1902. Публикации Константина Сонина
 

Демократия забивает гол

Небольшой научный прорыв. Один из самых давних вопросов экономики развития - "гипотеза модернизации", вопрос о том, в какую сторону работает причинно-следственная связь: демократия следует за богатством или наоборот, демократизация приводит к более высоким темпам роста. Корреляция богатства и демократии несомненна, а причинно-следственную связь установить очень трудно (см. обсуждение возникающих, на современном уровне, сложностей в критической рецензии Дарона Асемоглу на "Экономические последствия конституций" Перссона-Табеллини).

Так вот - новая статья Асемоглу и группы соавторов (http://www.nber.org/papers/w20004) делает большой шаг вперёд - их анализ показывает, что причинно-следственная связь есть и работает она "от демократии к богатству". Демократизация ведёт к увеличению темпов роста. Это прорыв, потому что большая часть работ (см. последний обзор) до сих пор показывала скорее, что демократия не сказывается на росте положительно.

В своём блоге Why Nations Fail Дарон и Джим популярно объясняют, какое очевидно наблюдаемое явление сильно осложняет анализ, давая возможность из одного и того же графика получать разные выводы. Собственно, это просто тот факт, что демократизация, как правило, следует за экономическим кризисом. (В этом утверждении, заметим, не подразумевается причинно-следственной связи - вполне возможно, что несмотря на то, что во времени кризис предшествует демократизации, зависимость может быть и обратной.) В зависимости от того, на какие временные отрезки разбить график (например, приведенный в записи в блоге), можно получить и разные зависимости между индикаторами богатства и демократии.

В новой работе Дарон и Ко используют новую технику статистического анализа данных. Это рассказывается в этой же записи блога, только текст перестаёт быть научно-популярным. Ну так, научно-популярный текст, ориентированный на аудиторию простых профессиональных экономистов...

Для тех, кому хочется видеть, какой кирпичик занимает эта статья во всей WNF-теории, напоминаю, что у меня есть мини-обзор (скорее, аннотированный список) научных статей, на которые опирается "вся теория" Асемоглу и Робинсона.

Бессилие денежной политики
 

15.04.2014, 23:24
К «опасности стагфляции». Я тут готовился к выступлению про российскую экономику в 2014 году и читал мартовский отчёт Мирового банка о состоянии российской экономики. Вот этот график мне показался особенно интересным. (Не только этот - см. например, график 14, на котором видно, в каких отраслях экономики быстрее всего растут реальные зарплаты.)
http://ic.pics.livejournal.com/ksoni.../17746_600.jpg
World Bank Russia March 2014

Что тут видно? Видно, что безработица очень низкая, а загруженность имеющихся производственных мощностей – очень высокая (как на пике нефтяного бума в 2007). Иными словами, невозможно увеличить производство, не увеличивая капитальных инвестиций. Один этот график говорит об опасности стагфляции (инфляции без роста занятости и производства) – в Америке успех активной денежной политики связан прежде всего с тем, что безработица была высокой. В этой ситуации активная денежная политика помогает. А у нас помочь не может – денежная политика действует только в краткосрочной перспективе, а в краткосрочной (в которой капитал не меняется) у нас нечего прибавлять – все и так уже задействовано. Коллеги из ЦБ правы – зря от них чего-то ждут. В нынешней ситуации у них никаких инструментов нет.

Глядя, видимо, на такой же график Кристофер Гранвиль в Financial Times проделывает логическую цепочку. Нужны инвестиции (в точности по причинам, изображенном на графике), значит нужны более хорошие условия для бизнеса. От украинского кризиса климат только ухудшается. Путин это понимает, а, значит, скоро начнёт восстанавливать хорошие отношения с Америкой и Европой. Но это нужно всё-таки быть инвестиционным аналитиком, чтобы с помощью безупречной логической цепочки прийти к нужному результату. Но инвесторы, как известно, слушают с интересом только оптимистичные речи. Вот и звучит снова и снова – «так плохо, что теперь уж точно будут реформы»…

Содержание темы:
01 страница
#01. Константин Сонин. Публикации Константина Сонина. Бессилие денежной политики
#02. Константин Сонин. Границы изменений
#03. Константин Сонин. Правила игры: Экономика запрета
#04. Константин Сонин. Как не надо регулировать рынок
#05. Константин Сонин. Не пускать политиков к печатному станку
#06. Телеканал "Дождь". Экономист, проректор ВШЭ Константин Сонин: «От изоляции может что-то улучшиться – это чистая фантазия»
#07. Константин Сонин. Плохой сигнал «Роснефти»
#08. Константин Сонин. А что «déjà», когда уже - ни слёз, ни звёзд в душе?
#09. Константин Сонин. Бессмысленно толкать собачку за поводок
#10. Константин Сонин. Почему частная собственность не спасла Россию?
02 страница
#11. Константин Сонин. Незаметная катастрофа
#12. Константин Сонин. Почему Набиуллина - лучший руководитель Центробанка
#13. Константин Сонин. Бенефициары неэффективности
#14. Константин Сонин. Как проверять макроэкономические идеи
#15. Константин Сонин. Лекция
#16. Константин Сонин. Из-под вех: Назад в будущее
#17. Константин Сонин. Что это, регрессия к примитиву или примитив?
#18. Константин Сонин. Санкции против Турции - это санкции против россиян
#19. Константин Сонин. Промежуточный итог
#20. Константин Сонин. Неожиданная поддержка
03 страница
#21. Константин Сонин. Твержу душе: очнись, душа! Душа в ответ...
#22. Константин Сонин. Геополитика на еде
#23. Константин Сонин. Кто там шагает правой?
#24. Константин Сонин. В первую голову нужно покушать...
#25. Константин Сонин. Разрыв традиции
#26. Константин Сонин. По существу Илларионов прав
#27. Константин Сонин. Вредная фантазия
#28. Константин Сонин. Нас от печали и сомнений ограждают
#29. Татьяна Трофимова. Константин Сонин: «Мы сейчас живем в середине застоя»
#30. Константин Сонин. Теперь домой на крыльях ветра
04 страница
#31. Константин Сонин. Зрачки инфляции всё ближе
#32. Константин Сонин. Магическая цифра 4
#33. Константин Сонин. Провал государства
#34. Константин Сонин. Солнца в этой воде совсем немного
#35. Константин Сонин. С Новым годом!
#36. Константин Сонин. "Хватит кормить богатых" - это правая идея
#37. Константин Сонин. Желание перемен
#38. Константин Сонин. Плата сортирует пользователей
#39. Константин Сонин. Менее вероятно, но более замечательно
#40. Константин Сонин. Доблесть гвардии твоей по заслугам не уступит славе Рима...
05 страница
#41. Константин Сонин. Перелом-2012?
#42. Константин Сонин. Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге
#43. Константин Сонин. Война - это очень славная вещь!
#44. Константин Сонин. Это всем известно в целом мире
#45. Константин Сонин. Война - это очень славная вещь!
#46. Константин Сонин. Что истинно, а что нет, что свято, что грешно
#47. Константин Сонин. Биткойн - не валюта будущего
#48. Константин Сонин. Не правда ли, как странно, как долго мы живём?
#49. Константин Сонин. "Низкая безработица"
#50. Константин Сонин. СОВЕТ ЧЁРНОЙ КОРОЛЕВЫ
06 страница
#51. Константин Сонин. Что не вошло в статью ВЭ о Нордхаузе
#52. Константин Сонин. Об оптимизме
#53. Константин Сонин. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ
#54. Константин Сонин. Не правда ли как странно, как долго?
#55. Константин Сонин. Теория пропаганды в сетях
#56.
#57.
#58.
#59.
#60.


07 страница
#61.
#62.
#63.
#64.
#65.
#66.
#67.
#68.
#69.
#70.

Границы изменений
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...nicy-izmenenij
В последние месяцы в нашей стране произошло так много изменений, что про каждый институт, про каждый элемент проводимой политики хочется спросить — насколько он устойчив?

Vedomosti.ru

12.05.2014

В последние месяцы в нашей стране произошло так много изменений, что про каждый институт, про каждый элемент проводимой политики хочется спросить — насколько он устойчив? Часть изменений происходит явно — например, явный перекос в сторону расходов на военные нужды и госбезопасность отражен в бюджетах последних лет. Часть изменений происходит де факто — действия правительства в области приватизации никак не отвечают тому, что говорилось в последних посланиях и предвыборной программе президента. Однако это всё мелочи по сравнению с тем, какие экономические меры обсуждались в угаре последних недель.

Продажа золотовалютных резервов за юани, стратегический дефолт российских госкомпаний по долгам, национализация зарубежных активов — меры, казавшиеся совсем недавно немыслимыми, не заслуживающими серьезного обсуждения, — теперь стали предметом дискуссии. Про эти и подобные меры нет вопроса о том, можно ли их осуществить. Конечно, можно. Российская экономика заплатит за каждую из этих мер высокую цену (как она заплатит, если указ о национальной платежной системе будет иметь практические последствия), но что ж, если мы решили эти издержки нести…

Однако есть институты, от которых избавиться невозможно — не в том смысле, что невыгодно, а в том, что в отличие от мер, упоминавшихся выше, физически невозможно. То есть если президент, правительство, парламент решат, а все исполнительные органы бросятся выполнять их решение — все равно не получится. Так бывает — не получается же отменять законы физики или, скажем, времена года.

Среди тех институтов, которые обсуждаются и которые убрать невозможно, — рыночная экономика и частная собственность. Эти институты неразрывно связаны — невозможно перейти к тотальному планированию, не отменяя институт частной собственности. Директивное назначение цен, очевидно, лишит собственности часть граждан.

Иллюзия, связанная с возможностью перехода к плановой экономике, появилась сейчас у тех, кто плохо понимает, как работает экономика сегодняшняя. Значительное влияние правительства на то, что происходит на рынке, вовсе не означает, что мы хоть в чем-то близки к плановой экономике. Госкомпании, госкорпорации и даже некоторые ведомства устроены целиком по рыночным принципам — их сотрудники, включая топ-менеджеров, делают те или иные действия не по приказу, а за вознаграждение. (В плановой экономике вознаграждение руководителей госкомпаний отличалось бы от зарплаты рабочих в разы меньше, чем у нас.)

Мне возразят: как же, 100 лет назад наша страна уже проходила через этот опыт — отмену частной собственности и отъем этой собственности у части населения. С этим я не спорю — отмена капитализма в результате революции возможна, но пока еще никому, кто находился у власти, не удавалось революцию запланировать и по этому плану осуществить.

Автор — профессор, проректор НИУ Высшая школа экономики

Правила игры: Экономика запрета
 

http://www.vedomosti.ru/newspaper/ar...nomika-zapreta
09.06.2014, 102 (3606)

Уже неделю действует запрет на курение в кафе и ресторанах.

У борьбы с курением несколько причин. Во-первых, пассивное курение — ситуация, когда некурящий вынужден вдыхать табачный дым со всеми его вредными смолами, — навязывается человеку против его воли. Ничего удивительного, что нужны законы, защищающие право каждого на чистый воздух. Даже деление кафе на зоны, где можно и где нельзя курить, создавало для некурящих некоторое неудобство: курящий мог, выкинув сигарету, пойти в некурящий зал сидеть с друзьями, а такое же действие для некурящего было бы невозможно без последствий — пассивное-то курение бы осталось.

Однако, конечно, дело не в пассивном курении — после появления мощных кондиционеров деление пространства стало довольно эффективным. Курение, судя по огромному массиву научных результатов, плохо сказывается на здоровье самого курящего, существенно увеличивая риск рака и снижая продолжительность жизни. В России, стране с растущей долей курящих и низкой продолжительностью жизни, это особенно острая проблема. Вот правительство и пытается помочь, делая курение менее привлекательным. (Иногда борьба с пагубными привычками оправдывается тем, что на лечение человека, испортившего свое здоровье, тратятся деньги других граждан. Этот аргумент не так очевиден, как может показаться, — от курения, например, повышается риск инфаркта, что снижает ожидаемые затраты общества на будущее лечение.) В таком случае можно использовать корректирующие налоги, создающие стимулы для нужного поведения. Высокие налоги на сигареты создали бы практически те же стимулы, что и запреты. Однако собирать высокие налоги трудно, а наблюдать за соблюдением запретов легко.

Еще не известно, долго ли продержится полученный результат — запрет на курение в кафе и ресторанах (и более ранние — вполне успешные — запреты на курение в вузах и других общественных местах). Табачные компании вошли в легенду (и в учебники по менеджменту) по части организации лоббистских усилий, использования общественных инициатив и даже научных организаций в своих целях. Сейчас уже идут разговоры о том, что прибыли кафе и ресторанов из-за запрета снижаются и это, мол, приведет к упадку целой отрасли. Снизились сейчас — конечно, но, скорее всего, посетители вернутся: кто наденет никотиновый пластырь, кто отвыкнет от привычки курить за кофе. Конечно, курящим станет хуже — так это (смотри выше) и было задумано.

«Перегибы на местах» — например, уничтожение курительных комнат в аэропортах — работают, по существу, на сторонников отмены запретов. (Не понятно, чем оправданы меры, резко ухудшающие жизнь курильщиков — избежать длительного пребывания в аэропортах гораздо труднее, чем немного сократить время пребывания в кафе.)

Наконец, в младшем поколении курящих значительно больше, чем в старшем, — когда нынешняя молодежь станет основным поколением-потребителем, давление в пользу отмены запретов сильно вырастет. Впрочем, может быть, поэтому и нужно было спешить.

Автор — профессор, проректор НИУ «Высшая школа экономики»

Как не надо регулировать рынок
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...ulirovat-rynok
Почему нужно подвергать сомнению способность граждан выбирать телеканал? Справляются же они с выбором мобильного телефона
Vedomosti.ru

07.07.2014

Телевидение

Эта публикация основана на статье «Как не надо регулировать рынок» из газеты «Ведомости» от 07.07.2014, №120 (3624).

В последнее время Госдума принимает так много запретительных законов, что на их обсуждение нет времени ни у депутатов, ни у экспертов, ни у широкой публики. Закон о запрете рекламы на платных телеканалах, принятый на прошлой неделе, избежал этой участи, вызвав хоть какую-то дискуссию. Во всяком случае, звучали аргументы, указывающие на странность происходящего (депутат, внесший законопроект, мотивировал это эпизодом, который увидел, очевидно, на федеральном, а не платном канале), на его абсурдность (что делать с рекламой, которая уже включена в трансляцию матчей Лиги чемпионов?) и на печальные последствия (возможное закрытие «нишевых» каналов). Аналитики указали, что сильнее всего запрет на рекламу ударит по каналам типа Discovery (борьба с «иностранцами»?), другие — на то, что больше всего пострадает телеканал «Дождь» (борьба с «оппозицией»?).

А мне хотелось бы обратить внимание на общий тезис, который должен был бы остановить депутатов. А именно: не нужно без достаточных оснований вмешиваться в деятельность рынка. Нужно — тогда, когда поведение участников рынков, предоставленных самим себе, угрожает благосостоянию остальных. Рынки бывают разными — есть смысл регулировать деятельность монополий, потому что монополия всегда хочет производить слишком мало своего товара, чтобы прибыль была больше; есть смысл регулировать банки, потому что это защищает от паники; есть смысл регулировать образование и медицину, потому что человек, получающий эти услуги, не может сам заранее оценить качество того, что получит. А в данном случае — почему можно ожидать, что рынок не справится? И рекламодатели, и владельцы телеканалов — компетентные бизнесмены, сами отвечающие за свой бизнес, а телезрители — взрослые люди, выбор которых (какой канал и с каким количеством рекламы смотреть) не несет никакого ущерба другим людям. Рекламодатель не станет покупать рекламное время, если не будут ожидать соответствующей отдачи. Если же он по глупости переплатит или если, наоборот, телеканал продаст свое время слишком дешево — для общества потерь нет. То же самое с гражданами — почему нужно подвергать сомнению их способность выбирать телеканал? Справляются же они с выбором мобильного телефона — при том что помимо самого аппарата нужно выбрать оператора, тарифный план и чехол.

Вот простой пример. Десять лет назад казалось абсурдным показывать футбол по платным каналам — право на просмотр игр считалось неотъемлемым, а введение платы — толчком к социальным потрясениям. Тем не менее революция (переход к платному просмотру значительной части футбола) произошла, а никаких социальных потрясений не вызвала. Кто от этого выиграл? Те, кто раньше покрывал издержки трансляций, не зная об этом. Переход к рынку переложил издержки на тех, кто любит смотреть футбол.

Запрет на рекламу на платных каналах по той же логике шаг назад, в сторону от экономической эффективности.

Автор — профессор, проректор НИУ «Высшая школа экономики». Мнение автора является его личной точкой зрения

Не пускать политиков к печатному станку
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...hatnomu-stanku
Независимость Центробанка необходима для того, чтобы политики не могли реализовать свой интерес к печатанию денег
http://vdmsti.ru/img/newsline/2014/0...ews_bigpic.jpg
Vedomosti.ru

04.08.2014

Быстрый рост российской экономики в начале ХХI века объяснялся несколькими факторами, только один из которых был рукотворным. Ни низкая «стартовая точка» (после глубокого спада быстро расти легче), ни высокие цены на нефть не были результатом деятельности политического руководства — ему просто повезло. А вот макроэкономическая политика — консервативность в области расходов, создание резервных фондов, защита Центробанка от лоббистов инфляционного финансирования — была именно достижением президента и правительства.

Сейчас от этой макроэкономической политики остались обломки — и в части расходов целые статьи бюджета уже давно не находятся ни под чьим контролем (достаточно посмотреть, как связаны запланированное и реальное финансирование в лоббистски сильных отраслях), и резервные фонды защищены не так хорошо, как раньше. Однако есть участки экономического фронта, на которых макроэкономика удерживает позиции. Например, инфляция в среднем снижалась. В частности, потому, что Центробанку удается — удавалось даже во время острой стадии финансового кризиса — отбивать нападки тех, кто хотел бы финансировать предприятия за счет печатания денег.

То, что ситуация, когда кто-то пытается выбить — прямо как в начале 1990-х — кредит у ЦБ для своего проекта, плохая, понятно каждому. Действительно, если фирма не может получить кредит на рынке или у коммерческих банков, то, значит, ее кредитовать невыгодно. Если ее невыгодно кредитовать коммерческим банкам, то невыгодно и ЦБ. То есть такой кредит может быть только следствием «политического ресурса» и является, по существу, перераспределением государственных денег частным лицам. Слегка закамуфлированная коррупция.

Более сложный вопрос — почему нельзя заставлять ЦБ снижать процентные ставки для всех фирм в экономике. Почему ЦБ по закону независим? Почему делается так, чтобы президент, Дума или какая-то политическая комиссия не могли говорить центробанкирам, какую ставку процента назначить? Независимость ЦБ основана на долгом и болезненном опыте: во многих странах политическое давление на денежные власти приводило к инфляции. (Наш опыт начала 1990-х лишь один, хотя и яркий пример.) Просто потому, что у инфляционного финансирования нет никаких отрицательных сторон в краткосрочной перспективе — печатание денег (снижение ставки, расширение ломбардного списка, снижение требований к резервам) всегда имеет непосредственные положительные последствия. В любой момент министр экономики, отвечающий за рост сегодня, этому рад. И рады менеджеры фирм, получающие дешевый кредит сегодня. Однако инфляция убивает экономический рост, и, чтобы разорвать эту связь (интерес политиков к печатанию денег), была придумана специальная юридическая схема, защищающая тех, кто отвечает за борьбу с инфляцией от политического давления, — независимый Центробанк.

Сейчас, когда наступили тяжелые — экономически — времена, низкие темпы роста и растущая инфляция, эта независимость становится особенно важной.

