с ахейской Микенской Грецией, частичным возвращением к первобытнообщинному строю периода его разложения. Поэтому сложившийся в это время гомеровский эпос – преломление аристократического микенского строя в более примитивном дорическом сознании. «Гомеровский вопрос» – вопрос об авторстве и происхождении «Илиады» и «Одиссеи», обычно связываемых с именем Гомера, – выходит за пределы нашего рассмотрения.
http://rushist.com/images/greece/homer.jpg
Гомер, автор «Илиады» и «Одиссеи»

Философия в гомеровском эпосе. Эпос Гомера – прекрасный пример социоантропоморфического мировоззрения, в котором художественный, мифологический, философский и религиозный элементы представлены в единстве. Но все-таки это скорее художественно-мифологическое, чем религиозно-мифологическое мировоззрение, потому что в центре эпоса люди или полубоги-герои, боги же находятся на периферии, они соучастники человеческой драмы, их интересы переплетены с интересами людей. Правда, собственно философские вопросы в гомеровском эпосе затрагиваются лишь походя. Выявление философских вкраплений в художественный текст – первая задача изучающего гомеровский эпос как одну из форм ранней античной философии.

Начала мира по Гомеру. Проблема начала мироздания во времени – одна из главных проблем мифологического мировоззрения. Для философской мифологии проблема начала – это вопрос о космическом родоначальнике или родоначальниках, сверхъестественной супружеской паре, олицетворяющей те или иные казавшиеся исходными явления природы. Такую пару Гомер находит в боге Океане и богине Тефиде. Океан – «предок богов» (Илиада. XIV, 201), именно от него «все происходит» (Илиада. XIV, 246). Этот Океан уже значительно демифологизирован и деантропоморфизирован. В эпосе Гомера больше говорится о его естественной, чем о его сверхъестественной ипостаси. Это опоясывающая землю пресноводная река. Она питает ключи, колодцы и другие реки. Одним из своих рукавов – Стиксом – Океан протекает через подземное царство.

Космология. Космология Гомера философски примитивна. Мироздание состоит из трех частей: неба, земли и подземелья.

Согласно Гомеру, небо и подземелье симметричны по отношению к земле: глубочайшая часть подземелья – Тартар – настолько же удалена от непосредственно расположенного под землей Аида, насколько вершина неба отстоит от поверхности земли. Земля – неподвижная круглая плоскость. Небосвод медный. В значительно меньшем числе случаев он определяется как железный (железо еще только входило в обиход). Пространство между небосводом и землей наполнено вверху эфиром, а внизу – воздухом. Небосвод поддерживается столбами. Их охраняет титан Атлант. Солнце – это бог Гелиос, Луна – богиня Селена, ее сестра Эре – богиня зари. Созвездия, погружаясь временами в Океан, омываются в нем и обновляют свой блеск. Подземелье состоит из Эреба, Аида и Тартара: Вход в Эреб находится за Океаном.

Социоантропоморфизм. В гомеровском эпосе почти все природное и многое из человеческого и социального имеет свою сверхъестественную антропоморфную ипостась. Сверхъестественные мифологические личности находятся между собой в отношениях кровного родства. Например, бог сна Гипнос – брат-близнец бога смерти Танатоса, бог ужаса Фобос – сын бога войны Ареса. Земля, вода и небо (воздух и эфир) олицетворяются братьями Аидом, Посейдоном и Зевсом. Медицина представлена богом Пеаном, безумие – Атой, мщение – Эриниями, раздор – Эридой и т. п. Все эти существа уже не полулюди-полузвери, как боги Древнего Египта. Они полностью антропоморфизированы, то есть имеют человеческий облик. Однако рудименты зооморфизма, звероподобия в мифологической философии Гомера всё же сохраняются: боги могут принимать образ птиц, Гера представляется «волоокой», в древнейшем пласте «Одиссеи» сохраняются образы фантастических существ, сочетающих черты человека и животного.

Человекоподобие богов Гомера касается и их нравственных качеств. Моральный уровень богов Древней Греции близок к человеческому. Боги телесны, их можно ранить, они испытывают боль. Однако боги отличаются от людей вечной молодостью и бессмертием. У них особая кровь. Они питаются нектаром и амброзией, передвигаются со скоростью мысли. В философском мировоззрении Гомера боги – не творцы мироздания ни в целом, ни в его частях. Они лишь сверхъестественные двойники естественных процессов и явлений.

Олимпийская религия. Это официальная религия древнегреческих полисов. Название происходит от горы Олимп (в Фессалии), на которой, по представлениям древних греков, обитали боги. Уходящая в облака снежная вершина Олимпа была древним грекам так же недоступна, как и небо. Главных олимпийских богов было двенадцать. Это 1) Зевс, 2) его брат Посейдон (Аид – как бог страшного царства мертвых на Олимпе не бывал), сестры Зевса: 3) богиня домашнего очага Гестия, 4) богиня земного плодородия Деметра, 5) сестра-жена Зевса Гера, дети Зевса: 6) Афина, 7) Афродита, 8) Аполлон, 9) Гефест, 10) Гермес, 11) Арес, 12) Геба.
http://rushist.com/images/mythology/zeus-otricoli.jpg
"Зевс из Отриколи". Бюст IV в. до Р. Х.

Антропология. О происхождении людей в эпосе Гомера ничего не говорится. Люди изображаются в противопоставлении богам. Жизнь их коротка, полна скорбей и зависит от произвола богов. Обязанность людей – приносить богам жертвы, умилостивляя их и умоляя о помощи. Однако, по философии Гомера, боги свободны принять жертву или отклонить ее. При этом они руководствуются скорее своими страстями, чем разумом и нравственными соображениями.

Полианимизм. В человеке Гомером различаются тело и три вида духа. Один из них – псюхе. Это душа как таковая. Она подобна телу, это его двойник и образ (эйдолон), только лишенный плотности и непроницаемости. «Псюхе» – начало жизни и источник движения тела. Она покидает тело после его смерти и перемещается в Аид. Другой вид духа – «тюмос». Это аффективно-волевая часть духа. Третий вид – «ноос». Это ум. «Псюхе» разлита по всему телу, «тюмос» находится в груди, «ноос» – в диафрагме. Согласно философским взглядам Гомера, богам и людям присущи все три вида духовности, животным – только два первых.

Судьба – важнейший элемент эпоса Гомера и его философии. Судьба обозначается древнегреческими словами «мойра», «морос», «ананке» и «айса». Образ судьбы в значительной степени деантропоморфизирован. По Гомеру, судьба не поддается умилостивлению. Она могущественнее богов. Правда, взаимоотношения богов и судьбы представлены в эпосе неоднозначно. Но преобладает все же представление о зависимости от судьбы не только людей, но и богов.

Богоборчество. Гомеровский эпос – пример именно художественно-мифологического мировоззрения. В его центре – жизнь и история людей. Наряду с мыслью о зависимости людей от богов в эпосе имеются и богоборческие тенденции. Богоборец Диомед ранит Афродиту. Он готов сравняться с богами. Брешь между богами и людьми заполняют герои, полубоги-полулюди, у которых один из родителей бог или богиня. Например, Ахилл – сын царя Пелея и богини Фетиды. Герои Гомера смертны. Они живут среди людей и как люди, превосходя их, правда, своим героизмом.

Главные элементы философии в эпосе Гомера.Таким образом, элементы философии в гомеровском эпосе можно усмотреть в деантропоморфизации Океана и Судьбы, в подчинении богов безличной судьбе, в богоборческих мотивах и в прославлении разумности. Это одно из высших человеческих качеств. Загробная жизнь хуже земной. В Аиде «псюхе» ведет призрачное существование, там «только тени умерших людей, сознанья лишенные, реют» (Одиссея. XI, 475 – 476). Ахилл предпочитал бы быть батраком на земле, чем царем в подземелье.

Поэмы «Илиада» и «Одиссея»
 

http://rushist.com/index.php/histori...ada-i-odisseya
Цицерон, Павзаний и другие античные авторы донесли до нас сведения о созданной афинским тираном Писистратом ученой комиссии, работавшей над творчеством Гомера и расположившей в нужном порядке разрозненные части «Илиады» и «Одиссеи». Это говорит о существовании записи гомеровских поэм в VI в. до н. э. и означает, что завершение поэм относится к VIII–VII вв. до н. э. Анализ отраженных в поэмах общественных отношений и материальной культуры приводит ученых к выводу о том, что вряд ли завершение произошло раньше.

Общество, изображенное в поэмах «Илиада» и «Одиссея» – это доклассовое общество, люди живут в племенных объединениях. Во главе племени стоят «цари»– родовые старейшины, которые являлись военачальниками, жрецами, судьями, но их власть была ограничена: уже в I книге «Илиады» рассказывается о том, что вопрос о выдаче Хрисеиды ее отцу решается народным собранием. И хотя Агамемнон не доволен его решением, все же приходится подчиниться ему.
http://rushist.com/images/greece/homer.jpg
Гомер, автор «Илиады» и «Одиссеи»

Образ жизни царей довольно демократичен, они ведут себя как обыкновенные люди, их не боятся критиковать. В XIX книге поэмы «Илиада» Одиссей говорит:

«Ты, Агамемнон могучий, вперед и к другому ахейцу
Сам справедливее будь: унижения нет властелину
С мужем искать примиренья, которого сам оскорбил он»
(Ил., кн. XIX, ст. 182–184).

О демократическом образе мыслей царей свидетельствуют слова самого Агамемнона:

«Нет, на род не взирай ты, хотя б и державнейший был он»
(Ил., кн. X, ст. 239).

Всё это указывает на родовой характер гомеровского общества, которое находится на грани разложения и перехода к рабовладельческому строю. В поэмах «Илиада» и «Одиссея» уже налицо имущественное и социальное неравенство, разделение на «лучших» и «худых»; уже существует рабство, которое, правда, сохраняет патриархальный характер: рабы – в основном пастухи и домашние слуги, среди которых есть привилегированные: такова Евриклея, няня Одиссея; таков пастух Евмей, который действует вполне самостоятельно, скорее, как друг Одиссея, чем как раб его.

Торговля в обществе «Илиады» и «Одиссеи» уже существует, хотя она еще мало занимает мысли автора.

Следовательно, создатель поэм (олицетворенный в личности легендарного Гомера) – представитель греческого общества VIII–VII вв. до н. э., находящегося на грани перехода от родоплеменного быта к государственному.

Материальная культура, описанная в «Илиаде» и «Одиссее», убеждает нас в том же: автор хорошо знаком с употреблением железа, хотя, стремясь к архаизации (особенно в «Илиаде»), указывает на бронзовое вооружение воинов.

Поэмы «Илиада» и «Одиссея» написаны в основном на ионийском диалекте, с примесью эолийских форм. Это означает, что местом создания их была Иония – острова Эгейского моря или Малая Азия. Отсутствие же в поэмах упоминаний о городах Малой Азии свидетельствует об архаизаторских стремлениях Гомера, воспевающего древнюю Трою.

Композиция «Илиады» и «Одиссеи»

В основу содержания «Илиады» и «Одиссеи» легли предания из цикла мифов о Троянской войне, действительно происходившей, очевидно, в XIII– XII вв. до н. э.

«Илиада», военно-героическая поэма, повествует о событиях 10-го года войны, вызванных ссорой храбрейшего из участников похода Ахилла, царя Фтии, с предводителем войска Агамемноном, который отобрал у Ахилла его пленницу Брисеиду. Оскорбленный Ахилл отказался участвовать в сражениях и вернулся к войску лишь после гибели его лучшего друга Патрокла. Мстя за смерть друга, он вступил в поединок с предводителем троянского войска Гектором, виновником смерти Патрокла, и убил его.

«Одиссея» – сказочно-бытовая поэма. В ней рассказывается о событиях, происшедших после окончания войны, о возвращении на родину одного из греческих военачальников Одиссея, царя Итаки, и о его многочисленных злоключениях.

В поэме «Илиада» рассказы о действиях людей на земле чередуются с изображением сцен на Олимпе, где боги, разделившиеся на две партии, решают судьбу отдельных сражений (так как конечный исход войны давно предрешен). При этом события, происходящие одновременно, излагаются как происходящие последовательно, одно за другим (так называемый закон хронологической несовместимости). Завязкой действия «Илиады» является гнев Ахилла; события, излагаемые в поэме, вызваны этим гневом, и весь сюжет представляет собой как бы последовательное изложение фаз гнева Ахилла, хотя встречаются отклонения от основной сюжетной линии, вставные эпизоды. Кульминационный момент «Илиады» Гомера – поединок Ахилла с Гектором; развязка – возвращение Ахиллом Приаму тела убитого им Гектора.

Композиция поэмы «Илиада» отличается некоторой симметричностью в соответствии с нравственными установками поэта. В начале действия старик Хрис обращается к Агамемнону с просьбой вернуть ему плененную дочь и получает надменный отказ, явно осуждаемый автором. Этот отказ по существу стал началом многих кровавых событий, разыгравшихся у стен Трои. В конце поэмы другой старик, Приам, приходит к Ахиллу с просьбой вернуть ему тело Гектора и не получает отказа – это поступок, достойный героя гуманного поэта.

В структуре «Одиссеи» Гомера самое замечательное – первый в мировой литературе прием транспозиции – изложение прошлых событий в виде рассказа Одиссея.

Заслуживает внимания та особенность поэмы, что рассказы о чудовищах и фантастических событиях сосредоточены в рассказе самого Одиссея; автор, стремящийся к рационализации мифа, как бы не участвует в этом искажении действительности.

Гуманизм «Илиады» и «Одиссеи»

Одна из причин бессмертия поэм «Илиада» и «Одиссея» – их гуманизм. Гомер прославлял прежде всего мужество человека, доблесть, любовь к родине, верность в дружбе, мудрость в советах, уважение к старости и т. п. Хотя все эти достоинства в различные времена, в неодинаковых социальных условиях понимаются несколько по-разному, но, получив обобщенную форму, они оказываются созвучными всем эпохам и всем народам.

Главный герой «Илиады» Ахилл самолюбив, страшен в своем гневе; личная обида заставила его пренебречь своим долгом и отказаться от участия в боях; тем не менее ему присущи нравственные понятия, которые в конце концов заставляют его искупить свою вину перед войском; гнев же его, составляющий стержень сюжета «Илиады», разрешается великодушием.

Согласно «Илиаде», Ахилл покинул соратников-ахейцев, несправедливо обиженный Агамемноном. Но вот ахейцы попадают в тяжелое положение, им нужна помощь Ахилла, и Агамемнон посылает к нему своих людей, с просьбой вернуться и обещанием искупить нанесенную ему обиду. Ахилл отказывается вернуться – это психологически точно: гордость, присущая Ахиллу, мешает ему сделать это. Но чувство долга, чувство патриотизма не позволяет ему примириться с поражением ахейцев, и он отдает доспехи своему другу Патроклу, чтобы тот отогнал троянское войско от греческих кораблей. Когда же Патрокл гибнет, Ахилл забывает о своем гневе: любовь к другу оказывается у него сильнее самолюбия. Он чувствует за собой двойную вину: нарушение долга перед войском и вину за смерть Патрокла. Теперь он не может не вернуться, как раньше он не мог вернуться. Он бросается в бой с удесятеренной силой, обращает в бегство троянцев, убивает троянского полководца Гектора и оскверняет его тело, мстя за смерть друга: жестокость его по-своему оправдана чувством гнева и горя.
http://rushist.com/images/mythology/akhill-2.jpg
Ахилл, главный герой «Илиады». Античный барельеф

Но когда в следующем действии поэмы «Илиада» к Ахиллу приходит старик Приам – несчастный отец, потерявший сына, и просит выдать ему тело Гектора для погребения, сердце Ахилла смягчается. Он тронут положением старца, его отвагой (ведь Приам пришел безоружным во вражеский лагерь), гнев его стихает, и герой проявляет великодушие. Это воспевание Гомером человечности героя – одно из наиболее ярких проявлений гуманизма «Илиады».

Автор «Одиссеи» стремится сделать своего многострадального героя не только мужественным, не только хитроумным человеком, умеющим найти выход из любого трудного положения, но и справедливым: вернувшись на родину, Одиссей внимательно наблюдает за поведением людей, чтобы воздать каждому по его заслугам. Единственного из женихов Пенелопы, который ласково приветствует хозяина, появившегося в облике нищего бродяги, он пытается удалить из толпы обреченных им на гибель женихов, но это ему не удается: случайность губит Амфинома. На этом примере Гомер показывает, как должен поступать достойный уважения герой.

Жизнеутверждающее настроение поэм «Илиада» и «Одиссея» омрачается иногда скорбными мыслями о краткости жизни. Думая о неизбежности смерти, гомеровские герои стремятся оставить о себе славную память. Ахилл говорит:

«Так же и я, коль назначена доля мне равная, лягу,
Где суждено; но сияющей славы я прежде добуду!»
(Ил., кн. XVIII, ст. 120–121).

В «Илиаде» прославляется воинская доблесть, но Гомер отнюдь не одобряет войну. Об этом свидетельствуют как отдельные реплики автора и его героев, так и явное сочувствие Гектору и другим защитникам Трои, которые не являются виновниками войны.

Вот что Зевс говорит в «Илиаде» своему сыну Аресу:

«Ты, ненавистнейший мне меж богов, населяющих небо!
Распря единая, брань и убийство тебе лишь приятны!»
(Ил., кн. V, ст. 890–891)

В X книге «Илиады» Нестор поучает Диомеда:

«Тот беззаконен, безроден, скиталец бездомный на свете,
Кто межусобную брань, человекам ужасную, любит!»
(Ил., кн. X. ст. 63, 64).

Одиссей, уговаривая воинов забыть о доме и продолжать войну, говорит о вынужденности этого решения, о войне, как о тяжком, но необходимом деле:

«Тягостна брань, и унылому радостно в дом возвратиться».
(Ил., кн. II. ст. 291).

Гомер сочувствует в поэме «Илиаде» воинам обеих враждующих сторон, но агрессивность и грабительские стремления греков вызывают у него осуждение. Во II книге «Илиады» поэт вкладывает в уста воина Терсита речи, клеймящие алчность военачальников. Хотя описание внешности Терсита указывает на стремление Гомера выразить свое осуждение его речам, однако речи эти весьма убедительны и по существу в поэме не опровергнуты, значит, мы можем предполагать, что они созвучны мыслям поэта. Это тем более вероятно, что упреки, брошенные Терситом Агамемнону, почти аналогичны тяжким обвинениям, которые предъявляет ему же Ахилл (ст. 121 сл.), а тот факт, что Гомер сочувствует словам Ахилла, сомнения не вызывает.

Осуждение в «Илиаде» войны, как мы видели, звучит не только в устах Терсита. Сам доблестный Ахилл, собираясь вернуться в войско, чтобы отомстить за Патрокла, говорит:

«О, да погибнет вражда от богов и от смертных, и с нею
Гнев ненавистный, который и мудрых в неистовство вводит!»
(Ил., кн. XVIII, ст. 107–108).

Очевидно, что если бы прославление войны и мести было целью Гомера, то действие «Илиады» завершилось бы убиением Гектора, как это было в одной из «киклических» поэм. Но для Гомера важно не торжество победы Ахилла, а моральное разрешение его гнева.

Жизнь в представлении поэм «Илиада» и «Одиссея» настолько привлекательна, что Ахилл, встреченный Одиссеем в царстве мертвых, говорит, что он предпочел бы тяжелую жизнь поденщика царствованию над душами умерших в преисподней.

В то же время, когда нужно действовать во имя славы родины или ради близких людей, герои Гомера презирают смерть. Сознавая свою неправоту в том, что он уклонился от участия в боях, Ахилл говорит:

«Праздный, сижу пред судами, земли бесполезное бремя»
(Ил., кн. XVIII, ст. 104).

Гуманизм Гомера, сострадание человеческому горю, восхищение внутренними достоинствами человека, мужеством, верностью патриотическому долгу и взаимной привязанностью людей достигает ярчайшего выражения в сцене прощания Гектора с Андромахой (Ил., кн. VI, ст. 390–496).

Художественные особенности «Илиады» и «Одиссеи»

Образы гомеровских героев до некоторой степени статичны, т. е. характеры их освещены несколько односторонне и остаются неизменными от начала и до конца действия поэм «Илиада» и «Одиссея», хотя каждый персонаж имеет свое лицо, отличное от других: в Одиссее подчеркивается изворотливость ума, в Агамемноне – надменность и властолюбие, в Парисе – изнеженность, в Елене – красота, в Пенелопе – мудрость и постоянство жены, в Гекторе – мужество защитника своего города и настроение обреченности, так как должен погибнуть и он, и его отец, и его сын, и сама Троя.

Односторонность в изображении героев обусловлена тем, что большинство из них предстает перед нами только в одной обстановке – в бою, где не могут проявиться все черты их характеров. Некоторое исключение составляет Ахилл, так как он показан в отношениях с другом, и в битве с врагом, и в ссоре с Агамемноном, и в разговоре со старцем Приамом, и в других ситуациях.

Что касается развития характера, то оно еще недоступно «Илиаде» и «Одиссее» и вообще литературе доклассического периода Древней Греции. Попытки такого изображения мы находим лишь в конце V в. до н. э. в трагедиях Еврипида.

Что же касается изображения психологии героев «Илиады» и «Одиссеи», их внутренних импульсов, то о них мы узнаем из их поведения и из их слов; кроме того, для изображения движений души Гомер использует весьма своеобразный прием: вмешательство богов. Например, в I книге «Илиады», когда Ахилл, будучи не в силах стерпеть оскорбление, вынимает меч, чтобы напасть на Агамемнона, кто-то сзади вдруг хватает его за волосы. Оглянувшись, он видит Афину, покровительницу треков, которая не допускает убийства.

Другой пример. Афродита увела Париса с поля боя и приказала Елене, взошедшей на городскую стену, вернуться домой. Елена негодует на мужа, считая, что он сбежал с поля боя и отказывается вернуться к трусу. Но богиня любви угрожает ей, и Елена покоряется.
http://rushist.com/images/mythology/menelaus-paris.jpg
Менелай преследует Париса (эпизод «Илиады»). Слева - богиня Афродита, справа - Артемида

Этот прием характерен для поэм «Илиада» и «Одиссея» и, по-видимому, призван приподнять героев, так как боги руководят действиями только достойных.

Обычно Гомер прибегает к вмешательству богов, чтобы объяснить важную перемену в линии поведения, мотивировка сознательного решения, пришедшего на смену мгновенному порыву.

Отсутствие психологических характеристик героев «Илиады» и «Одиссеи» объясняется отчасти задачами жанра: эпос, в основе которого лежит народное творчество, повествует обычно о событиях, о делах какого-то коллектива, а отдельной личностью интересуется мало. Между тем психологический анализ – явление, связанное с интересом, прежде всего, к индивиду.

Боги Гомера антропоморфны: они обладают всеми человеческими слабостями, а иной раз даже пороками, не свойственными героям «Илиады», отличаясь от людей лишь бессмертием и могуществом (да и то относительным, так как герои в боях иногда ранят богов), – в основном гомеровский Олимп построен по образцу человеческого общества периода родового строя.

Стилистические средства, используемые в поэмах «Илиаде» и «Одиссее», свидетельствуют об органической связи гомеровского эпоса с его фольклорными истоками; по обилию эпитетов поэмы Гомера могут сравниться только с произведениями народного творчества, где большая часть существительных сопровождается определениями. Только Ахилл в «Илиаде» наделен 46 эпитетами. Среди эпитетов поэм «Илиады» и «Одиссеи» имеется большое число «постоянных», т. е. предназначенных для какого-либо одного героя или предмета. Это тоже – фольклорная черта. В русских былинах, например, море – всегда синее, руки – белые, молодец – добрый, девица – красная. У Гомера море – многошумное, Зевс – тучегонитель, Посейдон – колебатель земли, Аполлон – сребролукий, девы – тонколодыжные, Ахилл – чаще всего быстроногий, Одиссей – хитроумный, Гектор – шлемоблещущий.

Очевидно, эти эпитеты (почти всегда украшающие) сложились в поэтическом языке задолго до создания «Илиады» и «Одиссеи», и Гомер пользуется ими нередко как готовыми штампами, сообразуясь подчас не с сюжетной ситуацией, а со стихотворным размером. Вот почему Ахилл, например, называется быстроногим даже тогда, когда он сидит, а море многошумным, когда оно спокойно.

К художественному приему народного творчества восходит и обилие в поэмах «Илиаде» и «Одиссее» прямых речей: косвенная речь им не знакома. Иногда повествование в «Илиаде» и «Одиссее» все сплошь строится на длинных диалогах. По объему диалогические части намного превосходят повествовательные.

Часто герои Гомера произносят речи, которые легли в основу греческого ораторского искусства.

Подробность, детальность описаний, характерные для «Илиады» и «Одиссеи», особенно проявляются в таком часто употребляемом поэтическом приеме, как сравнение: гомеровские сравнения иногда настолько развернуты, что превращаются как бы в самостоятельные рассказы, оторванные от основного повествования. Материалом для сравнения в поэмах служат чаще всего природные явления: животный и растительный мир, ветер, дождь, снег и т. п.:

«Он устремился как лев горожитель, алкающий долго
Мяса и крови, который, душою отважной стремимый,
Хочет на гибель овец, в их загон огражденный ворваться;
И, хотя перед оградою пастырей сельских находит,
С бодрыми псами и копьями стадо свое стерегущих,
Он, не изведавши прежде, не мыслит бежать из ограды;
Прянув во двор, похищает овцу, либо сам под ударом
Падает первый, копьем прободенный из длани могучей.
Так устремляла душа Сарпедона, подобного богу»
(Ил., кн. XII, ст. 299–307).

Иногда эпические сравнения поэм «Илиады» и «Одиссеи» призваны создать эффект ретардации, т. е. замедления хода повествования путем художественного отступления и отвлечения внимания слушателей от основной темы.

«Илиаду» и «Одиссею» роднят с фольклором и гиперболы: в XII книге «Илиады» Гектор, атакуя ворота, швыряет в них такой камень, который и два сильнейших мужа с трудом приподняли бы рычагами. Голос Ахилла, бегущего вызволить тело Патрокла, звучит, как медная труба, и т. п.

О песенно-народном происхождении поэм Гомера свидетельствуют также так называемые эпические повторы: отдельные стихи повторяются полностью или с небольшими отклонениями, и таких стихов в «Илиаде» и «Одиссее» насчитывается 9253; таким образом, они составляют третью часть всего эпоса. Повторы широко применяются в устном народном творчестве потому, что они облегчают певцу импровизацию. В то же время повторы – моменты отдыха и ослабления внимания для слушателей. Повторы облегчают и восприятие слышимого. Например, стих из «Одиссеи»:

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос»
(пер. В. А. Жуковского).

переключал внимание аудитории рапсода на события следующего дня, означая, что наступило утро.

Часто повторяемая в «Илиаде» картина падения воина на поле битвы нередко выливается в формулу с трудом валимого дровосеками дерева:

«Пал он, как падает дуб или тополь серебрянолистный»
(пер. Н. Гнедича).

Иногда словесная формула призвана вызывать представление о громе, который возникает при падении облаченного в металлические доспехи тела:

«С шумом на землю он пал, и взгремели на мертвом доспехи»
(пер. Н. Гнедича).

Когда боги в поэмах Гомера спорят между собой, бывает, что один говорит другому:

«Что за слова у тебя из ограды зубов излетели!»
(пер. Н. Гнедича).

Повествование ведется в эпически бесстрастном тоне: в нем нет признаков личного интереса Гомера; благодаря этому создается впечатление объективности изложения событий.

Обилие в «Илиаде» и «Одиссее» бытовых деталей создает впечатление реалистичности описываемых картин, но это так называемый стихийный, примитивный реализм.

Приведенные выше цитаты из поэм «Илиада» и «Одиссея» могут дать представление о звучании гекзаметра – поэтического размера, придающего несколько приподнятый торжественный стиль эпическому повествованию.

Переводы «Илиады» и «Одиссеи» на русский язык

В России интерес к Гомеру начал понемногу проявляться одновременно с усвоением византийской культуры и особенно возрос в XVIII в., в эпоху русского классицизма.

Первые переводы «Илиады» и «Одиссеи» на русский язык появились во времена Екатерины II: это были либо прозаические переводы, либо стихотворные, но не гекзаметрические. В 1811 г. были опубликованы первые шесть книг «Илиады» в переводе Е. Кострова александрийским стихом, который считался обязательной формой эпоса в поэтике французского классицизма, господствовавшего в то время в русской литературе.