Дополнительные соображения:

Мысль об этой колонке у меня - несмотря на всю ее актуальность для текущего момента у нас в стране - при чтении результатов опроса, проведенного одним институтом Чикагского университета. Вопрос задавался американским макроэкономистам, причем список опрашивамых был сбалансирован по политическим взглядам. То есть все в этом списке - профессиональные экономисты, специалисты по макро и плюс к этому - представители разных частей американского политического спектра, от последовательных консерваторов до последовательных дирижистов. Конечно, политические взгляды не помогают в научной деятельности, но вопрос, который задавался - вполне практический и ответ в принципе может зависеть от политических взглядов.

Вопрос там - отношение к инициативе, которая поставила бы политику американского центробанка в зависимость от парламента. Понятно, что как российский ЦБ, так и американский зависят от политических структур - президент предлагает, парламент утверждает, но тут речь идет - как и у наших "спецов" - именно о прямом контроле парламента (или его комиссий) над денежной политикой. Это сейчас - мечта республиканского большинства в палате представителей (низкие ставки процента невыгодны "классу рантье").

Так вот результаты - ни один макроэкономист (повторяю - представлены все части политического спектра) не поддержал идею парламентского контроля. Различается степень уверенности в своей реакции (там можно выбрать уровень), но не ответ.

Интересно, кстати, что даст опрос наших макроэкономистов. Число специалистов по этой тематике (скажем тех, кто имеет хоть одну публикацию по макро в топ-200 мировом журнале в последние 20 лет) так мало, что можно попробовать опросить всех. Тогда можно не балансировать по политическим взглядам - тем более, что про большинство трудно сказать, какие у них политические взгляды.

Экономист, проректор ВШЭ Константин Сонин: «От изоляции может что-то улучшиться – это чистая фантазия»
 

http://tvrain.ru/articles/ekonomist_...tazija-373541/
23:17 04 августа 2014 26007 4
Санкции Запада против России

Главный редактор портала Slon.ru Андрей Горянов обсудил с экономистом, профессором ВШЭ Константином Сониным, как на инфляцию будет реагировать Центробанк, будут ли усиливаться санкции Запада против российской экономики и как Россия будет на них реагировать.

Горянов: Я хотел бы сначала поговорить о таком важном событии, которое произошло на прошлой неделе, это повышение ставки Центробанка. В общем, довольно неожиданной, третий раз в году. Мне казалось, что это странное решение. Как вам кажется, это правильное решение в текущих условиях или не совсем?
Не пропустите:
Как удивить зрителя за шесть с половиной секунд. Лекция Александра Любимова

Сонин: Оно мне не показалось неожиданным. Если посмотреть на две вещи – на закон о Центральном банке и на показатели инфляции – то можно было бы догадаться, что Центральный банк собирается поднять ставку. Потому что инфляция высокая, и она выше, чем те цели, которые были заявлены. У Центрального банка, если почитать закон о Центральном банке, нет никаких других забот, кроме стабильности денежной системы, то есть борьбы с инфляцией. Никакой другой заботы у Центрального банка нет.

Горянов: Еще есть, во-первых, валютный курс, если мне не изменяет память.

Сонин: Если мне не изменяет память, Центральный банк не отвечает за валютный курс.

Горянов: Окей. Но, с другой стороны, помните, когда перед назначением Эльвиры Набиуллиной, речь шла о том, что ЦБ становится потихоньку институтом, который частично отвечает за рост экономики, если не полностью, во всяком случае, принимает участие, и не сводится до узкого института, который отвечает за инфляцию и только.

Сонин: Это давний спор. Но все-таки российский Центральный банк пока, как это устроено, отвечает не за рост, он отвечает за то, чтобы не было инфляции.

Горянов: Мы понимаем, что в текущих условиях поднятие учетной ставки – во многом это такой эффект нажатия на тормоз, когда экономика и так медленно едет. Мы нажимаем на тормоз, чтобы она замедлилась еще. Разве нет?

Сонин: Это не совсем так. Нет особенных причин предполагать, я бы даже сказал, что нет никаких причин предполагать нынешнее замедление российской экономики, то, что мы наблюдаем последний год или последние полгода, что это связано с недостатком денег в экономике, с тем, что они слишком дороги. То есть мы видим высокую инфляцию, мы видим, что у нас низкая безработица. Что делать Центральному банку? Центральный банк, борясь с инфляцией, единственное, что он может сделать, это повышать ставку.

Горянов: Кажется логичным, но, с другой стороны, кредит дорожает, как следствие этого. Соответственно, в тяжелых условиях для российской экономики любой экономический агент будет брать меньше кредита, брать меньше денег, меньше инвестировать.

Сонин: Стоимость кредита зависит не только от политики Центрального банка, она зависит от многих вещей. В частности, она зависит от инфляции, потому что для того, чтобы компании брали кредит, когда они принимают свои решения, они учитывают, какая будет инфляция, соответственно, для них важна не номинальная ставка, а реальная ставка, на которую так напрямую ЦБ влиять не может. У Центрального банка есть задача бороться с инфляцией, он с ней борется. Что тут неожиданного?

Горянов: В общем, наверное, нет. А вам кажется, что в текущих условиях Центральный банк РФ должен ли он проявлять большую независимость для того, чтобы отвечать за экономическую политику?

Сонин: Мне кажется, фундаментальный факт – это то, что нет никаких свидетельств. Если мы возьмем другие страны, если мы возьмем нашу страну, Центральный банк в тех обстоятельствах, которые у нас сейчас, такой перегретый рынок труда может каким-то образом помочь росту денежной политикой. Те люди, которые говорят «снизьте ставку», у них в голове странная и неправильная модель экономики.

Горянов: А какая правильная?

Сонин: Правильная, что нужно учитывать больше факторов, что фирма принимает во внимание не только номинальную ставку процента, но, прежде всего, реальную ставку процента, которая связана с инфляцией. И для того, чтобы в экономике были условия для инвестиции, нужно много вещей, которые вовсе не являются инструментами или рычагами Центрального банка.

Центральный банк не управляет инвестиционным климатом, он не отвечает за качество институтов, он не может помочь в судебных или контрактных спорах между субъектами экономики. Соответственно, если эти стимулы, стимулы, связанные с плохой защитой прав собственности, с плохой работой судов, с политической неопределенностью, если эти механизмы не работают, Центральный банк никак не может помочь. Если он будет пытаться сделать что-то с помощью денег, он просто даст инфляцию, которая, прежде всего, ударит по населению в целом.

Горянов: Это правда. Константин, а вам кажется, что в текущем правительстве или даже в Кремле есть люди, которые серьезно думают об экономике? Все больше и больше кажется, что наша экономика примитивна. Вот у нас есть такой-то поток нефтедолларов, вот у нас такое-то поступление, а ценный климат абсолютно не интересует никого, потому что сама суть экономики примитивна. Вам кажется, что есть агенты влияния, которые способны изменить это положение, которые сейчас что-то делают?

Сонин: Мне кажется, все не так примитивно. Если посмотреть 15 лет правления Владимира Путина, все это время макроэкономическая политика была делегирована людям очень компетентным. Мы так говорим просто «поток нефтедолларов», но если поток нефтедолларов сопровождался бы неконсервативной, отвязной денежной политикой, у нас была бы все эти годы высокая инфляция, и это бы в значительной степени съедало то, что давало хорошие условия, низкая стартовая точка и эти высокие цены на нефть.

Это все можно было бы испортить, но благодаря тому, что и к расходам на продолжении первого десятилетия относились ответственно, из-за того, что были созданы фонды национального благосостояния, из-за того, что Центральный банк защищали в известной степени от политического давления, отчасти из-за этого экономика росла.

Горянов: Правильно ли я вас понимаю, что главная заслуга этих последних…

Сонин: Я бы сказал, что первых десяти лет из пятнадцати.

Горянов: Это создание относительного макроэкономического спокойствия и стабильности?

Сонин: Если мы сравним с тем, что было в 90-е годы, то, конечно, макроэкономическая политика в 2000-х была гораздо более стабильна и последовательна.

Горянов: Но цены на нефть были намного ниже.

Сонин: Тогда были гораздо более тяжелые обстоятельства, тем не менее, такого правила, что если хорошие обстоятельства, то и макроэкономическая политика будет ответственной, такого правила нет. Мы знаем примеры, видимо, на этих примерах научились. Мексика в конце 70-х, когда страны высоких цен на нефть проводили безответственную макроэкономическую политику, и получалось плохо.

Горянов: А вам не кажется, что мы сейчас переходим к этой безответственной макроэкономической политике?

Сонин: Мне кажется, что появились какие-то тревожные ноты, все больше разговоров, они особенно были слышны, когда назначалась Эльвира Набиуллина, что от Центрального банка ждут каких-то чудес, что если ЦБ понизит ставку процента, то это магическим образом запустит экономику. Хотя нет, не запустит, потому что отпущенная таким образом инфляция съест все положительное, что принесет снижение ставки.

Горянов: Да, но помимо всего этого накладываются еще новые эффекты. Сейчас уже очень серьезно идет речь о повышении налогов в той или иной форме, то ли добавляется налог с продаж, то ли повышается НДС, с одной стороны, мы слышим о недостаче бюджета, поэтому нужно срочно изъять деньги пенсионные.

Сонин: Смотрите, если бы у нас была низкая инфляция, скажем, 1-2%...

Горянов: Но ее нет.

Сонин: Если бы у нас была низкая инфляция, если бы была высокая безработица, и мы бы хотели так повышать налоги, тогда более мягкая денежная политика была бы естественным ответом на это. Но мы сейчас не можем себе этого позволить, у нас инфляция такая, что можно в сущности нынешнюю ситуацию называть стагфляцией.

В январе Ксения Юдаева сказала про угрозу стагфляции, и тут же на нее все набросились. Но сейчас можно сказать, конечно, в мягкой форме, но стагфляция вот она, есть рост ноль, инфляция 7-8%.

Горянов: С тенденцией к росту.

Сонин: Я бы сказал, что непонятно, кто, кроме Центрального банка, стоит на пути инфляции.

Горянов: И мы, скорее всего, имеем в будущем обесценение рубля, который, скорее всего, может быть сдержан только опять-таки Центральным банком.

Сонин: Обесценение рубля по внешним причинам лишь осложняет задачу Центрального банка.

Горянов: И разрушает его во многом план перехода к инфляционному таргетированию и свободному рублю, которые были заявлены Центральным банком, а Центральный банк последние полгода не очень способен его выполнять по независящим от него обстоятельствам, потому что вынуждены опять возвращаться…

Сонин: Ослабляющийся рубль, конечно, инфляцию при прочих равных повышает, соответственно, все задачи таким образом осложняет. Он заставляет Центральный банк держать более высокую ставку процента.

Горянов: Но экономика вроде как растет.

Сонин: Непонятно.

Горянов: Слабый рубль является следствием или дополнительным катализатором роста экономики? Я правильно понимаю, что в этом идея экономического блока сейчас?

Сонин: Хочется сказать, что в других обстоятельствах более слабый рубль мог бы помочь. Если мы возьмем последние полгода, рубль ослаб, но не похоже, чтобы это помогало.

Горянов: Но мы все-таки видим с вами какие-то зачатки роста, например, когда по итогам первого квартала провели опрос предприниматели, многие даже с оптимизмом смотрели в будущее, несмотря на странные разногласия. Там было порядка 50-60%.

Сонин: У меня другое ощущение от ощущений предпринимателей. Ну и пусть.

Горянов: Я сделал такое предложение – это был некий такой подъем патриотический подъем бизнеса и патриотическое ожидание, что сейчас мы быстро заключим контракт с Китаем, больше не будем с Европой общаться относительно нефти, включится импортозамещение, и вот-вот российская экономика поедет под патриотической волной. Насколько это справедливо?

Сонин: Понимаете, на опросы смотрят социологи, а экономисты смотрят на более земные переменные, которые можно потрогать руками. То есть социологи спрашивают: «Доверяете ли вы экономическому курсу правительства?», а экономисты смотрят, сколько людей обменяли рубли на доллары. Это, в сущности, ответ на тот же вопрос, но только в отличие от социологов, которые мало ли что придумают, у экономистов это более реальные данные. Если мы посмотрим на то, сколько инвестируется, сколько капитала уходит за рубеж, нет ощущение оптимизма.

Горянов: Я с вами вынужден согласиться. Давайте поговорим об отдаленном будущем России. Что вы видите на интервале 5-7 лет? Вы видите улучшения или все плохо?

Сонин: Непросто от денежной политики перейти к такому периоду, когда денежная политика не играет особой роли. Конечно, очень интересно было бы узнать, что будет через 5-7 лет.

Горянов: Ну у вас же есть свое видение, может быть, не как экономиста, а как публициста в некотором смысле.

Сонин: По поводу долгосрочного роста, то, что я говорил здесь год назад, это не меняется. У нас страшно архаичная система правительства, у нас страшно развиты институты, у нас и контрактное право, и суды, и полиция работают плохо. Это то, из чего складывается долгосрочный рост, тот рост, на который не влияет денежная политика. Поскольку в этих сферах пока никакого прогресса не видно, но не знаю, чего ожидать, почему ожидать какого-то роста на перспективу 5-7 лет.

Горянов: А вам кажется, это ухудшилось или немножко улучшилось?

Сонин: Мне кажется, ухудшилось, потому что правительство, руководство страны явно озабочены другими вопросами, экономический рост и те реформы, которые нужны для экономического роста, явно отошли на второй план.

Горянов: А что может заставить правительство и экономический блок, Кремль вернуться к этому вопросу?

Сонин: Улучшение геополитической обстановки и ухудшение экономической.

Горянов: А насколько ухудшение экономической? То есть что должно произойти, мы должны три года быть в стагфляции, у нас должна увеличить безработица?

Сонин: Понимаете, это все будет постепенно. Если у нас будет три года стагфляция продолжаться, то, что последние полгода, то это не значит, что в какой-то момент в голове у руководства повернется что-то. Но постепенно у них будет накапливаться понимание, что экономически это происходит не то, что нужно.

К сожалению, в этой ситуации возможно прибегнуть к тем рецептам, которые в других странах пробовались и оказывались плохими. Например, я ожидаю новых атак на Центральный банк с тем, чтобы поставить выдачу кредитов под какое-то централизованное политическое управление, чтобы можно было говорить, кому давать кредиты, кому не давать.

Горянов: И по какой ставке.

Сонин: Я думаю, что просто давить, чтобы как можно меньше ставка была.

Горянов: И это будет еще больше разрушать экономические отношения.

Сонин: Мне кажется, что человечество огромную цену заплатило за понимание того, что Центральный банк должен быть относительно независимым, что за инфляцию должны отвечать не те же люди, которые отвечают за остальные аспекты экономики. И будет жалко, если мы как-то в угаре других проблем пожертвуем этим знанием.

Горянов: А вам кажется, что это знание сейчас уже приносится в жертву?

Сонин: Мне кажется, что все время ведутся такие разговоры, что нужно, если вы слушали дискуссию прошлой недели, что вот Центральный банк – гады, подрывают экономический рост. Это не они подрывают, они просто реагируют на высокую инфляцию.

Горянов: Объясните тогда мне и телезрителям, если пойти на поводу у воображаемого или вполне себе реального Владимира Якунина, который на Петербургском форуме, и Глазьев в том числе, как можно скорее высвободить резервы, не инвестировать в американскую экономику, и срочно пустить все в инфраструктуру. Это же стимулирует экономический рост.

Сонин: Когда они рассуждают об экономике, толком трудно прокомментировать. Почему наши деньги держатся в американских трежерис? Потому что нет другого более безопасного актива, в мире нет абсолютно надежных активов. У нас есть решение, оно может быть у семьи, оно может быть у страны, что какая-то часть денег должна быть сбережена.

Воображаемый Глазьев в нашем воображении будет рациональнее, чем он есть в жизни, но, допустим, он рациональный, один вариант – хранить это в американских ценных бумагах, другой – это построить дороги или что-то такое. Представьте себе, что мы это сделали. Но если у нас начинается кризис, как было в 2008 году, то, что было в американских трежерис, это можно использовать, их можно продать, можно получить доллары, можно выпустить дополнительные рубли, они будут не инфляционными, если у нас есть против них доллары.

А что если у нас построена инфраструктура? Пенсионерам не покажешь дорогу, что вот, чтобы выплатить пенсии, а мы вместо этого дорогу построили. Это просто не надежный актив.

Горянов: А если занять? У нас долг довольно низкий.

Сонин: Секундочку. Наш Якунин с Глазьевым предлагают продать облигации американского казначейства, чтобы занять в долг?

Горянов: Нет. Это в случае ухудшения экономической ситуации. Это я уже дополняю.

Сонин: Это очень простое соображение. Если вы хотите что-то отложить на «черный день», это нужно откладывать в надежный актив. Хотелось бы жить в каком-то более идеальном мире, в котором есть более надежные активы, чем ценные бумаги американского казначейства. Но в том конкретном мире, в котором мы с вами живем, нет более надежного актива, хотя, конечно, он по многим причинам несовершенен.

Горянов: Не все экономически успешные страны так себя ведут.

Сонин: Да практически все.

Горянов: То есть это довольно типичное поведение для любой развитой экономики?

Сонин: Да и для обычного человека. Многие люди, которые думают, как им что сберечь, они это сберегают именно в ценных бумагах европейского Центрального банка или американского казначейства.

Горянов: А если у человека не слишком хорошая квартира, если у него плохие инфраструктурные вещи, течет кран, он сначала кран чинит, а потом сберегает. Я вот к этому.

Сонин: Это я согласен, такой вопрос можно ставить – нужно ли нам что-то сберегать на «черный день» или нужно проедать сегодня. Это законный вопрос, это вопрос для парламента и политического руководства. Но не нужно придумывать, что мы можем сберечь каким-то другим образом.

Горянов: Нет, об этом речь не идет.

Сонин: Но я уверен, что эти люди, безответственные макроэкономисты, если они так прямо предлагали президенту или народу, что у нас вопрос стоит так – мы предлагаем проесть сейчас…

Горянов: Они, в общем, так и предлагают.

Сонин: Если бы они так говорили, это было бы честно.

Горянов: Я говорю, скорее, про Якунина, который предлагает напрямую новую индустриализацию, срочно инвестировать в дороги, в железные дороги.

Сонин: Понимаете, экономика устроена не так уж просто. Все говорят «срочно провести индустриализацию», но если мы посмотрим на примеры индустриализации, которые мы видели, ту мы увидим, что, например, сталинская индустриализация, надо понимать, что это был восстановительный рост после крупнейшего в российской истории экономического провала – Первой мировой войны и Гражданской войны.

Горянов: То есть эффект низкой базы?

Сонин: Эффект очень низкой базы, огромного падения ВВП на душу населения до этого. Кроме того, тогда был в какой-то мере искусственно созданный, но огромный запас рабочей силы, сейчас этой рабочей силы нет.

Горянов: И дешевой рабочей силы.

Сонин: Да, сейчас у нас нет абсолютно никакой дешевой рабочей силы. Если сейчас тратить больше денег, почему это приведет к чему-то, кроме роста цен и зарплат? А рост зарплат в такой ситуации приведет к росту цен, а не к росту благосостояния.

Горянов: Еще к росту экономики в целом, к росту ВВП, таким образом, я не знаю…

Сонин: А таких примеров нет, чтобы с помощью инфраструктурных проектов в той ситуации, когда безработица такая низкая, можно было бы вызвать экономический рост. У всех в голове выход американской экономики из Великой депрессии сначала с помощью рузвельтовских проектов, потом реально во время роста военных расходов во время Второй мировой войны. Но вы понимаете, на какую это огромную безработицу опиралось?