Полный перевод «Илиады» на русский язык размером подлинника был сделан Н. И. Гнедичем (1829), «Одиссеи» – В. А. Жуковским (1849).

Гнедичу удалось передать и героический характер повествования Гомера, и некоторый его юмор, но его перевод изобилует славянизмами, так что уже к концу XIX в. он стал казаться слишком архаичным. Поэтому опыты перевода «Илиады» возобновились; в 1896 г. вышел новый перевод этой поэмы, сделанный Н. И. Минским на основе более современного русского языка, а в 1949 г.– перевод В. В. Вересаева, еще более упрощенным языком.

Допущенные Жуковским неточности в переводе «Одиссеи» побудили П. А. Шуйского и В. В. Вересаева сделать новые переводы этой поэмы, первый появился в печати в 1948 г., второй – в 1953 г. Однако перевод «Одиссеи» Жуковским до сих пор считается лучшим в художественном отношении.

Подробное изложение истории опытов перевода поэм «Илиада» и «Одиссея» на русский язык и их анализ даны в книге А. Н. Егунова «Гомер в русских переводах XVIII–XIX вв.» (Л., 1964).

По материалам книги Г. Анпетковой-Шаровой и Е. Чекаловой «Античная литература»

1. Генезис, природа и развитие античной философии
 

http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/...Antica/_01.php
Глава первая
1. ГЕНЕЗИС ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
1.1. Философия как создание эллинского гения

Философия, как некая целостность (и как термин, и как понятие), признается учеными порождением эллинского гения. Действительно, если остальным компонентам греческой культуры можно найти аналоги у других народов Востока, достигших высокого уровня цивилизации раньше греков (верования и религиозные культы, ремесла различной природы, технические возможности разнообразного применения, политические институты, военные организации и т.п.), то, касаясь философии, мы не находим ничего подобного или даже просто похожего.

Коль скоро это так, то превосходство греков над другими народами в этом специфическом пункте по своему характеру не количественное, но качественное, в том смысле, что через философию конституируется нечто абсолютно новое.

Если не отдавать себе в этом отчета, нельзя понять, как под влиянием греков западная цивилизация обрела направление совершенно отличное от восточного. В частности, нельзя понять, почему восточные народы, испытывая благотворное влияние западной науки и применяя ее результаты, должны были усвоить некоторые из категорий западной логики. Действительно, наука не есть нечто, что возможно в любой культуре. Существуют идеи, которые структурно делают невозможным возникновение и развитие определенных понятий, и, безусловно, идеи-табу на целостную науку во всей ее сложности, уж во всяком случае, на ту науку, которая нам знакома сегодня.

Итак, философия, функционирующая в виде рациональных категорий, сделала возможным рождение науки и даже, в определенном смысле, породила ее. Признать это означает признать за греками их поистине исключительный вклад в развитие цивилизации.
1.2. Невозможность доказать происхождение философии с Востока

Не иссякают попытки, в особенности, со стороны ориенталистов, показать происхождение философии с Востока, на основе преимущественно генетических аналогий, устанавливаемых между понятиями первых греческих философов и некоторыми идеями собственно восточного знания. Однако ни одна из них начиная с конца прошлого века не удалась, не выдержав критики.

а) В классическую эпоху никто из философов или историков-греков не указывал на восточное происхождение философии. (Первыми предложили этот тезис ученые Востока по мотивам национального престижа. Так, например, в эпоху Птолемеев египетские жрецы, познакомившись с греческой философией, утверждали, что она проистекает из египетской мудрости. В Александрии ближе к концу языческой эпохи и в начале христианской эры евреи, которые уже абсорбировали эллинскую культуру, пытались объяснить греческую философию из учения Моисея. Если же греческие философы в христианскую эпоху поддерживали тезис о происхождении философии от восточных мудрецов, божественно просветленных, то это еще не доказывает решительно ничего, поскольку эти философы уже утратили веру в философию, классическим образом исполненную, и противопоставляли свои тексты писаниям христиан, считавшихся также божественно вдохновленными).

б) Исторически доказано, что восточные народы, с которыми греки вступали в контакт, обладали высокой мудростью, образованной из религиозных убеждений, теологических и космогонических мифов, которые однако еще не были философской наукой, основанной на разуме ("логосе", по выражению греков). Они обладали формой знания, аналогичной той, которая была у греков до того, как ими была создана философия.

в) Мы не располагаем какими-либо знаниями ни об использовании греками восточных текстов, ни о наличии переводов. Ранее эпохи Александра вряд ли могли проникнуть в Грецию учения индусов или других народов Азии, как вряд ли во времена возникновения философии были греки, умевшие понять рассуждения египетского жреца или перевести египетские книги.

г) Даже гипотетическое доказательство того, что некоторые идеи греческих философов имеют точные антецеденты в восточной мудрости, не меняет сути нашей проблемы. В самом деле, с момента рождения философии в Греции возникает новый способ духовного выражения, который, вобрав в себя результаты других его форм, преобразовал их структурно и придал им строго логическую форму.

5
1.3. Научные познания египтян и халдеев и их греческие трансформации

Несомненно, греки получали с Востока некоторые научные познания. От египтян - математико-геометрические сведения, от вавилонян - астрономические. Но здесь уместно сделать уточнения, важные для понимания ментальности греческой, и западной, из нее возникшей.

Математика египтян заключалась преимущественно в овладении операциями арифметического счета, привязанными к практическим целям, как, например, измерение количества товаров или деление определенного числа вещей на данное число лиц. Аналогичным образом, геометрия имела практический характер. Она помогла разметить поля после периодических разливов Нила, проектировать и конструировать пирамиды.

Египтяне, продвигаясь в своих математических познаниях, развивали активность разума. Однако, в процессе переработки египетских учений, греки внесли в них нечто содержательно новое. Они, в особенности Пифагор и пифагорейцы, трансформировали эти знания в общую и систематическую теорию чисел и геометрических фигур, создав некую рационально-органическую конструкцию сверх тех практических целей, которыми египтяне себя ограничивали.

То же можно сказать и об астрономии. Вавилоняне преследовали сугубо практические цели, создавая гороскопы и делая предсказания; греки же имели в виду цель преимущественно познавательную. Теоретический дух, движимый любовью к чистому познанию, был тот самый дух, который, создавал и подпитывал философию. Но прежде чем определить, что сформировало философский дух греков, необходимо сделать некоторые предварительные замечания.

2. ФОРМЫ ГРЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ, ПОДГОТОВИВШИЕ РОЖДЕНИЕ ФИЛОСОФИИ
2.1. Поэмы Гомера и гномические поэты

Исследователи единодушны в том, что для понимания философии народа или цивилизации необходимо соотнести их с искусством, религией и социально-политическими условиями жизни. Высокое искусство пытается достичь в мистической и фантастической форме, т.е. через интуицию и воображение, тех же целей, что и философия. Аналогичным образом, религия, на путях веры достигает целей, которые философия ищет при помощи понятий и разума (искусство, религию и

6

философию Гегель сделает позже тремя категориями абсолютного духа). Однако не менее важны (и значимы, особенно сегодня) условия социально-экономического и политического порядка, определяющие рождение идей. В греческом мире по преимуществу благодаря им возникли первые формы институционализированной свободы и демократии, способствовавшие в свою очередь рождению философии и подпитывавших ее.

Начнем с первого пункта, т.е. с искусства.

До возникновения философии в деле воспитания и духовного формирования греков наиважнейшими были поэты, роль которых была куда более значимой, нежели у других народов. Греческий дух пестовался в гомеровских поэмах "Илиаде" и "Одиссее" (по-своему влиянию сопоставимых с Библией для евреев), поэмах Гесиода и гномических поэтов VII и VI вв. до н.э.

а) Ученые отмечают, что гомеровские поэмы, сколь бы они ни были богаты воображением, фантастическими событиями и ситуациями, не изобилуют, разве что изредка, описаниями чудовищного и деформированного (что, напротив, часто наблюдается в художественных образах примитивных народов). Это означает, что образный ряд гомеровского типа структурирован согласно чувству гармонии, пропорции и меры, т.е. теми самыми составляющими, которые философия потом поднимет до уровня онтологических принципов.

б) Более того, замечено, что у Гомера присутствует подлинное в своей устойчивости искусство мотивации. Поэт не ограничивается описанием серий фактов, он отыскивает и причины и мотивы (пусть на мифо-фантастическом уровне). Действие у Гомера "не растекается как вялая последовательность во времени, в каждом пункте важно для него найти принцип достаточного основания, каждое событие строго мотивируется" (W.Jaeger). Такой способ поэтического видения вещей подготовил ментальность, в согласии с которой философия будет искать причину, принцип, последнее "почему" всех вещей.

в) Другая особенность гомеровского эпоса состоит в стремлении представить реальность в ее полноте, хотя и в форме мифа: Боги и люди, небо и земля, война и мир, добро и зло, радость и страдание, универсальность ценностей, составляющих человеческую жизнь (щит Ахилла, к примеру, эмблематично представлял "все вещи"). W.Jaeger пишет: "реальность предстает в своей тотальности: философская мысль обнаруживает ее в рациональной форме, в то время как эпическая - в форме мифической. Какова роль человека в универсуме? - этот классический вопрос греческой философии, - присутствует уже у Гомера".

7

Не менее значим для греков и Гесиод с его "Теогонией", которая прокладывает дорогу пониманию синтеза всех предшествующих философских интуиций. Так как Боги соотносятся с частями универсума и явлениями космоса, теогония выступает и как космогония, а значит, как мифо-поэтическое и фантастическое объяснение генезиса универсума и космических феноменов из первоначального хаоса. Эта поэма проложила дорогу поздней философской космологии, которая, вместо фантазии, будет искать "первый принцип", от которого все произошло.

Тот же Гесиод в поэме "Творения и дни", и особенно последующие поэты внедрили в греческую ментальность некоторые принципы, важные для конструирования философской этики и оформления античной философской мысли в целом. Справедливость выступает в форме высшей ценности. "Приникни ухом к Справедливости и начисто забудешь о злоупотреблениях", - говорит Гесиод. "В Справедливости заключены все прочие добродетели", - говорит Фокилид. "Пустился я без мольбы дорогой прямой: понеже должен я мыслить лишь о праведном", - пишет Феогнид, и затем: "...то верно, и нет ничего лучше". Мысль о справедливости - в центре внимания Солона. Справедливость станет понятием онтологии, а не только этики и политики, для многих философов, особенно для Платона.

Лирические поэты зафиксировали другое понятие - границы, которое означает не слишком много и не слишком мало, понятие истинной меры, которое более специфично конституирует греческий дух. "Возрадуйся в веселии и опечалься в страдании, но не слишком", - говорит Архилох. "Не усердствуй чрезмерно: лучше быть посредине; оставаясь посредине, придешь к добродетели", - говорит Феогнид. "Ничего слишком", - говорит Солон; - "Мера - лучшая из вещей", - гласит одна из сентенций семи мудрецов, венчающая греческую мудрость, а также гномических (нравоучительных) поэтов. Понятие меры стоит в центре классической философской мысли.

Вспомним последнюю сентенцию, приписываемую одному из античных мудрецов и запечатленную на дельфийском храме-святилище Аполлона: "Познай самого себя". Девиз, ставший самым известным у греков, не только пробудил мысль Сократа, но и сыграл роль базового принципа греческой философии вплоть до последних неоплатоников.

2.2. Общественная религия и орфические мистерии

Второй компонент, без ссылки на который нельзя понять генезис греческой философии, это, как мы уже сказали, религия. Но, когда идет речь о греческой религии, необходимо различать публичную религию (модель, в которой представлены боги у Гомера) и религию мистерий. У этих двух форм религиозности существует множество общих элементов (на политеистической базе, особенно), но и немало важных отличий, в некоторых пунктах выступающих как настоящие антитезы (к примеру, в понятиях человека, смысла жизни, предназначения, судьбы).

8

Для рождения философии важны обе формы религиозности, но - в определенных аспектах - важнее вторая.

Проиллюстрируем некоторые черты первой. Для Гомера и Гесиода, оформляющих верования общественной религии, можно сказать: все, что ни есть, - божественно, поскольку все получает объяснение посредством вмешательства Богов. Природные явления ниспосланы божествами: громы и молнии - от Зевса, с вершины Олимпа, волнения на море - от трезубца Посейдона, солнце - от сияющей колесницы Аполлона, и т.п. Но и социальная жизнь людей, участь городов, война и мир представлялись связанными волей Богов, а значит, неслучайными, осмысленными.

Но кто же эти Боги? Как уже давно подмечено учеными, Боги эти суть природные силы, персонифицированные в человеческих идеализированных формах, или иначе, человеческие характеристики, сублимированные, гипостазированные, воплощенные в ярких антропоморфных образах. (Вспомним, что Зевс персонифицировал собой справедливость, Афина - мудрость, Афродита - любовь и т.д.). Стало быть, Боги эти - идеализированные и укрупненные люди, отличие которых от людей - в количестве, но не в качестве. В силу этого ученые квалифицируют публичные религиозные верования греков как форму натурализма, ибо человек, к которому эта религия обращена, призван следовать своей природе, а не менять ее, не выходить за ее пределы. Сделать нечто во славу Богов, - значит подтвердить свою природу. В той же мере, в какой религия греков была натуралистической, натуралистична и философия греков, и ссылка на природу есть константа греческой мысли в ее историческом развитии.

Но не всех греков удовлетворяла публичная форма религии, поэтому развивались специфические верования, "мистерии"* [226] (поначалу даже в рамках общей картины политеизма). Среди прочих необходимо кратко сказать об орфиках. Орфизм происходит от имени древнего поэта Орфея, его предполагаемого основателя, исторические черты которого целиком покрыты туманом мифа. Сегодня орфизм считается особенно важным, ибо исследователи признают в нем новую схему верований и новую интерпретацию человеческого существования. В самом деле, начиная с Гомера, традиционная концепция полагала человека смертным и именно со смертью связывала конец его существования. Орфизм провозглашает бессмертие души и осмысливает человека в соответствии с дуалистической схемой, противополагая душу и тело.

* Здесь и далее по тексту см. Лексический указатель основных понятий античной философии.

Ядро орфических верований можно представить следующим образом:

а) В человеке временно пребывает божественное начало, некий демон (душа), оказавшийся в теле по причине изначального греха.
б) Этот демон не только предсуществует телу, но и не погибает вместе с телом. Он осужден к реинкарнациям в последующих телах, и через серию рождений должен искупить изначальный грех.
в) "Орфическая жизнь" со своими путями и практиками есть жизнь уединенная и имеет целью положить конец циклу реинкарнаций и освободить душу от тела.
г) Для очистившегося (посвященного в орфические мистерии) в ином мире обещана награда, для непосвященных - наказание.

На некоторых табличках, найденных в захоронениях последователей орфических сект, среди прочего можно прочитать то, что составляет суть доктрины: "Возликуй, измученный страданием, ибо ты не страдал еще. Из человека ты возродился в Бога"; "Счастлив и блажен будешь Богом более, чем смертным"; "Из человека родится Бог, ибо произошел ты от божественного". Судьба человека, стало быть, в том, чтобы "быть возвращенным к Богам".

Идея загробных наград и наказаний родилась, видимо, в порядке элиминации абсурда, столь часто встречающегося на земле, где страждут добродетельные, а наслаждаются порочные люди. Идея реинкарнации (метемпсихоза), т.е. перехода души от тела к телу, возможно, возникла, полагает E.Dodds, как объяснение причины, по которой страдают невинные. В действительности, если каждая душа имеет жизнь предыдущую и запятнана первородными грехами, никто не невинен, все повинны с разной лишь степенью тяжести: "И вся эта сумма страданий в этом мире и ином есть только часть долгого воспитания душ, конец которого - в освобождении от цикла рождений и возвращении к своему истоку. Лишь здесь, по меркам космического времени, может быть реализована полная в архаическом понимании справедливость, согласно закону которой, тому, кто согрешил, да воздастся" (Е. Dodds).

По этой новой схеме верований человек впервые видел два контрастирующих принципа в их борьбе между собой: душа (демон) и тело (как могила или место очищения души). В таком натуралистическом свете человек оценивал некоторые тенденции, связанные с телом, и очищение божественного элемента от телесного становилось целью жизни.

Ясно, наконец, что без орфизма нельзя объяснить ни Пифагора, ни Гераклита, ни Эмпедокла, ни также существенной доли платоновской мысли, т.е. большую часть античной философии.

Последнее необходимое замечание. Греки не имели священных книг, плодов божественного откровения. Как следствие этого, они не имели догматики фиксированной и нерушимой. Поэты, как мы видели, были передатчиками, оформлявшими смутные религиозные переживания. Более того, в Греции не могло существовать (за отсутствием устойчивой догматики) касты жрецов, хранителей догмы (жрецы в Греции мало значили и еще менее имели власти, ибо, не имея прерогативы хранения догмы, они были лишены исключительности в культовом отношении, - в жертвоприношении, например).

10

Отсутствие догм и их хранителей оставляло философскую мысль свободной, не создавало ей препятствий того типа, что были в восточных странах, где догмы образовывали устойчивую, сопротивляющуюся и трудноодолимую силу. Именно поэтому ученые выделяют это благоприятное для рождения философии в Греции обстоятельство как не имеющее исторических параллелей.

2.3. Социо-политико-экономические условия, благоприятствовавшие расцвету философии

Политическая свобода греков (по сравнению с восточными народами), отмечалась исследователями как прошлого, так и настоящего столетия. Восточный человек должен был слепо повиноваться религиозной и политической власти. Какой свободой пользовался грек в отношении религии, об этом мы уже говорили. В политическом смысле ситуация была сложнее, и все же можно говорить о привилегированном положении греков, ибо впервые в истории они создали свободные политические институты.

В VII и VI вв. до н:э. Греция претерпела важную социально-экономическую трансформацию. Из страны по преимуществу аграрной она стала превращаться в центр ремесленной индустрии и коммерции. Поначалу такими центрами были ионийские колонии, в частности, Милет, позже и другие. Города превращались в цветущие оазисы, что сопровождалось заметным демографическим ростом. Новое сословие торговцев и ремесленников мало-помалу становится серьезной экономической, а затем и политической силой. Власть концентрируется в руках земельной знати. В борьбе греков за преобразование старых аристократических форм правления в новые республиканские, отмечает Е.Зеллер (Е. Zeller), "должны были пробудиться все силы; общественная жизнь сделала шаг в сторону науки, ощущение свободы подняло греческий дух, не остался в стороне и активизирующийся разум. Говоря о расцвете ремесел и науки у греков, нельзя не видеть связи между этими двумя феноменами, более того, - именно культура в целом - это то, что было у греков, и будет в здоровой жизни любого народа, она есть результат и одновременно условие свободы".

Однако есть важный факт, указывающий, что философия родилась не в метрополии, а в колонии (на востоке Малой Азии, в Милете), затем сразу же в западной части южной Италии, и лишь потом в Греции. Сначала в отдалении от центра процветающие колонии создавали свободные институты, достигшие позже небывалого роста в Афинах. Так столица греческой философии стала и столицей греческой свободы.

11

Наконец, последнее уточнение. С образованием полиса, т.е. города-государства, грек не чувствовал больше ограничений в реализации собственной свободы. Более того, сам человек соединялся с гражданином. Государство становилось и оставалось вплоть до эллинистической эпохи этическим горизонтом грека. Государственные цели ощущались как собственные цели, благо государства как собственное благо, свобода государства как собственная свобода.

После этих предварительных уточнений мы в состоянии определить греческое понятие философии.

3. ПОНЯТИЕ И ЦЕЛЬ АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ
3.1. Отличительные особенности античной философии

Традиция приписывает введение термина "философия" Пифагору: это если и не очевидно исторически, то, во всяком случае, правдоподобно. Термин определенно отмечен религиозным духом: лишь для Бога считалась возможной некая "софия", мудрость, т.е. обладание полной и определенной истиной, в то время как человеку оставалось лишь стремление к ней, непрерывное стремление, никогда не завершенное полностью, любовь к мудрости, как следует из самого понятия.

Но чего же добивались греки, возлюбившие и искавшие мудрость?

С момента своего рождения философия предстает как триединство связанных между собой моментов: а) содержания, б) метода, в) цели.

а) Что касается содержания, то философия хочет объяснить тотальность вещей, реальность во всех ее частях и моментах без изъятия. Выделяя частные науки, мы хотим подчеркнуть, что речь идет об объяснении частей, секторов реальности. Но уже вопрос первого из философов: что есть начало всех вещей? - полагает предметом бытие, реальность как целое. И мы увидим, что бытие как целое открывается через это первоначало, т.е. первое "почему" всех вещей.

б) Что касается метода, то философия стремится к рациональному объяснению всеобщего как объекта. Для нее значим лишь разумный аргумент, логическая мотивация, логос. Недостаточно констатировать, определить данные факта, опыта: философия должна идти дальше фактов и опыта, находить причины с помощью разума.

12

Именно в этом и заключается научный характер философии, в котором одновременно проясняется разница между философией, религией и искусством. Последние также имеют дело с реальностью как целым, но, если искусство описывает ее с помощью мифа и фантазии, религия - посредством веры, то философия ищет объяснений всего на уровне логоса.

в) Цель философии, в конечном счете, состоит в чистом созерцании истины, чистом желании достичь ее. Греческая философия в целом и есть эта бескорыстная любовь к правде. "Люди, - писал Аристотель, - философствуя, ищут знание ради самого знания, а не ради какой-то практической пользы." И, действительно, философия возникает лишь после того, как люди разрешают фундаментальные проблемы своего существования и освобождают себя таким образом от материальной нужды. "Очевидно, - по мнению Аристотеля, - что мы занимаемся философией не ради прибыли, вне ее находящейся, напротив, очевидно, что, как человека можно назвать свободным лишь тогда, когда он цель самого себя, точно так же лишь та из наук может быть названа свободной, которая имеет цель в самой себе". Цель в себе в том смысле, что ее интересует истина искомая, созерцаемая, самодовлеющая, т.е. как таковая. Это надо понимать так: "Все другие науки более необходимы, но лучше нет ни одной." (Аристотель). Вся греческая мысль подтвердила это.

Уточним, что созерцание, специфическое для греческой философии, не есть чистый вакуум. Оно - вне утилитарных целей, но обладает моральным и политическим содержанием. Очевидно, что при созерцании целого неизбежно меняются все повседневные перспективы, понимание смысла жизни, выстраивается новая иерархия ценностей. Истина созерцания несет огромную моральную энергию, и, как увидим, именно благодаря этой энергии, Платон строит свое идеальное государство.

Очевидна абсолютная оригинальность этого греческого творения. И восточные народы обладали такой формой мудрости, которая обнимала целое всех вещей и была свободна от прагматических целей, однако, бытовала она в смешении с фантастическими представлениями, которые влекли ее в сферу искусства, поэзии или религии. Ощутить в опыте целое как целое, используя только разум (логос) и рациональный метод, стало великим открытием греческой философии. Оно структурно определило развитие западной культуры.

13
3.2. Философия как потребность человеческого духа

Но отчего, спрашивается, приходит потребность в философствовании? Древние греки отвечали, что она укоренена в самой природе человека: "Все люди, - писал Аристотель, - по природе стремятся знать... Укрепляться в мудрости и познавать самих себя свойственно людям. Невозможно жить без этого". И люди стремятся к знанию, переполненные изумлением и восторгом. "Начало философствования в удивлении", - писали Платон и Аристотель, - от решения простых проблем мало-помалу люди переходили ко все более сложным, от феноменов, связанных с луной, к феноменам солнца и звезд, а затем к первопричине всего универсума.

Именно это удивление, ставящее человека перед целым, рождающее вопрос о его основании и месте в нем самого человека, и есть корень философии. А коль скоро неизживаемо это удивление перед лицом бытия, неистребима и потребность прояснять это удивление мыслью.

Для чего все существующее? Откуда оно произошло? Какова причина бытия? Почему есть бытие, а не ничто? Почему есть человек? Почему я существую?

Как следует из сказанного, речь идет о проблемах, которые не могут не ставиться человеком, и следовательно, в той мере, в какой они отвергнуты, унижен тот, кто их отвергает. Ясно также, что эти проблемы сохраняют свой точный смысл и после триумфа конкретных современных наук, ибо ни одна из этих проблем не получила своего "научного" разрешения. Мы имеем ответы на вопросы о частностях, но не о смысле целого.

Значит, вместе с Аристотелем мы можем повторить, что и сегодня, как встарь, как впредь, вопрос о целом сохраняет смысл, покуда человек имеет способность удивляться перед лицом бытия вещей и собственного бытия.

3.3. Фундаментальные проблемы античной философии

Изначально тотальность реального виделась как "физис" (природа) и как космос, почему философская проблема и выступала как космологическая. Первые философы-натуралисты, ставили вопрос так: как возник космос? Каковы фазы его развития? Каковы изначально действующие в нем силы?

Но у софистов - другая картина. Космология оставлена на второй план, внимание концентрируется на человеке и его специфических способностях. Так возникает моральная проблематика.

Вместе с грандиозными систематическими конструкциями VI века до новой эры философская проблематика обогатилась вопросами, которые на протяжении всей истории будут парадигматическими.

Платон продемонстрирует, что реальность и бытие не однородны, что помимо космоса чувственного есть реальность интеллигибельная, превосходящая чувственную, физическую, которая впоследствии получит название метафизической.

14

Проблемы моральные будут специфицированы: человек как индивид и как ассоциированный человек осознает различие между собственно этическими и политическими проблемами (впрочем, взаимно связанными для греков, но не для нас).

Платоном и Аристотелем были зафиксированы проблемы генезиса и природы познания, логического и методологического, с точки зрения метода рационального поиска. Какой дорогой следовать, чтобы достичь истины? Каков подлинный вклад чувств и что идет от разума? Что характеризует истинное и ложное? Каковы логические формы, посредством которых человек думает, судит, рассуждает? Каковы правила адекватного мышления? В соответствии с какими правилами мы можем квалифицировать то или иное суждение как научное?

В связи с логико-гносеологической проблематикой рождается проблема искусства и прекрасного, которая в художественном выражении обозначалась как проблема эстетики. Отсюда же и проблема риторики, искусства убеждать, столь важного в эпоху античности.

Протоаристотелевская философия может быть сгруппирована так: 1) физика (онтология-теология- физика-космология), 2) логика (гносеология) и 3) этика.

Последний период греческой философии времен христианства, в соответствии с духом этой эпохи, будет отмечен мистико-религиозными особенностями.

3.4. Фазы и периоды античной философии

Античная греческая и греко-римская философия имеют более чем тысячелетнюю историю, начиная с VI в. до н.э. и до 529 г. н.э., когда император Юстиниан закрыл языческие школы, разогнав их последователей.

Внутри этого периода можно различить следующие фазы:

1) Период натуралистический с его проблемами физиса и космоса, между VI и V вв. до н.э., где действуют ионийцы, пифагорейцы, элеаты, плюралисты и физики-эклектики.

2) Период так называемый гуманистический, герои которого - софисты, и в особенности, Сократ, впервые попытавшийся определить сущность человека.

3) Период большого синтеза Платона и Аристотеля, характеризующийся открытием сверхчувственного и органической формулировкой основных философских проблем.

15

4) Период эллинистических школ эпохи завоеваний Александра Македонского и до конца языческой эры - кинизма, эпикуреизма, стоицизма, скептицизма и, наконец, эклектицизма.

5) Религиозный период античной языческой мысли - возрождающегося неоплатонизма и его модификаций.

6) Христианская мысль в ее зарождении и попытке рационально сформулировать догму новой религии в свете категорий греческой философии.

Первой попыткой синтезировать Ветхий Завет с греческой философией была теория Филона Александрийского, не имевшая продолжения. Победа христиан была отмечена преодолением способа мышления древних греков. Она подготовила средневековую цивилизацию, первоначально антично-христианскую, а позднее европейское христианство.

Орфики
 

http://rushist.com/index.php/philoso...es/2090-orfiki
Учение орфиков

Античная предфилософская мифология существовала в трех разновидностях: гомеровской, гесиодовской и орфической. При этом третья разновидность - учение орфиков - существенно отличается от первой и второй. Если первая аристократична, а вторая демократична, то в третьей слышатся отзвуки рабского сознания.

Орфей. Возникновение учения орфиков связано с именем Орфея. Орфей – олицетворение могущества искусства. Отправившись (как некогда вавилонско-финикийская богиня Иштар за Таммузом) в преисподнюю за своей погибшей от змеиного укуса женой Эвридикой, Орфей укрощает своим пением под звуки кифары стража подземного царства мертвых трехголового пса Цербера, исторгает слезы у безжалостных богинь мщения Эриний и трогает сердце владычицы Аида Персефоны. Она отпускает Эвридику с условием, что Орфей до выхода из царства мертвых не оглянется на идущую за ним жену. Однако Орфей не выдержал и оглянулся. И навсегда потерял Эвридику.
http://rushist.com/images/mythology/...s-euridice.jpg
Орфей и Эвридика. Картина работы Ф. Лейтона, 1864

Позднее Орфей был растерзан жрицами бога Диониса – менадами, или вакханками. Дионис – бог растительности, покровитель виноделия, сын Зевса и дочери фиванского царя Кадма Семелы. Мистерии в честь Диониса переходили в неистовые оргии, освобождавшие человека от обычных запретов. Эти оргии назывались вакханалиями (Вакх – прозвище Диониса). Во время одной из таких оргий-вакханалий чуждающийся женщин однолюб Орфей и был растерзан ревнивыми вакханками. Главный герой философии орфиков, Орфей, изобретатель музыки и стихосложения, тяготел к Аполлону. Аполлон и Дионис были антиподами. Аполлон – солнечный бог – бог аристократии. Дионис – бог демоса. Первый выражал меру. Второй – безмерность. Будучи приверженцем Аполлона, а по одной версии даже его сыном, Орфей стал жертвой Диониса, врага Аполлона.
http://rushist.com/images/mythology/orpheus-murder.jpg
Гибель Орфея. Древнегреческий сосуд, ок. 470 до Р. Х.

Орфическая литература. В Древней Греции имели хождение многие приписываемые Орфею сочинения, в том числе и «орфические гимны». Почти все это погибло еще в античности.

Орфики – последователи мифологического учения, основателем которого считался Орфей. Однако по иронии судьбы орфизм – культ Диониса, правда, не традиционного, а орфического. Как религия орфизм противостоял олимпийской религии и мистериям, в том числе мистериям в честь традиционного Диониса. Учение орфиков имело серьезное мировоззренческое обоснование в системе мифологического мировоззрения, в которой уже просвечивали элементы философии. Это особенно сказывается в орфическом представлении о первоначале, или о первоначалах. Поскольку орфическая литература погибла, об орфизме мы знаем лишь понаслышке. А в этих слухах об орфиках содержится много противоречий.

Начало мира. Уже сами древние расходились между собой в вопросе о том, что же орфики принимали за начало мира. Одни называли таким началом Ночь-Нюкту, другие – Воду, третьи – Землю, Небо и Море вместе взятые, четвертые – Время. Поздний античный философ Прокл (V век) усматривал превосходство Орфея в том, что если Гесиод принял за первоначало нечто возникшее во времени (Хаос), то Орфей нашел первоначало в самом Времени. Но это, по-видимому, модернизация орфизма в духе неоплатонизма, к которому принадлежал Прокл. Наиболее вероятно, что орфики принимали за исходное состояние мироздания Воду. Как это, так и другие возможные первоначала орфиков в значительной мере демифологизированы и дезантропоморфизированы.

Космотеогония. Теогония орфиков более космогонична, чем теогония Гесиода. У орфиков космогонические ступени перемежаются с теогоническими. В космотеогонии орфиков можно насчитать 12 ступеней. Это: 1) первовода; 2) некий дракон времени Геракл (не путать с героем Гераклом, сыном Зевса и Алкмены) и его спутница Адрастия; 3) Эфир, Эреб и Хаос; 4) «Яйцо»; 5) бог Фанес; 6) богиня Нюкта; 7) боги Уран, Гея и Понт; 8) Циклопы, гекатонхейры и титаны, в числе последних Крон и Рея; 9) Зевс; 10) Кора-Персефона; 11) Дионис – сын Зевса; 12) человек. Уже из этого перечисления видно, что мировоззрение орфиков – беспорядочное смешение теогонии с космогонией. Уже демифологизированное начало мироздания порождает некое чудовище по имени Геракл. Это двуполый крылатый дракон с головами быка и льва и ликом бога между этими двумя головами. Его сопровождает Адрастия – Неотвратимая. В целом Геракл с Адрастией – образ-символ нестареющего неотвратимого времени. Отсюда и возникла неоплатоническая версия орфизма, согласно которой орфики приняли за первоначало время. Но это все-таки, по-видимому, второе начало. Адрастия расходится по всему мирозданию и связывает его воедино.

Эту ступень можно считать полумифологизированной и полуантроморфизированной.

Зато полностью демифологизированы третья и четвертая ступени учения орфиков. От дракона происходят такие вполне естественные формы вещества, как влажный эфир, беспредельный хаос и туманный эреб (мрак). В хаосе как зиянии из вращающегося в нем эфира зарождается космическое «яйцо».

Но этим тенденция к демифологизации мировоззрения в идеях орфиков исчерпывается. Из «яйца» вылупляется Фанес «сияющий», – некий златокрылый, двуполый, самооплодотворяющийся, многоименный бог. Он содержит в себе зачатки всех миров, богов, существ и вещей. Прежде всего Фанес порождает свою противоположность – Нюкту-ночь, а от нее – Урана-небо, Гею-землю, Понт-море. Таковы пятая (Фанес), шестая (Нюкта) и седьмая (Уран, Гея и Понт) ступени орфической космотеогонии.

Восьмая и девятая ступени сотворения мира в учении орфиков сходны с соответствующими частями теогонии Гесиода. Уран и Гея рождают трех Циклопов, трех Гекатонхейров и (этого, правда, у Гесиода нет) трех мойр (у Гесиода мойры – дочери Фемиды). Стыдясь своих детей, Уран удерживает их в Гее-Земле. Титанов пока еще нет. Их Гея рождает в знак протеста против насилия Урана. Крон свергает своего отца Урана, пожирает своих детей. Рея спасает Зевса. Зевс вступает в брак с Герой. Все это у орфиков, как и у Гесиода. Но на этом сходство кончается. Далее Зевс вступает в связь со своей матерью Реей, отождествляемой орфиками с Деметрой, а затем со своей дочерью от своей матери. Эту дочь зовут Кора, она же Персефона. Кора-Персефона рождает Диониса-Загрея. Подстрекаемые ревнивой женой Зевса Герой титаны пожирают Диониса-Загрея. Загрей – эпитет Диониса «первого» как сына Зевса и Персефоны, растерзанного титанами сразу же после его рождения. Зевс испепеляет титанов. Афина приносит Зевсу подобранное ею сердце Диониса, которое титаны не успели пожрать. Поглотив сердце своего сына, Зевс снова производит Диониса от Семелы. Это второй Дионис. Из титанодионисийского пепла Зевс творит человека. Так теогония орфиков перерастает в антропогонию. Согласно взглядам орфиков, человек – не побочный продукт теогонии, а прямой ее результат, цель всего космического процесса.

Антропология орфиков. Человек двойствен. В нем два начала: низшее, телесное, титаническое, и высшее, духовное, дионисийское. В учении орфиков дионисийское начало испытывает влияние аполлоновского. Если в поэмах Гомера земная жизнь предпочтительнее загробной, то у орфиков наоборот: жизнь-страдание. Душа в теле неполноценна. Тело – гробница и темница души. Цель жизни – освобождение души от тела. Это нелегко, так как душа обречена переселяться из тела в тело – так называемый метемпсихоз.
http://rushist.com/images/mythology/...s-murder-2.jpg
Гибель Орфея. Древнегреческий сосуд, ок. 470 до Р. Х.

Такими телами, согласно учению орфиков, могут быть тела не только людей, но животных и даже насекомых и растений. Все это нам уже знакомо из мифологических поверий Древней Индии. Метемпсихоз – древнеиндийская сансара. Избавлению от проклятия бесконечных перерождений (в Индии это избавление называлось мокша, в Древней Греции соответствующего термина не было) служили очистительные обряды орфиков, сам их образ жизни в общине. Освободившись от колеса перерождений, метемпсихоза, душа благочестивого орфика достигает «острова блаженных», где она живет беззаботно и счастливо, не испытывая ни физических, ни душевных мук. Орфики не убивали живых существ. Они были вегетарианцами. Существует мнение, что через орфизм индийская мифология оказала значительное влияние на греческую. В мифе о Дионисе Дионис прошел из Эллады через Сирию в Индию и обратно через Фракию в Элладу. Прозвище Диониса – Вакх – необъяснимо из греческого языка. Место воспитания Диониса – Ниса – помещалось то в Египте, то в Индии. Название одежды Диониса – бассара – не греческого происхождения. Однако если такое влияние и было, то оно весьма древнее. Ведь имя Диониса прочитано на табличке из Пилоса, которая датируется вторым тысячелетием до н. э. Но существует и другое мнение, согласно которому прямого влияния индийской мифологии на греческую не было, а их некоторое сходство объясняется общими для них протоиндоевропейскими корнями.

Социальные корни орфизма. Английский ученый Дж. Томсон высказал гипотезу о проявлении в учении орфиков рабского сознания. Тело раба – собственность рабовладельца, источник мук и унижений для раба. Душа раба рабовладельца не интересует, да она им у раба и не признается. Ведь рабство основано на голом принуждении без всяких попыток убеждения. Поэтому раб невольно связывает своё «я» со своей душой. Это его единственное достояние – его непринятая миром человеческая сущность. Будучи бессильным освободиться реально, раб связывает свое освобождение с освобождением своей души от привязывающего его к рабовладельцу тела. Отсюда весь образ жизни орфиков, решение основного вопроса мировоззрения.

Элементы философии в орфизме. Это прежде всего нарастание элементов демифологизации в орфической генетической картине мира. В некоторых версиях учения орфиков Гея и Уран как земля и небо возникают непосредственно из космического первояйца. В орфизме зарождается монопантеизм (тогда как для мифологии как таковой характерен полипантеизм, в соответствии с которым те или иные боги отождествляются с теми или иными частями природы, мироздания). В учении орфиков Зевс объемлет все мироздание и вмещает его в себе. Отсюда, казалось бы, недалеко и до философии. Однако орфизм сам по себе в философию не превращается. Он продолжает существовать и после возникновения философии как элемент парафилософии. Он не идет далее монопантеизма.

Этот монопантеизм как единовластие Зевса отразился и в художественно-мифологическом мировоззрении как составной части античной парафилософии – в древнегреческих трагедиях. У Эсхила сказано: «Зевс есть эфир, и небо – Зевс, и Зевс – земля. Зевс – все на свете» («Гелиады»). Естественно предположить, что такое представление о тотальном распространении власти Зевса у Эсхила создано влиянием учения орфиков.

Г. ОРФИКИ
 

http://www.sno.pro1.ru/lib/losev2/33.htm

Орфическая теогония и космогония содержит в себе массу сложнейших и запутаннейших филологических проблем. Поскольку мы не можем давать здесь самостоятельного исследования этой огромной области античной мифологии, необходимо только помочь ее освоению. С этой точки зрения, но не с какой иной, мы делим наши материалы на три категории: древнейшие тексты, «теогония Иеронима и Гелланика» и «рапсодическая» теогония.
1. ДРЕВНЕЙШИЕ ТЕКСТЫ

Орфизм — очень старое явление античной культуры. После всей работы, проделанной над ним в науке, можно с полной уверенностью сказать, что явление это никак не моложе Гомера, хотя, разумеется, оно имело свою длиннейшую историю;
708

и те обрывки знаний, которые мы находим в обычных исторических руководствах на тему об орфиках, большею частью весьма позднего происхождения.
Самый ранний текст — безусловно Аристофанов (§ 32): комедия «Птицы» была поставлена на афинской сцене впервые в 414 г. Далее идут Платон (§ 33 а, b, 34 а, с более поздними добавлениями в § 34 с), Аристотель (§ 35 а, b) и его ученик Евдем (§ 36 а), стоик Хрисипп (§ 36b, с более поздним добавлением в § 36 с), Аполлоний Родосский (§ 37 а, с ценными схолиями в § 37 b и вариантом из орфической «Аргонавтики» в § 37 с) и некоторые еще более поздние схолии (напр., § 38). Сюда не вошел — поскольку это не относится к теогонии и космогонии — ряд ценнейших орфических текстов о природе и судьбе душ и об их взаимоотношениях с телами (начало которых тоже ведем с Платона).
Что касается существа дела, то все эти древнейшие тексты (в основном, стало быть, IV—III вв. до н. э.) производят довольно сумбурное впечатление, что, кажется, может только указывать на еще более позднее время приведения всей этой концепции в систему. Можно отметить такие факты: выдвигается на первый план Ночь (это — почти везде); Яйцо позднейших орфиков фигурирует только у Аристофана (§ 32); не забываются Гомеровы Океан и Тефия (§ 33 а, b, хотя в этом последнем тексте они подчинены Урану и Гее); подчеркивается хаотичность и бесформенность первобытного состояния вещей (§ 37 а—с), и, наконец, очень интенсивно мыслится оформленное единство вещей (под именем Зевса в § 34 с), доходящее до учения об идеях (§ 35 b). В этих фактах трудно указать что-нибудь такое, чего раньше (до IV в.) не было в мифологии и в философии (Ночь мы встречали у Мусея в § 22 а, b и у Эпименида в § 23 а, b, а Яйцо — у Эпименида в § 23 а, что, впрочем, могло быть орфическим влиянием). Однако пристальное вдумывание и вчитывание в эти древнейшие орфические тексты, кажется, довольно явственно обнаруживают тенденцию к смысловому оформлению тео-космогонического мифа. Особенно об этом говорят схолии к Аполлонию Родосскому (§ 37 b), прямо связывающие орфизм с Эмпедоклом и Анаксагором, и очень четкие псевдо-Аристотелевы монистические тенденции (§ 34 с). Тут, по-видимому, было два плана космогонической мысли: и полная бесформенность вещей, и отчетливое их оформление. Миф старается не забыть ни того, ни другого, напирая то на одно, то на другое и еще не умея дать такую теогонию и космогонию, где обе эти тенденции были бы равномерно сохранены и породили из себя соответствующий миф в его смысловой структуре. Только один раз, а именно в теогонии Евдема (§ 36 а), мы находим некоторые намеки на триадическую структуру мифа (да и то не в отношении самих орфиков, но лишь в контексте рассуждения об орфиках). Отчет-
709

ливо чувствуется и метод эволюции от бесформенного к оформлению, применяемый здесь мифологической мыслью. Этой сильной, но скрытой и пока достаточно сумбурной тенденцией к эволюционно-смысловому оформлению теогонии, по-видимому, и отличаются данные древнейшие тексты от предыдущих форм теогонии.
32. Aristoph. Αν. 690—702
690 Нас услышьте, всему научитесь у нас, о природе
вещей поднебесных, О рождении птиц, о породе богов, о Хаосе, Эребе и Реках, Все, как было, узнайте — и Продику впредь ни на
грош, ни на каплю не верьте! Был вначале Хаос, Ночь, и черный Эреб, и бездонно
зияющий Тартар. Но земли еще не было, тверди небес еще не было.
В лоне широком 695 Понесла чернокрылая, грозная Ночь первородок,
яичко-болтушку. Из яичка в круженье летящих годов объявился
Эрот, — сладострастный. Золотыми крылами блистающий бог, дуновению
вихря подобный. Это он сочетался в тумане и тьме, в безднах
Тартара, с Хаосом-птицей И гнездо себе свил, и в начале всего наше
птичее высидел племя. 700 А богов еще не было. После уже твари
все сочетал он любовью. А из смеси всего, из скрещенья вещей появились
и небо, и море,
И земля, и блаженно живущих богов поколенье нетленное.
33. а) Plat. Crat. 402 b
...Как в свою очередь Гомер говорит [И. XIV 201] об «Океане, родителе богов, и матери Тефии»... думаю, что и Гесиод [Theog. 337]. Говорит где-то и Орфей:
Первым брак заключил Океан прекраснотекущий: Тефию взял за себя, сестру от матери общей.
b) Plat. Tim. 40 d — 41 а
Говорить затем о прочих демонах, [т. е. кроме звезд и земли], и знать их происхождение — это свыше наших сил; тут надобно верить прежним сказателям, которые сами, по их словам, произошли от богов и предков-то своих, вероятно, близко зналя. Невозможно не верить детям богов; и хотя их рассказы не опираются на правдоподобные и убедительные доказательства, но поскольку они повествуют, по словам их, о «своем», то, следуя
710

закону, надо им верить. Потому о происхождении этих богов пусть полагается и говорится у нас так, как они передали. Дети Геи и Урана были Океан и Тефия; а дети этих — Форкий, Кронос, Рея и другие за ними. А от Кроноса и Реи произошли Зевс, Гера и все, которых мы знаем под названием их братьев и от которых произошли еще иные.
34. а) Plat. Leg. IV 715 е —716 а
...Бог, по древнему сказанию, держит начало, конец и средину всего сущего. По прямому пути бог приводит все в исполнение, хотя, по природе своей, он вечно обращается в круговом движении. За ним всегда следует правосудие, мстящее отстающим от божественного закона. Кто хочет быть счастлив, должен держаться его и следовать за ним смиренно и в строгом порядке.
b) Schol. к этому (р. 451 Bekk.)
Под богом, ясно, он имеет в виду демиурга, под древним же сказанием — орфическое сказание, которое гласит:
Зевс — начало, Зевс — середина, от Зевса явилось Все. Зевс — для земли и звездного неба основа.
Именно началом является Зевс в качестве творческой причины, концом — в качестве конечной, серединой же — в качестве того, кто присущ всему в равной мере, хотя все участвует в нем по-разному.
c) Ps.-Arist. De mundo 7, 401 а, 25
...чтобы сказать «Все», небесный и подземный, будучи эпонимом всей природы и судьбы [Эпоним — герой рода, дающий ему имя], поскольку сам он является виновником всего. Поэтому и неплохо сказано в орфических сочинениях:
Первый Зевс, и он же последний, он — ярко-молнийный.
Зевс — голова, середина, от Зевса все совершилось.
Зевс — основанье земли и звездного неба основа.
Зевс — самец, и Зевс оказался женой новобрачной.
Зевс — дыханье всего, огня неустанного рвенье.
Зевс есть корень морей, луна он и солнце.
Зевс — царь. Зевс — владыка всего. Он — молнийный.
Всех скрывая в себе, он снова на свет многомилый
Из священного сердца вознес, свой подвиг свершая.
35. а) Arist. Met. XII 6, 1071 b 26 <1072а 5> Впрочем, если [дело обстоит так], как говорят богословы,
которые [всё] рождают из Ночи, или наподобие того, как физики утверждают общее смешение всех вещей, получается эта нерешимая задача. Как [вещь] придет в движение, если не будет существовать причины, реально существующей?
711

...Поэтому нельзя считать, что существовали бесконечное Время, Хаос и Ночь, но всегда бывают даны одни и те же вещи — либо в круговороте, либо иным путем, если только деятельность — раньше способности.
b) Arist. Met. XIV 4, 1091 b 4
Старинные поэты стоят на подобной же точке зрения, поскольку, по их словам, царствуют и управляют не первые [по времени] боги, например Ночь и Небо, или Хаос, или Океан, но власть принадлежит Зевсу. Однако у этих поэтов такие утверждения встречаются потому, что правители мира [у них] меняются: ибо те из них, у кого изложение носит смешанный характер, поскольку они не говорят обо всем в форме мифа, скажем — Ферекид и некоторые другие, видят в первой породившей причине то, что всего лучше; и сюда же принадлежат маги, а также [некоторые] из позднейших мудрецов, например Эмпедокл и Анаксагор, из которых один сделал элементом Любовь, другой вывел в качестве начала Ум.
c) Arist. Met. I 3, 983 b 27
Есть и такие, которые полагают, что и [мыслители] очень древние, жившие задолго до теперешнего поколения и впервые занявшиеся теологией, держались именно таких взглядов относительно природы: Океана и Тефию они сделали источником возникновения, и клятвою богов стала у них вода, а именно Стикс, как они ее называли; ибо почтеннее всего — самое старое, а клятва — это самое почтенное.
36. а) Eudem. ар. Damasc. De prim. princ. 124 (I 319—320 Rue.)
Богословие, имеющее у перипатетика Евдема название Орфеева, умолчало обо всем умопостигаемом как о том, что совершенно не выразимо и не познаваемо ни для каких приемов рассуждения и выражения. Начало же оно создало из Ηочи, из которой также и Гомер устанавливает принцип, хотя у него и не дано непрерывной генеалогии. Ведь нельзя согласиться с Евдемом, когда он говорит, что [у Гомера] начало происходит от Океана и Тефии. Видно, и он настолько принимал Ночь за величайшую богиню, что [у него] перед ней благоговеет даже Зевс. «Священную Ночь оскорбить он страшился» [Il. XIV 261]. Итак, допустим, что и Гомер начинает с Ночи. Гесиод же, повествуя о тем, что сначала произошел Хаос, как мне кажется, назвал Хаосом непостижимую и всесовершенно пребывающую в единстве природу умопостигаемого, а Землю он извел отсюда первой в качестве некоторого принципа всего племени богов, если только он не сделал Хаос вторым из этих принципов [и если не сделал] Землю, Тартар и Эрота—тройным умопостигаемым [вторым принципом], сделавши третьим — Эрота, при рассмотрении этого последнего с точки зрения
712

конверсии (таким же способом именует это и Орфей в рапсодиях), Землю же сделавши первой, поскольку она впервые установлена и в твердом и в сущностном (oysiodei) состоянии, и Тартара — средним, поскольку он уже пребывает в движении к различению.
b) Chrysipp. ар. Philod. De piet. 81, 18 (SVF II 636 Arn.) Он в I книге [«О природе»] первейшим богом считает Ночь.
(По Zeller, Phil. d. Gr. I 7 90, прим. 2, Хрисипп следует теогонии Евдема].
c) L. Lyd. De mens. II 8
И по Орфею, первыми произошли три принципа становления: Ночь, Земля и Небо — три поколения богов, находящихся в сфере становления,— небесный, земной и средний между ними.
37. а) Apoll. Rhod. I 494—511
Орфей же,
495 Левой рукой кифару держа, заиграл, подпевая.
Тут он пел, как небо, земля и море взаимно
Были скучены прежде непрерывною формой,
Как разделились вместе потом губящим Раздором,
Как нерушимый имеют предел постоянно в эфире
500 Звезды, луна и солнца пути, как горы вершиной
Вверх вознеслись и как возникли шумные реки,
Нимфы самые в них и все животные вместе.
Пел он о том, как в начале [всего] Офион с Евриномой
Океанидой имели власть над снежным Олимпом,
505 Как он Кроносу честь уступил в результате насилья,
Рее ж — она, и погибли они в волнах Океана.
Те до того возглавляли богов блаженных, Титанов,
Был пока ребенком еще и с детской душою
И в Диктейской пещере пока обитал он, еще же
510 Не укрепили Киклопы его, земли порожденье,
Громом, перуном и молнией, что ему славу дарует.
Ср. подражание этому у Ov. Met. Χ 145 и у Apollin. Sid. VI 7.
b) Schol. Laur. к этому
496. [Аполлоний] хочет воспеть первое смешение элементов, потому что каждая отдельная вещь причастна некоему соперничеству и от него получает свой порядок. Данным вещам и соответствует песнь, потому что борьбе подобает прекратиться и перейти к определенному устроению.— 498. Эмпедокл утверждает, что когда все было слито вместе, то сопровождающие это первичные Вражда и Любовь произвели определенное разделение, и вне этого ничто не может возникнуть. Как видно, ему
713

следует и Аполлоний. Фалес же установил в качестве начала всего воду, взявши это у поэта [Il. VII 99], который говорит: «Все вы, однако, станьте водой и землей». И Зенон [frg. 104 Arn. ср. 105] утверждает, что у Гесиода [Theog. 116] Хаос есть вода, с оседанием которой образуется ил, а с затвердением этого ила возникает и твердая земля. Третьим же, по Гесиоду [Theog. 120], возник Эрот, чтобы выставить огонь, так как Эрот есть наиболее огненная страсть. Анаксагор же [Diels 46 Α, frg. 72] говорит, что солнце есть глыба металла, откуда происходит все. Поэтому и знакомый с ним Еврипид [Orest. 983, ср. Diog. Laert. II 10] говорит, что солнце есть золотая глыба. Тот же Анаксагор [D. 46 Α frg. 77] утверждает, что луна есть плоское тело, откуда, по-видимому, упал Немейский лев.
с) Orph. Argon. 419—432 (Подражание вышеприведенным стихам Аполлония)
Я же, взявши после него звонкогласную лиру,
420 Медоточивую песнь восслал из уст своих [складно].
Прежде всего я гимн воспел о черном Хаосе, древнем,
Как он природы менял и как пришло небо к пределу,
Широкогрудой рожденье земли, основания моря
И Эрота со многим умом, старейшего и в совершенстве,
425 Как, что он произвел, взаимно пришло к разделенью.
Грозного Кроноса пел, и как к Зевсу-перунолюбцу
Царская власть пришла над блаженными всеми богами.
Происхожденье и спор я пел у младших блаженных,
Темные пел я дела Бримо, Диониса, Гигантов,
Многоплеменный род людей, не много могущих.
Так я пел. Раздавалася песнь по тесной пещере
С лирой моей, издававшей кругом медовые звуки.