Горянов: С одной стороны, да, с другой стороны, давайте вернемся к недавнему прошлому. Это знаменитый «вертолет Бен Бернанке», который, по сути, летал над Америкой и раскидывал деньги.

Сонин: Правильно, но опять-таки в Америке была большая безработица после кризиса 2009 года, он удвоил безработицу. В этот момент денежная политика действительно может помочь. Но чем наши нынешние обстоятельства похожи на эти? Да ничем.

Горянов: Мне, с другой стороны, кажется, что наша безработица, о которой мы с вами говорим, она совершенно иная, реальная безработица намного выше, чем цифра «Росстат».

Сонин: Что такое «реальная безработица по сравнению с цифрами «Росстат»? вы имеете в виду, что многие люди работают на таких работах…

Горянов: Абсолютно верно, с низкими зарплатами, но числятся, но не ходят на работу, они работают где-то еще.

Сонин: Правильно, и это говорит о том, что нужна какая-то структурная перестройка, но почему это вопрос расходов, почему это вопрос денежной политики, совершенно непонятно. Это вопрос, прежде всего, стимулов для бизнеса, для создания рабочих мест. Даже непонятно, почему это относится к инфраструктуре? Если у вас нет стимула для бизнеса инвестировать, чтобы извлекать прибыль, да какие вы бы дороги ни стоили, все равно ничего особенного не будет давать.

Горянов: Не существует никакого трюка, при котором вливанием деньгами в экономику можно заменить институты?

Сонин: Нет. Причем похоже, что сейчас у нас в России работаем в таких показательных обстоятельствах для этого. Я же говорю, что у нас есть такие уникальные свойства, в частности, такой тяжелый рынок труда на всех уровнях. Как из этого вырваться без структурных реформ, совершенно непонятно.

Горянов: А если мы поговорим о некоем изоляционизме, в который мы сейчас попадаем, нежелание Америки и Европы работать с Россией. Может ли это…

Сонин: Это как то, что вы заболели гриппом, может ли вам помочь, что вы еще сломали палец?

Горянов: Вряд ли, но я вам приведу другой пример. Первая мировая война, если вы помните, Англия объявила торговую войну Германии, надеясь таким образом притушить германскую экономику. И получился удивительный эффект, что Германия, наоборот, усилила свое военное производство, и в некотором смысле даже ее экономика окрепла. Это был совершенно неожиданный эффект для английского правительства. Может ли произойти что-то подобное на территории РФ?

Сонин: Есть несколько таких эпизодов, когда в какой-то стране, как в гитлеровской Германии, например, в первые годы Гитлера вырастает быстро ВВП на душу населения за счет того, что вырастает выплавка чугуна или еще чего-то. Но помните, что у нас ВВП на душу населения, все эти показатели интересуют только в той степени, в которой они отражают рост уровня жизни. Понятно, что выплавка чугуна никак на росте уровня жизни не сказывается. Поэтому даже не очень понятно, почему нас эти эпизоды должны интересовать.

А если мы говорим вообще про изоляционизм, опять-таки от изоляционизма очень трудно придумать что-то хорошее. И каждый человек может думать про это как про последствия изоляционизма – представьте, что я буду теперь покупать продукты не в магазине, а я их буду производить сам, картошку выращивать. Надо понимать, что каждый человек может вырастить картошку, это несложно, ее можно в горшке на окне вырастить, но это будет отнимать время и силы от производства других вещей.

Горянов: А если не в том магазине, а в другом, не в западном, а в китайском?

Сонин: Если мы производим что-то вместо того, что мы раньше покупали, это значит, что теперь мы что-то не производим, вместо чего мы производим вот это, причем это менее эффективно, чем когда мы то продавали, а что-то покупали.

Горянов: Возможно. Но если купить в другом месте, мы раньше покупали нефтегазовое оборудование в Германии и в Штатах, а теперь мы будем покупать такие же копии, но в Китае?

Сонин: А почему мы сейчас не покупаем в Китае?

Горянов: Возможно, это неудовлетворительное качество, возможно, еще по каким-то причинам.

Сонин: От того, что у нас возможности снизились, нам станет хуже, у нас, возможно, будет какая-то неявная цена, мы теперь дешевле будем покупать очень низкого качества, но то, что хуже станет, это совершенно непременно.

Горянов: Но не ужас-ужас, как в том анекдоте?

Сонин: Вот именно, никакой ужас-ужас нет, но то, что от изоляции может что-то улучшиться, это чистая фантазия.

Горянов: А хоть какие-то положительные эффекты от текущей ситуации вы вообще видите или нет?

Сонин: Я уже придумал несколько метафор. Представьте, что в какой-то семье жена сломала ногу, если муж от этого бросит пить и получит новую специальность, станет больше зарабатывать, мы скажем, что от того, что жена сломала ногу, семье стало в целом лучше. Но, с другой стороны, он же мог бросить пить, получить новую специальность и без сломанной ноги у жены. Вот это лучшее – это не то, что ужас-ужас, но это ничего хорошего.

Горянов: А когда экономика станет еще хуже? Сейчас у нас худо-бедно, но …

Сонин: Свет горит, трамвай ходит.

Горянов: В общем, в Москве все прекрасно, в регионах пока ничего.

Сонин: Я, честно говоря, надеюсь…

Горянов: Что не станет?

Сонин: Что все, что у нас есть, это никуда не исчезнет. Все-таки так хочется верить, что худшее, что нам угрожает из таких реалистичных экономических сценариев, это длительная стагнация, то есть то, что мы не будем жить с каждым годом лучше. Весь мир в среднем с каждым годом живет все лучше и лучше. Мы, например, в 70-е, 80-е отставали не только от развитых стран, но даже от мира в среднем. Я так надеюсь, что это худшее, что нам угрожает, что падения уровня жизни у нас не будет.

Горянов: И средний класс останется, в общем, примерно в таком же количестве, в котором он есть сейчас?

Сонин: В таком же и в тех же границах Московской кольцевой автодороги.

Плохой сигнал «Роснефти»
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...ignal-rosnefti
Зачем национализация, если правительство не может извлечь деньги из компании и оказывается в роли дающего?

Vedomosti.ru
18.08.2014, 00:03

Эта публикация основана на статье «Плохой сигнал “Роснефти”» из газеты «Ведомости» от 18.08.2014, №150 (3654).

Основной экономической сенсацией прошлой недели стала информация о том, что «Роснефть», одна из крупнейших нефтяных компаний в мире, обратилась к правительству с просьбой о помощи — например, о льготном займе в 1,5 трлн руб. Поразил и масштаб (сумма больше расходов федерального бюджета на здравоохранение и образование), и смысл просьбы: для постороннего наблюдателя сама идея обращения нефтяной компании за помощью к правительству кажется странной. В конце концов, зачем было национализировать ЮКОС (если не обсуждать вопрос о чьем-то личном обогащении или персональной политической выгоде)?

Опыт показывает, что правительства развивающихся стран извлекают больше денег из национализированных компаний, чем с помощью налогообложения — из частных. (У правительств развитых стран это в меньшей степени проблема: они более успешно собирают налоги.) Но в чем смысл национализации, болезненной и затратной, если в результате правительство не имеет возможности в тяжелый момент извлечь дополнительные деньги из компании (например, сократив зарплаты менеджеров и инвестпрограммы), а, наоборот, оказывается в роли дающего?

Помимо этой специфической проблемы есть общая сложность с выдачей государственных денег в долг госкомпании. Представьте, что BP или Exxon обратились к российскому правительству за деньгами, получили их взаймы и не смогли расплатиться. У кредитора будет возможность получить что-то взамен своих денег — залог (если он будет) или часть имущества (например, акции). Тот факт, что кредитор получит часть имущества должника, в случае если тот не сможет расплатиться, создает должнику правильные стимулы.

А что произойдет, если не расплатится по долгу российскому правительству «Роснефть»? Что можно у нее забрать в этом случае? Правильно, ничего. Потому что она и так практически целиком принадлежит государству. Значит, в этом случае долг не создает правильных стимулов для должника.

Однако и эта «общая сложность» — не последняя странность, связанная с обращением «Роснефти» за помощью к правительству. Само обращение — сигнал об эффективности и устойчивости компании, и сигнал плохой. Санкции, наложенные на компанию и затрудняющие обслуживание ее долгов, — это часть того мира, в котором живут крупные нефтяные компании. Для Exxon и BP управление политическими рисками — и внутри стран, с которыми они работают, и геополитическими — давно одна из главных, если не главная технологическая задача.

Если «Роснефть» не может справиться с долгом в изменившейся политической ситуации, значит, компания не оптимально устроена и плохо приспособлена для работы на рынке. Не исключено, например, что размер («самая большая нефтяная компания в мире») слишком велик. В этом случае от компании ожидаются предложения: какие активы будут проданы, какие издержки сокращены, чтобы она и дальше могла быть тем, чем должна, — эффективной и устойчивой дойной коровой для нашей страны.

Автор — профессор, проректор НИУ «Высшая школа экономики». Мнение автора является его личной точкой зрения

А что «déjà», когда уже - ни слёз, ни звёзд в душе?
 

http://www.echo.msk.ru/blog/ksonin/1386102-echo/
Несколько отдельных соображений про экономическую политику последнего времени.

1. Ограничения на импорт продовольствия.

Все, по-моему, известные новостные агентства спросили, что я думаю про ограничение импорта продовольствия. Ничего не думаю – как стратегическое действия эти ограничения не имеют никакого смысла. Просто признак дисфункции власти – решение, видимо, принималось не только без участия экспертов (экономистов или специалистов по внутренней политике стран ЕС и Америки), но и без участия экономических министров.

Долгосрочных последствий для сельского хозяйства не будет – чтобы что-то изменилось, нужно, чтобы все в этой отрасли (инвесторы, менеджеры, работники) поверили, что это надолго. Само собой, никто в это поверить не может – эти ограничения могут быть отменены в любой момент – или нынешним правительством (явно или неявно – например, закрывая глаза на ре-импорт через Белоруссию), или тем, которое придёт после Путина. Краткосрочные последствия для отрасли будут – кто-то сильно одноразово обогатиться за счёт выделяемых субсидий.

Несмотря на то, что самый компетентный из пишущих на эти темы автор считает, что ограничения на импорт уже сказываются на инфляции (а также здесь), мне кажется, что последствия будут одноразовыми (хотя и растянутыми на несколько месяцев). Повышение уровня цен и снижение уровня жизни. Особенно сильно запрет скажется на большей части населения – всех, кроме самых богатых и «верхнего среднего класса» (10-15% самых богатых). Вопреки распространившейся идее, что запреты сильно повлияют на тех, кто есть пармезан и суши, повлияют они как раз не на них – потому что у них еда – это не более половины всех расходов, как у «бедной половины», а гораздо меньше. (Вообще политически эти меры выглядят как будто взятыми из конца 1980-х – про каждое действие правительства можно было подумать, что они это делают нарочно себе в ущерб. Эта аналогия не только мне приходит в голову, надо сказать.)

2. Инфляция

Основной внутренней угрозой для инфляции является, на мой взгляд, повышение зарплат чиновником. Понятно, что, когда повышается зарплата чиновникам, фирмы вынуждены повышать зарплаты всем, кто мог бы работать чиновниками, но не идёт в госсектор, потому что там зарплата меньше. (Герман Греф ещё три года назад пытался это объяснить – повышая зарплаты в сфере безопасности, правительство автоматически повышает её всем частным охранникам и сотрудникам служб безопасности банков.)

Основной защитой от инфляции является стагнация производства и позиция ЦБ. Насколько им удастся удержать свою позицию – понятно плохо; давление всё возрастает. Возможно, будет создана какая-то «координационная комиссия», которая обеспечит политический контроль над денежной политикой; возможно, ЦБ будут заставлять предоставлять всё больше кредитов и «кредитов» Сберу, ВЭБу и ВТБ, которые, в свою очередь, будут выдавать всё больше политически мотивированных кредитов предприятиям – так или иначе, сейчас позиция ЦБ защищает от инфляции, но сохранять независимость всё сложнее.

То, что мягкая денежная политика может как-то помочь расширению производства (то есть росту) в отсутствие свободных мощностей и неиспользованной рабочей силы – иллюзия (вызванная неграмотностью). К сожалению, иллюзорность чего-то – не гарантия от того, что это не будет использоваться.

К такой политике (заведомо порочной) относится и контроль над ценами на потребительских рынках. Контроль над ценами на таких рынках не может не привести к дефициту и чёрному рынку, а если что-то верно в теории, то оно, как правило, верно и на практике.Если кому мало примера СССР, в котором контроль над ценами привел к позорным карточкам на базовые товары, есть современные – Аргентина, как правильно указывает Максим Миронов, и Венесуэла, которая, похоже, даст нам в ближайшие годы пример краха, похожего - на пути к концу, во всяком случае - на крах правительства Альенде.

3. «Импортозамещение»

Импортозамещение не является чистой фантазией: есть примеры – и не только единичные - успешных импортозамещений и есть предмет для обсуждения. Однако надо понимать, что исторически успешные «импортозамещения» - это всегда в чистом виде «догоняющее развитие». То есть берётся что-то, что успешно производится в развитых странах и развивающаяся страна сама выучивается это производить. То есть, уж как минимум – тот, кто говорит одновременно про «импортозамещение» и «инновации» - заведомый шарлатан. (Если, конечно, не определять инновации как «внедрение у нас давно разработанного и успешно производимого где-то» продукта.)

Упор на догоняющее развитие, раз уж такая стратегия принята, должен был бы сопровождаться облегчением – и законодательным, и практическим – доступа технологий, людей и идей в нашу страну, но не сопровождается. То, что сейчас происходит – столкновение лоббистов за субсидии, давно предсказывалось в политических разговорах, но в терминах экономической политики – это чистой воды рентоориентированное поведение, затратная непроизводительная деятельность. Кроме того, и здесь, как и части последствий запрета на импорт продовольствия для сельского хозяйства, важно, что участники процесса верили, что вводимые ограничения надолго - а почему вдруг они должны верить? Эта политика опирается на узкие заинтересованные слои и, значит, может быть легко свернута.

Может ли импортозамещение сопровождаться ростом уровня жизни? Вряд ли. Хорошая аналогия (в краткосрочной перспективе) - попробуйте вместо того, чтобы покупать продукты для еды, их выращивать. Конечно, каждый может вырастить картошку и морковку, но для подавляющего большинства удобнее и выгоднее работать за зарплату, а на деньги покупать еду. То же самое для страны - в отсутствие свободной рабочей силы те. кто будет производить что-то вместо импорта (хоть яблоки, хоть iPadы), перестанут производить то, что они сейчас производят. То есть мы не только будем платить больше за "российский эппл" (если бы его можно было сделать дешевле iPada, то он бы и так вытеснил iPad с рынка), но и будем больше платить за российские яблоки (потому что часть ресурсов, которые тратятся на их производства, теперь идут на импортозамещение).

Бессмысленно толкать собачку за поводок
 

Хотел было написать о тому, почему неправ Алексей Улюкаев, написавший в "Ведомости" про то, что увеличение бюджетных расходов поможет российской экономике, но вот Сергей Журавлев написал так хорошо, что мне просто добавить нечего. Да, я уже пальцы отбил писать, что активная денежная политика помогает только тогда, когда есть "разрыв" - разница между потенциальным выпуском (который определяется долгосрочными факторами типа институтов и среднесрочными типа капитальных инвестиций) и реальным. Но сейчас ничего на это не указывает (типичным признаком была бы высокая безработица). А инфляция высокая и, возможно, растет (только что были одноразовые толчки цен вверх, так что понять сложно).

Сергей - единственный, по-моему, экономически грамотный российский журналист. Или как бы это точно сказать - единственный грамотный макроэкономический обозреватель (грамотных "отраслевиков" много, много - чуть глупость не написал). Если честно, у меня есть небольшая "глобальная" претензия - в его блоге/колонке есть некоторая тенденция "перерационализировать" конъюнктуру, но это, наверное, просто издержки необходимости писать часто. Не значит, что я со всем согласен (например, у нас был спор о том, в какой степени QE влияет на фондовый рынок - не сильно, не определяюще, кажется мне), но в целом без этой колонки (в "Эксперте") и блога за состоянием российской экономике не уследишь.

Почему частная собственность не спасла Россию?
 

http://slon.ru/calendar/event/1153402/
http://slon.ru/upload/iblock/2f0/2f0...e85d74001c.jpg
Мы продолжаем публиковать материалы лекций, прочитанных экспертами в рамках работы летней школы Gaidpark, организованной Фондом Егора Гайдара. Все они состоялись в конце июля. Сегодня у нас краткая версия текста выступления Константина Сонина, проректора Высшей школы экономики.

Экономисты умеют делать выводы из двух источников – либо из больших массивов данных, но тогда проблема в том, что данные надо очень сильно мучить, чтобы они дали результаты, имеющие хоть какой-то смысл, либо из описания случаев, но случаев не так уж много.

Что экономисты знают про экономический рост? Они на нем совершенно зациклены, потому что это редкая вещь. Двести лет назад во многих странах люди жили примерно так же, как две тысячи лет назад: хотя часть богатела, в среднем уровень богатства на душу населения там не рос. А потом начал расти очень быстро. Тому есть свои причины, о чем написано много книг, но теперь ясно, что долгосрочный экономический рост – это в очень большой степени фактор, определяющий наше будущее.
http://slon.ru/images2/2014/09-05/content_sonin1.jpg
http://slon.ru/images2/2014/09-05/content_sonin2.jpg
На этом графике изображен логарифм американского ВВП в ХХ веке. Мы часто начинаем с Америки – но я дойду и до России, – потому что там больше всего экономистов, все эти вопросы сто раз изучены, и данные гораздо лучше посчитаны и нарисованы. Валовый продукт, производимый в стране, очевидно подчиняется какому-то страшно простому закону, потому что видно, что это просто прямая линия. Если мы возьмем этот график в более крупном масштабе, то мы увидим, что, конечно, линия не прямая. Вот тут хорошо видна Великая депрессия – самый большой экономический кризис в Америке в ХХ веке. Видно, как в 1929 году начинается резкое падение, а потом идет рост с небольшим перерывом на 1937 год.
http://slon.ru/images2/2014/09-05/content_sonin3.jpg
Чтобы проиллюстрировать мысль о том, как ужасно важен рост, можно посмотреть на две страны – Швецию и Аргентину, и здесь все тоже нарисовано за ХХ век. Значит, это доход на душу населения, а это валовый продукт на душу населения, причем он посчитан в долларах 1990 года, то есть это сравнимые между годами показатели. То, насколько хорошо жить в какой-то стране, можно измерять разными способами. Вот сейчас стало модно мерить количеством гаджетов, мобильных телефонов, всяких разных вещей. Можно проводить опрос. Но оказывается, что все эти перемены очень хорошо соотносятся с ВВП на душу населения. Если посмотреть на эти две страны, что мы видим? Во-первых, они были совершенно одинаковыми сто лет назад – и в 1900 году, и, как видно, в 1914 году. Эти страны еще обычно выбирают в качестве примера, потому что они не участвовали или практически не участвовали в мировых войнах; соответственно, все, что в них происходило, можно считать чисто экономическими проблемами. Итак, Швеция и Аргентина были одинаковыми и относительно богатыми, то есть ВВП на душу населения был выше, чем в 4/5 стран мира.
http://slon.ru/images2/2014/09-05/content_sonin4.jpg
Что еще видно на этом графике? Если мы проведем линию тренда, то есть такую линию, как было бы, чтобы попасть в ту же точку, если бы мы росли все время с одинаковым темпом. У Швеции было бы чуть больше 2% в год, у Аргентины – чуть меньше 1% в год. Что показывает эта картинка? Что тренд и экономический рост – это не только хорошая, но и очень жестокая вещь, что разница между темпами роста в одной стране и в другой может быть очень маленькой – на самом деле 1% чуть больше, я жестко округлил до 2%, и 1%. Но страны за сто лет просто разошлись: одна осталась богатой и стала экономическим лидером, развитой страной, а другая попала в третий мир. Несмотря на то, что в каждый год разница, казалось бы, совершенно незаметная, когда мы посчитали за сто лет, оказалось, что огромная. Если спросить аргентинцев, как они жили после 1950-го года, – ну, там были какие-то выборы, какие-то президенты, военные кого-то свергали, какие-то танки, потом кто-то вернулся, в общем, была жизнь, чемпионат мира выиграли по футболу, даже дважды, но тем не менее Аргентина оказалась очень сильно отстающей. Поэтому когда экономисты говорят про экономический рост, это в каком-то смысле объясняет причину их обсессии: даже небольшая разница в годовых темпах роста, если ее посчитать за десятилетия, дает такой результат, что он может отправить страну в другой мир.