38. Schol. Dan. in Verg. Buc. IV 10, р. 46, 3 Нигидий в IV книге «О богах»: «Некоторые расчленяют богов и их роды по времени [их появления] и возрастам. Среди них и Орфей считает первым царство Сатурна, затем — Юпитера, потом — Нептуна и далее — Плутона. Некоторые, как, например, маги, говорят также, что будет царство Аполлона (причем надо иметь в виду, что они говорят об этом вместо жара или того, что нужно назвать воспламенением)».
2. ТАК НАЗЫВАЕМАЯ «ТЕОГОНИЯ ИЕРОНИМА И ГЕЛЛАНИКА»

Кто такие эти Иероним и Гелланик, неизвестно. Были разные предположения, вроде того, что Гелланик — это логограф V в. (Брандис), а Иероним — тот автор финикийской археологии, о котором упоминает Иосиф Флавий (Шустер). Все эти гадания имеют мало значения, тем более что главный источник этой теогонии (§ 39) не исключает возможности того, что это —
714

одно и то же лицо. Важнее самая теогония. В ней, как и в последующей «рапсодической», прежде всего обращает на себя внимание триадическая структура. Эти триады явно предполагают весьма длительную работу диалектической мысли, стало быть, тут перед нами действительная и сознательная попытка разъяснить смысл древней теогонии. Основной образ развиваемых здесь (как и в неоплатонизме) триад есть триада «отца» (pater), «возможности» (dynamis) и «ума» (noys). В поздней античной философии эта основная триада содержала самую разнообразную терминологию. Но смысл ее выдвигается везде один и тот же. Первый, исходный момент определения — то, что мы назвали бы как раз не «отцом», но именно «возможностью», потенцией, заданностью смысла, это — «отец» (хотя в понятии отца содержится нечто даже более богатое — возможность смысловая и фактическая сразу). Этот первый момент начинает действовать и проявлять себя, переходить в реальную силу и потенцию; это — «возможность», «потенция» (или, может быть, лучше переводить — «сила»). И наконец, проявившая себя вовне сила проявляет себя именно настолько, насколько задано в «отце», так что мы вновь получаем «отца», но уже осуществленного на инобытийном материале. Это то, что в поздней античной философии называется «эйдосом», т. е. выраженным смыслом или «умом»; «умом» называется это и здесь. Таким образом, мы имеем здесь типичнейшую диалектическую триаду, в которой если есть что-нибудь оригинальное по сравнению, напр., хотя бы с Гегелевыми триадами, то только терминология (за которой кроется, разумеется, и своеобразный стиль этой философии).
Вот эта-то диалектическая структура и пронизывает собою те две орфические теогонии, которые нам предстоит рассмотреть. Что касается теогонии Иеронима и Гелланика, то, насколько можно судить по довольно трудным текстам (к тому же, по-видимому, нередко содержащим порчу), наиболее существенным для нее является базирование на физических стихиях, в отношении которых и применяется указанная диалектика. В самом деле: Дамаский (главный источник, § 39) прямо начинает с Воды и Земли; Климент Римский (§ 40 а) начинает с Яйца, но оно преображается у него как хаос стихий; то же и в прочих источниках. Из круговорота и взаимодействия стихий рождаются боги и космос.
39. Damasc. 123 bis (I 317, 15 Rue.) (Общая картина) Орфическое богословие, относимое к Иерониму и Гелла-нику (если только это не одно и то же лицо), имеет следующее содержание. Оно утверждает, что вначале была Вода и материя, из которой изошла Земля. Предполагая эти два начала первыми, Воду и Землю (одну — как по природе рассеиваемую, другую же — как обладающую способностью
715

сплачивать и объединять), оно опускает то единственное начало, которое предшествует указанным двум и является невыразимым. Уже тот факт, что о нем ничего не говорится, указывает на его невыразимую природу. В качестве же третьего начала после этих двух породился из них, т. е. из Воды и Земли, Дракон с сросшимися головами быка и льва, посредине же — с лицом бога; на плечах он имеет, кроме того, крылья; а называется он Хроносом Нестареющим, а также — Гераклом. Его сопровождает Ананка [Необходимость], той же природы, что и бестелесная [Gruppe: двухтелесная, Ruelle: прекрасноте-лесная] Адрастея [Неизбежность], распространенная по всему миру и охватывающая его границы. Я полагаю, что это третье начало высказывается с точки зрения устойчивой сущности независимо от того, что орфическое богословие предполагало его в виде муже-женского начала для выражения в нем всепорождающей причины.
И я предполагаю, что рапсодическое богословие, которое отбросило два первых начала вместе с тем одним, переданным после этих двух путем молчания, установило на основании этого третьего [после двух] начала такое начало, которое впервые обладает какой-то выразимостью и больше соответствует человеческому слуху. Таковым является многочтимый в нем нестареющий Хронос, отец Эфира и Хаоса. Кроме того, этот Хронос, Дракон, несомненно, порождает, согласно данному богословию, тройное порождение, а именно: влажный Эфир и беспредельный Хаос, третье за ними — туманный Эреб. Эту вторую триаду, выдвигаемую в соответствии с первой, оно предлагает как «динамическую», ту же — как «отчую». Поэтому и третьим членом этой триады является туманный Эреб, а отчим и высшим — Эфир, не просто, но — влажный; [Kroll: «умопостигаемый»]; посредине же — сам собою беспредельный Хаос. Однако среди этих начал, как утверждает сама традиция, создающая для Хроноса потомство, Хронос произвел Яйцо. Зарождается оно в них потому, что из этого происходит третья умопостигаемая триада. Что же это за триада? Это—1) Яйцо, 2) диада двух содержащихся в нем природ, мужского и женского, и множество находящихся в середине разнообразных сперм и 3) третий член после этих — бестелесный [Lobeck и Zeller: двухтелесный, Ruelle: прекраснотелесный] бог с золотыми крыльями на плечах, который имел головы быка, выросшие сбоку из ребер. На голове был огромный Дракон, представлявшийся в виде разнообразных форм диких животных. Его нужно считать умом триады; средние же роды — и как многие и как два [основных] — потенцией; само же Яйцо — как отчее начало третьей триады, как третьего бога.
716

Кроме того, это богословие воспевает его как Протогона и зовет Зевсом, распорядителем всего и целого мира, почему он называется также Паном. Вот что устанавливает об умопостигаемых началах и данная генеалогия 20.
40. а) Apion. ар. Clem. Rom. Homil. VI 3.4 (Migne PG II 198) (Данные Псевдо-Клементина)
Гесиод говорит в «Теогонии» (116): «Прежде всего произошел Хаос». Это «произошел» указывает, очевидно, на то, что он произошел в качестве порожденного, а не на то, что он всегда был нерожденным. И Орфей уподобляет Хаос Яйцу. Ведь в Яйце — слияние первых элементов. Гесиод предположительно называет Хаосом то, что Орфей называет порожденным Яйцом, выброшенным из безграничности материи. Произошло же оно так. При одушевленности четырех родов материи, когда некая универсальная беспредельная Бездна находилась в вечном течении, беспредельно носясь и разливая неисчислимые, бесцельные, везде разные смешения и в своем зиянии будучи неспособной оказаться связанной ради порождения живого существа, в это самое время случилось однажды, что она, с возникновением толчков от собственной природы в беспредельном море, потекла в стройном порядке естественным движением от одного места к тому же самому, как бы в процессе кружения и смешивания сущности. И таким образом возникло то наиболее живое из всего, что слышно, что наибольше подходило для порождения живого существа. Как бы в воронке посредине потекло Все, уходя в глубину под влиянием все несущего кружения, и привлекая к себе находящееся вокруг дуновение, и создавая раздельный состав, объединение состояния. Именно, как белый цинковый цветок любит возникать во влаге, так со всех сторон крепко собралась округлость. Затем, зачавшись в самом себе, возносимая от воспринятого боговидного дыхания, она родила на великий свет некое порождение, как бы одушевленное создание Демиурга, порожденное из универсальной беспредельной Бездны, уподобляясь по наружному очертанию яйцу и по быстроте — птичьему полету.
b) Ruf. Recogn. Χ 30 (Migne PG I 1436)
Все разговоры у греков, сочиненные относительно происхождения древности, имеют кроме многих других в особенности двух авторов: Орфея и Гесиода. Их сочинения разделяются в отношении двух способов понимания, а именно с точки зрения буквы и с точки зрения аллегории. При этом к тому, что понимается с точки зрения буквы, стекается толпа простого народа. Тому же, что известно с точки зрения аллегории, удивлялась всякая болтливость философов и ученых. Так, Орфей есть тот, кто утверждает, что вначале был Хаос, вечный, неизмеримый, нерожденный, из которого произошло все. Он сказал, что этот вот самый Хаос не есть ни тьма, ни свет, ни влажное,
717

ни сухое, ни теплое, ни холодное, но — все в одновременной смеси и что он всегда был единым, бесформенным. Однако по образу огромного яйца он некогда породил и вынес из себя наружу некий двойной вид, достигнутый им в течение огромного времени. Они называют его Андрогином, образом, сросшимся благодаря смешению противоположностей с таким именно способом различения. И, по его словам, это есть начало всего, [Андрогин], который произошел вначале от более чистой материи, который, происходя, создал различие четырех элементов и который из двух элементов, бывших первыми, создал небо, а из других — землю. Он утверждает, что из этих последних порождений уже родилось и произошло все путем взаимного участия друг в друге. Вот что говорит Орфей.
41. Ruf. Recogn. Χ 17 слл. (Migne PG I 1429)
Итак, более мудрые среди язычников утверждают, что прежде всего был Хаос. Уплотняя свои внешние части в течение долгого времени, он образовал для себя границы и некоторое основание, как бы наподобие стягивания формы огромного яйца. Тем не менее через значительный промежуток времени внутри его, как внутри яичной скорлупы, было высижено и оживотворено некоторое живое существо. И когда после того та огромная округлость разбилась, то появился некоторый образ двойного человеческого вида, который они назвали муже-женщиной. Ему дали имя также Фанета (от appareo — являюсь), потому что только с его появлением, говорят они, впервые воссиял свет. По их словам, из него родилась субстанция, разумение, движение, соитие. А из этого произошли Небо и Земля. От Неба родилось шесть мужчин, которых они называют также Титанами. Подобным образом и от Земли — шесть женщин, которых наименовали Титанидами. Имена родившихся от Неба: Океан, Кой, Крий, Гиперион, Иапет, Кронос (который у нас называется Сатурном). Также и имена родившихся от Земли следующие: Фейя, Рея, Фемида, Мнемосина, Тефия, Феба и т. д. [Дальнейшее повествование у Руфина, до § 20 включительно, повторяет гесиодовские мифы о Кроносе и Зевсе.]
42. а) Athenag. Suppl. 18, р. 20, 12 Schw.
Боги существовали не с самого начала, как говорят, но каждый из них произошел так, как происходим и мы. И в этом все они согласны. Так, Гомер [Il. XIV 201, 202] утверждает: «...Океана, отца богов, и мать Тефию». Орфей же, который впервые изобрел их имена, изложил происхождение и рассказал действия каждого и пользуется у них доверием в смысле самого истинного богословия; он, которому во многом следует и Гомер, а в особенности относительно богов, этот Орфей производит первое их рождение — из воды [Il. XIV 246]: «Океан, который является родителем [дословно: рожденный] для всех
718

богов». Согласно Орфею, началом для всего была Вода. Из Воды же образовался Ил. А из них обоих родилось живое существо Дракон с приросшей головою льва и с лицом бога посредине — между обеими головами — по имени Геракл или Хронос. Этот Геракл произвел превосходящее всякие размеры Яйцо, которое по наполнении от сильного давления родителя раскололось надвое. По его верхнему склону образовалось Небо, а внизу возникла Земля. Выступил и некий двухтелесный бог; Небо же, соединившись с Землей, порождает женщин Клофо, Лахесиду и Атропу и мужчин — Сторуких: Котта, Гиеса и Бриарея — и Киклопов: Бронта, Стеропа и Арга. Связавши их, он отправляет их в Тартар, ибо он узнал, что лишится власти через детей. Поэтому разгневанная Земля и произвела Титанов:
Уранионов-детей родила владычица Гея.
Им, как известно всем, дают прозванье Титанов.
Ведь отомстили (teisasten) они великому
звездному Небу.
Ср. Hes. Theog. 207—210 (§ 8 b).
b) Athenag. Suppl. 20, p. 22, 10 Schw.
Если бы невероятность богословия у них доходила только до утверждения, что боги произошли и получили свое происхождение из воды, то, показавши, что ничто не возникает из не могущего разрушиться, я бы перешел к прочим обвинениям. Однако ведь они, с одной стороны, разрисовывают их тела. Например, они утверждают, что Геракл есть бог, извивающийся Дракон, или говорят о Сторуких. Дочь Зевса, которую последний родил от матери Реи или Деметры... имеет, по их словам, не только два естественных глаза, но еще два на лбу и морду на задней части шеи, имеет и рога, почему испуганная Рея даже бежала от чудовищного детища, не давая ему груди. На этом основании она была названа таинственной Афиной, а вообще Персефоной и Корой (хотя она и не одно и то же с Афиной, называемой Корой — от «зрачка» [cores]). С другой стороны, они полагают, что они точнейшим образом изложили их деяния. Так, о Кроносе — что он отрезал срамные части у отца, сбросил его с колесницы, умертвил и пожрал своих детей мужского пола, а о Зевсе — что связал своего отца и низверг в Тартар, как и Уран своих сыновей, что воевал с Титанами из-за власти, что преследовал свою мать, Рею, которая отказывала ему в браке, и когда она стала драконшей, то и он сам превратился в дракона и смесился с нею, связавши ее при помощи так называемого Геркулесова узла (символом образа этого смешения является жезл Гермеса), затем — что он путем насилия смесился с дочерью Персефоной, и притом в образе дракона, откуда у него родился Дионис.

719

По этому поводу необходимо сказать хотя бы следующее: что в подобном повествовании возвышенного или полезного, чтобы мы поверили в Кроноса, Зевса, Кору и пр. как в богов? Не телесные ли образы? Но кто же из людей разумных и [испорченное слово; читают разное: «приобретшие ум», «пользующиеся умом»] воспитанных в размышлении поверит, что Ехидна рождена богом? Орфей говорит:
Тут другое потомство родил ужасное Фанет: Из священной утробы Ехидна, страшная видом, Вышла, власы с головы распустив, и — прекрасная ликом Виделась, но в остальном от ужасного змея имела, С верхней шеи начав...
Ср. о Ехидне у Hes. Theog. 295—305.
Или кто допустит, что этот Фанет, будучи первородным богом (ибо он есть тот, кто вышел из Яйца), имел тело или фигуру дракона или был пожран Зевсом, чтобы самому Зевсу остаться неприступным? Ведь если они ни в чем не отличаются от самых ничтожных животных (а ясно, что божественное как-то должно отличаться от земляного и происходящего из материи), то они — не боги. Зачем же нам и обращаться к ним, если их рождение подобно скотам, а сами они имеют вид зверей и безобразны?
c) Athenag. Suppl. 32, р. 42, 18 Schw.
Нет ничего удивительного в том, что они приписывают нам то, что они сами говорят о своих богах. Ведь они их страсти показывают как мистерии. Но если бы они намеревались осуждать как ужасное свободные и безразличные совокупления, то они должны были бы возненавидеть или Зевса, имевшего детей от своей матери Реи и от дочери Коры, а сестрой воспользовавшегося как женой, или творца этих [мифов] Орфея за то, что он сделал Зевса еще нечестивее и постыднее Фиеста. Ведь этот смесился с сестрой по оракулу, желая остаться царем и отомстить за себя... Мы же...
d) Tatian. Adv. Gr. 8, р. 9, 10 Schw.
Зевс совокупляется с дочерью, и дочь от него зачинает. Свидетелями этого являются для меня Элевсин, мистический Дракон и Орфей, провозгласивший: «Закройте двери непосвященным!»

3. «РАПСОДИЧЕСКАЯ» ТЕОГОНИЯ

Этот большой эпос под названием «Hieroi logoi» («Священные глаголы» или «Священные сказания»), в 24 песнях, цитируемый бесчисленное количество раз неоплатониками, появился.
720

несомненно, намного раньше неоплатоников и содержит в себе даже следы древней поэзии. Знаменитый стих: «На шестом прекратите колене строение песни» — цитирует уже Plat. Phileb. 66 с (встречается он и у Procl. in R. Р. II 100, 23 и несколько раз у Damasc. 53, 199, 253, 278, 381). Наличие Орфеевой теогонии засвидетельствовано у Афинагора, Климента Александрийского, Иоанна Малалы, Фульгенция и др. Намекает на это же и Simpl. in Arist. De caelo I 3, 93, 11 Heib.: «Поэтому божественные мужи передали нам теогонии, объединяя множество богов в одно», а также и Macr. in Somn. Scip. I 2, 9. Часто и вообще мы находим ссылки на так наз. «богословов», под которыми надо понимать не какие-нибудь научные или наукообразные религиозные теории вообще, но почти исключительно только орфических мифологов. Об орфических Hieroi logoi знает еще Геродот (II 81): «В шерстяных одеждах грешно входить [в Египте] в храм или хоронить покойников. В этом отношение обычаи египтян согласуются с орфическими и вакхическими обрядами, в сущности египетскими и пифагорейскими: посвященному в эти таинства грешно быть погребенным в шерстяных одеждах. Об этом обычае, впрочем, существует Священное сказание (Hieros logos)». О различных Священных сказаниях сообщают Plat. Epist. VII 335 а: «Нужно на самом деле верить древним и Священным сказаниям...»; Philod. De piet. 51, 2—11: «...Клейдем считает Землю матерью богов, как некоторые вычитывают это и в Священных сказаниях». То же —у Plut. Quaest. conv. II 3, 1 636 d. Из всех этих и подобных текстов можно сделать только один вывод: «рапсодическая» мифология орфиков с ее Священными сказаниями представляет собою колоссально распространенную и чрезвычайно популярную вещь, восходящую — в некоторых по крайней мере своих моментах — к довольно глубокой старине, во всяком случае не позже чем VI—V вв. до н. э.
Что касается существа «рапсодической» теогонии, то она представляет собою наиболее зрелый продукт античного мифологического мышления вообще, где каждый древний миф уже получил свое смысловое осознание, насколько вообще античность могла адекватно осознать свою собственную мифологию. Поэтому если теогония Иеронима и Гелланика производит главным образом натуралистическое впечатление, то «рапсодическая» теогония, ввиду систематического вскрытия ею смыслового содержания мифов, представляет собою замечательное явление античного символизма 21.

Общая схема по Дамаскию

43. а) Damasc. 111 (I 255, 7 Rue.) (Триады) Так что же? Разве божественный Орфей не полагает множества богов от Хроноса до первородного Фанета? Да и сам
721

многочтимый у нас философ Платон не производит ли три свершения после единого сущего? Или, говоря то же самое, не передает ли он три божественных, взаимно различных, умопостигаемых чина? Значит, надо исследовать, как же боги и мужи, близкие по своему происхождению к богам, передали об этом свои размышления. Например, в каком виде боги передали теургам умопостигаемые триады?
b) Damasc. 123 (I 316, 18 Rue.) (Система) Таково, следовательно, в этих так называемых орфических рапсодиях богословие, в некотором роде относящееся к умопостигаемому. Философы интерпретируют это в том смысле, что вместо единого начала всего они полагают Хронос, вместо двух —Эфир и Хаос, устанавливая на месте просто сущего Яйцо. И эту триаду они делают первой. Для получения второй триады они вводят бога в виде Яйца зачинаемого и зачинающего, или в виде Белого хитона , или Облака23, потому что из этого выскакивает Фанет. Именно об этом среднем члене в разных местах философствуют по-разному. Этот член, какой бы он ни был, они понимают как «ум», как «отца» и как «потенцию», примышляя многое другое, что уже нисколько не подходит к Орфею. Третью же триаду они мыслят в виде Метиса в качестве ума, Эрикепая в качестве потенции и самого Фанета в качестве отца. Среднюю триаду, однако, не надо полагать как трехвидного бога, уже зачинаемого в Яйце. Ведь средний члем всегда представляет оба крайних члена, как и здесь одновременно — и Яйцо, и трехвидного бога. Именно, ты видишь, что, в то время как Яйцо есть то, что объединено, трехвидный млн по существу своему многовидный бог есть то в умопостигаемом, что пребывает в расчленении; средний же член с точки зрения Яйца находится в объединении, с точки же зрения бога — уже в расчленении, а в целом является [только еще] расчленяемым. Таково обычное орфическое богословие.

Хронос, Эфир и Яйцо

44. а) Procl. in Crat. 396 b, с (р. 59, 14 Pasqu.) (Хронос как абсолютная причина Всего)
Некоторые отождествляют Кроноса (Cronos) за его свойства неделимости, единичности, отцовства и благотворения в умозрительном с единой причиной Всего. Они это говорят неправильно. Ведь он только соответствует ей, [но не есть она сама], как и Орфей называет Время первой причиной Всего, почти созвучно с Кроносом. А богопреданные изречения [De or. Chald. 16 Kr.] характеризуют это божество словом «просто» [«сразу»], говоря «просто запредельно», ибо «просто» родственно со словом «одно».
722

b) Procl. in Crat. 396 с (р. 66, 28 Pasqu.)
Орфей многим воспользовался в области мифов, и все бывшее прежде Урана вплоть до первопричины он выразил при помощи имен, и само неизреченное, вышедшее из умопостигаемых единичностей, он нарек Временем, потому ли, что оно — причина, предсуществовавшая всякому возникновению, или потому, что он излагал становление действительно сущего, — чтобы указать его порядок и превосходство целого над частичным, чтобы соотношение по времени было тождественно с соотношением по причине, как бытие с упорядоченной эманацией.
Ср. in Parm. 141 а (VII р. 1224, 33) и in Tim. 28 b (I 280, 22), 30 а (I 385, 28).
c) Procl. Plat. Theol. I 28, р. 68, 2
Ибо у орфиков поэтому первопричиной и называется Время.
d) Syr. in Arist. Met. II 4, p. 1000 a 19 (43, 23 Kr.) (Первое) и Орфей называл Временем.
Но это, как уже доказанное многими из наших, я опускаю, упомянув только для того, чтобы показать, что и здесь Платон, в согласии с обольщением мифов, объявил, что мир есть бог, заимствовав это от Орфея.
e) Ibid. XVIII 7, р. 631, 25
Поэтому Платон хотя и говорит, что мир есть бог, заимствуя это у орфиков,— он называет его богом больше в мифическом смысле, следуя обыкновению поэтов.
f) Joann. Malal. Chronogr. IV 89 (р. 74 Dind.) (Эфир — изначальный свет)
То, что излагал Орфей, заключается в следующем. Сначала Временем был явлен Эфир, сотворенный богом, и по всем направлениям Эфира распространялся Хаос, и мрачная Ночь владела всем, покрывая то, что находится под Эфиром. Орфей обозначает этим то, что Ночь первенствует. Он сказал в своем изложении, что существует Некоторый, непостижимый, превысший всего и более ранний по происхождению, что он — демиург всего, и самого Эфира и Ночи, и всего находящегося под Эфиром и скрываемого здесь творения. Он высказал, что Земля невидима благодаря мраку. Выразил он и то, что свет, которым был прорезан Эфир, осветил Землю и все творение, сказавши, что тот свет, которым был прорезан Эфир, есть то вышеназванное, что превыше всего и имя чего тот же Орфей, услышавши его от оракула, выразил как Метис, Фанет, Эрикепай. На обычном языке это интерпретируется как «совет», «свет», «жизнеподатель». Эти три божественные потенции имен он в своем изложении назвал единой потенцией и силой единого бога, которого никто не видит и идею, или природу, каковой потенции никто не может познать. Из этой потен-
723

ции все произошло: и бестелесные начала, и солнце, и луна, и облака, и все звезды, и земля, и море, и все в них видимое и невидимое.
g) Procl. in R. Р. II 138, 8 Кг. (Надмирные бездны)
Что же это за диады? Прежде всего мне кажется, что Платон не случайно назвал две диады безднами (hasmata), но с сознанием того, что и богослов Орфей называет этим именем перводейственную в умопостигаемом мире причину всех движений и эманации. Пифагорейцы называли ее диадой умопостигаемой и неопределенной.
Этот бесстрастный Хронос, в намереньях вечный, Эфира Создал и бездну великую, страшную, здесь и повсюду.
И — немного позже. [Имеется в виду текст § 45 а.]
h) Simpl. in Phys. IV 1, р. 208 b 29 (I 528, 12 D.) (Эфир — предел, Хаос — беспредельность)
Кажется, в некотором роде именно такое господствовало тогда истолкование Гесиодовых произведений, меняющее Хаос на пространство. Ясно, однако, что это — не пространство, но беспредельная и изобильная причина богов, которую Орфей назвал «страшной бездной». Именно, после единого начала Всего, которое Орфей воспевает как Хронос (поскольку он — мерило мифического происхождения богов), выступили, говорит он, Эфир и «страшная бездна», первый — в качестве причины эманации богов, содержащей в себе предел, и второй — эманации, содержащей беспредельность. И он говорит о нем:
Тут отсутствовал всякий предел, седалище и основанье. Ср. Procl. in Parm. 137 d (VI р. 1120, 28 Cous.).
i) Procl. in Tim. 30 a (I 385, 29 D.) (Непрерывный мрак и беспредельность, «место формы»)
«Бездна» здесь понимается как пространство и место видов [eidon], форм, и ни «предел», ни «основанье», ни «седалище» не существуют в отношении ее, поскольку она непостоянна, беспредельна и неопределенна. Ее и самое можно назвать непрерывным мраком, как получившую в удел безвидную природу. Поэтому, соответственно с данным рассуждением, и Орфей выводит материю из первичной субстанции умопостигаемого. Именно там существует непрерывный мрак и беспредельность; и это гораздо сильнее последующего, в то время как в материи неосвещенность и беспредельность — в результате нужды, не по превосходству в силе, но по убыли.
j) Procl. in Tim. 30 c, d (I 428, 4 D.) (Мировое яйцо) To Яйцо было порождением Эфира и Хаоса, из которых первый водружен в умопостигаемом с точки зрения
724

предела, а второй — с точки зрения беспредельности. Один есть корень всего, у второго же нет никакого предела.
Ср. Hes. Theog. 386 и Empedocl., frg. 6, 1.
k) Procl. in Parm. 139 b (VII, p. 1175, 7 Cous.) ...Когда все народилось в безразличном состоянии в виде мрачного тумана, как говорит богослов...
1) Damasc. De prim. princ. 55 (I 111, 7 Rue.) (Яйцо) В самом деле, и Орфей говорит:
Далее создало Время великое в дивном Эфире С блеском сребристым Яйцо.
Выражение «создало» указывает на нечто искусственное, а не рожденное. Искусственное же, а не рожденное составлено по крайней мере из двух элементов — материи и вида или из аналогичных им.
m) Procl. in Tim. 33 b (II 70, 3 D.) (О сферичности Яйца) Творцу, как все в себе умозрительно содержащему, родственно сферическое, а первообраз — потому, что он первоначально происходит от него. Стало быть, это — прародительская форма мира, явленная в самом тайном устройстве его [Kroll. De or. Chald. 18, 2], ибо изречение:
То, что не знало предела, по кругу Неустанно носилось —
сказано соответственно этому порядку. Яснее же это стало видимо во всесовершенном живом существе, ибо изречение:
Вдоль по кругу задвигалось невыразимое —
сказано богословом об этом божестве. Вернее, оно находит«я в числе умозрительных богов.
n) Plut. Qu. conv. II 3, 1, р. 635 e
...В орфических или пифагорейских учениях... яйцо, как некоторые — сердце и мозг, считает священным в качестве начала бытия.
Фанет, Метис и прочие божества

45. а) Procl. in R. Р. II 138, 18 Kr. (Фанет, сын Эфира) В утреннем проблеске бездны Эфир спокойный разверзся при появленье Фанета.
b) Lad. Inst. div. I 5, 4—6, р. 13, 13 Brandt (То же) Орфей, древнейший из поэтов и сверстник самих богов (так как существует предание, что он путешествовал среди арго-
725

навтов вместе с Тиндаридами и Геркулесом), истинного и великого бога называет Протогоном [Первородным], потому что раньше его ничего не было и все им рождено. Его же он именует также Фанетом, потому что, когда еще ничего не было, он первый появился из беспредельности и стал существовать. Не будучи в состоянии понять умом его происхождение и природу, Орфей сказал, что он родился из неизмеримого воздуха:
Фаэтон Первородный, Эфира пространного чадо,— ибо он не мог сказать ничего более.
c) Procl. in Tim. 31 а (I 433, 31 D.)
Поэтому и у Орфея в соответствии с этим чином умозрительно выражается, что ввиду предсуществования красоты уже в умопостигаемом первичном Фанет в целях фиксации в нем единства и непрерывности именуется
Эфира прекрасного чадом
и нежным Эротом, поскольку этот первичный бог, как известно, полон тайной я неизреченной красоты.
d) Etym. Μ. р. 787, 29 слл.
Phanes. Его, очевидно, называют Фанетом потому, что он первый в эфире стал видим (phantos). Так говорит [грамматик] Ор в статье об Орфее.
e) Orph. Argon. 15 сл.
Ночи вечноживущей отца знаменитого; «Фанет» Прозван смертных потомками он, потому что первый
явился.
Ср. «Система», § 9 d.
f) Herm. in Phaedr. 246 e (p. 138, 11 Couvr.) (Четверица Эфира, Хаоса, Яйца и Фанета)
Так как число «двенадцать» произошло через соединение совершенного числа «три» с производящим возникновение числом «четыре», содержа весь божественный распорядок богов, а принципы трех и четырех суть единица и двоица, то монада будет Эфир, диада — Хаос, а триада — Яйцо, ибо оно совершенно, Фанет же есть тетрада, как говорит и Орфей:
Четырьмя глазами туда и сюда озираясь...
g) Ibid., 244 а (р. 91, 5 Couvr.)
Богословие говорит, что все число равно десяти, и называет его вообще четвероглазым и четвероликим.
h) Procl. in R. Р. II 169, 28 Kr.
Четверична божественность Диониса, так как орфическое
726

богословие бесчисленное число раз воспевает бога четвероглазого [Фанета] и четверорогого. [По Rhode, Psyche II 6 108, — За грея].
i) Herm. in Phaedr. 246e (p. 142, 13 Couvr.) (Внешний вид Фанета)
Ему [Фанету] перввму богословие предоставляет коней, как первому вышедшему из [самозамкнуто] собственных начал, потому что и брак совершился первично в нем. И очевидно, кому оно уделяет энергию, того наделяет и конями. Ему первому, владыке Фанету, оно придает и крылья:
Крылья златые несут его всюду, куда только можно 24.
Ср. аналогичный текст Симплиция — § 44 i.
j) Procl. in Tim. 30 с, d (I 427, 20 D.) Это о нем говорит и Орфей в своем богословствовании о Фанете. Итак, у него первый бог имеет много звериных голов:
Гневный рев быка и свирепого льва издающий —
и происходит из первородного Яйца, в котором заключено в виде зародыша живое существо. Созерцая его, Платон назвал этого величайшего бога живым-в-себе. В самом деле, какая разница: назвать ли тайную причину яйцом или явившееся из него — живым существом? Именно, что из всего существующего возникло из яйца, как не живое существо? Это яйцо было рождено Эфиром и Хаосом, из которых первый установлен в соответствии с пределом, свойственным умопостигаемому, а второй — в соответствии с беспредельным. Первый есть корень всего, а у второго нет никакого предела. [Kroll. De or Chald. 18].
k) Nonn. Abb. ad Gregorii Orat. in Julian. I 141 (Migne, 36, 1028)
В орфических поэмах эти два имени [Фанет и Эрикепай] внесены с многими другими. Фанет представляется имеющим детородный член назади, около задницы. Его называют зачинателем жизнеродительной потенции. Равным образом Эрикепая называют зачинателем другой потенции. В выражении «поглощающий всех богов» он, [т. е. Григорий Назианзин], говорит не об Эрикепае, но о Кроносе. В самом деле, утверждают, что он, родивши сыновей, снова поглощал их и извергал уже после их поглощения им. Говорят, что он проглотил камень вместо Зевса и, когда камень спустился вниз, извергнул всех.
Ср. Suid. Phanes.
1) Procl. in Tim. 30 с, d (I 429, 26 D.)
Поэтому наицелостное живое существо богослов представляет, придав ему головы барана, быка, льва и дракона. И в нем первом — мужское и женское начала, как в первом живом существе.
727