Откуда берется тренд? Он происходит из накопления капитала и из технического прогресса, есть технологические источники экономического роста – с какой скоростью вы инвестируете при заданной рабочей силе и с каким темпом повышается производительность труда, то есть появляется больше капитала на одного рабочего. Спрашивается, что определяет этот тренд? Конечно, простой ответ состоял бы в том, что это темпы накопления капитала или темпы технического прогресса. Но и эти переменные тоже от чего-то зависят, и общий подход экономистов в последние десятилетия заключается в том, что это все сильно зависит от институтов защиты прав собственности.

Это может быть полиция, суд, какая-то другая организация, но в конечном счете они гарантируют, если ты что-то инвестировал или изобрел, то ты от этого нечто получишь.

В странах, которые не являются лидерами, таких как Аргентина или Россия, экономический рост в принципе мог бы быть быстрее, чем в развитых. Там – 2–3% в год, у нас мог бы быть выше. Первая причина – сложная макроэкономическая вещь: в развитых странах капитал уже находится на оптимальном уровне, там некуда больше инвестировать, а в таких странах, как наша, капитал на оптимальном уровне еще не находится, есть возможности инвестировать при том же уровне технологий, том же уровне труда. Если вы посмотрите на российское предприятие и на американское, то увидите, что на российском работает гораздо больше людей. Это означает, что производительность труда низкая, потому что можно было бы при таком же количестве людей иметь больше станков, больше оборудования, больше чего угодно. Вторая причина, почему развивающиеся страны могут расти быстрее, – они могут заимствовать технологические достижения, им не нужно тратить много денег на изобретение.

Но далеко не все развивающиеся страны растут быстрее, – наоборот, многие двигаются медленно. И в основном потому, что там плохие институты. Казалось бы, можно было бы инвестировать больше капитала, изобрести и внедрить какую-то технологию или практику, но поскольку те, кто мог бы внедрить или изобрести, знают, что у них все отнимут, они этого не делают. Соответственно, экономика не растет.

После этих общих слов я хотел показать важный слайд – он важен, и мне кажется, вам его показывали много раз, – слайд про тренд и цикл в экономике России в ХХ веке. На него интересно смотреть, потому что оказывается, что он отлично показывает глубокое преимущество экономического знания над историческом. Потому что историки, конечно, очень много знают и пишут про Россию в ХХ веке, а у экономистов как-то все гениально сводится в один слайд. Вот это ВВП на душу населения в процентах за ХХ век. Тут график покрывает даже 130 лет. Это было посчитано разными экономистами в течение многих лет; последнее – то, что жирным, – два года назад посчитали Андрей Маркевич и Марк Харрисон, и это данные за те годы, в которые из-за Гражданской войны статистика не велась.
http://slon.ru/images2/2014/09-05/content_sonin5.jpg
Что видно на этом графике? Во-первых, видно то, что я сказал про Америку и про тренд, мы можем провести за сто лет такую прямую линию, которая в целом описывает, что происходило. Также видно, что в ХХ веке было, грубо говоря, два больших экономических события. Вот вы, наверное, учились по какому-то старому учебнику. Революция – не важная вещь. Важная вещь – вступление России в Первую мировую войну, просто по некоторым причинам, которые вам совершенно не нужно знать, у нас роль революции во многих учебниках выпячена, а роль Первой мировой войны замалчивается. Но в принципе во всем мире Великой мировой войной называют Первую мировую войну, и у нас она сказалась сильнее, чем во многих других странах. Первая мировая война, революция и Гражданская война – это первое большое событие. Какое другое большое экономическое событие? Вот ваша Великая Отечественная война – ерунда, да и только. Переход к рыночной экономике – вот хочется сказать: экономическая катастрофа, которая началась где-то в конце 1980-х и привела среди прочему к переходу к рыночной экономике. Но я же говорю, посмотрите на масштаб: что такое спад производства, начавшийся в 1990-м году, и что такое Вторая мировая война. То есть вот то, что было в 1990-м году, экономически было гораздо более крупным событием, чем участие во Второй мировой войне, хотя по разным причинам мы на этой Второй мировой войне совершенно помешаны. Конечно, тут буквально каждый изгиб можно каким-то образом описать – например, большой террор, когда рост почти прерывается. Этот график важен по многим причинам.

Он бесит поклонников Сталина и индустриализации, потому что когда смотришь на данные, оказывается, что никакого чуда индустриализации и роста, собственно, не было, что безумный темп – ведь экономика растет очень быстро – был связан просто с глубиной падения, а не с тем, что в это время было нечто специальное сделано.

То же самое касается нашего роста после 1999 года: видно, что он очень сильно связан с глубиной падения, и если подумать, почему экономика так быстро росла после 1999 года, то потому, что до этого она так сильно упала. А когда она дошла в 2006 году до того уровня, с которого начала падать в 1990-м, начала расти плохо и медленно.
http://slon.ru/images2/2014/09-05/content_sonin6.jpg
Четыре года назад мои тогдашние коллеги, Сергей Гуриев и Екатерина Журавская, написали интересную и популярную статью, она даже не научная, потому что они просто построили вот этот график и его обсудили, нанесли на одну линию данные по ВВП на душу населения в России, а на другую – в Южной Корее. Южная Корея – розовая, а Россия – синие точки. Что было в этом графике интересного, точнее, что в нем было необычного? Кажется, что он совершенно совпадает, но мы знаем, что Южная Корея гораздо более богатая страна, чем Россия, по ВВП на душу населения. Южная Корея – это страна примерно уровня Швейцарии и Франции, то есть нас от этого, возможно, отделяют десятилетия. Откуда же график, где линии совпадают? Потому что они взяли Корею не в тот же год, который здесь написан, а на одиннадцать лет раньше. То есть для Кореи каждая цифра – это цифра на одиннадцать лет раньше. Соответственно, вот этот вот перегиб у нас и у них – это кризис 2009 года и так называемый Азиатский кризис 1997 года в Корее. Соответственно, вопрос в этой статье задан такой: сможет ли Россия продолжать расти после кризиса 2009 года таким же образом, как Южная Корея росла после кризиса 1997 года?
http://slon.ru/images2/2014/09-05/content_sonin7.jpg
Конечно, когда они писали статью, вот эти четыре точки еще не существовали, они на графике были нарисованы, но было неизвестно; если бы Россия росла так, как Южная Корея, то показатели были бы такие. Но на самом деле оказались значительно меньше. Ну и если посмотреть на экономические институты, на то, что защищает права собственности, что обеспечивает для бизнесменов стимулы инвестировать, развиваться, получать образование, двигаться вперед, то можно увидеть, что Россия не сможет выдержать темпа Южной Кореи одиннадцатилетней давности.

С одной стороны, все понятно, с другой – хочется сделать шаг назад и немного в этом механизме разобраться. Чтобы чуть подробнее поговорить, откуда вообще берутся институты, я хочу вернуться на уже почти двадцать пять лет назад, в 1990 год.

Экономическая дискуссия была примерно следующей: чтобы экономика развивалась, нужны хорошие институты защиты прав собственности. Откуда мы знаем, что был нужен новый путь развития? Многие думают, что вот когда говорят про преимущества рыночной экономики над плановой, где правительство указывает предприятию, что выпускать, и практически каждому гражданину, что потреблять, то это преимущество теоретическое. На самом деле нет. Теоретических, во всяком случае, простых доказательств, что рыночная экономика лучше, нет. Мы это знаем из того, что происходило в нашей стране с примерно 1929 года по 1990-е, и из того, что происходило в других социалистических странах. Это так близко к лабораторному эксперименту в масштабах целой страны, как только может быть, и этот эксперимент завершился очень четкой демонстрацией того, что плановая экономика гораздо хуже. В каком-то смысле она даже показала, что и вовсе не может существовать, потому что десятилетия плановой экономики закончились – мы видели на графике – огромным и совершенно катастрофическим кризисом. И, соответственно, когда этот кризис стал абсолютно ясен, началась дискуссия, что еще вообще можно сделать. Хотя было понятно – что бы ни происходило, оно будет двигать к обычному пути, вот к тому пути развития, по которому идут все страны.

Казалось бы, у нас есть такой эксперимент, когда все, что нужно для рыночной экономики, приходится изобретать с нуля, то есть принимать законы о банкротстве, законы, регулирующие фондовые рынки, регулирующие банки; Нужно эти банки создавать, потому что их вообще не существовало. Были нужны институты защиты прав собственности, хорошие законы, эффективные правоохранительные органы, не коррумпированные компетентные регуляторы. Тогда было понятно, что это все должно появиться здесь и сразу. Вот откуда это может взяться – гораздо более сложный вопрос.

Например, одной из самых бесспорных вещей, связанных с приватизацией в России, была приватизация квартир. В Советском Союзе очень маленький процент населения – меньше 1% – владел жильем. Но был принят очень простой закон: что человеку принадлежит та жилплощадь, на которой он живет в данный момент. Тогда все институты, обслуживающие куплю-продажу квартир, развились очень быстро, и сейчас они, конечно, по-прежнему несовершенны, но все-таки бесконечно более совершенные, чем двадцать пять лет назад, у нас есть нормальный человеческий рынок квартир. Наличие нормального человеческого рынка не означает, что на нем нормальные человеческие цены, но рынок-то есть.

У этой теории, тем не менее, были минусы. Например, из нее следовало, что не очень важно, каким образом проводится приватизация, потому что если идея приватизации, кому собственность попадет в руки. С другой стороны, будущее показало, что люди, ставшие обладателями крупной собственности, не сработали как источник политического спроса на хорошие институты. Они вовсе не лоббировали принятие хороших законов и, наоборот, старались решать коммерческие споры вне судебной системы.

Это не к тому, что, например, приватизация оказалась неуспешной, ее результаты привели к большому повышению эффективности. Есть целый цикл работ Дэвида Брауна и Джона Эрла, которые показывают, что сначала последствия приватизации были отрицательными, а потом положительными для одного и того же предприятия. Но, как я уже сказал, несмотря на то, что были большие надежды, что приватизация окажется чем-то, что создаст спрос на хорошие институты, оказалось, что если эта теория и верна, то она верна с какими-то очень большими поправками.

Откуда берутся хорошие институты? Экономические институты – это результат политического процесса. Мы знаем, что хорошие институты могут быть последствием устойчивой демократии. А есть ли устойчивые демократии, которые не являются богатыми? Такие есть. В этой стране на выборах голосует примерно столько же избирателей, сколько во всех демократических странах вместе взятых. Индия – очень бедная и очень устойчивая демократия. Но это один такой пример. В целом мы знаем, что хорошие институты, хорошие законы, не коррумпированное правительство могут быть последствием устойчивой демократии. В то же время есть подозрение и есть свидетельство, что они могут быть последствием чего-то еще. Вот что это еще? Теоретически, конечно, они могут быть последствием какой-то сильной руки.

Действительно, если у нас где-то есть какой-то царь или диктатор, понятно, что удерживать власть легче, если граждане живут хорошо. Исторически есть такие режимы, которые о гражданах вообще не заботились, а просто наращивали военную мощь, а людям становилось все хуже. Если вы посмотрите, например, на Кубу, то кубинцы сейчас живут примерно так же, как они жили при Батисте, то есть в конце 1950-х, у них примерно такой же уровень жизни, тогда как весь мир, включая нас, живет в два-три раза лучше. Еще более вопиющий пример, потому что там уровень жизни вообще упал, это Северная Корея, где все идет на поддержание власти небольшой группы людей, а никакого развития нет. Но ясно, что это экзотика, что большинство лидеров, большинство диктаторов заботятся о том, чтобы их стране было лучше. Или, скажем так, они не против того, чтобы их стране было лучше, если это не сильно задевает их режим, – я царь, почему бы мне не взять хорошие законы, например, скопировать с других стран, почему бы мне не сделать не коррумпированную полицию и все такое. Теоретически это вообще можно сделать. Практика более сложная.

Если посмотреть на такую практику, то есть недемократические страны, которые устроены не как наша сейчас или как Казахстан с Белоруссией, а как наша страна пятьдесят лет назад, когда нельзя было сказать, что правит один человек – правила партия. Таким образом устроен Китай, потому что в Китае с тех пор, как умер Мао Цзэдун, правит партия, а не люди. В Мексике между 1930-м и 2000-м годами вообще был идеальный пример такой институционализированной правящей партии, потому что никакой демократии не было, на выборах побеждала только одна партия, и кандидат от этой партии всегда выигрывал президентские выборы, но никакого шанса остаться дольше шестилетнего срока у него не было. То есть партия была значительно сильнее, чем индивид. То же самое отчасти было в коммунистических режимах, помимо нашей страны, помимо Советского Союза.

Могут ли хорошие институты основываться на такой форме организации политического процесса, на институционализированной правящей партии, – это такой, я бы сказал, открытый вопрос. Потому что из тех стран, которые у меня здесь перечислены, Мексика, например, добилась большого экономического прогресса и спокойно и гладко в 2000-е годы перешла к демократическому развитию, и это развитие пока что не прерывается. Коммунистические режимы кончили плохо. С другой стороны, Китай – это все-таки, даже если через несколько лет китайское чудо оборвется, редчайший случай, когда десятилетиями продолжаются рекордно быстрые темпы роста в недемократической стране. Примерно такая же, но с большим количеством оговорок, ситуация была в Японии после Второй мировой войны, то есть здесь можно сказать, что ответ пока неясен и даже возможно, что ответ: да, можно иметь хорошие институты, опирающиеся на такой недемократический режим. Если посмотреть на персоналистские режимы, то примеров в мировой истории, чтобы они дали хорошее и устойчивое экономическое развитие, можно сказать, просто нет. То есть все примеры кончаются каким-то образом плохо. С другой стороны, трудно предсказать направление эволюции, потому что были страны с персоналистскими режимами, которые довольно легко из этих режимов выходили, оказывались демократиями и дальше относительно быстро развивались. То есть и здесь есть некоторая оговорка

https://youtu.be/fHBIOXMFLHI

Незаметная катастрофа
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/news...aya-katastrofa

Почему экономические проблемы не воспринимаются так остро, как геополитические
15.09.2014
Vedomosti.ru

Во второй половине ХХ в. Аргентина пережила экономическую катастрофу, однако граждане этого не заметили. Здесь оба события важны — во-первых, была самая настоящая катастрофа. Во-вторых, она прошла практически незамеченной.

В чем состояла катастрофа? В 1950 г. ВВП на душу населения Аргентины, важнейший показатель экономического развития и уровня жизни, составлял ровно 100% от среднего по 12 ведущим европейским державам (74% от показателя Швеции, одного из тогдашних лидеров, и 154% — от Италии, одного из тогдашних аутсайдеров) и 54% от ВВП на душу в США. Страна развитого мира. К 2000 г. ситуация принципиально изменилась. Тот же показатель у Аргентины составляет 40% от шведского, 44% — от итальянского, 41% — от «группы 12» и 29% — от американского. Другой мир, развивающаяся страна.

Почему «осталось незамеченной»? Потому что все это время люди жили, работали, интересовались политикой. Какие-то были сильные лидеры, кто-то боролся с американским и британским империализмом, кто-то боролся с теми, кто боролся с американским империализмом. Была создана великая литература, прославившая страну в мире не хуже, чем литература ХIХ в. прославила когда-то Россию. Сборная по футболу дважды выиграла чемпионат мира. Один Марадона чего стоил! Были, конечно, тяжелые времена — шесть лет «твердой руки», когда правили генералы, поставившие своей задачей навести порядок не только во власти и экономике, но и в духовной сфере. (Кончилось все бессмысленным вторжением на соседнюю, никому не нужную территорию.) Были волнения, недовольства, но в целом жизнь шла, страна не распадалась, как Австро-Венгрия, Британская империя или СССР. Не было никакой одной «точки катастрофы».

Этот аргентинский пример показывает, как сложно объяснить — и руководству России, и гражданам, — в чем опасность нынешнего экономического курса. С одной стороны, этот курс совершенно катастрофический. С другой — эта катастрофа, выглядящая сейчас совершенно неизбежной, не будет похожа на катастрофу 1990-1991 гг., приведшую к катастрофическим политическим последствиям. Это катастрофа «аргентинского типа» — долгие годы медленного развития (у Аргентины в эти 50 лет были и рывки, и спады), которые потом, когда через несколько десятилетий оглянемся назад, окажутся потерянными.

Санкции, наложенные извне, и санкции, наложенные на самих себя, — это совершенно недопустимо. Они делают устойчивый рост — нельзя забывать, что нам нужно расти минимум на 2-3 процентных пункта быстрее Европы, чтобы ее догонять, — практически невозможным. С точки зрения экономического развития это не менее недопустимо, чем какие-то территориальные и тем более геополитические потери. То же самое относится к другим элементам экономической политики — уже сейчас расходы «на войну» (и в узком смысле — инвестиции в развитие вооружений, и в широком — от уроков НВП до мобилизационных планов для промышленных предприятий) несовместимы с устойчивым экономическим ростом.

Однако, похоже, ни населению, ни руководству экономические проблемы не кажутся страшными. Приоритет отдается «геополитике» — предмету, никак не связанному с проблемами нашей страны в 2014 г. Что же делать экономистам, чтобы привлечь внимание? Хотелось бы выдумать такие же фантастические страшилки, которыми пугают друг друга и ни в чем не повинных телезрителей инвалиды и ветераны холодной войны, — «НАТО у ворот», «жидобандеровцы», «распятый младенец», «киевская хунта», «пятая колонна»… только экономические. Курс будет 100 руб. за доллар! Россия превратится в Северную Корею — будем питаться травой! За долги придется всю нефть отдать Китаю! Дети пойдут в рабство к лифляндским баронам! Может быть, подействует?

Почему Набиуллина - лучший руководитель Центробанка
 

http://www.ng.ru/blogs/sonin/pochemu...entrobanka.php
09:39 17.09.2015

Почему Эльвира Набиуллина получила приз "лучшему руководителю ЦБ 2015 года" журнала Euromoney, объяснить довольно просто. Никакой ЦБ в мире не столкнулся в течение последнего года с такими тяжелыми обстоятельствами. Последствия крымской афёры сами по себе были бы достаточно тяжелыми - даже без идиотских контрсанкций ("импортозамещения"), только прибавивших забот ЦБ, но главный удар был нанесён, конечно, ценами на нефть, упавшими практически вдвое. Посмотрите на график, который я позаимствовал из блога Сергея Журавлева:
http://ic.pics.livejournal.com/zhu_s...0_original.png
Синия линия - уровень инфляции, серая - тот же показатель, скорректированный, считай, на изменение цен на нефть. (Формально - на "реальный обменный курс", но в нашей реальности - это просто цены на нефть.) Понятно, что мировая цена на нефть от ЦБ не зависит, так что серая линия измеряет "успех политики ЦБ".

Я бы отметил среди правильных мер - отказ от "сглаживания плавающего курса" в октябре-2014 (переход к плавающему курсу был совершен за несколько лет до этого). Понятно, что валютные трейдеры проклинали отказ от сглаживания, но если бы, вместо того, чтобы спешить давать интервью и писать записи в блогах, они бы подумали, почему ЦБ это сделал, поняли бы - ровно по той же причине, по которой они его проклинают. Просто им неприятна одна волатильность, а российскому ЦБ - кораблю большого местного размера, но ничтожного - в мировом масштабе - другая.

Конечно, были и другие успехи - например, банковский кризис. Какой банковский кризис? Вот тот, которого никто не заметил, потому что он мог случиться, а нет, не случился. И это, кстати, на фоне не замедляющейся борьбы за чистоту банковской системы - правильно, что Euromoney и это отметил. (Довольно очевидный сиюминутный способ борьбы с возможным банковским кризисом - это ослабление требований к банкам; хорошо, что банки продолжают чиститься.)

Есть - отчасти справедливое - мнение, что стабильность макроэкономической политики в нашей стране определяется высшим руководством, то есть конкретно Путиным. Ну что ж, в такой системе координат "лучший банкир" - это тот, кто умеет привести неспециалистам наиболее убедительные аргументы. Учитывая среду, в которой приходится работать, приз лучшему банкиру вполне заслужен. (Как был бы заслужен и приз Путину "за обеспечение стабильной денежной политики".)

А вот что журнал не заметил, а профессиональное сообщество - очень даже и, надо надеяться, эта "мелочь" Набиуллину на посту председателя (и нас всех) переживет - ЦБ стал выпускать, впервые за десятки лет, отчёты о денежно-кредитной политике и прогнозы высокого качества. (Прогнозы ЦБ - это вовсе не прогнозы в бытовом смысле - это планы, под которые подстраиваются все экономические субъекты.)

Мнение авторов может не совпадать с позицией редакции «Независимой газеты»;

Бенефициары неэффективности
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...eeffektivnosti

Проблема любой реформы – небольшая группа людей, получающая большую выгоду

25.10.2015

Владимир Милов, специалист по энергетике и оппозиционный политик, в недавней колонке в SlonMagazine назвал несколько «забытых реформ» – проектов, которые активно обсуждались 10–15 лет назад, потом были отложены или сами собой заглохли и снова стали обсуждаться сейчас, когда продолжающийся уже несколько лет экономический кризис требует принятия каких-то мер.

Первые две – демонополизация и реформа «Газпрома» и РЖД. C одной стороны, эти реформы необходимы; с другой – трудно представить, что они будут всерьез осуществляться. Конечно, в РЖД необходимо провести чистку после 10 лет торжества тотальной неэффективности и, если верить представленным доказательствам – крайне, на мой взгляд, убедительным, – воровства и коррупции. Но это не та реформа, о которой говорилось много лет. Это, если так можно выразиться, «минимальная гигиена» (судя по редким сведениям, просачивающимся в прессу, такая минимальная гигиена действительно наводится). Но почему серьезные реформы не будут осуществляться даже сейчас, когда действует лучший стимул для повышения эффективности – отсутствие денег?

Проблема с любой реформой, повышающей экономическую эффективность, – например, даже просто предоставление «Роснефти» равного доступа к газпромовским трубопроводам повысило бы конкуренцию и снизило бы цены для потребителей – состоит в том, что практически всегда есть небольшая группа людей, получающая большую выгоду от этой конкретной неэффективности. Лучше всего это видно на примере «импортозамещения» – прошлогодней реформы. Что произошло в результате принятых мер? Пострадала страна в целом – люди и фирмы стали больше тратить денег на те же самые продукты, вынуждены были переключиться на ставшие более дорогими товары более низкого качества, у них осталось меньше денег на все остальное, но кто-то, какие-то люди оказались в большом выигрыше. Например, выиграли владельцы агрохолдингов и других фирм, которые оказались защищены от конкуренции с импортом. Число этих «выигравших» ничтожно в масштабе страны (даже если включить в их число всех работников этих фирм), но их выигрыш очень велик. Конечно, суммарные потери для страны гораздо больше этого выигрыша, но эти суммарные потери размазаны по десяткам миллионов семей.

То же самое относится и к серьезным реформам «Газпрома» и РЖД. Экономический выигрыш от реформ может быть очень большим, но потери влиятельного меньшинства тоже будут значительными. (Не случайно в последние годы основным адептом реформы «Газпрома» был крупный конкурент – «Роснефть».) Реформы с распределенным выигрышем, но с концентрированными потерями у инсайдеров проводятся с трудом даже тогда, когда политики чувствуют давление со стороны граждан и хотят что-то сделать, чтобы улучшить ситуацию. То есть и в этом случае было бы трудно.

Автор – профессор Чикагского университета и НИУ «Высшая школа экономики»

Как проверять макроэкономические идеи
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...micheskie-idei
Статья опубликована в № 3955 от 09.11.2015 под заголовком: Правила игры: Проверка идей

Очень важны «естественные эксперименты» – наблюдение за тем, что происходит в других странах

08.11.2015

В макроэкономике, как известно, невозможны полноценные научные эксперименты. Специалисты в самых разных областях экономической науки научились проводить эксперименты – кто «лабораторные», подобные тем, что делают в естественных науках, кто «полевые», когда для анализа используются реальные государственные программы – например, в области образования. Макроэкономисты так делать не могут. Нет возможности выбрать несколько одинаковых стран и проводить в них некую политику, а остальные оставить в качестве «контрольной группы». Слишком много времени нужно на один эксперимент, слишком дорого стоят ошибки (что скажут жители страны, если выяснится, что они 10 лет прожили при неправильной денежной политике?). Да и непонятно, где взять страны-добровольцы.

Что из этого следует? Всего лишь то, что макроэкономическая политика – инструмент, который затрагивает благосостояние всех жителей страны, самый важный, по существу, элемент государственной политики вообще – опирается на два вида данных. Во-первых, на общие закономерности, которые проверяются и уточняются с использованием данных из разных стран за разные годы. Чтобы такой анализ имел смысл, нужны сложные статистические процедуры, которые делают возможным сравнение непохожих стран и непохожих обстоятельств. Точно такая же проблема возникает при тестировании лекарств и лечебных процедур: все люди разные и обстоятельства у всех разные, но все пользуются лекарствами и протоколами, применимость и польза которых проверена именно таким образом. К сожалению, выводы, получаемые таким «статистическим» образом, недостаточно учитывают специфику каждого отдельного случая.

Именно поэтому (во-вторых) в макроэкономическом анализе очень важны «естественные эксперименты», или – попросту – наблюдение за тем, что происходит в других странах. Придет в голову макроэкономическая мысль – оглянись: может быть, где-то она реализуется.

Недавно ставшие предметом оживленной дискуссии идеи Столыпинского клуба – в частности, использование денежной политики в качестве фискальной (целевые субсидированные кредиты избранным предприятиям являются, конечно, фискальной политикой) – уже давно реализуются в Белоруссии. Как правильно замечает обозреватель «Эксперта» Сергей Журавлев, это финансирование скрытого бюджетного дефицита за счет инфляционного налога с населения. Кому-то опыт Белоруссии – относительно высокие (как минимум, в официальных данных) темпы роста производства, слабо транслирующиеся в повышение уровня жизни, – может показаться привлекательным. Я всего лишь говорю о том, что предложение Столыпинского клуба можно обсуждать на конкретном примере (но с учетом того, что у нашей страны нет богатого большого соседа, который в течение многих лет будет субсидировать нас просто так, «за геополитику»).

В том, что предлагаемые меры подсадят нас на более высокую инфляцию, чем сейчас, сомнений мало. А пример Венесуэлы – сейчас, при президенте Мадуро – уже позволяет увидеть, что произойдет, когда с инфляцией станут бороться немонетарными методами – с помощью ценовых ограничений и давления на производителей.

Автор – профессор Чикагского университета и НИУ «Высшая школа экономики»

Лекция
 

https://youtu.be/YBmryT8UP3Q

Из-под вех: Назад в будущее
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/art...ad-v-buduschee
Статья опубликована в № 1793 от 05.02.2007 под заголовком: ИЗ-ПОД ВЕХ: Назад в будущее

05.02.2007
Ведомости

Главный миф о российских экономических реформах, начавшихся в 1992 г., состоит в том, что они были причиной трудностей и проблем 90-х. Политика правительств Ельцина – Гайдара, бывшая в значительной степени спонтанной реакцией на катастрофическое развитие событий в 1990 и 1991 гг., воспринимается сейчас как цельная, продуманная и неправильная программа. Миф, в котором столь явно перепутаны причины и следствия, был бы интеллектуальным курьезом, если бы на нем не основывалось восприятие текущей ситуации и отношение к предлагаемым изменениям большинства россиян. (Политическая элита разделена по этому вопросу, но противники маршрута “назад в СССР” в отличие от сторонников ведут себя очень тихо, поскольку неудачи 90-х выглядят слишком бесспорным аргументом для оправдания “путинского рывка”.) Было бы полбеды, если бы этот миф просто сопровождал нынешний экономический курс: беда в том, что он, миф, этот курс определяет.

Природа мифа

Казалось бы, самый поверхностный взгляд на базовые экономические показатели (производство, потребление, реальная заработная плата, просроченные кредиты) позволяет понять, что как минимум с конца 1990 г., т. е. за год до начала реформ, уже начался тот самый масштабный кризис, который массовое сознание приписывает реформам 1992 г. Если в 1990 г. валовой национальный продукт (ВНП) упал на 2% (на 4%, по оценке Стэнли Фишера), то уже в первые три месяца 1991-го – на 8%, что соответствует показателям наиболее тяжелых кризисов в развивающихся странах в период после Второй мировой войны. Спад происходил на фоне неспособности страны расплатиться по внешним и внутренним долгам и при практически полном параличе хозяйственных цепочек. При этом в политической системе шла жесточайшая борьба между республиканской частью иерархии (руководством РСФСР) и верховной (руководством СССР). Принятие последствий кризиса 1990–1991 гг. – реформ гайдаровского правительства – за их причину можно было бы сравнить с одной историей о холере и врачах. В конце XIX в. крестьяне одной из российских губерний углядели корреляцию между количеством заболевших холерой и количеством приезжающих врачей. Они решили, что именно приезд докторов привел к распространению болезни, и убили одного из врачей.

Истоки мифа отчасти лежат в неподготовленности к переменам: проблемы были осознаны, но о методах их решения шли споры. К 1990 г. существовало понимание, что основными проблемами советской экономики были, во-первых, экономически неоптимальное распределение ресурсов, связанное с отсутствием практического механизма для их эффективного распределения, и, во-вторых, невозможность создать в рамках социалистического хозяйства правильные стимулы для поведения экономических субъектов.

В капиталистической экономике эти проблемы решает рынок, на котором сами собой устанавливаются цены, что обеспечивает свободное перераспределение ресурсов от тех, кто ими обладает, к тем, в чьих руках они могут принести наибольшую выгоду. Вопросы организации стимулов решают экономические институты – правила взаимодействия субъектов экономической деятельности; самым главным является институт защиты прав собственности, определяющий, в какой степени индивид может получать выгоду от своих усилий.

К 1990 г. понимание, что именно эти проблемы являются ключевыми, было общим местом. Вопрос о том, может ли СССР сохранить в целом социалистическую (плановую и де-юре государственную) экономику, был уже снят с повестки дня. Но экономическое сознание не успевало за быстро меняющейся политической реальностью. Изучение научных работ и экономической публицистики 1990 г. показывает, что, хотя большинство авторов видели кризис советской экономической модели, они исходили из того, что у реформаторов еще есть значительный запас времени. Дискуссия о формах и методах перехода к рыночной экономике была еще очень далека от завершения в тот момент, когда экономический спад, начавшийся в 1990 г., превратился в катастрофу.

Хронические дефициты в советской экономике, коснувшись осенью 1991-го товаров первой необходимости, вынудили провести либерализацию в куда более серьезных масштабах, чем предполагалось по большинству обсуждавшихся программ. Уже одно это обстоятельство разорвало связь между воспоминаниями о последних днях Союза и восприятием новой эпохи, начавшейся 2 января 1992 г.

Жесткая экономическая система

Пятнадцать лет развития, в течение которых сначала происходило значительное ослабление роли государственных органов в принятии экономических решений, а затем и обратное движение, можно описать с помощью следующей метафоры. В последние годы СССР экономику нашей страны от нормального капиталистического пути развития отделяла пропасть. Сделав в начале 90-х широкий шаг вперед, мы оказались на дне. С начала XXI в. Россия выбирается из этой ямы. Беда только в том, что выбирается она, похоже, на тот же самый берег, на котором была до краха 1990–1991 гг. Что помешало ей начать карабкаться вперед тогда, когда, казалось бы, основные трудности остались позади? Прежде всего легкость подъема в обратную сторону: отдельные отрасли, демонополизация которых не была последовательно проведена, – в первую очередь нефтяная и металлургическая – собрались обратно по тем же цепочкам управления советских отраслевых министерств.

А советская система – не самая надежная система организации. Жесткая советская экономика оказалась не готовой ни к положительным (например, технологическим), ни к отрицательным (например, бюджетным) сюрпризам. В первом случае возможности для повышения производительности труда, которые несет с собой прогресс в области информационных технологий, не могли быть использованы из-за чрезмерной централизации советской экономики. Во втором случае та же самая централизация экономики не позволила гибко – например, за счет изменения относительных цен, как это происходит в рыночных экономиках, – справиться с макроэкономическими потрясениями второй половины 80-х.

В децентрализованной экономике основной выигрыш ускорения информационных потоков состоит в том, что снижаются транзакционные издержки экономических субъектов. В централизованной отсутствует главный канал агрегации информации – рынок (труда, капитала, технологий). Это происходит не только в полностью централизованной экономике: даже при нынешнем невысоком относительно советского уровня, но более высоком, чем в 90-е, уровне централизации проявляются характерные симптомы. Например, сейчас вновь ведется дискуссия о том, сколько выпускников каких специальностей должны готовить вузы (такая дискуссия подразумевает, что мы умеем угадывать, какие специалисты понадобятся экономике в будущем), в то время как более правильной постановкой проблемы был бы вопрос о системе образования, достаточно гибкой, чтобы самой перестраиваться в соответствии с запросами быстро меняющегося мира.

Теоретически можно представить себе страну, в которой экономическая информация распространяется свободно, а политическая – с ограничениями. Но для реальной недемократической системы сама постановка вопроса о “гласности”, т. е. о доступе к более совершенным средствам децентрализованной коммуникации, может оказаться опасной. В 1987 г. Горбачев писал: “Гласность – действенная форма всенародного контроля за деятельностью всех без исключения органов управления, мощный рычаг исправления недостатков”. И информационные ограничения были частично сняты, но именно это внесло существенный вклад в падение власти коммунистической партии. Как только появились альтернативы, претензии коммунистов на единоличное определение курса стали несостоятельными. Точно так же сегодня коммунистическая партия Китая пытается решить проблему, как ограничить распространение политической информации, не ограничивая каналы распространения информации экономической.

Системная жесткость проявляется, конечно, не только в информационных ограничениях. Макроэкономические шоки служат постоянной проверкой политической системы: более гибкая система способна пережить серьезные потрясения, вызванные, например, резким изменением условий торговли. В смысле устойчивости к внешним шокам поздняя советская система уступала российской образца 90-х. Кризис 1998 г. был не менее сильным потрясением для российского бюджета, чем двойной удар – падение цен на нефть в 1985 г. и антиалкогольная кампания. Тем не менее в 1998 г. политические и экономические последствия оказались куда менее катастрофическими, чем за 10 лет до этого: в 1998 г. – лишь смена правительства, в 1991-м – развал страны.

Вторая попытка

Открытие в конце 60-х новых нефтяных и газовых месторождений в Западной Сибири и резкое повышение мировых цен на нефть и газ в 70-е позволили СССР отложить серьезные реформы, казавшиеся в 1965 г. совершенно необходимыми. Точно так же высокие цены на нефть в начале XXI в. позволяют не замечать недостатков излишней экономической и политической централизации. Главный миф, который до 2000 г. был просто воспоминанием о временах, когда “солнце светило ярче”, получил новую жизнь. Точнее, у него появилась вторая составляющая. Первая: кризис 90-х был вызван непродуманными реформами и несвоевременной демократизацией общества. А вот и новая, вторая часть: отказ от упования на частную собственность и ограничения на свободу информации стали причиной быстрого роста последних шести лет. (Если бы после убийства врача эпидемия холеры пошла бы, по совпадению, на убыль, то версия “врачи привозят холеру” из народного сознания могла бы перекочевать на страницы журналов и газет.)

Что же впереди? С тезисом о том, что устойчивое долгосрочное развитие требует защиты прав собственности и правильных стимулов, по-прежнему никто не спорит. Значит, нас ждет новая волна децентрализации процесса принятия экономических решений. Фон для этой второй попытки самый неподходящий. В политической элите палитра столь разнообразных шестидесятников сменилась строем семидесятников, различающихся в основном оттенками серого. На очереди, через 10 лет, поколение тех, кто повзрослел в 80-е, поколение комсомольских активистов, ставших миллиардерами. Мировой фон тоже не располагает к движению в сторону гибких и сильных частных рынков. “Правая волна” – эпоха приватизации и децентрализации, начавшаяся после стагнации 70-х с появлением Рейгана и Тэтчер, сдает позиции во всем мире. Только в момент падения коммунистических диктатур могло показаться, что демократия, предполагающая большее участие граждан в определении политики, и курс на рыночную экономику – хорошо совместимые вещи. На самом деле это плохо совместимые вещи. Экономическое развитие требует свободных рынков и защищенных прав собственности, а необходимость демократического одобрения требует защиты прав наемных рабочих и существенного перераспределения (иными словами – плохой защиты прав собственности). Это главная проблема послевоенной Латинской Америки, и сейчас она стала основной проблемой бывших соцстран.

С точки зрения экономиста, эти 15 лет выглядят так. Пройдя значительную часть маршрута по пути капиталистического развития, наша страна повернула назад. На пути к нормальному будущему России встал миф. Привычный, удобный, понятный, непоколебимый. Но миф – это не река и не стена. Чтобы двигаться вперед, надо просто набраться храбрости.

Что это, регрессия к примитиву или примитив?
 

http://ksonin.livejournal.com/588052.html
В течение многих лет меня изумляло, как противники - конечно, интеллектуальные и уже гораздо позже, чем борьба с ним была бы актуальной - Горбачёва, последнего лидера СССР, и его ближайших соратников - Яковлева, Шеварднадзе и других, обвиняли бывших советских лидеров в "предательстве". Мало ли в чём можно обвинить политического деятеля - тем более такого, чья карьера закончилась, очевидно, неудачей - что в личном, что в государственном плане. Неудач в жизни много, а в политике и того больше, и большинство из них не связано ни с какими предательскими мотивами. Если, скажем, Кержаков промахнулся на чемпионате Европы, никому же приходит в голову, что он это сделал нарочно! Впрочем, природа "поиска предателей" понятна - "предательство", как и все теории заговора - самая простая и дешёвая концепция, доступная самым буратинистым мозгам и потому настолько распространённая.