Эрикепай — бог сильный, мужчина и женщина вместе, — говорит богослов. У него же и крылья прежде всего. Да и к чему много говорить? Если он имел эманацию из первородного Яйца, то этот миф показывает, что он — первое живое существо, если следует сохранить аналогию. В самом деле, как Яйцо предвосхитило зародышевое начало живого существа, так и тайный распорядок единовидно облегает все умопостигаемое, и, как живое существо имеет раздельно то, что было в зародышевом виде в Яйце, так и этот бог, очевидно, выставляет на вид неизреченное и непостижимое из первых причин.
m) Procl. in Tim. 31 а (I 450, 24 D.)
[Фанет прославляется] как Женщина и Мужчина.
n) Lact. Inst, divin. IV 8, 4, р. 296, 2 Brandt
...Разве только мы не представим, что бог, как полагал
Орфей, и мужчина и женщина вместе, потому что иначе он не
мог бы родить, если бы не имел потенции обоих полов, [т. е.
так], как будто он сам с собой совокуплялся или [совсем] не мог
родить без совокупления.
46. Procl. in Tim. 28 с (I 312, 5 D.) (Метис)
Качество отца выше качества творца. Поэтому в средних [чинах], хотя они и оба по обеим сторонам, но отец больше является первым, ибо он — предел отцовской бездны и источник умозрительного. Творец является больше вторым, ибо он — монада всей демиургии. Отсюда, по моему мнению, первый называется Советом (Metis), а второй — Промыслителем (Metietes); первый зрится, а второй зрит; первый поглощается, а второй пользуется потенцией первого; и чем первый является в умопостигаемом, тем второй — в умозрительном, ибо первый есть предел умопостигаемых, а второй — предел умозрительных богов. И о первом Орфей:
Это отец сотворил в пространстве воздушной пещеры...
47. а) Procl. in Tim. 28 с (I 306, 10 D.) (Прочие божества—Фанет, Уран, Кронос)
Итак, эти три ума и демиурга предполагаются [Амелием] и три царя, по Платону (Tim. 40 е), и эти трое, что у Орфея, — Фанет, Уран и Кронос, и преимущественно демиургом у него является Фанет.
b) Procl. in Tim. 30 а (I 390, 6 D.)
А Платон, следуя Орфею, говорит, что прежде всего в демиурге имеется порядок и целое, предшествующее частям.
c) Alex. Aphr. in Arist. Met. XIV 1091 b 4 (821, 5 Hayd.)
Сказавши, что некоторые из теперешних богословов определенно провозглашают, что высшее благо — после природы сущего, он прибавляет, что сходно с ними относительно высшего
728

блага высказываются и древние поэты. Аристотель намекает на Орфея, ибо тот говорит, что высшее благо позже другого. Так как царствование и владычество есть высшее благо из всех в природе, а Зевс царствует и владычествует, то, стало быть, высшее благо есть Зевс. И так как, согласно Орфею, прежде всего произошел Хаос, затем — Океан, третьего — Ночь, четвертым — Уран, наконец, царь бессмертных богов Зевс, то ясно, что он считает Зевса, тождественного с высшим благом, более поздним, чем Хаос, Океан, Ночь и Уран, т. е. чем мир. Но эти поэты, говорит он, вследствие перемен и выставления то одного, то другого владыками сущего, ибо прежде всех царствовал славный Эрикепай, говорит поэзия, после него — Ночь, имевшая в руках славный скипетр Эрикепая, после нее — Уран, который первый из богов после матери Ночи начал царствовать, — итак, эти поэты, [говорит он), через перемены владык высшее благо делают поздним.
d) Syr. in Met. XIV 1091 b 4 (182, 9 Kr.) (Подражание предыдущему)
И это не по правде повествуется о богословах. Ибо они говорят, что царствовали Ночь и Уран, а раньше их — величайший их отец: «Тогда, взяв его, он распределил между богами и смертными мир, над которым первым начал царствовать славный Эрикепай». После него — Ночь, имеющая в руках славный скипетр Эрикепая; после нее — Уран, который первый из богов начал царствовать после матери Ночи. Хаос выше состояния царствующего. Зевса же не первым, но пятым царем именуют прорицания, данные ему Ночью: «Пятым царем бессмертных богов ты будешь». Итак, первичное начало и у них — единство и благо, после него — сильная диада царствования, Эфир же и Хаос, [согласно Орфею или богословам], Протей же и Хаос, [согласно Пифагору]. Затем — первичные и тайные поколения богов; в числе их первый появившийся отец и царь всего, которого поэтому они нарекли Фанетом. Итак, ни лучшие из философов не отличаются от богословов, ни богословы не говорят, что вторичное сильнее и лучше первоначального, но одна истина у всех них.
e) Procl. in Tim. prooem. Ε (III 168, 15—169, 9 D.)
Итак, каковы орфические учения, к которым, как мы полагаем, следует возвести учение Тимея о богах? Царей этих богов Орфей передал нам в их предсуществовании согласно совершенному числу всего: Фанет, Ночь, Уран, Кронос, Зевс, Дионис. В самом деле, первый — Фанет изготовляет скипетр: «Первым царствовал славный Эрикепай». Второй была Ночь, восприявшая [царство] от отца. Третьим — Уран, [восприявший власть] от Ночи. Четвертым — Кронос, одолевший, как говорят, своего отца путем насилия. Пятым — Зевс, осиливший отца. И после него шестым — Дионис. Следовательно, все эти цари, начавши
729

свыше, от умопостигаемых и умозрительных богов, переходят через посредство средних чинов в мир, чтобы привести в порядок земные дела. Ибо Фанет — не только в умопостигаемом, но и в умозрительном, и в чине демиурга, и в сверхмирных и мировых [областях]. Одинаково с ними Ночь и Уран. Ведь их особенности выступают через все средние [чины]. Да и сам величайший Кронос разве не упрочился и до Зевса, и после царствования Зевса вместе с другими Титанами, разделяя дионисийскую демиургию, являясь одним на небе и другим в подлунном мире, одним в неподвижной [звезде], другим в планетах, — а одинаково с ним и Зевс и Дионис? Итак, вот что определенно сказано у древних.
f) Schol. in Procl. Tim. 28c = 1 314, 28 (I 474 D.) Первый царь — Фанет, поскольку вечность и первая триада
выше чина царя. Второй царствовала Ночь, первая триада из умопостигаемых и вместе умозрительных триад. Третий царь — Уран, вторая триада из умопостигаемых и вместе умозрительных триад. Четвертый — Эфир, третья триада из них. Пятый — Зевс.
g) Procl. in Crat. 396 b, с (р. 59, 11 Pasqu.)
И первым существует [— неподвижно —] Фанет; второй, движущийся и неподвижный, Уран; только движущийся — Кронос.
h) Procl. in Tim. 28 c (I 306, 10 D.)
Итак, эти три ума и этих трех демиургов предполагает он [Амелий] и трех упоминаемых у Платона [Tim. 40 е] царей и трех у Орфея — Фанета, Урана и Кроноса, а преимущественно демиургом у него является Фанет.
i) Olymp, in Phaed. 61 с (р. 3, 9 Norv.) (Порядок следования богов — не во времени, но по смыслу)
Как Эмпедокл говорил, что умопостигаемый и чувственный миры являются не в определенном порядке, не так, чтобы появлялся то чувственный, то умопостигаемый (ибо они вечны), но потому, что наша душа живет то сообразно умопостигаемому, — и тогда говорят, что возникает умопостигаемый мир, то сообразно чувственному, — и тогда говорят, что возникает чувственный мир, — так и у Орфея эти четыре царства не то чтобы то были, то не были, но они существуют вечно и намекают на различные ступени добродетелей, сообразно которым действует наша душа, имея [в них] символы всех добродетелей, созерцательных, очистительных, политических и нравственных. В самом деле, она действует или сообразно созерцательным добродетелям, чему первообраз — царство Урана, чтобы начать сверху (потому он и именуется Ураном, что он зрит [horan] вышнее), или она живет очистительно, чему первообраз — царство Кроноса (потому он и именуется Кроносом, как бы буду-
730

чи coronoys, через взирание на самого себя; поэтому и говорят, что он поглощал собственные порождения, поскольку он обращен на самого себя), или сообразно политическим, символ коих — царство Зевса (почему Зевс и демиург, как действующий во вторичном), или сообразно нравственным и физическим добродетелям, символ коих — царство Диониса; потому он и растерзывается, что добродетели не следуют друг за другом, и тело его пожирают Титаны, причем это пожирание указывает на большую дробность, потому что он — охранитель земных дел, где больше разделение между «моим» и «твоим», и он растерзывается Титанами, причем это указывает на нечто делимое. Растерзывается вообще вид (eidos), в становлении, а Дионис — монада Титанов. Говорится, что он растерзывается [самым] своим возникновением, причем виновниками его слыли... по замыслу Геры, потому что эта богиня наблюдает за движением и эманацией.
j) Herm. in Phaedr. 247 с (р. 152, 15 Couvr.)
Итак, мы заметим эти четыре: единое — первопринцип; Фанета, который есть предел умопостигаемых богов и изолированный принцип умозрительных богов (ибо Ночи суть принципы, с которыми как бы сообразуется основной принцип); Зевса, который есть царь сверхмирных [богов], предел в собственном смысле умозрительных богов; Солнце, которое есть царь чувственного... Далее, Зевс возжигает умозрительный свет для сверхмирных [богов]; Фанет опять воссиявает умопостигаемый свет для умозрительных богов; а принцип Всего наполняет божественным светом и умопостигаемых [богов], и все от них происходящее.
48. а) Syr. in Arist. Met. XIV 4, 1091 b 4 (189, 2 Kr.) (Некоторые детали)
Это несправедливо рассказывается о богословах, ибо они говорят, что царствовали Ночь и Уран, а раньше их — величайший отец их:
Меж богами и смертными, взяв его, распределил он Мир, где первым царил Эрикепай знаменитый.
Ср. то же в § 47 d.
b) Simpl. in Phys. IV (I 641, 28 D.)
Ведь умопостигаемые чины определили своим жребием различные приятия умопостигаемого мира в качестве различных [пространственных] мест. Поэто<...> делает Зевс, а Гера развертывает сообразно различным изменениям явленного.
е) Jamb. De myst. VIII 3 (263, 6 Parth.)
За этим предустановлены другие вожди демиургии видимого. Ибо демиургический ум и предстатель мудрости и истины, приходящий к рождению и выводящий на свет незримую потенцию сокровенных словес, на египетском языке называется Амун.

ОРФИЧЕСКАЯ ТЕОСОФИЯ
 

http://www.alexandrmen.ru/books/tom4/4_gl_05.html
Глава пятая

Афины, ок. VI в.

И Зевс, и Аид, и Солнце, и Дионис — едины.

Изречение орфиков

Первые христиане любили изображать на стенах катакомб прекрасного юношу, укрощающего диких зверей игрой на арфе. То был Орфей — легендарный провидец и музыкант, олицетворявший гармонию божественного Духа, перед которой стихает мятеж темных сил. К этому певцу возводили орфики начало своего движения. Орфей — поклонник Аполлона, «водителя муз», и учение его явилось как результат облагораживающего влияния на дионисизм Аполлоновой религии.

Легенды утверждают, что пророк был выходцем из Фракии (откуда пришел и Дионис) и жил в ахейскую эпоху. Его связывали также с Элевсином и культом страшной ночной богини Гекаты. Говорили, что Орфей прославился волшебным даром, который получил от своей матери, музы Каллиопы. Его игра и пенье покоряли стихии; когда он путешествовал с аргонавтами, волны и ветер смирялись, зачарованные дивной музыкой.

Об Орфее рассказывали, что, пытаясь вернуть на землю свою невесту Эвридику, погибшую от укуса змеи, он спускался в Преисподнюю. И даже там его лира творила чудеса: чудовища закрывали свои пасти, успокаивались злобные эринии, сам властитель Аида был покорен Орфеем. Он согласился отдать ему Эвридику, но с тем условием, чтобы певец шел впереди, не оглядываясь на нее. Но Орфей не мог преодолеть наплыва чувств и обернулся: Эвридика была увлечена в бездну, на этот раз навсегда.

Безутешный, скитался певец по земле, не находя покоя. Но вскоре и его самого настигла гибель. Во Фракии он встретил толпу безумствующих вакханок, которые в припадке исступления растерзали Орфея. Каллиопа со слезами собрала окровавленные клочья тела и погребла на вершине горы Пангея. Лишь голова певца вместе с его неразлучной лирой упала в море, и волны вынесли ее на остров Лесбос. Там она была помещена в расселине скал и изрекала пророчества (1).

Все эти сказания напоминают уже знакомые нам мифы: здесь и вавилонский мотив схождения в Преисподнюю, и образ скорбящей богини; Каллиопа играет в легенде роль Исиды, собиравшей клочья тела Осириса. Поэтому обычно считается, что история Орфея — лишь отражение тех дум о жизни и смерти, которые волновали греков в эпоху возникновения орфизма (2).

Тем не менее, как мы уже знаем, историческим ядром мифов не следует слишком пренебрегать. Не казались ли еще недавно война с Илионом или Одиссеева страна лотофагов лишь сказкой?

Зарождение нового религиозного учения, как правило, связано с личностью основателя, и нет ничего невозможного в том, что человек по имени Орфей положил начало доктрине, связанной с его именем. На источник его идей указывает сам миф: он изображается почитателем и Аполлона, и Диониса. Умиротворяющий дар и гибель от рук вакханок, возможно, служат указанием на то, что Орфей, подобно Мелампу, пытался реформировать Дионисов культ (3).

Кроме мифов, источником для знакомства с доктриной орфиков являются теогонические поэмы и так называемые «Орфические гимны». Последние, разумеется, не сложены самим певцом. Полагают, что первые их записи относятся к V в. до н. э., а в нынешней форме они не старше II в. до н. э. Однако, вероятнее всего, письменной форме предшествовала давняя устная традиция (4).

* * *

Древние называли Орфея «богословом», но к его учению более применим термин «теософия», ибо в основе орфизма лежит эклектическое сочетание различных мифов и поверий, оккультизма и мистики. Греки были уверены, что Орфей научился тайной мудрости в Египте (5). Но и без этого, как мы увидим, близость орфизма к восточным идеям очевидна.

Он исходил из древнего общечеловеческого дуализма, противостояния света и тьмы, порядка и хаоса, который имеет у орфиков множество оттенков. Прежде всего это Аполлон и Дионис. Один из них олицетворяет единство и стройность, другой — многообразие и раздробленность. Точно так же диаду составляют женское, материнское естество и оплодотворяющая сила Диониса:

Два начала в мире
Суть главные. Одно — Деметра-мать
(она же Земля как хочешь называй) ...
Ее дары дополнил сын Семелы (6).

Но в то же время в орфизме сквозит и идея верховного Единства, хотя она носит еще вполне языческий характер. Это обожествленная стихия, предвечное мировое Лоно. В некоторых текстах оно именуется Хроносом, Временем (7). Хронос породил светлый Эфир неба и клокочущий Хаос. Из них родилось космическое яйцо, которое содержало в себе все зародыши Вселенной: богов, титанов и людей. Этот образ также характерен для древнего политеизма. О космическом яйце говорят Риг-Веда и Упанищады, Книга Мертвых и китайские мифы. Все они утверждают одно: мир не Творится, а рождается как бы сам собой, подобно птице, выходящей из яйца. (Эта мысль о «рождении» мира из вечной стихии явилась не чем иным, как языческой предшественницей материалистической мифологии.)

Когда гигантское яйцо раскололось, продолжает орфическое сказание, из него вышел сияющий Протогонос, т. е. Первородный — бог, объемлющий собой все природное многообразие.

Шестой орфический гимн обращается к нему в таких торжественных выражениях:

Могучий Первородный, зов услышь,
Двойной, яйцерожденный, ты сквозь воздух
Блуждающий, могучий ревом бык,
На золотых крылах своих пресветлый,
Живой родник племен богов и смертных.
Неизреченный, скрытый, славный, власть,
Цвет всех сияний, всех цветов и блесков.
Движенье, сущность, длительность и самость,
Ты ото тьмы освобождаешь взор;
Протогонос, могучий, Первородный,
Всемирный свет, небесно-осиянный,
Ты, вея, чрез Вселенную летишь (8).

Первородный стал отцом Ночи, которая образовала небо и землю. Поэтому Ночь есть «богиня, даровавшая жизнь».

Далее орфическая теогония следует поэме Гесиода: из земли вышло племя титанов; их вождь Крон оскопил своего отца и поглощал детей. Так же, как у Гесиода, дети восстают на отца и побеждают его под водительством Зевса. Но на этом кончается сходство орфического и Гесиодова мифов. Тяготение к Единству получает у орфиков своеобразное выражение. Они учат, что Зевс, поглотив Первородного, становится тождественным ему. Отныне он — единственное мировое Божество, являющееся во многих ликах:

Зевс — первый, Зевс же и последний, громовержец.
Зевс — глава, Зевс — середина, из Зевса же все создано...
Зевс — основание земли и звездного неба...
Зевс — корень моря, он — солнце и вместе луна.
Зевс — владыка, Зевс сам — всему первородец,
Единая есть Сила, единое Божество, всему великое Начало (9).

Но и этим апофеозом Зевса история богов не заканчивается. Громовержец вступает в союз с Преисподней и от ее царицы Персефоны (Коры) рождает сына — Диониса-Загрея (10). Появление этого божества не означает отказа от веры в единую Силу, пронизывающую космос. Дионис-Загрей для орфиков лишь как бы ипостась Зевса, он его мощь, его «одождяющая сила». Таким образом, Дионис есть Зевс, а Зевс — не кто иной, как Первородный.

Отсюда формула, столь разительно напоминающая изречения фиванских, халдейских и индийских жрецов: «И Зевс, и Аид, и Солнце, и Дионис — едины» (11).

Сочетав в себе традиции Элевсина, Дельф и дионисизма, орфики как бы собрали воедино разные уровни Вселенной и таким образом пришли к идее о едином пантеистическом божестве. В нем сходится многое из того, что знала старая мифология: оно и рогатый Вакх-Минотавр, и «Отец всего» — Небесный свод, и владыка Преисподней, и созидающая сила любви — Эрос. Вселенское Сверхсущество раскинуло свои крылья от одного полюса мироздания до другого. Но в его недрах не утихает борьба враждующих начал.

Следствием этой борьбы и явился на земле человек.

* * *

Учение о человеке — наиболее оригинальная часть орфической доктрины. Миф повествует, что однажды титаны ополчились против Диониса, который пытался ускользнуть от них, принимая различные облики. Когда он обернулся быком, враги настигли его, растерзали и пожрали. Нетронутым осталось лишь сердце — носитель Дионисовой сущности. Принятое в лоно Зевса, оно возродилось в новом Дионисе, а небесные громы спалили мятежников.

Из оставшегося пепла, в котором божеская природа была перемешана с титанической, возник человеческий род (12). Это означает, что человек искони был существом двойственным.

Здесь, несомненно, отразился опыт религии Диониса. В момент священного безумия человека подстерегало дремавшее в нем «титаново» начало. Именно оно приводило людей к озверению, и оно же безжалостно ввергало их в темницу тела. Трагическая дисгармония есть «многострадальных людей начало и первоисточник» (13). Блаженство человека — в крылатом парении духа, его несчастье — в подчиненности плоти.

Так в греческом сознании совершается переворот, и взгляд на природу человека приближается к индийским воззрениям. Если в гомеровские времена важнейшим считалось тело, а душу мыслили чем-то ущербным, нетвердым и слабым, то теперь именно она провозглашается высшим началом в людях, причастных Дионису (14).

А тело? «Сома — сема», тело — это гробница,— отвечали орфики. Душа подавлена им и влачит в его тесных границах жалкое существование. Даже и в смерти не освобождается она от тисков титановой природы. Эта низменная природа заставляет душу вновь возвращаться на землю, и нет конца страданиям духа — дионисовой искры.

Перед нами редчайшая среди мировых религий параллель индийской «сансаре». В орфическом метемпсихозе, учении о переселении душ, есть даже нечто сходное с концепцией Кармы (15). Говорили, что перевоплощениями людей руководит Дике, высшая Справедливость. Философ Эмпедокл, живший в V в. и испытавший на себе влияние орфизма, называл даже сроки, в течение которых душа несет то или иное наказание, странствуя из тела в тело. Сам о себе он писал:

Был уже некогда отроком я, был и девой когда-то,
Был и кустом, был и птицей, я рыбой морской бессловесной (16).

Таков «тяжкий горестный круг», о котором учили орфики. Он предопределен Судьбой, ибо без нее ничего не может совершиться в мире.

Но орфизм никогда не приобрел бы стольких приверженцев, если бы он ограничился лишь этой констатацией безысходного положения человека. В чаянии обрести спасительную пристань орфики обращались к Дионису. Пусть злая титаническая воля сковала человека, обрекла его тщетным борениям, но ведь люди причастны самому Вакху. Капли божественной крови тянутся к своему первоисточнику. Тоска души по высшей жизни — это голос божества в человеке.

При создании смертных Дионис оказался жертвой, но жертва эта будет полной, когда бог вырвет земнородных из «колеса бывания и Рока», из «круга Необходимости» и приведет их в светлый небесный мир.

Обращаясь к Дионису, орфики пели:

Смертные будут тебе заколать по весне гекатомбы,
Оргии править, моля разрешение древней обиды
Предков законопреступник; и, Сильный, их же восхощешь
Ты разрешить от трудов и от ярости вечного жала (17).

Здесь обнаруживается глубокая внутренняя противоречивость натуралистической теософии орфиков. Ведь Дионис как природный бог сам был подвластен Судьбе и Необходимости. Хотя гибель его от рук титанов была мнимая, но и воскресение его не являлось окончательным, ибо природа и Рок не выходят за пределы вечного возвращения.

Тем не менее, подобно прочим мифам о страждущем божестве, орфизм заключал в себе одно из великих прозрений дохристианского мира. Если в одном плане миф о смерти и воскресении бога есть проекция на религию природных циклов, то в более глубоком смысле он содержит смутную догадку о том, что мир, удалившийся от Бога, не оставлен Им на пути страдания, что Божество состраждет творению, снисходит к нему, чтобы принять его муки и вывести к истинной жизни.

* * *

Орфики учили, что человек сам должен идти навстречу Дионису-спасителю. Для этого они установили свои мистерии, участвуя в которых посвященные развивали в себе Дионисово начало. Как и в Элевсине, мистерии Орфея содержались в строжайшей тайне, и поэтому о них почти ничего не известно. Но и повседневная жизнь посвященных, которая была более открытой, отличалась особыми правилами.

Прежде всего от вступающего на путь посвящения требовалось блюсти заветы добра. Орфик обязан был вести неустанную войну с титанизмом в своем сердце. И мысли, и дела его должны были быть чистыми. Гимны прямо называют истинного орфика «добродетельным», или «святым» (18).

Орфею приписывали запрет употреблять в пищу животных (опять индийская черта!). Это считалось как бы внешним механическим заслоном против человеческой животности, «плоти». Разумеется, были отвергнуты и кровавые жертвы; на орфических алтарях курили миррой, шафраном и другими ароматами (19).

Для освобождения души из телесной тюрьмы и «цикла рождений» у орфиков рекомендовались особые принципы аскезы — так называемая «орфическая жизнь». Она основывалась на строгом разделении души и тела, причем все телесное и материальное считалось нечистым. Это тот радикальный спиритуализм, огромное воздействие которого на греческую философию старые историки недооценивали.

* * *

Таково в самых общих чертах было учение, появившееся в Греции в эпоху кризиса ее гражданской религии. Орфизм, казалось, был способен вытеснить старые культы и стать мировоззрением всей Эллады. Но этого не произошло. Первой причиной был синкретизм самой орфической теософии, которая впитала всевозможные мифы, культы и поверья. Это лишало ее цельности и способности противостоять традиционному язычеству. Второй причиной являлся общий характер религиозности греков. Даже критикуя своих богов, они не желали расставаться ни с одним из них, как с неотъемлемой частью национальной жизни. Следование одному культу не исключало другого, и поэтому орфизм, как и Элевсинские мистерии, не смог завоевать себе исключительного положения.

Правда, в последние десятилетия VI в., в правление Писистрата, орфизм стал чем-то вроде государственной религии Афин. Но с падением тирана и окончательным водворением демократии орфики утратили свое значение. Вскоре и сам орфизм стал вырождаться. Он исповедовался в маленьких замкнутых кружках, в которых воцарился дух суеверий и магической обрядности. Члены этих общин носили с собой всевозможные реликвии и предметы культа. Лишенное сколько-нибудь выдающихся учителей, пущенное на самотек, движение сходило на нет. Однако за пределами Греции нашелся человек, который не дал ему угаснуть окончательно и по-своему истолковал учение Орфея. Он развил содержащееся в нем понятие о Едином, которое в то время начинало глубоко волновать религиозную мысль Греции.

ПРИМЕЧАНИЯ

Глава пятая

ОРФИЧЕСКАЯ ТЕОСОФИЯ

1. Павсаний. Описание Эллады, IX, 30; Овидий. Метаморфозы, Х—XI; Диодор, I, 96. Суммарное изложение легенд об Орфее см.: Р. Grimal. Grеесе: Myth and Logic, р. 172.

2. С. Рейнак, например, считал Орфея «древним тотемистическим божеством Северной Греции» (см.: С.Рейнак. Орфей. Париж, 1910, с. 101). О сходстве Орфеева мифа с мифами первобытных народов см.: М. Еliadе. Images and Symbols. N. Y., 1961, р. 164—165.

3. См.: Ф. Зелинский. Древнегреческая религия. Пг., 1918, с. 110; Вяч. Иванов. Дионис и прадионисийство, с. 164. Первые упоминания об Орфее принадлежат уже авторам, жившим в VI в. до н. э., и это есть указание на то, что время его жизни не могло относиться к указанному столетию (см.: С. Глаголев. Греческая религия. Сергиев Посад, 1909, т. I, с. 220).

4. См.: Н. Новосадский. Орфические гимны. Варшава, 1900, с. 230. Основные издания первоисточников по орфизму: Е. Аbеl. Orphica, 1885; J. Наrrisоп. Рrolegomena to the Study of Greek Religion,1903; О. Кеrп. Оrphycorum Fragmenta. Berlin, 1922.

5. Геродот, II, 81; Диодор, IV, 4.

6. Еврипид. Вакханки, 275.

7. У орфиков существовало несколько вариантов космогонии и теогоний (см.: И.Корсунский. Судьбы идеи о Боге в истории религиозно-философского миросозерцания древней Греции. Харьков, 1890, с. 79), но они могут быть сведены к единому целому. См. их изложение: С. Глаголев. Греческая религия, с. 227; М. Нилссон. А History of Greek Religion, р. 215.

8. Гимны Орфея, VI. Переложение К. Бальмонта.

9. Цит. по пер. Н. Арсеньева «Пессимизм и мистика в древней Греции» («Путь», Париж, 1925, № 5, с. 78).

10. Диодор, III, 66.

11. Цит. по: С. Трубецкой. История древней философии, т. I, с. 52. Примечательно, что в раннехристианских сочинениях, приписываемых св. Иустину, «О единовластительстве» (2) и «Увещании к эллинам» (15) об Орфее говорится как о человеке, пришедшем к мысли о едином Боге (см.: И. Корсунский. Судьбы идеи о Боге..., с. 93).

12. Павсаний, VIII, 37; Orphycorum Fragmenta, 220.

13. Гимны Орфея, XXXVII, 4.

14. Ранние представления греков о душе и теле рассмотрены у С. Лурье («Разговор тела с духом» в греческой литературе.— Сб. «Древний мир», М., 1962, с. 587).

15. См. П. Милославский/ Древнее языческое учение о странствиях и переселениях душ. Казань, 1873, с. 166 cл.

16. Эмпедокл. О природе, 117. Пер А. Маковельского. О воззрениях Эмпедокла в целом см.: D. О. Вriеп. Еmpedoclе's Соsmiс Сircle. Cambridge, 1969.

17. Orphycorum Fragmenta, 208.

18. Нymn., IV, 30; XII, 10. Пер. Вяч. Иванова.

19. Нymn.,XXXI; Orphycorum Fragmenta, 270.

далее

Орфизм
 

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E...B8%D0%B7%D0%BC
Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Орфи́зм — мистическое учение в Древней Греции и Фракии, связанное с именем мифического поэта и певца Орфея. Возникло ориентировочно в VI веке до н. э. — к этому времени относятся первые орфические гимны. По утверждению А. Ф. Лосева, орфизм "никак не моложе Гомера"[1]. Учение носило подчёркнуто эзотерический характер, что сближает его с пифагорейством и элевсинскими мистериями. По некоторому мнению, орфизм стал прообразом более поздних монотеистических религий, в частности, христианства, поскольку ознаменовал собой переход от многобожия к поклонению единому богу.

Орфики верили в воздаяние после смерти (также есть элементы метемпсихоза), бессмертие души («заточённой» в «темницу» тела), раздвоенность человеческой природы на доброе (естество Загрея-Диониса) и злое (естество растерзавших его титанов) начала. Джованни Реале и Д. Антисери выделяют следующее в ядро орфических верований:

а) В человеке временно пребывает божественное начало, некий демон (душа), оказавшийся в теле по причине изначального греха.
б) Этот демон не только предсуществует телу, но и не погибает вместе с телом. Он осуждён к реинкарнациям в последующих телах, и через серию рождений должен искупить изначальный грех.
в) «Орфическая жизнь» со своими путями и практиками есть жизнь уединённая и имеет целью положить конец циклу реинкарнаций и освободить душу от тела.
г) Для очистившегося (посвящённого в орфические мистерии) в ином мире обещана награда, для непосвящённых – наказание[2].

Первоначально орфизм воспринимался как сугубо низовой народный культ и осмеивался различными философскими школами, впоследствии его элементы использовались неоплатонизмом для создания собственной систематизированной космологии. Учение орфиков пришло в упадок ещё в античности, оставив после себя очень малое количество свидетельств.

Содержание

1 Примечания
2 Литература
2.1 Орфические тексты
2.1.1 Ранние тексты
2.1.2 Орфические гимны
2.1.3 Орфическая аргонавтика
2.1.4 Поэма о камнях
2.2 Исследования
3 Ссылки

Примечания

↑ А.Ф. Лосев. Теогония и Космогония : ОРФИКИ
↑ Учение орфиков, орфизм, орфические верования: Vikent.RU

Литература
Орфические тексты
Ранние тексты

Издание: Bernabé, Alberto. Poetae Epici Graeci. Pars II. Fasc. 1. Orphicorum et Orphicis similium testimonia et fragmenta. München & Leipzig: Saur, 2004. LXXXV, 394 p. ISBN 3-598-71707-5 (рецензия)
Издание «Дервенийского папируса»
Орфей. / Пер. А. В. Лебедева. // Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 36-65. (включая «Дервенийскую теогонию» на с. 46-47)

Орфические гимны

Орфические гимны. / Пер. О. В. Смыки. // Античные гимны. / Сост. и общ. ред. А. А. Тахо-Годи. (Серия «Университетская библиотека»). М.: Издательство МГУ. 1988. 368 стр. С. 177-267 и комм. А. А. Тахо-Годи на с. 328-347.
Книга Орфея. М.: Сфера, 2001. 240 стр.
Орфические гимны в англ. пер. Тейлора (1792)

Орфическая аргонавтика

Издания:

Orphica. Lipsiae, 1885.

Материалы:

Pompella, Giuseppe. Index in Orphei Argonautica. Hildesheim: Olms-Weidmann, 1979 (Alpha-Omega Reihe A, Band 39). 155 pp.
Fajen, Fritz & Manfred Wacht. Concordantiae Orphei Argonauticorum. Konkordanz zu den orphischen Argonautica (ed. F. Vian). Hildesheim: Olms, 2004 (Alpha-Omega A241). 320 pp.

Переводы:

Немецкий перевод Фосса (1806)
Ottino, E. Apollonio Rodio, Gli Argonauti. Poema Orfico. Prolegomena, traduzione e note. Torino: Paravia, 1874.
В серии «Collection Budé»: Vian, Francis. Les Argonautiques orphiques. Texte établi et traduit par F. Vian. Paris: Les Belles Lettres, 1987 (Collection des universités de France). 318 pp. 2e tirage 2002. ISBN 978-2-251-00389-4 (partly w. duplicate pagination). Reviews: L. Vecchio, PP 47, 1992, 153–7
Отрывки в русском переводе: Памятники поздней античной поэзии и прозы. / Отв. ред. М. Е. Грабарь-Пассек. М.: Наука, 1964. С. 85-92.

Поэма о камнях

Издание в серии «Collection Budé»: Lapidaire orphique. Kerygmes. Lapidaires d'Orphée. Socrate et Denys. Lapidaire nautique. Damigéron. Evax. Texte établi et traduit par J. Schamp et R. Halleux. 2e terage 2003. XXXIV, 486 p. 978-2-251-00357-3

Исследования

Веселовский И. Н. Астрономия орфиков // Вопросы истории естествознания и техники. — М., 1982. — № 2. — С. 120—124.
Новосадский Н. И. Орфические гимны. Варшава, 1900. 242 стр.
Житомирский С. В. Античная астрономия и орфизм. — М.: Янус-К, 2001.
Жмудь Л. Я. Орфический папирус из Дервени // Вестник древней истории. 1983. № 2.
Орфизм / А. В. Лебедев // Новая философская энциклопедия : в 4 т. / пред. науч.-ред. совета В. С. Стёпин. — 2-е изд., испр. и доп. — М. : Мысль, 2010.
Макаров И. А. Орфизм и греческое общество в VI—IV вв. до н. э. // Вестник древней истории. 1999. №.1.
Зайцев А. И. Орфики и древнейший греческий календарь // ΣYΣΣITIA. Памяти Ю. В. Андреева / Отв. ред. В. Ю. Зуев. — СПб., 2000. — С. 108-110.
Обидина Ю. С. Влияние орфических представлений о бессмертии души на философскую мысль античности // Философские науки, 2004. № 7.
Шичалин Ю. А. Статус науки в орфико-пифагорейских кругах // Философско-религиозные истоки науки. М., 1997. С.12-44.
Venzke, Helmut. Die orphischen Argonautika in ihrem Verhältnis zu Apollonios Rhodios. Berlin: Junker & Dünnhaupt, 1941. 112 pp.

Ссылки

Библиография орфических поэм
Античная астрономия и орфизм (недоступная ссылка)

ОРФИЗМ
 

ОРФИЗМ – древнегреческое религиозное движение, возникшее в 6 в. до н.э. в результате реформы культа Диониса: центральный ритуал дионисийских оргий – омофагия («поедание сырого мяса» растерзанной в вакхическом исступлении животной жертвы) – был переосмыслен как первородный грех титанов, растерзавших ребенка-Диониса и вкусивших его мяса. Искупить наследственный грех (лежащий на всем человечестве) мог только «чистый» – посвященный в мистерии и ведущий «орфический образ жизни», отличительной чертой которого для грека 5 в. до н.э. было вегетарианство. «Священное сказание» о грехе титанов требовало создания своей теокосмогонии, вера в бессмертие души и загробное воздаяние – разработанной эсхатологии, которые и были зафиксированы в гексаметрических поэмах. Учредителем очистительных обрядов и автором этих поэм создатели новой религии провозгласили мифического певца Орфея – героя сказания об аргонавтах (живших до Троянской войны): его учение было древнее и «ближе к богам», а следовательно, авторитетнее теологии Гомера и Гесиода. В современной литературе называют «орфиками» авторов «поэм Орфея» (Ономакрит – Афины, 2-я пол. 6 в. до н.э., и др.), а также всех, исповедовавших религию Орфея. Поэмы под именем Орфея создавались в течение 1000 лет, отражая различные стадии греческой религии и влияние различных философских школ.

От огромной орфической литературы до нас дошли только два поздних памятника: сборник 87 «Гимнов Орфея» (ок. 200 в Малой Азии), составитель которого находился под влиянием стоицизма, Филона Александрийского и Платона, и «Орфические аргонавтики» (5 в.). От остальных сочинений сохранились только фрагменты, из которых наибольшее философское значение имеют фрагменты теогоний. Из фрагментов т.н. «Рапсодической теогонии» реконструируется грандиозная картина эволюции мироздания из «Нестареющего Времени», представленная как смена шести поколений богов. «Нестареющее Время» рождает эфир (воздух) и бездонную «зияющую бездну» (хаос), окутанные первобытным мраком (Kern, fr. 66). В эфире или из него Хронос-Время «сотворил серебристое яйцо», из которого выходит специфически орфический бог-демиург Фанес («Сияющий») – 1-й царь богов; он творит небо и землю, а также «другую землю» – луну. Изложение истории Урана (3-й царь), Кроноса (4-й царь), Зевса (5-й царь) примыкает к «Теогонии» Гесиода. Зевс проглатывает Фанеса и тем самым вбирает в себя все мироздание и всех богов. При этом ставится проблема единого и многого: «Как мне сделать, чтобы все вещи были и едины, и раздельны?» (вопрос Зевса к Ночи, Kern, fr. 165). Следовавший затем величественный гимн к Зевсу-Вселенной как к началу, середине и концу всех вещей (Kern, fr. 168) был известен уже Платону. Титанов, растерзавших сына Зевса Диониса, Зевс испепелил молнией, а из праха создал 3-й, нынешний, род людей (1-й, золотой, – при Фанесе, 2-й, серебряный, – при Кроносе), в которых «злая титаническая природа» (Платон. Законы 701b) соединена с божественным дионисийским началом. Очень рано этот орфический дуализм «титанического» и «дионисийского» начал в человеке слился с пифагорейским дуализмом тела и души. Важным источником орфической эсхатологии считают поэму «Нисхождение Орфея в Аид» (Kern, fr. 293–296).

Тексты:

1. Orpheus Hymni, ed. Guil. Quandt. Berolini, 1955;

2. Les Argonautiques dʼOrphée, texte établi et trad. par G.Dottin. P., 1930;

3. Kern О. Orphicorum fragmenta. Berolini, 1963, 2nd ed. 1982;

4. Der Orphische Papyrus von Derveni (Derveni Papyrus). – «Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik» 47, 1982, appendix 1–12.

Литература:

1. Русяева А.С. Орфизм и культ Диониса в Ольвии. – «Вестник древней истории», 1978, № 1;

2. Guthrie W.К.С. Orpheus and Greek religion. N. Y., 1966;

3. Boehme R. Orpheus. Der Sänger und seine Zeit. Bern, 1970;

4. Graf F. Eleusis und die orfische Dichtung Athens in vorhellenischer Zeit. B. – N. Y., 1974;

5. West M.L. The orphic poems. Oxf., 1983;

6. Borgeaud Ph. (ed.). Orphisme et Orphée. Gen., 1991;

7. Pugliese Carratelli G. (ed.). Le lamine dʼoro ʻOrficheʼ. Mil,, 1993;

8. Riedweg C. (ed.). Jüdischhellenistische Imitation eines orphischen Hieros Logos. Tüb., 1993;

9. Brisson L. Orphée et lʼOrphisme dans lʼAntiquité Gréco-Romaine. Aldershot, 1995;

10. Most G.W., Laks A. (eds.). Studies on the Derveni Papyrus. Oxf., 1997.

А.В.Лебедев

Ранняя античная философская мысль: её возникновение, становление, развитие
 

http://filosof.historic.ru/books/ite...04/st005.shtml
Первые греческие мудрецы-философы.

Еще до того, как возникла философия, грекам уже было хорошо известно, кто такие жрец, поэт, врач, законодатель. И "вдруг" появляется еще одна, незнакомая прежде социальная фигура — мудрец, в более поздней терминологии — философ. Но довольно быстро мудрецы, затем философы становятся заметными в системе древнегреческой культуры. К ним привыкают. Привыкают и к их спорам, которые занимают все более важное место в жизни древнегреческого полиса. Более того, обнаруживается, что крупный греческий город без философских дискуссий немыслим. Читайте, скажем, диалог Платона «Протагор»: здесь описывается, как восприняли в Афинах приезд софиста Протагора. Встреча людей, способных вступить в спор с известнейшим софистом и учителем мудрости, трактуется как важное интеллектуальное событие.

О первых древнегреческих мудрецах известно очень мало. Точных сведений здесь почти нет. В литературе о ранней древнегреческой философии все свидетельства, как правило, приводятся с оговорками.

В принципе принято начинать повествование о пред-философии с упоминания о семи греческих мудрецах и о первейшем из них — Фалесе Милетском. Но скепсис относительно тех или иных утверждений, связанных с жизнью и деятельностью Фалеев, доходит до вопроса просто обескураживающего: а был ли Фалес? Некоторые авторы считают, что такого философа вообще не было. Но и тогда, когда соглашаются с тем, что такой философ существовал, выдвигают несколько версий относительно времени жизни Фалеса. Милетского. Тем не менее считается, что есть одна, по крайней мере, точная дата, связанная с его жизнью, — 585 г. до н.э., когда в Милете было солнечное затмение и когда, как утверждают, Фалес его предсказал. Если Фалес предсказал солнечное затмение, то он, скорее всего, уже был человеком зрелого возраста. Следовательно, VII-VI вв. до н.э. и есть приблизительно определенное время жизни Фалеса Милетского и, может быть, других древнегреческих мудрецов.

Спорно, что именно, какие идеи и утверждения могут быть приписаны — или не приписаны — Фалесу Милетскому. Не очень ясно, действительно ли именно он совершил те открытия или доказал те математические теоремы, которые связывают с его именем. Но, тем не менее, почти нет споров о том, что в это время кто-то совершил такие открытия и представил данные доказательства.

Таким образом, мы можем воспользоваться тем, чего не отрицают даже скептики: в VII-VI вв. до н.э. кто-то и как-то подошел к пред-философии, задав древнегреческой культуре те изменения, те параметры, формы деятельности, которые впоследствии привели к возникновению философии в более точном смысле слова, к философии развитой и широко дифференцированной.

О Фалесе и других первых древнегреческих мудрецах разные философы часто высказывают прямо противоположные суждения. Одни (скажем, Аристотель) говорят о Фалесе как о практичном человеке, который твердо стоял на земле и был весьма изобретательным в житейских делах (10; 107-108)(Здесь и далее фрагменты и свидетельства ранних греческих философов даются в переводе А.В. Лебедева по изданию: фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1. (Номера фрагментов и страницы указаны в тексте.)). Другие авторы (Платон), напротив, считают Фалеев погруженным в отвлеченные рассуждения мыслителем, которого совершенно не интересовали практические дела.

Фигура Фалеса, как было сказано, поистине легендарна. Вокруг его имени такое количество всяких интерпретаций, что отделить историческую реальность от легенд невозможно. Но можно создать исторически и логически правдоподобный образ первого мыслителя — все равно, был ли это Фалес или какой-либо другой мудрец, — образ самой его деятельности.

Можно считать достоверными свидетельства, согласно которым Фалес был купцом, мореплавателем, строителем мостов, вообще человеком очень активным в различных областях древнегреческой практики. Важно подчеркнуть: то была практика, уже требовавшая некоторых технических знаний, конечно, на их античном уровне. Знаний о кораблях и кораблевождении, об ориентировании кораблей в море, т.е. первых астрономических знаний. Фалесу-инженеру приписывают также создание некоторых ирригационных приспособлений.

Есть немало исторических свидетельств об интересе Фалеса к государственным делам, об участии его, выражаясь современным языком, в "социальной экспертизе". Так, Геродот сообщает о совете Фалеса согражданам-ионийцам "переселиться в Сардинию" и основать там ионийское государство (4; 105). Он же приписывает Фалесу сбывшееся предсказание о ходе войны между лидийцами и мидянами (5; 105).

Фалес дал, по свидетельству того же Геродота, политический совет ионийским городам-государствам — объединиться в более тесный союз. То был глубокий и истинно мудрый совет. Не потому ли, что политическое единство стало настоятельной проблемой, первые греческие мудрецы так настойчиво проводят мысль о единстве мира? Они мыслят весь мир компактным, целостным. Как видим, космическая, абстрактная философская мысль о единстве рождалась и подкреплялась социальной практикой.

Речь уже шла о "семи мудрецах", древнейших мыслителях Греции. Имя Фалеса в "списке" семи мудрецов повторяется чаще всего. Может быть, Фалес и был самым популярным, самым 'мудрым из них. Об этом есть немало легенд. Как утверждает Диоген Лаэртий (Лаэртский), рыбаки нашли в море треножник; милетцы решили отдать треножник самому мудрому. Отдали Фалесу, тот передал другому мудрецу, другой — третьему. Но в конце концов треножник все-таки вернулся к Фалесу. По другим свидетельствам, мудрейшему из мудрейших эллинов предназначался кубок царя Креза, и по кругу вернулся он к Фалесу, что запечатлено в древних стихах: "...и сколь мудр среди семи мудрецов Фалес в наблюдении звезд!" (1; 101-103).

То, что мудрецы еще не полностью отрываются от конкретного дела, придает в глазах греков их мудрости особый вес. Построить мост — дело вполне конкретное, ясное и осязаемое. И греки, в массе своей люди практичные, ценившие эффект действия, реальную пользу знания, наверняка с сочувствием относились к человеку, умевшему постоять за себя, проявить сметку в трудных практических обстоятельствах. Про Фалеса передавали в древности и такую легенду (её с большой охотой повторил Аристотель): „Рассказывают, что когда Фалеса, по причине его бедности, укоряли в бесполезности философии, то он, смекнув по наблюдению звезд о будущем [богатом] урожае маслин, еще зимой — благо у него было немного денег — раздал их в задаток за все маслодавильни в Милете и на Хиосе. Нанял он их за бесценок, поскольку никто не давал больше, а когда пришла пора, и спрос на них внезапно возрос, то стал отдавать их внаем по своему усмотрению и, собрав много денег, показал, что философы при желании легко могут разбогатеть, да только это не то, о чем они заботятся. Вот каким образом, говорят, Фалес выказал свою мудрость" (10; 107).

Иначе пишет о Фалесе Платон: „Рассказывают, Феодор, что, наблюдая звезды и глядя наверх, Фалес упал в колодец, а какая-то фракиянка — хорошенькая и остроумная служанка — подняла его на смех: он, мол, желает знать то, что на небе, а того, что перед ним и под ногами, не замечает" (9; 107). Эта маленькая житейская картина тоже по-своему характерна для жизни античного общества.

Литература:
Мотрошилова Н.В. Первые греческие мудрецы-философы./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.29-31

Мифология и пред-философия
 

http://filosof.historic.ru/books/ite...04/st006.shtml
Бросается в глаза связь древнегреческой философии с мифологией. Сказанное относится не только к милетской школе, но и к более поздним философским учениям, например к философии пифагорейцев, элеатов, Платона. Мифологическая форма внутренне спаяна именно с начальными этапами пред- и собственно философствования. Мифология была первой попыткой абстрактного объяснения, ответа на вопрос: почему, в силу каких причин, под влиянием чего или из чего возникло все существующее? Иными словами, в древнегреческих мифологических или полумифологических текстах постепенно накапливались сведения объективного характера и предпринимались первоначальные попытки объяснения мира. Так, Гесиод написал поэму «Теогония»,' что означает "происхождение богов". Хорошо известны поэмы Гомера. В греческой литературе мощный пласт образует мифологическая поэзия, а это по существу своды опоэтизированных мифов. Мифы прежде всего содержат житейские знания и исторические свидетельства. Но, например, в сочинениях Гесиода раскрываются мысли человека, который пытается осознать не только то, что он непосредственно наблюдает и переживает. Его, как и многих греков, волнуют весьма отвлеченные вопросы, на которые он сам не мог дать ответ, но которые уже не мог не поставить. Например, вопрос: откуда возникли, как родились боги? Постановка этого вопроса уже не чисто религиозная. Так в пределах самой мифологии появляются мысли о генезисе богов. А они по существу перерастают в рассуждения о генезисе мира. Таким образом, в поэмах Гесиода ставится проблема рождения мира из первоначального хаоса, рождения под знаком объединения противоположностей. Обращаясь к Музам, автор поэмы спрашивает:

Скажите, как родились вначале боги и земля,
И реки, и беспредельное море, бушующее волнами,
И сверкающие звезды, и широкое Небо — горе,
И как распределили богатство, и как разделили почести,
И как впервые заняли складчатый Олимп. Об этом скажите мне,
Музы, чьи жилища на Олимпе
С самого начала, и скажите, что из них возникло первым.
(Теогония,105;110,112)

Музы отвечают: „перво-наперво возник Хаос, из Хаоса родились 'широкогрудая' Гея (Земля) и 'туманный' Тартар, и Эрос ('прекраснейший среди бессмертных богов'); из Хаоса же родился Эреб (Мрак и Ночь)". Далее излагается подробнейшая версия поочередного возникновения богов, а заодно и природных явлений, стихий. Мифологическая история возникновения мира доводится до того состояния, когда возникшие боги начинают совершать те или иные поступки, "вмешиваться" в жизнь людей. Тут кончается поэма Гесиода. Но в этом пункте — где боги уже "воздействуют" на людей — начинаются поэмы Гомера.

Для последующего возникновения философии существенно то, что уже поставлен вопрос о рождении мира, небесных тел, земных и небесных стихий. Человек бросает взгляд на мир в целом, пытается представить себе и его рождение, и его единство.

Мифология уже создала несколько типических объяснительных конструкций. На некоторые общие структуры мифов и стало впрямую опираться первоначальное греческое философствование. Например, в древних мифах, в том числе, как мы убедились, у Гесиода, есть идея о первоначальном Хаосе, из которого возникает Земля и в какой-то момент рождается Мировой океан. Идея о Мировом океане — коренная для мифологии. Во многих мифах, западных и восточных, тоже есть такая идейная конструкция: мир как бы рождается, появляется из еще более обширной водной стихии. Водная же стихия считается изначальной. Правда, предполагается, что в более поздние времена от огромного Мирового океана остаются только какие-то его части. Но вода по-прежнему и навсегда считается первоистоком всего существующего. Кто бы ни был Фалес, для его философии мифология дала почти готовую структуру, на которую мудрец опирается, но все же, перетолковывая ее, использует не чисто мифологическим образом.

И здесь самое время задаться вопросом: почему и в каком смысле философ уже не является создателем и потребителем мифа, хотя он, как и всякий грек, в своей повседневной жизни окружен мифологией; более того, во многом в языке, образах, способах мышления — не свободен от мифологии? Миф объясняет данное событие в природе волей божества. Причина как бы "выводится" за пределы самой природы — перемещается в иную, занебесную область, вверяется богам. Неверно было бы преуменьшать значение такого хода мыслей и для философии. Ведь "отделение" причин от вещей — процедура мысли, которая пролагает путь более абстрактному осмыслению истоков, первоначал, т.е. пролагает путь философий и науке. Но от такого религиозного (теологического в широком смысле, т.е. сводящего причины к воле, промыслу Бога) объяснения философия обязательно должна отталкиваться, уходить. Ведь "отрываться" от богов, как бы "усыплять" их наблюдение и попечительство за отдельным человеком для мифологически ориентированного грека было поначалу просто невозможно. Об этом красноречиво повествует Гомер (Илиада, XIV; 245) устами божества, "ответственного" за сон, усыпление:

Кого-нибудь другого из вечносущих богов
Я бы легко усыпил, будь это даже потоки реки
Океана, который всем — прародитель...
Но к Зевсу, Кронову сыну, я не смею приблизиться,
Ни усыпить его — разве только он сам велит.

Философия как раз и начала свое обращение к самой природе прежде всего с "потоков реки Океана", где все же было легче "усыпить" божества. Для древнего мира это было делом чрезвычайно трудным. Серьезный шаг вперед, который делает она в своем процессе освобождения от мифологии, заключается в возвращении самой природе причины того, что в ней, в природе и с нею, с природой происходит.

Мифология, как уже говорилось, фактически поставила интереснейшие вопросы: из чего все рождается и во что все разрешается? Чем все существующее управляется? Где первооснова всего? Философия же, в определенном смысле заимствовав сами вопросы у мифологии, религии, сформулировала их в более "чистой" форме. Самое же существенное — она стала отвечать на более чистые" вопросы-с помощью учения о первоначале. А первоначало мыслилось как нечто в принципе единое с природой. Основной вывод: в отличие от мифологии и религии сама природа, а не что-то внеприродное, у первых древнегреческих философов становится причиной всего того, что происходит в природе и с природой.

Литература:
Мотрошилова Н.В. Мифология и пред-философия./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.31-34

Пред-наука и любовь к мудрости
 

http://filosof.historic.ru/books/ite...04/st007.shtml
При изучении исторических свидетельств о древнегреческих мудрецах исследователи сталкиваются и с такой противоположностью: кто были они — "ученые" или "философы"?

Оба слова не случайно взяты в кавычки: говорить о греческих мыслителях, в особенности о первых, например о Фалесе Милетском, именно как об ученых и философах можно лишь с большой натяжкой. Какие научные знания приписываются Фалесу? Как уже говорилось, ему приписывается (Цицероном и другими авторами) предсказание солнечного затмения. Но, во-первых, многие сомневаются, что Фалес действительно смог такое предсказать. Другие авторы допускают, что Фалес мог предсказать затмение, но считают это предсказание скорее не научным, а практическим. Ведь и до него некоторые люди предсказывали затмения, наблюдая известную повторяемость явлений, делая некоторые практические астрономические расчеты. Правда, Фалесу Милетскому приписывают (Диоген Лаэртий и др.) серьезные астрономические труды: «О солнцевороте», «О равноденствии» (1; 100). Ни одной строчки из них, однако, до нас не дошло в подлинниках. Есть только переложения. Но существование подобных астрономических трудов у Фалеев вполне вероятно. (К тому времени полупрактические, полунаучные сведения астрономического характера были уже довольно обширны.) В них, например, могла идти речь о применении астрономических знаний к морскому делу. Вполне возможно, что Фалес написал некую «Морскую астрологию», обобщив опыт мореплавателя и купца, который он накопил, путешествуя на Восток, в частности в Египет.

Известно, что первые греческие мудрецы ездили за знаниями в Египет. Не вызывает сомнения восточное происхождение греческого свода астрономических знаний. Историки, доксографы (Плутарх, Иосиф Флавий, Ямвлих), более поздние исследователи документально подтвердили это (11; 108). Но что нового внесли греки в эти знания, в особенности астрономические? Ведь и финикийцы, и египтяне уже достаточно широко применяли имеющийся у них свод астрономических знаний и к мореплаванию, и к земледелию, и к другим областям человеческой практики. Вполне возможно, что Фалес, путешествуя, попал и в Финикию (есть даже предположения, что Фалес был финикийцем по происхождению, хотя большинство исследователей все-таки сходятся на том, что он был милетец). Из финикийской и египетской астрономии в те столетия уже было известно, как ориентироваться в море по звездам. Научившись всему этому у финикийцев, греки существенно упростили и усовершенствовали, ориентирование движения кораблей по звездам. Сосредоточение мысли Фалеса на теме моря и звезд исследователи не без оснований возводят именно к практике мореплавания, где знания или имели практический, эмпирический характер, или приобретали вид преднаучных фантазий.

В связи с астрономией накапливались и иные знания, появились новые проблемы и темы. Например, уже у финикийцев, египтян и греков произошло изменение календаря. Раньше был в ходу лунный календарь, но постепенно наметился переход от лунного года, от лунного цикла на солнечный цикл, на так называемый солнечный год. Как раз в эпоху Фалеса Греция вместе с другими ближайшими к ней регионами цивилизации перешла уже и к близкому современному делению года на месяцы, дни, т.е. перешла к солнечному календарю. И часто накопление такого рода знаний связывается с именем Фалеса. Вот свидетельство Апулея: „Фалес Милетский, несомненно самый выдающийся из тех знаменитых семи мудрецов (он ведь и геометрии у греков первый открыватель, и природы точнейший испытатель, и светил опытнейший наблюдатель), малыми линиями открыл величайшие вещи: круговороты времен года, ветров дуновения, звезд движения... громов дивные громыхания, планет (sidera) извилистые пути, Солнца годичные повороты... а также [объяснил] нарождающейся Луны прибывание, стареющей — убывание, затмевающейся — преграды. Мало того, уже на склоне старческих лет он придумал божественный расчет [= пропорцию, ratio], относящийся к Солнцу, [вычислив] сколько раз своей величиной [= диаметром] Солнце меряет ту окружность, которую пробегает..." (19; 112-113). Это свидетельство, скорее всего, приписывает легендарному Фалесу свод знаний, накопленный в ту отдаленную эпоху разными людьми.