"Предательство" ищут тогда, когда не хватает понимания. Это с одной стороны. А с другой - вот смотришь на происходящее в области экономической политики. Прошлогодние контрсанкции, "импортозамещение" - как это будут называть после того, как начнётся восстановление? Вот как назвать санкции "против Турции"? Российская экономика уже несколько лет - минимум с 2012, а, скорее, с 2009-го, находится в состоянии полноценного застоя; уже год длится острый экономический кризис, а правительство считает нужным ещё больше ухудшить положение граждан, искусственно поднимая цены на продовольствие. Ограничения туризма менее чувствительны, но не менее деструктивны - эти ограничения, как и любые ограничения торговли, приводят к тому, что гражданам придётся больше платить за отдых (даже за поход в кино или театр - в той мере, в какой это конкурирует с Турцией и Египтом) и, значит, у них останется меньше денег на всё остальное. Кому-то кажется, что если запретить отдых в Турции, то у граждан будет больше денег оставаться - неправильно. Они будут меньше и хуже отдыхать и больше за отдых платить (всё тот же, в которых раз, график); на остальные товары останется меньше.

У меня есть этому некоторое объяснение, но оно плохо тем, что оно (а) "глобальное" и (б) подразумевает, в конечном итоге, иррациональную картину мира у российского политического руководства. Понятно, что если отбросить рациональность, то можно всё объяснить. Но всё же объяснение такое. Распад государственных функций в последние годы, который виден во всём - в совершенно феноменальной, даже по меркам "третьего мира", коррупции на самом верху (такая, что новости эпического масштаба воспринимаются спокойно), принятии важных внешнеполитических и экономический решений "на ходу", вне какой-либо институциональной рамки, отсутствии парламента (уже никто не удивляется, что решения о бюджете готовятся и принимаются в исполнительной власти), дисфункции кабинета министров - привёл к тому, что по всякому вопросу само собой принимается решение "жить как при батюшке", то есть по-советски. Просто потому, что привычно жить проще. Возвращение ГТО и пионеров - бессмысленная, что в нынешнем политическом контексте, что в любом другом, кроме безвозвратно ушедшего - типичный пример. "Борьба с диссидентами" - другой такой же. (В СССР КГБ тратило огромные силы и средства на борьбу с горсткой инакомыслящих. Понятно, что это не имело - как показало развитие событий - никакого отношения к угрозам безопасности страны и устойчивости режима.) В области экономики это общая тенденция "назад в СССР" порождает - как было отлично предсказано Егором Гайдаром (и не только им - вот моя статья 2007 года из проекта "Из под вех" - хорошая метафора была про тот же берег, правда?) и давно с тех пор замечено на деле - огромные вложения в "нулевой цикл" (см. классическую колонку Кирилла Рогова) и теперь движение к автаркии, введение всё более высоких ограничений в международной торговле.

Однако движение к автаркии советсткого типа не может быть рациональной стратегией! Чтобы этого по-настоящему хотеть, надо совершенно не понимать, насколько низким было качество жизни в СССР в 1980-е годы. У нас выработался какой-то странный дискурс - экономическая катастрофа наступила, якобы, в 1991-ом году (для тех, кто не знает данных - осенью, для тех, кто знает - весной). Но это странный дискурс - в 1989 году в Москве были карточки на сахар, табак и водку - это уже давно, и полностью, экономическая катастрофа. (Если, конечно, предполагать, что бывают "экономические катастрофы" без трупов лошадей на улицах и беспризорников у асфальтовых ям.) Если смотреть по другим городам (а в России есть другие города, да), то и начало 1980-х можно обсуждать - это была катастрофа или нет. Так или иначе, "автаркический уровень" для нашей страны так низок, что я не могу себе представить, что кто-то может сознательно двигаться в этом направлении.

Это я умом понимаю - про застой, распад функций и "регрессию к примитиву". А не думая, хочется восклицать "глупость или измена"?

Санкции против Турции - это санкции против россиян
 

http://www.ng.ru/blogs/sonin/sanktsi...v-rossiyan.php
09:19 02.12.2015

В течение многих лет меня изумляло, как противники - конечно, интеллектуальные и уже гораздо позже, чем борьба с ним была бы актуальной - Горбачёва, последнего лидера СССР, и его ближайших соратников - Яковлева, Шеварднадзе и других, обвиняли бывших советских лидеров в "предательстве". Мало ли в чём можно обвинить политического деятеля - тем более такого, чья карьера закончилась, очевидно, неудачей - что в личном, что в государственном плане. Неудач в жизни много, а в политике и того больше, и большинство из них не связано ни с какими предательскими мотивами. Если, скажем, Кержаков промахнулся на чемпионате Европы, никому же не приходит в голову, что он это сделал нарочно! Впрочем, природа "поиска предателей" понятна - "предательство", как и все теории заговора - самая простая и дешёвая концепция, доступная самым буратинистым мозгам и потому настолько распространённая.

"Предательство" ищут тогда, когда не хватает понимания. Это с одной стороны. А с другой - вот смотришь на происходящее в области экономической политики. Прошлогодние контрсанкции, "импортозамещение" - как это будут называть после того, как начнётся восстановление? Вот как назвать санкции "против Турции"? Российская экономика уже несколько лет - минимум с 2012, а, скорее, с 2009-го, находится в состоянии полноценного застоя; уже год длится острый экономический кризис, а правительство считает нужным ещё больше ухудшить положение граждан, искусственно поднимая цены на продовольствие. Ограничения туризма менее чувствительны, но не менее деструктивны - эти ограничения, как и любые ограничения торговли, приводят к тому, что гражданам придётся больше платить за отдых (даже за поход в кино или театр - в той мере, в какой это конкурирует с Турцией и Египтом) и, значит, у них останется меньше денег на всё остальное. Кому-то кажется, что если запретить отдых в Турции, то у граждан будет больше денег оставаться - неправильно. Они будут меньше и хуже отдыхать и больше за отдых платить (всё тот же, в которых раз, график); на остальные товары останется меньше.

У меня есть этому некоторое объяснение, но оно плохо тем, что оно (а) "глобальное" и (б) подразумевает, в конечном итоге, иррациональную картину мира у российского политического руководства. Понятно, что если отбросить рациональность, то можно всё объяснить. Но всё же объяснение такое. Распад государственных функций в последние годы, который виден во всём - в совершенно феноменальной, даже по меркам "третьего мира", коррупции на самом верху (такая, что новости эпического масштаба воспринимаются спокойно), принятии важных внешнеполитических и экономический решений "на ходу", вне какой-либо институциональной рамки, отсутствии парламента (уже никто не удивляется, что решения о бюджете готовятся и принимаются в исполнительной власти), дисфункции кабинета министров - привёл к тому, что по всякому вопросу само собой принимается решение "жить как при батюшке", то есть по-советски. Просто потому, что привычно жить проще. Возвращение ГТО и пионеров - бессмысленная, что в нынешнем политическом контексте, что в любом другом, кроме безвозвратно ушедшего - типичный пример. "Борьба с диссидентами" - другой такой же. (В СССР КГБ тратило огромные силы и средства на борьбу с горсткой инакомыслящих. Понятно, что это не имело - как показало развитие событий - никакого отношения к угрозам безопасности страны и устойчивости режима.) В области экономики это общая тенденция "назад в СССР" порождает - как было отлично предсказано Егором Гайдаром (и не только им - вот моя статья 2007 года из проекта "Из под вех" - хорошая метафора была про тот же берег, правда?) и давно с тех пор замечено на деле - огромные вложения в "нулевой цикл" (см. классическую колонку Кирилла Рогова) и теперь движение к автаркии, введение всё более высоких ограничений в международной торговле.

Однако движение к автаркии советсткого типа не может быть рациональной стратегией! Чтобы этого по-настоящему хотеть, надо совершенно не понимать, насколько низким было качество жизни в СССР в 1980-е годы. У нас выработался какой-то странный дискурс - экономическая катастрофа наступила, якобы, в 1991-ом году (для тех, кто не знает данных - осенью, для тех, кто знает - весной). Но это странный дискурс - в 1989 году в Москве были карточки на сахар, табак и водку - это уже давно, и полностью, экономическая катастрофа. (Если, конечно, предполагать, что бывают "экономические катастрофы" без трупов лошадей на улицах и беспризорников у асфальтовых ям.) Если смотреть по другим городам (а в России есть другие города, да), то и начало 1980-х можно обсуждать - это была катастрофа или нет. Так или иначе, "автаркический уровень" для нашей страны так низок, что я не могу себе представить, что кто-то может сознательно двигаться в этом направлении.

Это я умом понимаю - про застой, распад функций и "регрессию к примитиву". А не думая, хочется восклицать "глупость или измена"?

Мнение авторов может не совпадать с позицией редакции «Независимой газеты»;

Промежуточный итог
 

По ходу обсуждения колонки с редактором "Ведомостей" выяснилось, что это не самоочевидно - как мне казалось - что если компания купила актив, а актив сначала подешевел, а потом подорожал, то это не значит, что ничего не потеряно. "Упущенная выгода" (альтернативные издержки, с которых начинается курс экономики) могут быть очень большими. У успешных бизнесменов это понимание "прошито" и вовсе необязательно из курса экономики - не исключено, что успешными бизнесменами оказываются как раз те, у кого "прошито". (Сейчас, после двадцать с лишним лет капиталистического опыта, можно уже заметить - что по знакомым, что по "списку миллионеров" - что один успех в бизнесе и последовательность успехов - сильно разные вещи.) А вот широкой публике мысль, что если взяли в долг, купили актив за 50, а он теперь стоит 30, то потерянные 20 уже не вернуть (актив может, конечно, стать снова 50, но если бы те деньги, которые мы потеряли, остались бы, было бы "снова" больше) - эта мысль даётся с трудом. Сейчас в комментариях будет видно...

К сожалению, я не знаю о какой-то единой базе данных по всем мировым национализациям (мы когда собирали, дополняя существующие, данные по нефтяным национализациям последних десятилетий и эти данные, наверняка, с тех пор пополнены), но так, навскидку, покупка ТНК-ВР "Роснефтью" может быть крупнейшей в истории национализацией "по рыночным ценам" (насильственных национализаций гораздо больше и среди них были, наверняка, и более крупные). И, возможно, крупнейшей потерей денег в результате национализации. Впрочем, конкуренция за это место - крупнейшего провала в результате национализации - очень острая. Да и оценить, наверное, трудно - какая была упущенная выгода от коммунистических национализаций? Может, есть отрасли, которые при разделе на ФРГ и ГДР или Южную и Северную Кореи разделились примерно поровну? Вот была бы грубая оценка "потерь от национализации",

Судьба экономических советов

Экономических обозревателей часто упрекают в том, что, критикуя принимаемые решения, они не дают конкретных советов. Однако проблема скорее в том, что советов не слушают. История национализации ТНК-ВP, купленной «Роснефтью» в 2013 г. за $55 млрд, тому пример. Сейчас вся «Роснефть» стоит $40–50 млрд, что означает потери в десятки миллиардов. Конечно, отчасти в этом виноваты обстоятельства – мировые цены на нефть упали, но если бы ошибка – покупка ТНК-BР – не была совершена, потери были бы гораздо меньше.

Три года назад мои аргументы против этой сделки были очень простыми. Чтобы покупать какие-то активы, пусть даже такие ценные, как ТНК-ВР, по рыночной цене, нужно, чтобы покупатель мог сделать их более прибыльными, чем может сделать продавец. Продажа по рыночной цене означает: то, что получает продавец, не меньше, чем то, что он мог бы получить от компании сам. Конечно, дополнительная стоимость, которая могла бы оправдать покупку, могла возникнуть, если новая команда менеджеров была бы эффективнее старой. Однако в данном случае все было наоборот: «Роснефть» возглавлял Игорь Сечин, имевший минимальный опыт управления и нулевой бизнес-опыт, в то время как до этого активы управлялись либо топ-менеджерами одной из ведущих на протяжении десятилетий компаний в мире (ВР), либо самыми успешными предпринимателями последних двух десятилетий в России (владельцами концерна AAR).

Другая причина, почему объединенная компания могла бы стоить дороже, чем части по отдельности (только в этом случае покупка была бы оправданна), состоит в большей «рыночной силе» – способности фирмы влиять на цену ее продукции. На какие цены могла бы влиять увеличенная «Роснефть»? Не на мировые – на них, как было понятно в 2013 г., не может влиять даже Саудовская Аравия (и, не исключено, вся ОПЕК). На внутрироссийские – отчасти (они сильно связаны с мировыми), но что хорошего для страны в том, чтобы увеличились потери потребителей?

Третья возможная причина национализации состояла в том, что с государственной компании налоги собирать проще, чем с частной. Этот аргумент объяснял множество национализаций в ХХ в., но национализация вместо налаживания нормальной работы по сбору налогов – это не путь экономического развития.

Экономические аргументы были приведены – национализация ТНК-BP неоправданна. Возможно, нашлись какие-то политические аргументы, но это не меняет сути дела. Совет экономиста был «не покупать», активы купили и, как выяснилось, нанесли стране (владельцами «Роснефти» являются все граждане России) урон в десятки миллиардов долларов.

Надо еще добавить, что эти деньги – более $20 млрд – уже потеряны навсегда. Если капитализация «Роснефти» вернется к $100 млрд с нынешних $40 млрд, это не будет означать, что потерянные $20 млрд вернулись. Компания, у которой не было бы $20 млрд долга, стоила бы как минимум $120 млрд при том же развитии событий. То есть 20 потерянных миллиардов уже не вернутся. Конечно, они потеряны 140 миллионами россиян, т. е. потеря в пересчете на человека невелика, но нельзя сказать, что совсем несущественна. Впрочем, может быть, эти деньги заплачены за урок – надо прислушиваться к словам экономистов.

Неожиданная поддержка
 

Публицист Никита Кричевский ответил на мою сегодняшнюю колонку в ФБ. Если не считать глупости (предполагать, что я знал про совещание по приватизации :)), он приводит цифры в поддержку моего вывода про "смысл национализации - больший сбор налогов". «Всем известно – по крайней мере, тем, кто следит за отчетностью, – что в 2013 г. на высокой цене общая сумма налогов и сборов двух компаний составила 2,7 трлн рублей, а в 2014 г. на падающей цене – 3,1 трлн рублей», пишет Кричевский. Конечно, за этим всегда и национализируют. Но национализируют от слабости - от неспособности собирать налоги. А те правительства, которые могут, не национализируют, потому что и так могут собрать ту же сумму. Надо было налаживать работу минфина и налоговой полиции (как собирались в 2003-ем), а не национализировать. Потому что у национализации в остальном - сплошные риски (которые в данном случае оправдались, принеся многомиллиардные потери). Но Кричевский так раздухарился, что не заметил, что написал в поддержку моего основного тезиса.

А вот к коллегам из Polit.ru у меня вопрос, не охуели ли они писать в таком тоне. (К содержанию у меня претензий нет - слова Кричевского переданы, наверное, правильно.) Стоило ли много лет строить репутацию и отношения?

UPD: Умные люди подсказывают, что Кричевский свои цифры не понимает: Во-первых, средняя рублевая цена нефти Юралс, от которой зависят налоговые ставки, в 2014 г. была выше, чем в 2013 г. Во-вторых, налоговые ставки по нефти рассчитываются с запаздыванием, соотвественно даже при одинаковых средних ценах на траектории роста доходы бюджета будут ниже, чем на траектории спада. Так такая поддержка ещё дороже :)

Твержу душе: очнись, душа! Душа в ответ...
 

№ 4042 от 28.03.2016
http://vdmsti.ru/img/vedomosti-logo-m.png
Главный аргумент

Одна из самых сложных проблем для экономического обозревателя – подобрать новые слова в ситуации, которая повторяется. Особенно если она повторяется не во второй, третий или четвертый раз. Для тех, кто наблюдает за российской экономической политикой много лет, предложения о выделении ЦБ средств избранным предприятиям по субсидируемой ставке процента выглядят именно так.

Стандартный ответ, которые дают противники «активной денежной политики», состоит в том, что она приведет к гиперинфляции. Гиперинфляция или просто высокая инфляция (скажем, 100% в год) – очевидное зло. Соответственно, всё, что к ней ведет, порочно. К сожалению, этот аргумент не так хорош, как может показаться. Гиперинфляции или даже просто высокой инфляции в результате этих предложений не будет – масштаб кредитования, о котором мечтают сторонники идеи, недостаточно велик, чтобы разогнать инфляцию.

Аргумент с гиперинфляцией или высокой инфляцией не годится, но, может быть, можно сказать, что субсидирование просто приведет к повышению инфляции? Это правда, что приведет – как всякое «печатание денег». К сожалению, и здесь есть тонкость. То, что высокая инфляция вредна, хорошо известно, но вредна ли инфляция, скажем, в 10% в год – более сложный вопрос. Есть пример стран, которые росли быстрыми темпами в течение многих лет с такой инфляцией (Россия в начале века – один из таких примеров). В феврале 2016 г. инфляция была чуть больше 8% в годовом исчислении, а ключевая ставка оставлена на уровне 11%, что означает, что ЦБ, по всей видимости, достигнет своей цели – 4% инфляции в 2017 г.

Политика ЦБ понятна (и хорошо разъясняется в материалах, которые ЦБ регулярно публикует) – мягкая денежная политика, т. е. низкая ключевая ставка или «количественное смягчение», если ключевая ставка уже снижена до нуля, помогает в ситуации, когда в экономике есть избыточные мощности и, главное, незанятая рабочая сила. Если экономика находится близко к полной занятости, то денежная политика бессильна – это проверено и подтверждено опытом многих стран. Безработица в России низка (что, конечно, хорошо само по себе), но это означает, что денежная политика никак не может помочь производству. Могла бы помочь фискальная – к слову, ничего очевидного в том, что правительство сокращает уже второй год подряд расходы во время кризиса, нет. Также могли бы помочь структурные реформы, но, главное, ни то ни другое никак не относится к ведению Центробанка.

Главный же аргумент против субсидированных кредитов ЦБ избранным предприятиям должен звучать так. ЦБ – очень специфический государственный орган, специально устроенный так, чтобы отвечать за денежную политику и банковский надзор. Он не предназначен как госорган для отбора «хороших» предприятий или проектов – этим, уж если заниматься, должен заниматься парламент. Поддержка отдельных предприятий должна идти через бюджет. (Внимание! Я лично считаю, что поддержки отдельных фирм вообще быть не должно. Но если уж ее осуществлять, то не искажая денежную политику и работу ЦБ.)

Это правильный аргумент в пользу того, что центробанк никогда не должен заниматься кредитованием отдельных предприятий. Однако надо признать, что крики «осторожно, гиперинфляция!» действуют лучше.

Геополитика на еде
 

http://www.newtimes.ru/articles/detail/109403/
№11 (402) от.04.16

30 марта Глава Россельхознадзора Сергей Данкверт не исключил введения запрета на поставки продуктов из Турции. Во что нам это встанет?

Каждое новое ограничение в международной торговле наносит большой ущерб десяткам миллионов потребителей и приносит небольшую — по сравнению с ущербом — выгоду производителям товаров, конкуренция с которыми уменьшается с новым запретом. Производителей — это десятки владельцев и тысячи занятых на предприятиях, защищаемых от конкуренции, — мало, но их выгода сконцентрирована, а каждый из десятков миллионов потребителей теряет от роста цен совсем чуть-чуть, так что в политическом пространстве производители всегда выигрывают. Если экономисты по своей инициативе не бросаются защищать их интересы, никто и не беспокоится.

А у нас в последние годы ситуация другая — событий так много, что специально привлекать внимание не надо. Они и так все время обсуждаются. Не проходит и недели, чтобы какое-то внешнеполитическое событие не вызвало реакции, — кто-то из чиновников объявляет об очередных ограничениях на торговлю. На прошлой неделе глава Россельхознадзора Сергей Данкверт объявил о возможных новых ограничениях на импорт турецких овощей и фруктов. В дополнение к тем ограничениям, которые действуют с 1 января. Стоит ли проговаривать в очередной раз экономические последствия? Введение запрета обязательно увеличит цены для десятков миллионов граждан — они смогут купить меньше апельсинов, мандаринов, винограда и других фруктов (потому что на них вырастут цены) и меньше всех других товаров (потому что на эти товары останется меньше денег). Как всегда, особенно скажется запрет на благосостоянии бедной части населения, потому что бедные семьи тратят на еду большую часть своего дохода, чем богатые. Прибыль владельцев фирм-конкурентов (экспортеров из других стран) вырастет, потому что они смогут продать тот же объем товара по более высоким ценам.

Введение запрета обязательно увеличит цены для десятков миллионов граждан

Конечно, на цены влияют многие факторы. Например, спад в экономике и снижение доходов граждан ведет — при относительно жесткой денежной политике, которую проводит российский Центральный банк, — к снижению цен. Во всяком случае, «давит» в сторону снижения. У людей меньше денег, в том числе и на еду. Неудивительно, что к марту 2016 года «продовольственная инфляция» стала даже отставать от «непродовольственной». Точно так же «помогает» борьбе с инфляцией замедленное повышение пенсий — то есть действительно помогает: гражданам становится хуже не от роста цен, а от того, что у них стало меньше денег.

Надо признать: потери каждой семьи от каждого конкретного запрета невелики. Даже в целом потери от очередных ограничений невелики. Однако этот аргумент — «мера приводит к снижению уровня жизни, но совсем небольшому» — мне кажется странным. Ничего хорошего за эту цену, пусть небольшую, граждане не получают. Вот если бы у нас была политическая сила, защищающая интересы бедных — бедной, скажем, половины населения, — то было бы кому поднять этот вопрос. Однако как раз интересы бедных у нас вообще никто не представляет — впрочем, это совсем другой разговор, мало связанный с вопросами международной торговли.

Кто там шагает правой?
 

№ 4052 от 11.04.2016

Левый марш

Продолжающийся уже больше года экономический спад (а стагнация продолжается уже минимум три, а по-хорошему, почти семь лет) вызовет в какой-то момент вопрос «кто виноват?». Какая экономическая политика была ошибочной? Не знаю, каков будет правильный ответ, но знаю точно: либеральная – назовите ее как угодно, «правая», «рыночная» – экономическая политика абсолютно ни при чем. Все, что происходило в последние 10 лет, – это политика «левая», антирыночная, прогосударственная и т. п. Именно на ней лежит ответственность за результат.

Термин «либеральная экономическая политика» используется у нас, конечно, как попало, но на самом деле все довольно просто. Либеральные экономисты выступают за максимальную свободу рынка, поощрение частной инициативы, минимальное регулирование, низкие налоги и низкие расходы. Опираясь на опыт всех, без единого исключения, примеров успешного и устойчивого экономического развития, они считают, что чем больше свободы, тем больше стимулов для усилий, инвестиций, инноваций и всего того, что делает жителей страны более богатыми и счастливыми. Но мне не хочется затевать очередную дискуссию о преимуществах рынка и частной инициативы. Мне просто хочется отметить бесспорный факт: экономическая политика, проводившаяся в нашей стране последние 10 лет, никакого отношения к либеральной политике не имеет.

Какие ключевые, важные изменения произошли в российской экономике? Во-первых, масштабная, хотя и мирная, национализация производственных активов. Во-вторых, резко выросло количество ограничений для частных предпринимателей и резко усилилась роль государственных органов по отношению к бизнесу. Именно то, за что так активно выступали «дирижисты-государственники».

Похоже, слово «либерал» применяется критиками нынешней политики по двум причинам. Во-первых, в правительстве по-прежнему немало людей, которые когда-то, много лет назад, выступали за различные либеральные меры. Некоторые даже осуществляли какие-то либеральные реформы. Не исключено, что у кого-то из них и по сей день либеральные взгляды. Только на их практической деятельности это давно уже никак не сказывается.

Во-вторых, «либералом» у нас принято называть всех реформаторов. Соответственно, в «либералы» попадает любой министр, пытающийся сломать сложившуюся практику. Даже если «сломать» – это просто навести порядок. Скажем, в бюджетной реформе, продавленной тогдашним министром финансов Алексеем Кудриным, ничего либерального не было – наоборот, она резко усилила исполнительную власть. А социальные расходы он как раз не сокращал. Удивительно выглядит клеймо «либералы» на Центробанке – при новом руководстве он гораздо жестче регулирует банковский сектор. В данном конкретном случае это правильно, только в этом нет ничего либерального.

Точно так же ЦБ проводит довольно жесткую денежную политику для борьбы с инфляцией. А в этом что либерального? Инфляция бьет сильнее всего по бедной части населения – его защита – это, конечно, «левая» политика. Вот если бы ЦБ выдавал, как требуют критики, субсидированные кредиты миллиардерам – владельцам крупных предприятий, это была бы политика «правая», в пользу богатых. Если использовать слово «либерал» вместо «тот, кто мне не нравится», то и здесь либералы...

В первую голову нужно покушать...
 

Ещё ни разу не побывав в Чикаго, я не раз участвовал в обсуждениях – стоило ли Милтону Фридману и Арнольду Харбергеру, выдающимся академическим экономистам, помогать советами диктаторам разной степени кровавости. С одной стороны, понятно, не надо, с другой – если спрашивают твоего профессионального совета, почему его не давать? Профессиональный совет, предположительно, один и тот же независимо от того, кому ты его даёшь.

Вот я тут подумал, что советы, в сущности, различаются больше в зависимости от обстоятельств. Вот я бы какие советы давал, неважно кому, но в разных обстоятельствах?

Экономические советы нынешнему российскому лидеру #прямосейчас (это уже далеко не первый раз)
• немедленно отменить «контрсанкции» и другие ограничения на торговлю
• восстановить полноценную работу правительства, назначив реального премьер-министра
• сократить военные расходы
• уволить коррумпированных чиновников
• внятно произнести, что всё хорошее, что создаётся – результат усилий предпринимателей

Экономические советы в духе #программареформ – эти советы хороши как программа долгосрочных действий для нынешнего лидера и как программа долгосрочных действия для (сейчас) будущего лидера
• приватизировать предприятия, и большие, и малые
• модернизировать регулирование (да, отменить, наконец, трудовые книжки)
• сократить роль (число, размер, объём финансирования, полномочия) силовых органов
• возвратить парламенту бюджетные полномочия (и сам парламент)
• отменить внутреннюю сертификацию того, что сертифицировано в ЕС и США

В то же время понятно, что экономист, дающий рекомендации следующему лидеру #прямосейчас, будет говорить совсем о другом (следующий лидер же не просто так появится – он появится, когда развалится власть нынешнего)
• надо назначить председателя ЦБ, который будет проводить жёсткую денежную политику (ту же Набиуллиуну, которая уже столько лет сидит без дела, а у неё как раз нужная репутация)
• не надо оказывать поддержку предприятиям, у которых есть задолженность по зарплате (и пусть новый лидер сам думает, как ему поддержать популярность)
• надо обращаться к МВФ за стабилизационным кредитом (хотя бы для того, чтобы было на кого свалить ответственность за то, что и так придётся делать)
• не надо проводить никакой приватизации, пока не избран новый, настоящий парламент (наоборот, надо следить, чтобы в наступившей смуте не стало ещё больше воровства - вот и коллеги из силовых органов - которым спасибо за поддержку того как мы здесь оказались - подсказывают...)
ну и так далее...

Разрыв традиции
 

Из рубрики "Во что - неважно, главное - выиграть"
http://vdmsti.ru/img/vedomosti-logo-m.png
23 мая 2016 года

Тем, кто интересуется внешней политикой США, например политикой в отношении России, обычно не нужно следить за ходом президентских выборов в Америке. Конечно, это всегда интереснейший процесс со своими внутренними драмами и комическими эпизодами, он оказывает огромное влияние на государственную политику, но ни ход избирательной кампании, ни ее результат не влияет, как правило, на политику внешнюю. В течение десятилетий внешняя политика была «беспартийной»: отношения между президентом и конгрессом могли быть очень напряженными (в США со второй половины ХХ в. президентство и хотя бы одна из равноправных палат парламента контролируются разными партиями), но в области внешней политики напряжение чувствуется минимально. Тем более что в ней – в отличие от внутренней политики! – прослеживается очень сильная преемственность даже тогда, когда президента-республиканца сменяет демократ, или наоборот.

Так было десятилетиями, если не столетиями, – внешняя политика США была результатом некоторого политического консенсуса, крайне нетипичного для столь конкурентной политической системы. 2016 год выглядит по-другому. Уже почти официальный кандидат от республиканцев Дональд Трамп, очевидно, нисколько не озабочен преемственностью внешней политики, и значит, результаты выборов могут, впервые в американской истории, иметь большое значение для других стран.

Трамп – крайне необычный кандидат в президенты США. Настолько необычный, что, когда он объявил год назад о том, что попытается стать кандидатом от республиканской партии, в это не поверил никто – буквально – из серьезных аналитиков. Человек без какого-либо политического опыта, сделавший состояние на рынке недвижимости и имя в качестве ведущего реалити-шоу, – такие персонажи появляются в качестве кандидатов (изредка побеждают) в каких-то молодых и неустойчивых демократиях, но в Америке ничего близкого на национальном уровне никогда не было. Не было и кандидатов, которые придумывали бы оппонентам оскорбительные клички в прямом эфире, выдумывали факты, а на следующий день спокойно отказывались бы от своих слов. Не было кандидатов, которые вели бы избирательную кампанию с помощью Twitter, телефонных интервью и относительно редких (раз в 2–3 дня) выступлений на митингах (обычно кандидаты в президенты проводят несколько месяцев, выступая ежедневно на 3–5 встречах с избирателями и давая интервью вживую). Тем не менее результат уже есть – Трамп разгромил своих оппонентов на первичных выборах, получив более 10 млн голосов.

В области внешней политики Трамп пообещал многое, но собрать из его планов цельное видение практически невозможно – одни предложения явно противоречат другим. Однако что-то можно сказать определенно: внешняя политика президента Трампа не будет продолжением того, что было раньше. Стоит посмотреть на два среди множества предложения – роспуск НАТО (потому что, по мнению Трампа и его избирателей, Америка тратит слишком много денег на поддержание альянса) и выход фактически из Договора о нераспространении ядерного оружия (чтобы Япония и Южная Корея могли иметь ядерное оружие, чтобы самим себя защищать). То, что эти предложения озвучены на таком уровне, уже разрыв традиции и преемственности во внешней политике.

Интересно обсуждать, что произойдет во внешней политике, если Трамп станет президентом. (Я, как и большинство экспертов, считаю, что шансы примерно 55:45 в пользу Клинтон, но я, как и большинство экспертов, уже однажды сильно ошибся на счет Трампа). Что будет, если США выйдут из НАТО – Германия (а значит, и Франция) увеличит военные расходы в 10 раз? Испания и Италия всерьез займутся своими армиями? Как повлияет на стабильность в Азии ядерное оружие у Южной Кореи и Японии? Бесконечные возможности для анализа – и необходимость следить за избирательной кампанией в Америке даже тем, кто интересуется только внешней политикой. Уникальный в этом отношении год.

По существу Илларионов прав
 

В идеальном мире спор об экономической политике должен вестись без перехода на личности. Без намёков на тайные мотивы и попыток обвинить кого-то "по ассоциации" (Вася болеет за мадридский "Реал", любимую команду фашистского диктатора Франко, значит, Вася - фашист или, как минимум, поклонник Франко.) Без построения конспирологических теорий о том, что высказывание оппонента - это часть большого заговора. (Если все блоггеры написали о том, что Вася - взяточник, это не значит, что против Васи ведётся медиа-компания. Скорее всего, он просто взяточник.) Без, в конце концов, любого перехода на личности. (Если позиция Васи по экономическому вопросу глупа или ошибочна, это ещё не значит, что Вася - плохой экономист.)

К сожалению, идеального мира не имеется, так что приходится смотреть на важный экономический спор, в котором оппоненты (в данном случае, один, но это неважно) переходят на личности. И в таком споре может выясняться истина, и позиция одного из оппонентов можно счесть более убедительной. И может так случиться, что именно тот оппонент, который - совершенно напрасно! - перешёл на личности, прав по существу вопроса.

Это у меня такое сложное предисловие к высказыванию о споре Сергея Гуриева, профессора Science Po и, с осени, главного экономиста ЕБРР, и Андрея Илларионова, сотрудника Института Катона, а в прошлом - экономического советника президента Путина по поводу Резервного фонда на сайте "Эха Москвы". Сразу хочу сказать, что "институционально" я совершенно нейтрален - с Сергеем я не разговаривал уже года три, а с Андреем - так и вообще лет десять (хотя обмениваться репликами публично приходилось). Коротко говоря, Сергей считает, что "денег нет" и это - важное ограничение экономической политики на сегодня, а Андрей - что дело не в том, что "денег нет", они есть, а в том, что приоритеты расставлены совершенно неправильно. Это два принципиально разных взгляда и, на мой взгляд, именно позиция Илларионова правильная.

Дискуссия развивалась так:

Илларионов отметил фразу Гуриева "Резервный фонд близок к исчерпанию..." и коротко оспорил эту опозицию.

Сергей коротко пояснил, что он имеет в виду. Сергей много лет пишет про то, что "денег осталось на два года" (вот обсуждение прошлого такого спора), но нужно, как всегда, аккуратно "следить за руками" - одни и те же слова про то, что "деньги кончаются" сопровождаются тонкими оговорками.

К слову, там всплыл второй важный вопрос - про то, стоит ли проводить "контрциклическую" политику (это спор, грубо говоря, о том, какой у российской экономики "тренд" - если он совсем низок, как многие считают, то сейчас нет циклического спада и, значит, нет особого смысла в контрциклической политике). Однако Бог с ним, со вторым вопросом.

Андрей ответил длинным постом, который можно вставлять в учебное пособие "Как перейти на личности в споре по существу". Тут и "вина по ассоциации", и выявление тайных мотивов...

Вдогонку Андрей написал комментарий по существу, который, как мне кажется, стоит прочитать. Вот это - правильный и убедительный аргумент в споре. "Денег нет" - иллюзия, вызванная неправильной расстановкой приоритетов. Не упавшие цены на нефть, не финансовые санкции и даже не снижение деловой активности, а контпродуктивные расходы "на оборону" и "на безопасности" - основная проблема российского бюджета. Тридцать лет назад эта же проблема - невозможность снизить расходы на оборону и безопасность в ситуации, когда было абсолютно необходимо это сделать - внесла решающий вклад в экономическую катастрофу СССР. Мне эта тема кажется очень важной и я всё время пишу об этом в колонках - вот октябрь 2015, март 2015, февраль 2015, вот - январь 2006-го, десять лет назад. Андрей Илларионов в последние годы много пишет на эту тему, приводя необходимые цифры про взрывной рост и без того слишком высоких оборонных расходов, что, конечно, правильно. (Сергей Гуриев тоже считает, что российский бюджет излишне милитаризован.)

Вредная фантазия
 

Продолжая тему "денег нет", затронутую в предыдущей записи про спор Гуриева и Илларионова о Резервном фонде. Сергей Медведев спросил в Фейсбуке, насколько это возможно, что "вообще не будет пенсий" - это из текста его подробного интервью с Владимиром Назаровым, одним из самых компетентных и вдумчивых специалистов по практической экономической политике в России.

Про пенсионные системы можно - и нужно - говорить бесконечно, это большая, сложная и важная тема. Собственно, интервью Владимира Назарова - отличный способ узнать про многие проблемы, возникающие при попытках создать оптимальную пенсионную систему. Мой ответ на вопрос Сергея Медведева - возможно ли, что не будет пенсий? - затрагивает только одну, и далеко не самую сложную часть вопроса. А именно - политэкономическую. И ответ - нет, невозможно, перераспределительные пенсии - когда работающие сейчас платят за неработающих сейчас, будут всегда.

Проще всего увидеть это, предполагая полную демократию, при которой у каждого человека есть один голос - в голосовании по вопросу о перераспределении у "бенефициаров" всегда будет больше голосов. Это верно и в авторитарных режимах - там лидерам популярность нужна не меньше, а часто и больше, так что вес "голосов" пенсионеров и бедных всегда велик. Это верно и в разного рода "плутократиях", при которых деньги играют большую роль в демократическом процессе - можно добиваться более низких перераспределительных налогов, но вовсе убрать их просто невозможно. Исторически, режимы, которые недостаточно занимались перераспределением (разного рода монархии, например), кончали революциями и бунтами. Те, в которых осознание необходимости - чтобы избежать революций, бунтов или голосований за фашистов - привело к изменениям. Основная ценность New Deal Рузвельта была вовсе не в том, что она запустила какие-то невероятные реформы, а в том, что стала мирной, прогрессивной альтернативой тому, что в России кончилось коммунизмом, а в Германии - фашизмом. (Книга Раджана и Зингалеса "Спасение капитализма от капиталистов" по-прежнему очень рекомендуется.)

Хочу подчеркнуть, что мои экономические взгляды - либертарианские. Я целиком, всегда и последовательно за свободный рынок - на русском языке за последние пятнадцать лет никто, по-моему, не написал столько публицистики в защиту свободного рынка, против излишнего регулирования, свободу торговли и за приватизацию. Не потому, что это какая-то специальная идеологическая позиция, а потому что свободный рынок - это то, что делает жизнь людей лучше, богаче, здоровее, длиннее. (Я уже не раз на это жаловался - столько народу называет себя "либертарианцами", но за приватизацию и снижение торговых барьеров выступают единицы.) Да, не исключено, что при системе "каждый откладывает себе на жизнь и потом живёт на отложенное", эффективность была бы значительно выше. Стимулы к работе уж точно были бы лучше. Кроме того, хочу заметить, что никто не мешает желающим при такой системе объединять деньги в разного рода фонды и пулы (имеет смысл по страховым соображениям) и никто не помешает зарабатывающим добровольно помогать тем, кто ничего не отложил. Это - правильная логика, но эта логика не имеет никакого отношения к реальной жизни - см. на один абзац выше. Не в нормативном, а в позитивном смысле - в этом конкретном мире перераспределительные пенсии будут существовать всегда.

С пенсионными реформами, как и со многими другими сложность в том, что можно строить хорошие теории и экспериментировать "на границах существующей системы", но трудно провести реальный эксперимент. Чилийская реформа 1980 года была такого рода экспериментом - созданная Хосе Пиньерой (на штыках правой военной диктатуры) система была максимально далека, из существующих на практике, от системы, при которой работающие сегодня платят тем, кто работал вчера. Нельзя сказать, что она провалилась экономически - то ли нет, то ли не совсем. Но факт состоит в том, что политически она проиграла - по очевидным соображениям, изложенным выше. В 2008 году новая реформа вернула Чили "в строй". Между прочим, это произошло вовсе не на фоне каких-то экономических потрясений - наоборот, при всех (!) президентах Чили после Пиночета темпы роста экономики были выше чем при "генерале". Так что "частная" (точнее, максимально частная из практических) система не выжила, политически, даже в хорошие экономические времена.

Нас от печали и сомнений ограждают
 

http://vdmsti.ru/img/vedomosti-logo-m.png
6 июня 2016 года

Цвет глаз экономиста

Как известно, в экономике, как в медицине или футболе, разбираются все. Во всяком случае, множество людей считают, что не требуется никакой базовой подготовки для того, чтобы рассуждать о конкретных проблемах. Достаточно, мол, знать факты и обладать здравым смыслом. Это неправда: есть инструментарий, без которого высказывание по экономическим вопросам наверняка окажется бессмысленным. Вот простой пример. Подавляющее большинство тех, кто считают себя компетентным для того, чтобы высказываться на эту тему, считает, что «либерал» (сторонник свободного рынка) и «государственник» (сторонник активного государственного управления экономической жизнью) – это свойства человека, а не характеристика его позиции. Таким образом, взгляд на конкретный вопрос или даже система взглядов оказывается чем-то вроде этнического происхождения или цвета глаз, т. е. чего-то, с чем человек рождается и что не может изменить.