Вполне возможно, однако, что в астрономических сочинениях Фалеса уже по-новому обсуждался вопрос о светилах и планетах. Он давно занимал греков, да и не только их. Модель космоса формировалась постепенно, но ко времени Фалеса, очевидно, Космос уже был разделен на семь кругов. В эпоху Фалеса в астрономических знаниях фигурировали те планеты, которые впоследствии получили названия Луны, Солнца, Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна. Астрономические сведения практического плана и толка уже соединялись с более абстрактными рассуждениями о планетах. Например, обсуждался вопрос, какой формы планеты. Казалось бы, понаблюдав за Солнцем или за Луной, можно было легко ответить на этот вопрос: раз видится диск, значит, мы видим заполненную чем-то телесным окружность. Следовательно, можно предположить, что планеты имеют форму шара. Аналогичными могли быть представления о Земле: рассуждая о шарообразной форме других, видимых глазу планет, оправданно заключить, что и Земля имеет форму шара. И мысль о том, что Земля шарообразна, высказывали некоторые греческие ученые и философы. Но идея о шарообразности Земли в то время, как ни странно, вовсе не была самой популярной. Она обсуждалась лишь как одна из возможных версий.

Чтобы понять причины подобного состояния философских идей о космосе, стоит внимательнее присмотреться к характеру астрономических знаний Фалеса и его последователей Анаксимандра и Анаксимена и осмыслить весьма тонкое для древности относительное отличие астрономии как делающей самые первые шаги науки от астрономии как свода чисто практического знания. Когда мореплаватель ориентируется по некоему созвездию, по расположению планет, ему, вообще говоря, не нужно ничего другого, кроме некоторых практических сведений. Для того, скажем, чтобы плыть в Эгейском море, лучше всего Малую Медведицу держать справа или слева по курсу, в зависимости от того, в какую сторону плывешь. Почему именно так, мореплавателю знать не столь важно. Ему также нет необходимости вникать в вопросы о том, какова форма звезд, по которым он ориентируется, планет, которые он наблюдает.

Когда мифология задавалась вопросами: почему, как устроены космос и его тела, то от творцов мифов никто не требовал доказательств. Например, если они утверждали: Земля — огромное тело, имеющее форму шара, то создатель мифа мог бы для доказательства сослаться на что угодно — на предание, на богов. А вот первый греческий мудрец, делая какие-то астрономические заключения, уже должен был представить соображения, доказательства конкретного характера или теоретического абстрактного порядка. Как можно было в то время доказать шарообразность Земли? Лишь использовав для этого какие-то теоретические соображения, и некоторые философы пробовали это сделать. Но какие то были "доказательства"? Главным образом эстетические. Так, пифагорейцы считали, что шарообразная форма наиболее совершенна. Круглое тело считалось пластичным, красивым. Поэтому нашей Земле — по законам гармонии и совершенства — лучше всего быть шаром. Но ведь, если рассуждать абстрактно, планета, которую мы видим круглой, не обязательно имеет форму шара. Вполне логично предположить, что к нам обращен каким-то своим донышком некий цилиндр. И предположение о том, что Земля и другие планеты имеют форму цилиндра, этого весьма популярного у античных исследователей геометрического тела, — одно из самых распространенных в философии того периода.

Эмпирически ясные доказательства шарообразности Земли, вообще говоря, люди получили, когда смогли совершить кругосветное путешествие или когда полетели в космос, никак не раньше. Правда, теоретические доказательства шарообразности Земли, а также вращения Земли вокруг Солнца были получены еще до кругосветных путешествий, тем более космических полетов. Но во времена древних мудрецов они были невозможны. Не было и не могло быть тогда эмпирически достоверных доказательств относительно космоса и планет. О космосе можно было только рассуждать абстрактно, только фантазировать. Потому так тесно связанное с практикой астрономическое знание сделалось областью свободной фантазии.

Философии было важно и удобно опереться на астрономический материал: здесь брала свое естественное начало органичная и для древней мысли, и для философии вообще идея космоса, целостного, единого мира, универсума. Вначале эта идея могла быть только плодом полумифологической, полуфилософской фантазии. Понятно, что астрономия в античности так и не стала наукой в современном смысле этого слова: почти все астрономические знания оказались более или менее фантастическими. Земля в представлении древних мудрецов-астрономов по форме уподобляется куску деревянного цилиндра, который плавает в океане. Так думал о Земле Фалес, во всяком случае такая мысль ему приписывалась. Фантазия? Да. Но существенно, что создается знание, отличное и от практических сведений астрономии, и от космогонии мифологического типа. В чем же его отличие? Прежде всего в том, что философ-астроном предлагал "образ фантазии", на который надо было осмелиться: он выдвигал некоторую парадоксальную, необычную идею. То был полет мысли, выход за пределы непосредственного, практически данного, созерцаемого.

Здесь следует особо сказать о физике. "Фюсис" по-гречески означает "природа". Вокруг этого понятия концентрируются размышления над природой. Впервые начинаются они не в философии. Такие понятийные "единицы" мышления, как "космос", "земля", "небо", присущи сознанию всех думающих людей. Целостность неба — это реальность. Космос — и окружающий нас видимый мир природы, и рисуемая воображением невидимая целостность. И потому люди начинают размышлять над такими целостностями, еще находясь в плену мифологического сознания. Слово "фюсис", "природа", происходит от греческого глагола φυω, который означает "рождаю" (φυομαι — „рождаюсь"). Значит, само слово говорит о том, что греки обращают внимание на подвижное, развивающееся, рождающееся, на некоторое созидательное единство, каким и является природа. И в соединении с теми мыслительными новшествами, о которых шла речь раньше, это дает существенный результат.

Природу теперь предполагается объяснять из нее самой. Значит, не ссылками на богов, "живущих" в самой вещи или вынесенных за ее пределы. И важно, что в древнегреческой науке и философии природа как целое становится объектом размышления раньше, чем люди начинают научно исследовать отдельные тела. Физика рождается, таким образом, прежде всего как космология, космогония, как учение о космосе, разумеется, в античном его понимании. По этой причине астрономия довольно быстро становится частью философского размышления, частью рассуждения о мире, о природе в целом. Природа вообще, как таковая, как единство — вот что интересует сначала мифологию, а потом уже и пред- и собственно философию. Но на вопрос о единстве природы, о природе как целом философия отвечает уже иным, чем мифология, образом. Тут намечается единство философии и зарождающейся науки: в обоих случаях предполагается предоставление доказательств. В самом деле, если то, о чем знание говорит, довольно часто не очевидно, то нужны доказательства. И вот понятие "фюсис"-"природа" начинает расслаиваться. С одной стороны, под ним имеют в виду все то, что есть, что рождается, возникает, существует. Естественный, рождающийся и возникающий мир, взятый в его целостности, — это то, что и мы с вами тоже понимаем под природой. С другой стороны, греки словом "природа" ("фюсис") обозначают и то, что мы назвали бы "сущностью", но для чего также подчас используем слово "природа" (в значении: суть чего-либо). "Фюсис", природа во втором смысле — то, что не очевидно, что нужно выявить, найти, что не совпадает с нашим непосредственным опытом относительно природы. Такое разделение путей мысли — одно из самых важных для рождения науки.

Специфику возникающей древнегреческой науки лучше всего рассмотреть на примере математики. Греки совершили в математике кардинальный поворот: они старались сформулировать задачу и ее решение самым общим образом — без отнесения к особой области деятельности. Так произошел интеллектуальный рывок от того, что Платон называл "логистикой", т.е. от конкретной, прикладной (в современной терминологии) математики — искусства счета — к математике абстрактной. Но этим дело не исчерпывалось. Важно, что греки также и в математической науке, и, быть может, прежде всего в ней, перешли к доказательствам. Сначала не было осознано, для чего нужны доказательства, — ведь они велись по отношению к знаниям, которые и египтянам, и грекам представлялись само собой разумеющимися. Но такое доказывание оказалось очень нужным интеллектуальным процессом: мыслительная деятельность доказательства брала разгон как раз на очевидном — ясном и близком. Люди упражнялись в том, чтобы, не отрываясь от очевидного, сделать его бесспорным, неопровержимым. Методы доказательства очевидного (о чем И. Кант говорит в «Критике чистого разума»), видимо, так занимали греков, что о людях, перешедших к доказательствам (поначалу — доказательствам очевидного), сохранилась память как о величайших изобретателях. Наверное, одним из таких людей и был Фалес.

Скорее всего, на Востоке уже было известно, что углы при основании равнобедренного треугольника равны. Фалесу же приписывалось (Проклом, Евдемом) именно доказательство теоремы (20; 113). Позже Пифагор доказывал свою знаменитую теорему, развертывая уже целую систему доказательств. Как утверждают историки науки, речь опять-таки шла о теореме, которую знали и которой практически оперировали египтяне.

Относительно математических занятий первых милетских философов можно с полным основанием утверждать, что как математики они выходят на путь абстрактных обобщающих построений, опирающихся на доказательства. Это — существенные новшества в корпусе знаний античности. И, быть может, решительный шаг к освобождению от конкретности, к превращению математики во всеобщее знание и обусловил громадный прогресс самой математики. Если спорно, была ли древняя астрономия наукой (и большинство склоняется к тому, что не была), если спорят о том, можно ли считать наукой древнюю физику (тут многие историки науки полагают, что у Аристотеля, например, уже присутствует первоначальная система научных физических знаний, хотя у первых философов физика еще не была научной), то почти нет споров о научности древнегреческой математики. С первых своих шагов и до того состояния, которое в III в. до н.э. сообщил ей Евклид, математика стремительно превращалась в развитую и даже относительно законченную науку. Не случайно геометрией Евклида пользовались на протяжении всего последующего развития человечества, и она (разумеется, в обогащенном виде) была единственной научной геометрией до XIX в., пока не возникла геометрия Лобачевского-Римана. На протяжении целых столетий древнегреческие философы почти все были математиками. И лозунг-символ, который, по преданию, объявит главным принципом своей Академии Платон, звучал, как известно, так: „Не геометр да не войдет".

То, что древнегреческие философы были математиками, можно показать на примере Пифагора, Демокрита, самого Платона. При этом нельзя упускать из виду, что в рамках философии все больше развивалось также и особое математическое размышление — о количественных характеристиках мира. А наряду с ним Начинало формироваться, складываясь в обширную — более конкретную — область мысли, специальное математическое знание. Евклид уже лишь в небольшой мере философ: он главным образом математик, систематизатор античной математики. Правда, такое разделение и относительное отделение от философии больше захватывает математику, нежели другие области знания. Физику, например, которую считают наукой о телах, об их движении, античная философия гораздо дольше сохраняет под своим крылом. Но это можно сказать и о биологии, объединяющей знания об организмах.

Какого типа были биологические знания в Древней Греции? Среди них все большую роль приобретали знания описательные. Почти каждый из людей, одержимых страстью добывать новые знания, объяснять мир, в то время много путешествовал. И, попадая в другие земли, "биологи" часто стремились описать, что это за страны, как там живут люди, какие произрастают растения и какие водятся животные. Одним словом, недооценивать роль первоначальных описаний в рождении науки и философии древности было бы совершенно неверно.

Поначалу в описаниях было много фантастичного, ибо не всегда рассказывалось о виденном своими глазами, да и виденное не описывалось сколько-нибудь точно. Но со временем спрос на все более точные, объективные, как теперь говорят, описания возрастал. Ко времени Аристотеля были описаны уже сотни различных растении и животных. Собрав, систематизировав эти описания, поставив вопросы о том, что такое живое, что такое организм, Аристотель и стал одним из виднейших философов-биологов древности. Целые книги Стагирита заполнены описаниями животных, растений, их классификациями. Знание это накапливалось постепенно. Философы не только располагали таким знанием, осваивали его, но нередко были его создателями.

Другой вид описательных знаний — географические сведения: описывались страны, города, моря, составлялись карты, планы. Позже возник комплекс более или менее точных географических знаний-. Но, начав почти что с нуля, как бы узаконив такой вид мыслительных изысканий, философы стали предпринимать попытки перейти от описания к установлению связей, к обнаружению сущности, к ответу на вопрос "почему?". В те времена отвечать на подобные вопросы было очень трудно.

Тем не менее древнегреческая философия (она же физика) отнюдь не уклоняется от таких вопросов; они просматриваются уже у милетских философов. Предположительно их поставил Фалес:

Но, бесспорно, они есть у Анаксимандра и у Анаксимена. Вопросы примерно таковы. Почему твердое тело способно вдруг или по прошествии времени распадаться? Почему одно тело расширяется, другое сжимается, становится больше или меньше? Почему вообще меняется состояние тела? Это вопросы и общие, и достаточно определенные, конкретные. Так, проблема сжатия или расширения тела постепенно становится одной из главных в физике. Но ведь первоначально такого рода проблемами озадачили человеческий разум именно философы.

К этой же группе вопросов примыкает следующий: тело двигалось, потом оно остановилось — почему? Как это произошло? И что такое движение? Чем движение отличается от отсутствия движения, от покоя? Для того чтобы ответить на подобные "общеконкретные" вопросы, надо было — в перспективе — осмыслить физические, материальные тела и в их относительной обособленности, и в их связи друг с другом. Сначала отдельное тело, тела являлись перед человеческой мыслью в их целостности и в их упорядоченной подчиненности миру как единству. Все это попало в поле зрения людей раньше, чем мыслители пришли к выводу, что тело можно "раздробить на части" не только физическим образом. Час физики как точной науки тогда еще не наступил. Но вопросы для нее были поставлены. Однако ответы на них долгое время давались не с точки зрения физики в собственном смысле, а с позиций философии.

Почему тело рождается и умирает? В этом вопросе для первых греческих мудрецов было не так важно, идет ли речь о человеческом теле или любом природном теле. Они ставили подобные вопросы в связь с более общей проблемой рождения и гибели. Так, проблемы будущей физики были первоначально восприняты как вопросы - точнее, как единый вопрос - самого широкого, именно философского плана: где то основание, то самое общее и то самое главное, благодаря чему все рождается и все уничтожается? Каково то, из чего все происходит и во что все "разрешается"? Что есть основание единства мира, все-порождающее и все-объемлющее?

Для грека мысль о рождении, возникновении — именно "все- общая"; она отнесена и к природе, и к человеку, и к этическому, нравственному в человеческой жизни и человеческой мысли. Для античной мысли и тело природы, и человек рождаются и погибают в силу единой необходимости. Причем для грека-философа необходимость — уже не Бог, а некая объективная сила, от которой нельзя уйти. Это что-то вроде судьбы, но не божественной, а внутриприродной. Рождение и гибель с их первоистоками, первопричинами — самая широкая, все единящая тема философии. И мысль грека легко, органично соединяла в ней и природу, и человека, и социальную жизнь.

Главное здесь — именно то, что грек-философ одновременно и физик, и космолог, и этик. Он ищет единого ответа на все "почему" и "из чего". Он разыскивает одно первоначало, сославшись на которое можно как бы разом осветить все проблемы, решить все задачи, касающиеся рождения, жизни, гибели, движения, изменения. И общекосмическое первоначало отыскивается не где-нибудь, а в самой природе. Кто первым ввел само слово "архе"? Об этом шли и до сих пор идут споры. Теофраст (по свидетельству Симпликия) приписывает первенство во введении терминологического новшества Анаксимандру. Другие это суждение оспаривают. Но, во всяком случае, слово это часто и уверенно употребляет Аристотель, который не случайно, а вполне обоснованно обозначил им как единым термином самую главную область поисков, а также проблемы понятия, с которыми уже пред-философия вошла в мир культуры как со своими специфическими интеллектуальными формообразованиями. Вслед за Анаксимандром (?) или Аристотелем и мы далее будем применять термин "первоначало" к развитию ранней греческой философии.

Гомер
 

http://openreality.ru/school/philoso...antique/gomer/

В ранней древнегреческой истории можно выделить эпохи неолита и бронзы, а внутри бронзового века - Критское (первая половина второго тысячелетия до н. э.), Микенское (вторая половина второго тысячелетия до н. э.) и Гомеровское (начало первого тысячелетия до н. э.) раннеклассовые "азиатообразные" общества. "Гомеровская Греция" - Эллада после дорийского завоевания - была шагом назад по сравнению с ахейской Микенской Грецией, частичным возвращением к первобытнообщинному строю периода его разложения. Поэтому сложившийся в это время гомеровский эпос - преломление раннеклассового аристократического микенского строя в более примитивном дорическом сознании.

Гомеровский эпос – одна из форм античной предфилософии, представляющая собой больше художественно-мифологическое, чем религиозно-мифологическое мировоззрение, потому что в центре эпоса люди или полубоги - герои, боги же находятся на периферии, они соучастники человеческой драмы, их интересы переплетены с интересами людей. Правда, собственно мировоззренческие вопросы и сам основной вопрос мировоззрения в гомеровском эпосе затрагиваются лишь походя.

Проблема начала мироздания во времени - одна из главных проблем мифологического мировоззрения. Для мифологии проблема начала - это вопрос о космическом родоначальнике или родоначальниках, сверхъестественной супружеской паре, олицетворяющей те или иные казавшиеся исходными явления природы. Такую пару Гомер находит в боге Океане и в богине Тефиде. Океан - "предок богов" (Ил. XIV, 201) /То есть песнь XIV, строка 201 (Илиада. М. - Л., 1949)/, именно от него "все происходит" (Ил. XIV, 246).

Этот Океан уже значительно демифологизирован и деантропоморфизирован. В эпосе больше говорится об его естественной, чем об его сверхъестественной ипостаси. Это опоясывающая землю пресноводная река. Она питает ключи, колодцы и другие реки. Одним из своих рукавов - Стиксом - Океан протекает через подземное царство.

Космология Гомера мифологически примитивна, Мироздание состоит из трех частей: неба, земли и подземелья, Небо и подземелье симметричны по отношению к земле: глубочайшая часть подземелья - Тартар - настолько же удалена от непосредственно расположенного под землей Аида, насколько вершина неба отстоит от поверхности земли. Земля - неподвижная круглая плоскость. Небосвод медный.

В значительно меньшем числе случаев он определяется как железный (железо еще только входило в обиход). Пространство между небосводом и землей наполнено вверху эфиром, а внизу - воздухом. Небосвод поддерживается столбами. Их охраняет титан Атлант. Солнце - это бог Гелиос, Луна - богиня Селена, ее сестра Эос - богиня зари. Созвездия, погружаясь временами в Океан, омываются в нем и обновляют свой блеск. Подземелье состоит из Эреба, Аида и Тартара. Вход в Эреб находится за Океаном.

В гомеровском эпосе почти все природное и многое из социального имеет свою сверхъестественную антропоморфную ипостась. Сверхъестественные мифологические личности находятся между собой в отношениях кровного родства. Например, бог сна Гипнос - брат-близнец бога смерти Танатоса, бог ужаса Фобос - сын бога войны Ареса. Земля, вода и небо (воздух и эфир) олицетворяются братьями Аидом, Посейдоном и Зевсом. Медицина представлена богом Пеаном, безумие - Атой, мщение - Эриниями, раздор - Эридой и т. п.

Все эти существа уже не полулюди-полузвери, как боги Древнего Египта. Они полностью антропоморфизированы. Однако рудименты зооморфизма, звероподобия сохраняются: боги могут принимать образ птиц, Гера представляется "волоокой", в древнейшем пласте "Одиссеи" сохраняются образы фантастических существ, сочетающих черты человека и животного.

Человекоподобие богов касается и их нравственных качеств. Моральный уровень богов низок. Боги телесны, их можно ранить, они испытывают боль. Однако боги отличаются от людей вечной молодостью и бессмертием. У них особая кровь. Они питаются нектаром и амврозией, передвигаются со скоростью мысли. Боги не творцы мироздания ни в целом, ни в его частях. Они лишь сверхъестественные двойники естественных процессов и явлений.

О происхождении людей в эпосе ничего не говорится. Люди подразумеваются в противопоставлении богам, Люди краткожизненны и несчастны. Они зависят от произвола богов. Обязанность людей - приносить богам жертвы, умилостивляя их и умоляя их о помощи. Однако боги свободны принять жертву или отклонить ее. При этом боги руководствуются скорее своими страстями, чем разумом и нравственными соображениями.

В человеке различаются тело и три вида духа. Один из них - псюхе. Это душа как таковая. Она подобна телу, это его двойник и образ (эйдолон), только лишенный плотности и непроницаемости. "Псюхе" - начало жизни и источник движения тела. Она покидает тело после его смерти и перемещается в Аид. Другой вид духа - "тюмос". Это аффективно-волевая часть духа. Третий вид - "ноос". Это ум. "Псюхе" разлита по всему телу, "тюмос" находится в груди, "ноос" - в диафрагме. Богам и людям присущи все три вида духовности, животным же - только два пеpвых.

Важнейший момент эпоса - судьба. Судьба обозначается древнегреческими словами "мойра", "морос", "ананке" и "айса". Образ судьбы в значительной степени деантропоморфизирован. Судьба не поддается ни в какой степени никакому умилостивлению. Она могущественнее богов. Взаимоотношение богов представлено в эпосе неоднозначно. Нo преобладает все же представление о зависимости от судьбы не только людей, но и богов.

Гомеровский эпос - пример именно художественно-мифологического мировоззрения. В его центре - жизнь и история людей. Наряду с мыслью о зависимости людей от богов в эпосе имеются и богоборческие тенденции. Богоборец Диомед раннпт Афродиту. Он готов сравняться с богами. Брешь между богами и людьми заполняют герои, полубоги-полулюди. Напоимер, Ахилл - сын царя Пелея и богини Фетиды. Герои смертны. Они живут среди людей и как люди.

Элементы философии в гомеровском эпос можно усмотреть в деантропоморфизации Океана и Судьбы, в подчинении богов безличной cудьбе, в богоборческих мотивах и в прославлении разумности. Это одно из высших человеческих качеств. Загробная жизнь хуже земной. В Аиде "псюхе" ведет призрачное существование, в Аиде "только тени умерших людей, сознанья лишенные реют" (Од. ХI, 475-476). Ахилл предпочитал бы быть батраком на земле, чем царем в подземелье.

Гесиод
 

http://openreality.ru/school/philoso...ntique/gesiod/
Если Гомер полулегендарен, то Гесиод - историческая личность. Его произведения - плод индивидуального творчества. Однако в мировоззренческой части своего творчества Гесиод скорее систематизатор мифов, чем их творец. Он жил в Беотии в деревне Аскра (неподалеку от Фив). Его отец бежал туда из малоазийской Эолиды, спасаясь от кредиторов. Оказавшись в Аскре, которую Гесиод называет "нерадостной", отец поэта стал земледельцем. Сам Гесиод - крестьянин с типичной мелкособственнической психологией.

С его именем связывают две поэмы: "Труды и дни" и "Теогония". Первая - образец художественно-мифологического мировоззрения. В ней главное внимание уделяется человеку и его нуждам. Мифы о богах выполняют лишь служебную функцию. В "Трудах и днях" Гесиод рассказывает о своем конфликте с братом. Сама поэма - наставление Гесиода своему непутевому брату Персу.

Тот промотал свою долю наследства, а потом нагло отсудил себе и долю Гесиода. Гесиод испытал социальную несправедливость. Отсюда пафос этой поэмы. Гесиод голодал. Но его спасли честность и трудолюбие. Гесиод призывает своего брата к честному труду. Он описывает для него цикл земледельческих работ в Беотии.

Вторая поэма - пример религиозно-мифологического мировоззрения. "Теогония" - повествование о происхождении богов. На нее оказала влияние шумеро-аккадская "Энума элиш". Так как боги олицетворяют явления природы и общественной жизни, то это также повествование о происхождении мироздания и людей, о месте последних среди богов - проявление основного вопроса мировоззрения. Повествование ведется сначала от имени Гесиода. Он формулирует важнейший мировоззренческий вопрос. На этот вопрос отвечает не сам Гесиод, а геликонские музы. Таким образом, "Теогония" в большеЙ своей части написана от лица Муз.

Концепция Гесиода выражена в легенде о пяти поколениях людей: золотом, серебряном, бронзовом, героическом и железном. Золотое и серебряное относятся ко временам господства отца Зевса Крона, три последних - ко временам Зевса. Первое поколение было создано "вечными богами" из золота. "Жили те люди, как боги". Последующие поколения были хуже и хуже. Наконец, настало время железа: "Землю теперь населяют железные люди. Не будет им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, и от несчастий.

Заботы тяжелые дадут им боги". 3десь ярко отражено начало века железа. Исторический пессимизм Гесиода - мировоззренческое осознание древнегреческим крестьянином своей социальной обреченности в paннеклассовом обществе, когда община распадается, земля становится предметом купли продажи. Однако пессимизм Гесиода не беспросветен. Он выражает желание родиться не только раньше, в золотом веке, но и позднее, после гибели железного поколения. Предвестником этой гибели будет рождение "седых младенцев".

Начало античной этики можно вести от поэмы Гесиода "Труды и дни". Герои Гомера безнравственны. Taм есть лишь одна добродетель - мужество и лишь один порок - трусость. Одиссей не затрудняется в выборе средств. Укоры совести ему неведомы. Он хитер. Свою хитрость Одиссей унаследовал от cвoеro деда Автолика - обманщика и вора. Позднее, в 5 в. до н. э., Одиссей у Софокла в пьесе "Филоктет" - "полный негодяй". Это говорит о развитии к тому времени нравственного сознания эллинов.

Такое развитие началось с Гесиода. Именно он выдвигает тезис о том, что человек тем и отличается от животного, что животное не знает, что такое добро и что такое зло, а человек знает. Гесиод говорит: Звери... не ведают правды. Людям же правду Кронид даровал - высочайшее благо" (Труды и дни, 277 - 279). Однако происходящее реальном мире противоречит и человеческой природе, и закону Зевса.

Гесиода резко выражено противоречие между сушим и должным. В сущем ситуация такова, что "нынче ж и сам справедливым я быть меж людьми не желал бы, да заказал бы и сыну" (там жe, 270 - 272). Разрешить это противоречие Гесиод не может. У него нет идеи загробного воздаяния. Награда и возмездие возможны только в этом мире. Гесиод рисует образ справедливого государства. Оно процветает. А несправедливое государство гибнет. Также и на уровне человека "под конец посрамит гордеца праведный" (217 - 218). Но все это только в долженствовании.

Гесиоду остается лишь выразить надежду, что "Зевс не всегда терпеть это будет" (273). Реальный же моральный кодекс Гесиода сводится к норме соблюдения меры. Гесиод учит: "Меру во всем соблюдай и дела свои вовремя делай". Для Гесиода - мелкого собственника-земледельца - это означало соблюдение бережливости, расчет во всем, трудолюбие. Даже отношение с богами Гесиод подчиняет расчету: "Жертвы бессмертным богам приноси, сообразно достатку" (336). Реальный моральный кодекс Гесиода сводится к предписаниям не обижать чужестранца, сирот, старого отца, не прелюбодействовать с женой брата.

Вторая поэма - "Теогония" - сугубо мифологична. Большая часть текста вложена в уста Муз, к которым Гесиод в 115-строке поэмы обращается с вопросом о том, что в мироздании "прежде всего зародилось". Отвечая на этот мировоззренческий вопрос, геликонские музы рисуют грандиозную картину космогонии путем изображения генеалогического древа богов.

Отвечая на вопрос Гесиода о том, что возникло сначала, геликонские музы утверждают, что первым возник Хаос: "Прежде всего во Вселенной Хаос зародился" (Теогония, 116). Но это не Хаос как беспорядок, а Хаос как зияние. Древнегреческое слово "хаос" происходит от глагола "хайно" - раскрываюсь, разверзаюсь. Это первичное беcфopменное состояние мира, зияние между землей и небом.

Мифологические корни этого представления очевидны. Во многих мифологиях отсчет мироздания начинается с разделения неба и земли, с образования между ними зияния, свободного пространства. У Гесиода эта последовательность переворачивается, и само зияние между землей и небом оказывается раньше земли и неба. Хаос Гесиода деантропоморфизирован еще больше, чем Океан Гомера, Абзу шулеров, Нун египтян.

У Гесиода есть подход к идее субстанции. После возникновения мироздания хаос в виде "великой бездны", "хасмы" лежит в основании мироздания. В этой хасме, говорит Гесиод, "и от темной земли, и от Тартара, скрытого во мраке, и от бесплодной пучины морской, и от звездного неба все залегают один за другим и концы и начала страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут" (Теогонпя, 73б - 739). Из этого видно, что Гесиод в своей трактовке первоначала вплотную подходит к идее субстанционального первоначала, т. е. к началу философии. Однако он все еще не философ. Он предфилософ.

Он не философ, потому что его космогоническнй процесс - это теогония, это ряд поколений богов, родившихся после зарождения Хаоса. Интересно, что Гесиод не говорит, что сам, Хаос породил новое поколение богов. Хаос стоит у Гесиода несколько особняком. В этом тоже можно заметить зарождение идеи субстанции. У Гесиода Гея - земля и Уран-небо рождаются не из Хаоса, а после Хаоса. Эта разорванность теологического процесса также может говорить о кризисе мифологического мировоззрения у Гесиода. Из теогонии начинает рождаться космогония.

Вслед за Хаосом зарождается "широкогрудая Гея", "сумрачный Тартар", "прекраснейший Эрос", "черная Нюкта-ночь" и "угрюмый Эреб-мрак". Их антропоморфные образы расплывчаты. На третьей ступени теогонии Гея-земля порождает Урана-небо, а также Нимф и Понт - шумное и бесплодное море. Эреб-мрак и Нюкта-ночь рождают свои противоположности: Эфир-свет и Гемеру-день.

Гея, сочетавшаяся по закону Эроса с Ураном, рождает Титанов, Киклопов и Гекатонхейров. Все они чудовищны: Гекатонхейры сторуки и пятидесятиголовы, Киклопы одноглазы, титаны и титаниды, олицетворяющие стихии, также далеко не прекрасны. Уран стыдится своих детей и заставляет их продолжать пребывать в лоне матери-земли. Земля-Гея страдает. Она переполнена своими восемнадцатью детьми.

Гея возненавидела мужа Урана. Земля ненавидит небо. Так назревает первая космическая напряженность, первый космический конфликт. Гея подстрекает своих детей против отца. Оправдываясь, она уверяет, что во всем виноват Уран-небо, именно он "первый ужасные вещи замыслил" (1бб). Младший из титанов Крон оскопляет своего отца.

Под впечатлением этого космического преступления Нюкта-ночь рождает одна, не восходя ни с кем на ложе, Обман, Сладострастие, Старость, Смерть, Печаль, утомительный Труд, Голод, Забвение, Скорби, жестокие Битвы, судебные Тяжбы, Беззаконие и т. п. Все эти социальные явления не мифологизированы и не олицетворены.

Уран-небо больше не играет никакой роли в мироздании. Из лона Геи-земли выходят титаниды и титаны. Главный среди них Крон-отцеборец. Однако не все дети земли и неба покинули землю. Крон не выпускает из недр земли Киклопов и Гекатонхейров. Отныне они враги Крона. Титаны и титаниды вступают в браки. От Крона и его сестры титаниды Реи рождается пятое поколение богов - уже описанные Гомером олимпийские боги. Судьба этих богов сначала была трагична.

Уран отомстил Крону, предупредив его, что он так же будет свергнут своим сыном, как он, Уран, был свергнут Кроном. Поэтому Крон пожирает своих детей по мере того, как они рождаются. Не удается ему поглотить только Зевса. Рея обманывает Крона и подсовывает ему вместо новорожденного запеленутый камень. Возмужав, Зевс вступает в борьбу с отцом. Он заставляет его изрыгнуть своих братьев и сестер. Пятое поколение богов вступает в космическую войну с четвертым.

Происходит война богов и титанов, титаномахия. Решающую роль в этой войне сыграли освобожденные Зевсом гекатонхейры. Они уступили Зевсу свое оружие - молнию и гром. Отныне Зевс - громовержец. Зевс сбрасывает титанов в Тартар и спроваживает туда же гекатонхейров, но уже не как узников, а как тюремщиков титанов. Начинается царство Зевса.

После победы Зевса мироздание приобретает ту картину, которая дана в гомеровском эпосе. Движение мироздания от Хаоса к Зевсу - это восхождение к порядку, свету и социальному устроению. Семь сменяющих друг друга жен Зевса и его любовные связи как с богинями, так и со смертными женщинами наполняют ряды шестого поколения богов.

Космология Гесиода подобна гомеровской. И у Гесиода "многосумрачный Тартар" так же далек от поверхности земли, как эта поверхность от небосвода - это то расстояние, которое пролетает сброшенная с неба медная наковальня за девять суток. Рассудочная мифология Гесиода уже вплотную подходит к философии. Мир богов подвергнут в гесиодовском эпосе систематизации. Начинается увядание мифологического образа. Сплошь и рядом боги сводятся лишь к той или иной функции, их места четко определены на теогонической шкале: кто кого родил, к чему часто и сводится вся информация.

Зевса преследует страх своего близкого падения. Он боится своего возможного сына от Метиды. Но кто мог бы быть сыном Метиды-мудрости? Очевидно, таким сыном мог бы быть Логос. Логос - это слово, но не просто слово, а разумное. Рождение Логоса означало бы конец царства Зевса. Это означало бы рождение философии, философского мировоззрения.

Вот почему Зевс так боялся своего возможного сына от Метиды. Действительно, первые философы противопоставили мир Логоса миру Зевса. Безраздельное господство мифологического мировоззрения было преодолено. С точки зрения логоса мифологический сверхъестественный мир стал казаться наивным.

Из всего сказанного видно, что у Гомера и у Гесиода основной вопрос мировоззрения - вопрос об отношении мироздания как такового и людей - выступает в обычной для мифологии форме вопроса об отношении людей и олицетворяющих различные явления природы и общества богов. У Гесиода человек принижен. Люди - случайные и побочные продукты теогонии. Об их происхождении сказано глухо. Боги и особенно Зевс враждебны к людям. Лишь один Прометей, двоюродный брат Зевса, любит людей и помогает им.

Позднее у афинского трагика Эсхила Прометей говорит, что он научил людей всему: он наделил их мыслью и речью, он научил их астрономии и математике, домостроению и земледелию и т. п. У Гесиода Прометей изображен без симпатии. Он хитрец, обманувший Зевса. Он украл у Зевса огонь и дал его людям. У Гесиода нет того несколько иронического отношения к богам, какое мы находим у Гомера. "Теогония" Гесиода - пример религиозно-мифологического мировоззрения внутри социоантропоморфического вида мировоззрения.

Орфики
 

http://openreality.ru/school/philoso...ntique/orfiki/
Начало орфизма связано с именем Орфея - олицетворения могущества искусства. Орфики - последователи религиозного учения, основателем которого считался Орфей. Однако по иронии судьбы орфизм - культ Диониса, правда, не традиционного, а орфического. Как религия орфизм противостоял олимпийской религии и мистериям, в том числе мистериям в честь традиционного Диониса.

Орфизм имел большое мировоззренческое обоснование в системе мифологического мировоззрения, в которой уже просвечивали элементы философии. Это особенно сказывается в орфическом представлении о первоначале, или о первоначалах. Поскольку орфическая литература погибла, то об орфизме мы знаем лишь понаслышке. А в этих слухах об орфиках было полно противоречий.

В орфических представлениях о первоначалах на последних ступенях Зевс творит человека. Орфическая теогония прямо перерастает в антропогонию. В орфизме человек - не побочный продукт теогонии, а прямой ее результат, цель всего космического процесса. Человек двойствен. В нем два начала: низшее, телесное, титаническое, и высшее, духовное, дионисийское.

В орфизме дионисизм аполлонизирован. Если у Гомера земная жизнь предпочтительнее загробной, то у орфиков наоборот. Жизнь - страдание. Душа в теле неполноценна. Тело - гробница и темница души. Цель жизни - освобождение души от тела. Это нелегко, так как душа обречена переселяться из тела в тело - так называемый метемпсихоз.

Метемпсихоз - переселение души после смерти одного живого тела в другое живое тело. Такими телами могут быть тела не только людей, но животных и даже насекомых и растений. Все это нам уже знакомо из мифологических поверий Древней Индии. Метемпсихоз - древнеиндийская сансара. Избавлению от проклятия бесконечных возрождений (в Индии это избавление называлось мокша, в Древней Греции соответствуюшего термина не было) служили очистительные обряды орфиков, сам их образ жизни в общине.

Освободившись от колеса перерождений, метемпсихоза, душа благочестивого орфика достигает "острова блаженных", где она живет беззаботно и счастливо, не испытывая ни физических, ни душевных мук. Орфики не убивали живых существ. Они были вегетарианцами. Существует мнение, что в орфизме индийская мифология оказала значительное влияние на греческую. В мифе о Дионисе Дионис прошел из Эллады через Сирию в Индию и обратно через Фракию в Элладу. Прозвище Диониса - Вакх - необъяснимо из греческого языка.

Место воспитания Диониса - Ниса - помещалось то в Египет, то в Индию. Название одежды Диониса - бассара - не греческого происхождения. Однако если такое влияние и было, то оно весьма древнее. Ведь имя Диониса прочитано на табличке из Пилоса, которая датируется вторым тысячелетием до н. э. Но существует и другое мнение, согласно которому прямого влияния индийской мифологии на греческую не было, а их некоторое сходство объясняется общими для них протоиндоевропейскими корнями.

Элементы философии в орфизмепроявляются следующим образом. Прежде всего это нарастание элементов демифологизации в орфической генетической картине мира. В некоторых версиях орфизма Гея и Уран как земля и небо возникают непосредственно из космического первояйца. В орфизме зарождается монопантеизм (тогда как для мифологии как таковой характерен полипантеизм - те или иные боги отождествляются с теми или другими частями природы, мироздания).

Орфический Зевс объемлет все мироздание и вмещает его в себе. Отсюда, казалось бы, недалеко и до философии. Однако орфизм сам по себе в философию не превращается. Он продолжает сушествовать и после возникновения философии как элемент парафилософии. Он не идет далее монопантеизма.

Этот монопантеизм, или монозевсизм, отразился и в художественно-мифологическом мировоззрении как составной части античной парафилософии - в древнегреческих трагедиях. У Эсхила в "Гелиадах" сказано: "Зевс есть эфир, и небо - Зевс, и Зевс - земля. Зевс - все на свете". Естественно предположить, что такой полизевсизм Эсхила - результат влияния орфиков.

Ферекид
 

http://openreality.ru/school/philoso...tique/ferekid/
К орфической космотеогонии примыкает мировоззрение Ферекида. Его мифология - плод сознательного мифотворчества. Родина Ферекида - небольшой остров Сирос, расположенный неподалеку от Делоса - центра общегреческого культа Аполлона. Ферекид жил то ли в середине 7 в. до н. э., то ли в начале 6 в. до н. э.

Ферекид прославился предсказаниями падения города Мессения в войне, кораблекрушения и особенно землетрясения. Якобы он мог предсказать землетрясение за три дня по вкусу воды из глубокого колодца (недавно было открыто, что перед землетрясением в подземных водах действительно изменяется концентрация газов и изотопный состав химических элементов).

Ферекид первым в Элладе стал писать прозой. Его труд назывался "Гептамихос". Oт этого труда сохранились лишь небольшие фрагменты. Ферекид принял за первоначала Зевса, которого он называет Засом, Хтонию и Хроноса. Ферекид пытается осмыслить имена богов, а также упростить мифологическую картину мира путем отождествления некоторых богов. Именуя Зевса Засом, Ферекид сводил Зевса к земле, ведь на Кипре божество земли Гея (у Ферекида - Ге) именовалось "За". Гею же Ферекид связал с Хтонией.

У Ферекида Хтония - девичье имя Геи. Осмысливая имя Кроноса, Ферекид превратил Кроноса в Хроноса (время). Зас становится Зевсом в качестве жениха Хтонии, которая в качестве невесты Зевса приобретает имя Геи. Отсюда другое название того же труда Ферекида - "Смешение богов". У Ферекида боги утрачивают свои четкие контуры и начинают смешиваться друг с другом. Это говорит о кризисе антропоморфического, мифологического мировоззрения.

Три первоначала Ферекида близки к естественным явлениям. Поздний античный философ - христианин Эрмий (Гермий) не без основания увидел в Засе Ферекида творческую силу огня (эфира), в Хтонии - землю как пассивный предмет труда, а в Хроносе - время, в котором все происходит.

Зевс создал землю и океан (Ферекид называет его Огеном), вышивая их на свадебном покрывале (в те времена существовал обычай: невеста обменивала свое свадебное покрывало на покрывало, вышитое ее женихом). Далее Хронос производит воздух (пневму), огонь и воду из своего семени. Вода, воздух, огонь у Ферекида уже естественные стихии. Но земля все еще мифологически зашифрована в образе Геи-Хтонии.

Земля, вода, воздух и огонь распадаются, далее, на пять частей, из которых возникают, однако, не естественные виды, а сверхъестественные существа. Это Океаниды, Офиониды, Крониды, полубоги-герои и духи-демоны. Офиониды олицетворяли темные хтонические силы. Их возглавляет змий Офионей. Они выступают против Зевса, который после жестокой космической войны свергает их в Тартар. В этой борьбе Зевса поддерживали Крониды, т. е. титаны во главе с Кроном. Ферекид провозгласил вечность первоначал мироздания.

Семь мудрецов
 

http://openreality.ru/school/philoso.../antique/7old/

Большую роль в подготовке античной философии сыграли "семь мудрецов". Слова "семь мудрецов" ставят в кавычки, потому что этих мудрецов было больше; существовали различные списки мудрецов, но в каждом списке их было обязательно семь. Это говорит, о том, что здесь проявлялась характерная для предфилосфского сознания магия чисел, которую мы находим и у Гесиода, поэтому его поэма называлась "Труды и дни", ибо в конце поэмы Гесиод рассказывает о том, какие дни месяца благоприятны или неблагоприятны для тех или иных дел.

Разные источники определяют состав "семи мудрецов" неоднозначно. Самый ранний из дошедших до нас списков принадлежит Платону. Это уже 4 в. до н. э. В диалоге Платона "Протагор" о мудрецах сказано: "К таким людям принадлежали и Фалес Милотский, и Питтак Митиленский, и Биант из Приены, и наш Солон, и Клеобул Линдийский, и Мисон Хенейский, а седьмым между ними считался лаконец Хилон" (343 А).

Позднее у Диогена Лаэрция место малоизвестного Мисона с большим на то правом занимает Периандр - коринфский тиран. Полагают, что Платон вывел Периандра из состава "семи" из-за своей ненависти к тирании и тиранам. Были и другие списки. Но во всех семерках неизменно присутствовало четыре имени: Фалес, Солон, Биант и Питтак. Со временем имена мудрецов были окружены легендами. Например, Плутарх в своем произведении "Пир семи мудрецов" описал явно вымышленную их встречу в Коринфе у Периандра.

Время деятельности "семи мудрецов" - конец 7 и начало 6 в. до н. э. Это конец четвертого (после Эгейского неолита, Критской и Микеиской Греции и "гомеровской" Греции) периода в истории Эгейского мира - периода архаической Греции (8 - 7 вв. до н. э.) и начало пятого периода. В 6 в. до н. э. Эллада вступает в век железа.

На основе отделения ремесла от земледелия расцветает античный полис - город-государство, в котором входящие в полис сельские местности экономически и политически подчинены городу. Развиваются товарно-денежные, вещные отношения между людьми. Начинается чеканка монеты. Власть евпатридов, "благородных", ведущих свой род от родоначальников полубогов-героев, а тем самым идеологически обосновывающих свое право на господство, в ряде наиболее передовых полисов свергается.

На ее место ставится тирания. Тираническая антиаристократическая форма правления устанавливается в Мегаре во второй половине 7 в. до н. э., в Коринфе, Милете и в Эфесе - в конце 7 в. до н. э., в Сикионе и в Афинах - в начале 6 в. до н. э. В начале 6 в. до н. э. в Афинах была проведена реформа Солона. Отныне основой социального статуса там стало не происхождение, а имущественное положение.

Мифологическое сознание уступает место осмысленному обыденному сознанию в афоризмах, в которых нет ничего от сверхъестественного мира. Это чисто житейская практическая мудрость, но достигшая своего атомарного обобщения в сжатых мудрых изречениях. Такие афоризмы, или гномы, имели форму всеобщности. Изречения "ничего сверх меры" и "познай самого себя" были даже высечены над входом в дельфийский храм Аполлона. Диоген Лаэрций сообщает, что имена "семи мудрецов" были официально провозглашены в Афинах при архонте Дамасии (582 г. до н. э.).

В основе складывающихся этических норм лежал один важнейший принцип. Он был четко выражен уже Гесиодом: "Меру во всем соблюдай!" Поэтому зло было понято как безмерность, а благо - как умеренность. Нравственную безмерность греки называли "гюбрис" - наглость, нахальство, дерзость, грубость, глумление.

Отсюда такие гномы, как изречение Солона "Ничего сверх меры!" и изречение Клеобула "Мера - наилучшее". В этом же роде и более конкретные изречения, например советы Бианта - "Говори к месту", Хилона - "Не позволяй своему языку опережать твой разум", Питтака - "Знай свое время" и т. д. Все эти гномы служили проповеди гармонизации отношений между людьми путем их самоограничения.

К этим гномам примыкала гномическая (назидательная) поэзия Феогнида Мегарского и других поэтов-моралистов. Среди них мы снова находим некоторых из "семи "мудрецов". Хилону приписано двести стихов, Питтаку - шестьсот и Клеобулу - три тысячи. Выдающимся поэтом был мудрец и законодатель Солон.

Еще один вид - это гномы Фалеса. Фалес - первый во всех списках "семи". Он же первый древнегреческий, древнезападный философ. Фалесу приписаны такие мудрые мировоззренческие изречения: "Больше всего пространство, потому что оно все в себе содержит", "Быстрее всего ум, потому что он все обегает", "Сильнее всего необходимость, ибо она имеет над всем власть", "Мудрее всего время, потому что оно все открывает" и некоторые другие.

Поскольку многие исследователи считают, что деятельность Фалеса как основателя милетской школы относится к следующему этапу развития античной философии, большей частью труды Фалеса мы относим к досократическому периоду философии.

Гомер
 

http://www.portal-slovo.ru/history/35514.php
Гомер считается автором двух поэм - "Илиады" и "Одиссеи", хотя в современной науке до сих пор не решен вопрос жил ли Гомер на самом деле или же он является легендарной личностью. "Илиада" и "Одиссея" - произведения прежде всего художественные, это древнегреческий эпос. Однако, при анализе текста поэм, мы можем найти немало сюжетов, раскрывающих суть мифологического мировоззрения древних греков.

Космическими родоначальниками Вселенной, по Гомеру, была сверхъестественная супружеская пара - бог Океан и богиня Тефия (Тефида). Океан - "прародитель богов", представляющий собой некую глубоководную реку, из которой "текут все реки и все море, и все источники, и глубокие колодцы". Океан опоясывает Землю и от его брака с Тефией происходят все боги, вся Вселенная.

Само мироздание состоит из трех частей: "медное небо", которое подпирают столбы, охраняемые титаном Атлантом; "кормообильная Земля", представляющая собой круглую неподвижную плоскость; подземелье, состоящее из Эреба (Мрака), Аида и глубочайшей части - "туманного Тартара". Пространство между небом и землей заполнено в верхней части эфиром (божественным воздухом), а в нижней - воздухом, которым дышат люди.

Гомеровские боги полностью человекообразны (антропоморфны), хотя некоторые из них и могут обращаться в различных животных. Они телесны, их даже можно ранить, но тем не менее они обладают вечной молодостью и бессмертием. Боги - это мифологические личности, находящиеся в кровном родстве. Их отношения между собой напоминают отношения между людьми, со всеми положительными и отрицательными качествами этих отношений. В поэмах Гомера мы можем найти основные идеи олимпийской религии - официальной религии древних греков. Название этой религии происходит от горы Олимп, на которой, по преданиям, и жили боги. Главным олимпийским богом был Зевс, которого боялся даже Океан. К олимпийским богам причислялись также один из братьев Зевса бог воды Посейдон, сестры Зевса - богиня домашнего очага Гестия, богиня земного плодородия Деметра, сестра-жена Зевса Гера и дети Зевса: Афина, Афродита, Аполлон, Гефест, Гермес, Арес, Геба. Аид, бог подземного царства и другой брат Зевса, в число олимпийцев не входил, потому что не бывал на Олимпе.

Люди, в отличии от богов, смертны и зависимы от высших сил. Люди должны поклоняться богам, приносить им жертвы, искать у них заступничества. При этом боги сами решают принять того или иного человека под свое покровительство или нет. Нередко разные боги поддерживают разных людей и тогда вражда между людьми сказывается на отношениях и богов между собой.

Для людей довольно-таки обыденны прямые контакты с богами. В поэмах Гомера боги неоднократно являются на поле битвы, при этом кто-то из богов помогает троянцам, а кто-то ахейцам. Да и Троянская война началась из-за того, что сын троянского царя Парис самой красивой среди трех богинь - Геры, Афины и Афродиты - выбрал Афродиту, страшно обидев двух других. Присутствуют и богоборческие настроения - так, богоборец Диомед, стремясь сравняться с богами ранит Афродиту.

Вообще, несколько отвлекаясь от сюжетов собственно "Илиады" И "Одиссеи" необходимо заметить, что взаимоотношения между людьми и богами в древнегреческой мифологии нередко имели и сексуально-брачный характер. В результате таких браков рождаются как люди, обладающие, правда, необыкновенными качествами, так и боги. Например, от связи богини Деметры и Иадиоса родился бог Плутос, а от богини Фетиды и Пелея - герой Ахиллес. От связи Зевса и простой женщины Семелы родился Дионис, впоследствии ставший богом, а от Зевса и Алкмены - герой Геракл.

Поэмы Гомера сыграли выдающуюся роль в развитии античной культуры, в художественной форме выразив мифологическое мировоззрение древних греков.

ФРАГМЕНТЫ ИЗ "ИЛИАДЫ" И "ОДИССЕИ"

Публикуется по: Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М.,1989. С.33-34. Перевод А.В. Лебедева.

[Гера говорит Афродите]

Дай же мне любовь и вожделение, которым

Ты укрощаешь всех бессмертных [богов] и смертных людей,

Ибо я отправляюсь к крайним пределам кормообильной Земли,

навестить

Океана, прародителя богов, и матерь Тефию.

Это они добросердечно воспитывали и холили меня в своем доме,

Приняв из рук Реи, когда громозвучный Зевс

Низверг Крона под Землю и под неистощимое море.

Их я отправляюсь навестить и прекратить их нескончаемые ссоры

Вот уже долгое время, как они сторонятся друг друга

И воздерживаются от [супружеского] ложа и от люви,

ибо злоба нашла им на сердце

<...>

[Сон, брат смерти, говорит Гере]

Кого-нибудь другого из вечносущих богов

Я бы легко усыпил, будь это даже потоки реки

Океана, который всем - прародитель.

Но к Зевсу, Кронову сыну, я не смею ни приблизиться,

Ни усыпить его, - разве только когда он сам велит.

[...]

И [Зевс] сбросил бы меня с эфирной выси в море, и я пропал без вести,

Если бы не спасла меня Ночь, укротительница богов и людей

У нее я нашел прибежище, а [Зевс] отстал, хотя и гневался:
Он боялся, как бы не причинить неудовольствие быстрой Ночи.

<...>

Нет! Нельзя бороться с Зевсом, Кроновым сыном.

С ним не равняются ни Ахелой,

Ни даже великая мощь глубоководного Океана,

Из которого текут все реки и все море,

И все источники, и глубокие колодцы.

Даже он боится перуна великого Зевса

И страшного грома, когда тот громыхнет с неба.

<...>

[Гефест творит щит Ахилла]

Он сотворил на нем землю, небо и море,

Неутомимое солнце и полную луну,

Сотворил все звезды, которыми увенчано небо,

Плеяды, Гиады и мощь Ориона,

И Медведицу, которую нарекают также Возом

И которая поворачивается на месте, глядя на Ориона,

Она единственная не купается в водах Океана.

. . .

Он расположил на нем великую мощь реки Океана,

По крайнему ободу крепкозданного щита.

<...>

[Калипсо]

Дочь злокозненного Атласа, которому ведомы

Глубины всего моря; а еще он сторожит

Длинные колонны, которые держат врозь землю и небо.

<...>

[Зевс грозит богам-ослушникам]

А не то возьму да брошу его в Тартар туманный.

Далеко-предалеко, где под землей глубочайшая пропасть,

Где железные ворота и медный порог,

Настолько далеко под Аидом, насколько небо - от земли.

ДОКСОГРАФЫ
 

http://iphlib.ru/greenstone3/library...2f%2f1004.html
ДОКСОГРАФЫ (новолат. Doxographi, от греч. δόξα – мнение, воззрение и γράφω – описываю) – термин, введенный в сер. 19 в. Г.Узенером для обозначения древних авторов, работавших не в жанре «жизнеописаний» (биографы), а в жанре «взглядоописаний» философов, и закрепившийся в науке благодаря классическому труду Г.Дильса «Греческие доксографы» (1879), в котором сохранившиеся (в основном фрагментарно) образцы доксографической литературы были впервые собраны и критически изданы. Доксографами в собственном смысле называют только авторов сборников типа Δόξαι (лат. Placita), в которых «мнения» философов группировались по тематическим рубрикам и излагались в проблемно-систематическом порядке, противопоставляя их прежде всего авторам «Преемств» (греч. Διαδοχαί, лат. Successiones), т.е. историй философских школ, дававших наряду с биографиями целостные описания отдельных философских систем. Но поскольку авторы «Преемств» пользовались первоисточниками доксографов, такие описания называют также «доксографией». Термин «доксография» шире, чем термин «доксографы»: напр., можно говорить о «доксографии» у Аристотеля, но неправильно называть его «доксографом». Наконец, доксографию как описание взглядов какого-либо философа (часто в терминах другой философской системы) противопоставляют дословным цитатам из его сочинений – фрагментам, вместе они составляют два основных класса источников для реконструкции учений тех философов, сочинения которых утрачены. Термин «свидетельства» (testimonia) часто употребляется для обозначения косвенных свидетельств – совокупности доксографических и биографических сообщений, и в этом смысле противопоставляется фрагментам.

Систематическая доксография зародилась в 4 в. до н.э. в Ликее (так же, как и биография, – Аристоксен); ее теоретической основой было методологическое требование Аристотеля предпосылать собственному исследованию предмета изложение и критику «мнений предшественников». Теофраст составил первый доксографический компендий – «Физические мнения» были если не единственным (вопреки Дильсу), то все же основным источником по досократовской мысли для последующих доксографов. В 1 в. до н.э. материал Теофраста был использован в «Мнениях философов» (Placita philosophirum, т.н. Аэтий) – единственном (не считая зависящей от него «Истории философии» Псевдо-Галена) сохранившемся доксографическом компендии. Помимо фрагментов «Физических мнений» Теофраста и компендия т.н. Аэтия в корпус «Греческих доксографов» входят: эксцерпты из 1-й книги «О природе богов» и 1-й книги «О благочестии» Филодема; 1-я книга «Опровержения всех ересей» («Философумены», до сер. 19 в. неправильно приписывались Оригену) епископа Ипполита Римского (170–236); сохраненный Евсевием отрывок из «Стромат» Псевдо-Плутарха (ок. 150) и др.

Доксография имеет важное значение для реконструкции досократовской, в меньшей мере – эллинистической философии (напр., Милетская школа известна только из доксографии). Часто это не просто описание, а перевод на язык той философской школы, к которой принадлежат доксографы.

Литература:

1. Diels H. Doxographi Graeci. В., 1929 (на русском языке краткое изложение теории Дильса в кн.: Таннери П. Первые шаги древнегреческой науки. СПб., 1902, с. 19–30);

2. Маковельский А.О. Досократовская философия, ч. 1: Обзор источников. Казань, 1918;

3. McDiarmid J.В. Theophrastus on the presocratic causes. – «Harvard Studies in Classical Philology», 1953, 61, p. 85–156;

4. Giusta M. I dossografi di etica. Torino, 1964.

А.В.Лебедев