Однако позиция экономиста по вопросам экономической политики – это не цвет глаз. Профессиональный экономист анализирует ситуацию и выдает рекомендации на основе теории, на которую он опирается, и практики, которую знает, и эти рекомендации могут быть разными в разных обстоятельствах. Очень важно, что в какой-то ситуации рекомендации можно пересмотреть. Двадцать пять лет назад экономистам не было известно, окажутся ли приватизированные предприятия более эффективными, чем оставшиеся под государственным управлением. Не было известно, сможет ли развиваться отечественное производство продовольствия в отсутствие тарифной защиты. Не было известно, какую роль будет играть частная инициатива в развитии и применении новых технологий. В 2016 г. экономисты, глядя на результаты «экспериментов», знают, что приватизированные предприятия оказались, хотя и с большой задержкой, более эффективными, что российская пищевая промышленность в 1990-е гг. развивалась так, как не развивалась ни до, ни после, и что именно частные предприятия – от «Кофе хауз» и IКЕА до «Яндекса» и «Билайна» – стали основным каналом инноваций, улучшивших жизнь граждан. Экономист, который 25 лет назад не был убежден на опыте других стран, получил данные, на которых можно основывать новые рекомендации.

Это не значит, что в одной и той же ситуации два экономиста дадут одну и ту же рекомендацию. Точно так же, как два врача с одинаковым образованием могут дать разные рекомендации, глядя на одного и того же больного. Один скажет – нужно резать, другой предложит консервативное лечение (спор о том, как ЦБ должен бороться с инфляцией, очень на это похож). Это не будет означать, что первый врач – «резальщик» и всегда будет рекомендовать операцию, а другой – «консерватор», при всех обстоятельствах отговаривающий от нее. Мнение профессионала зависит от обстоятельств. В области экономики российские обстоятельства – уровень экономического развития, неравенство, запас природных ресурсов, климат – таковы, что нам не обойтись без либерализации всех мыслимых рынков – от товарных до образовательных. Это, конечно, большой разговор. Пока же формулирую тезис: в российских обстоятельствах либерализм экономистов – следствие анализа обстоятельств и проблем, а не свойство их личности.

Константин Сонин: «Мы сейчас живем в середине застоя»
 

http://www.colta.ru/articles/society/11872

Автор узнала у экономиста, как элиты наживаются на санкциях и законах, сколько мы еще будем беднеть и падать и почему СССР ближе, чем кажется
http://www.colta.ru/storage/post/118...ed_picture.jpg
— У нас все по привычке следят за курсом доллара-евро-нефти. Но вот сейчас эти показатели такие же, какими они были год назад, а уровень жизни, как кажется, существенно упал. Это все по-прежнему санкции? Или мы не замечаем чего-то важного?

— С одной стороны, уже много лет, с 2008 года, продолжается общая стагнация российской экономики. Стагнация, понятно, складывается из спада в один год, небольшого роста в другой, опять спада. С другой стороны, за последние год-два принято немало мелких неправильных решений. То есть понятно, что контрсанкции были контрпродуктивными. Но, например, прошлой осенью испортились отношения с Турцией. И санкции против Турции, даже и небольшие, тоже не могли не иметь отрицательного эффекта. Это сказалось на уровне жизни — и сказалось в худшую сторону. И тут хороший вопрос: должен ли вот тот спад, который продолжается последние два года (это же не просто стагнация, а прямо спад), остановиться по каким-то естественным причинам. Но я бы сказал, что, если опережающим темпом будут приниматься экономически вредные законы, ухудшающие жизнь населения, спад может так и не остановиться, а продолжаться и три, и четыре года.

— А какие мелкие неправильные решения за эти два года оказались неожиданными даже для вас? То есть вы думали, что до этого не дойдет?

— За два года много чего произошло. Например, я не думал, что дойдет до убийства Немцова. Но если говорить про разные мелкие решения, принимаемые Госдумой, то я не думал, что будет приниматься закон за законом, постановление за постановлением просто в интересах либо какой-то очень узкой группы лиц, либо физических лиц. Потому что, судя по всему, все эти многочисленные законы, связанные с хранением данных и якобы безопасностью, продиктованы не безопасностью, а созданием прибыли для небольшого количества производителей конкретных программных продуктов. Конечно, в любой ситуации есть роль лоббизма, и бизнес лоббирует свои интересы в парламенте и правительстве, чтобы получить удачные условия для работы. Но вот такого, что просто для того, чтобы какой-то там деятель из какой-то компьютерной фирмы, разрабатывающей вот этот лицензированный софт, заработал, наносится ущерб всей отрасли и, соответственно, потребителям, раньше не было. То же самое в сельском хозяйстве. Есть небольшое количество людей, прежде всего — семья министра Ткачева, которые являются бенефициаром всех этих контрсанкций. Страдает сто миллионов человек — наживается маленькая группа. Ну, раньше это было как-то более завуалированно. Чтобы было так нагло, я не припомню за многие годы.

Все эти законы, связанные якобы с безопасностью, продиктованы созданием прибыли. Чтобы было так нагло, я не припомню за многие годы.

— То есть вы не видите в ставке на сельское хозяйство какого-то системного решения и попытки изменить структуру экономики, как это декларируется?

— Понимаете, если смотреть на вещи структурно, то вся эта масштабная программа импортозамещения абсолютно бессмысленна. Ее единственным последствием может быть только сильное снижение уровня жизни населения. Никакого другого варианта нет — и теоретически не может быть, и на опыте никогда не было. Когда у нас смотрят на пример Советского Союза, то надо понимать, что в Советском Союзе уровень жизни был значительно ниже, чем сейчас. Соответственно, если мы движемся в том направлении, то, значит, уровень жизни будет намного хуже. Но такая программа — по ухудшению уровня жизни граждан, — конечно, не имела бы никаких политических перспектив, если бы она одновременно не создавала точек прибыли для небольшой группы лоббистов. В случае сельхозпродуктов все население скидывается на увеличение прибыли агрохолдингов. Причем понятно, что, с одной стороны, каждый человек теряет мало — может быть, одну или две тысячи рублей в год, но поскольку от этой программы страдают миллионы, то, соответственно, прибыли огромны. Интересно, что и экономические данные показывают в точности это: потребление упало, внутреннее производство чуть-чуть выросло, и совершенно безумным образом выросли прибыли агрохолдингов.

— А на это накладывается еще и то, что цены выросли чуть ли не в два раза.

— На самом деле цены выросли не в два раза, а все-таки меньше. Другое дело, что 2015 год был очень травматичным в том смысле, что впервые за 16 лет правления Путина реальные доходы населения с учетом инфляции упали. То есть это первый год, когда люди стали жить хуже — не часть людей потеряла работу, как это было в 2008 году, а в целом стали жить хуже. И, по всей видимости, это немного усилило ощущение, что цены резко выросли. Кроме того, понятно, что человек ежедневно имеет дело с ценами, например, на продукты, которые, видимо, выросли больше, чем на другие вещи. А, например, то, что за последние годы сильно упали цены на бензин, никто особо не оценил.

— А что вы думаете о концепции политологов об отложенных протестах? То есть год население разбирается с падением своего уровня жизни и пытается как-то выжить в новых условиях, а потом должно что-то последовать.

— Я не знаю, откуда берется мысль про то, что протесты отложены на год, потому что, я так понимаю, все-таки эта теория построена на одном наблюдении: был кризис 2008—2009 годов, положение ухудшилось, а в 2011—2012 годах начались протесты. Но, во-первых, надо понимать, что несмотря на то, что миллионы людей осенью 2008 года потеряли работу и в 2009 году был сильный спад производства, реальные доходы населения ни в какой из этих годов не упали. То есть сейчас более масштабные вещи. Во-вторых, эти события — это все-таки, как говорят экономисты, одна точка наблюдения. Если мы посмотрим, например, на то, что было в 80-е, то жизнь ухудшалась на протяжении десяти, а может быть, и больше лет, но первые серьезные демонстрации появились только к концу десятилетия.

В 2015-м впервые за 16 лет правления Путина реальные доходы населения с учетом инфляции упали. И это усилило ощущение, что цены резко выросли.

— То есть нам не стоит ждать какой-то критической точки или условного дна, после которых что-то случится?

— Сейчас вроде бы уже стали хорошо понимать: в протестах, как и в банковских кризисах, нет критических точек. То есть если ты предвидишь критическую точку, если ты знаешь, что через год режим рухнет, то он уже рухнул сейчас, в тот момент, когда ты осознал, что он рухнет через год. Более того, получается, что если, например, усиливать меры по стабилизации режима сейчас, то издержкой может быть то, что мы как бы откладываем, и через несколько лет результат будет значительно более шумным и громким. В этом смысле, как ни странно, у нас слишком много стабильности. Потому что, может быть, лучше легкая смена в результате бархатной революции сейчас, чем как в 1991 году, когда на протяжении многих лет были разброд и шатание, а потом тяжелая, с развалом всей страны, передача власти.

— На фоне всего этого продолжаются тем не менее разговоры о привлечении инвестиций и развитии чего-то. Но буквально недавно стало понятно, что идет обратный процесс. Например, Фридман уходит из российского бизнеса, собирается вкладываться в американскую медицину, и волнует даже не то, что крупный инвестор вкладывается за пределами страны, а то, что это не нефть, не что-то еще, а медицина. Почему?

— Цены на нефть упали, медицина стала выгоднее. Понимаете, трудно анализировать индивидуальные решения. У Фридмана, насколько я знаю, существенная часть активов связана с нефтью. Мне кажется, довольно естественно в такой ситуации значительную часть своих денег вкладывать во что-то, с этим совершенно не связанное. Поэтому то, что он принимает такое инвестиционное решение, может мало говорить о перспективах отраслей в целом или о том, что мы должны делать в такой ситуации. Может, это ничего и не значит.

Ресурсы — не такая большая ценность. Человеческий капитал, имеющийся в Москве, больше, чем все запасы нефти и газа, находящиеся в Сибири.

— И это не симптом того, что ресурсы — уже не такая большая ценность и нужно вкладываться во что-то другое?

— Безусловно, ресурсы — не такая большая ценность. Эта мысль совершенно в России не воспринимается и, мне кажется, не будет восприниматься. Понятно, что капитализация «Газпрома» в несколько раз меньше капитализации Apple или Samsung, у которых нет никаких ресурсов. И то, что все наши ресурсы в Восточной Сибири, — это все ценная вещь, но в мире — да и в России — куда больше гораздо более ценных вещей. Скажем, человеческий капитал, имеющийся в Москве, больше, чем все запасы нефти и газа, находящиеся в Сибири. Поэтому даже не понимаю, зачем мы так об этом заботимся.

— То есть нам пора переставать следить за ценами на нефть и присмотреться к какой-нибудь другой кривой?

— Мне кажется, что весь мир уже давно понимает это. Многие страны добились экономических чудес и достигли высокого уровня жизни без всяких ресурсов. Ресурс — это такая же вещь, как и все остальное. У него есть своя цена, и стоит он не очень дорого.

— Еще два года назад в повестке дня было: раз Запад накладывает санкции, то и не надо, повернемся к Китаю и будем развивать сотрудничество на Востоке. Сейчас про это ничего не слышно.

— Мне эта логика совершенно непонятна. Потому что если спросить любого разумного экономиста, то он скажет: конечно, должно быть как можно больше торговли с Восточной Европой и западными странами и как можно больше торговли с Китаем. А в рассуждении, что надо «повернуться к Китаю», можно подумать, что одна торговля каким-то образом мешает другой. Наоборот. Если мы будем быстро развиваться, мы будем торговать и с теми, и с другими. И в точности так делают все страны. Когда у тебя растет торговля с одним партнером, это только увеличивает возможности заработка с другим. Поэтому поворот к Китаю — это одна из тех бессмысленных фраз, которые одни люди любят произносить, а другие, наверное, любят слышать. Но если попытаешься придать ей смысл — он не придается. Это разговор, который начался с ложной посылки: что есть какая-то польза от ухудшения торговых отношений с западными странами. После этого можно от ложной посылки танцевать куда угодно.

У «железного занавеса» будут бенефициары. На концерт Лепса придет больше людей, если группы из-за границы будут приезжать, как в 80-е, раз в год, а Depeche Mode — получать разрешение от Министерства культуры.

— Сейчас все чаще слышно, что сложно говорить о перспективах, потому что как опыт перехода от плана к рынку был, в общем, уникальным, так и санкции для такой страны, как наша, — тоже ситуация уникальная. Так мы снова оказались в парадигме уникальности своего пути. Это действительно так?

— Когда произносится слово «уникальность», надо понимать, что уникальность — это универсальная концепция и ее надо применять осторожно. Подумайте про медицину: каждый человек уникален, у него уникальная история, но это не значит, что если он попадает в больницу с каким-то заболеванием, то все, что с ним будет происходить, ни на что не похоже и никакие лекарства, которые помогали другим больным, ему не помогут. Точно так же с Россией. Да, мы не видели такого распада демократических институтов, мы не видели такого уровня коррупции в стране с таким богатством и с таким образованием, такая крупная страна никогда не была под санкциями. Ну и что? Это не значит, что мы не можем видеть последствия, и это не значит, что нет уроков, которыми можно воспользоваться.

— А имеет какое-то отношение наша ситуация к мировой тенденции — экономический рост замедляется и, может быть, вовсе остановится?

— Не имеет. Потому что наша страна — это развивающаяся страна. Мы должны были бы расти, догоняя — ну, конечно, в течение десятилетий — развитые страны. По сравнению, скажем, с темпами роста Японии после войны и мировая экономика росла медленно. Сейчас мировая экономика растет очень медленно, но это же не мешает Китаю быстро расти, это не мешало Бразилии быстро расти, как это не мешало Италии быстро расти после Второй мировой войны. Тот факт, что ты догоняешь и что те, кого ты догоняешь, растут медленно, не значит, что ты не можешь их догонять. Хотя замедление мировых темпов роста, конечно, плохо для российской экономики, но главный эффект состоит в том, что мы не догоняем, а не в том, что мы тормозим вместе со всем миром.

— Сейчас все в основном боятся возврата «железного занавеса», понимая под ним запрет на выезд за границу и ограничение передвижения. Но из ваших слов понятно, что наш «железный занавес» — это то, что мы живем с санкциями и контрсанкциями, пока весь мир движется в другую сторону.

— Понимаете, вот что нам подсказывает пример импортозамещения: у многих мер, во-первых, идиотских, во-вторых, наносящих значительный ущерб огромному проценту населения, могут быть бенефициары, и они это будут поддерживать. Так же во многих сферах — в искусстве, в науке, даже в некоторых областях бизнеса — у «железного занавеса» будут бенефициары. Это не такая серьезная вещь, но на концерт какого-нибудь Лепса или Стаса Михайлова придет больше людей, если группы из-за границы будут приезжать, как в 80-е, раз в год, а Тото Кутуньо или Depeche Mode будут получать разрешение от Министерства культуры. И также, несмотря на то что, конечно, российские ученые, российская наука от «железного занавеса» невероятно пострадают в целом, будут люди, чьи позиции улучшатся. Эти люди из Академии наук, которые по-английски не говорят, наукой не занимаются, но «железный занавес» для них — это возможность вытягивать ресурсы. Надо понимать: тот факт, что мера идиотская, наносит ущерб всему, чему возможно, не значит, что у этой меры не будет политической поддержки.

У нас средние темпы роста за последние восемь лет такие же, как были при Брежневе. И такое же полное ничегонеделание.

— А сейчас, на ваш взгляд, еще можно что-то сделать, чтобы повернуть ситуацию? Хотя, конечно, такие вопросы задаются каждый год, и безрезультатно…

— Сейчас проблема с этими вопросами в том, что ответы — как большие, так и маленькие — такие же, как и два года назад. Большие такие: что нужно глобального сделать? Нам нужно улучшить качество институтов. Это значит, что у нас должна лучше работать полиция, должны лучше работать суды, должны быть менее коррумпированные чиновники. Если говорить про конкретные вещи, про то, что можно сделать прямо сейчас, — мы уже несколько лет живем фактически без премьер-министра, потому что нынешний премьер-министр не выполняет никакой координирующей функции. Соответственно правительство способно только воспроизводить то, что было в прошлом году. В прошлом году был спад. Вот оно этот спад и воспроизводит. Нам нужна какая-то реформа правоохранительных органов. Даже если эта реформа будет состоять в том, что просто вдвое будет сокращено финансирование, потому что экономика не может жить с такой нагрузкой. Нам нужно резкое снижение расходов на оборону. Потому что нынешние расходы не оправданы никакой ситуацией. Они отвлекают ресурсы от экономики, они ухудшают уровень жизни.

Опять-таки даже эти меры, которые, казалось бы, можно просто взять и принять, тоже своего рода долгосрочные и идеалистические по сравнению, например, с отменой контрсанкций. Контрсанкции просто наносят ущерб десяткам миллионов граждан. Они ухудшают уровень жизни, но больше всего бьют по беднейшей части населения, потому что бедная часть населения тратит больше денег на продукты. Но я не знаю, сколько раз еще можно это повторять. За последние два года ничто не сдвинулось в сторону каких-то практических мер по облегчению ситуации, ничего не делается. Когда я рос, я все время слышал про застой. Вот мы сейчас живем в середине застоя. У нас средние темпы роста за последние восемь лет такие же, как были при Брежневе. И такое же полное ничегонеделание.

Теперь домой на крыльях ветра
 

Экономисты, которые уже двадцать лет без передышки выступают за решение всех проблем с помощью "печатания денег" (последняя реинкарнация - в докладах "Столыпинского клуба" и коллег из Финансового университета; как всегда - без какой-либо аналитики или расчётов), пропустили, естественно, момент, когда денежная политика ЦБ стала по-настоящёму жёсткой. Неудивительно, потому что если кричать "волки!" не переставая вне зависимости от того, есть волки или нет, то при - очень редком - появлении волков тебе никто не верит. Более того, когда ты занят криком "волки", то и времени нет следить за тем - появились эти волки на горизонте или нет. Если всё время требуешь сверхмягкой денежной политики, не считаясь ни с внешними обстоятельствами, ни с текущей политикой, то тогда, когда появляется смысл ставить вопрос о смягчении, даже не замечаешь, что вот он, момент.

Нет, я не агитирую за смягчение денежной политики. У ЦБ есть редкая возможность поставить, наконец, инфляцию под разумный контроль. Целевая инфляция в 4% при низких темпах роста - это, по-прежнему, не идеал; 2% было бы лучше. Но если удастся - после стольких лет (25? 35?) сделать рост цен разумно-стабильным, нельзя упускать такой исторический шанс. Тем более, что всё указывает на то, что денежная политика не снижает темпы роста - занятость по-прежнему близка к полной, а реальные зарплаты вообще чуть растут (при спаде производства это, скорее, признак перегрева - впрочем, см. сомнения Сергея Журавлева по поводу этого роста).

Однако, действительно, денежная политика стала жёсткой. Смотрите - ключевая ставка ЦБ - 10,5%, инфляция в годовом исчислении - чуть больше 7%, а "инфляционные ожидания" - 7-8%. (Данные ЦБ, а у того же Журавлева в блоге хорошие графики.) Инфляционные ожидания - это, понятно, оценка, которая получается разными способами - и опросами, и с помощью оценивания изменения цен на активы, которые по разному реагируют на инфляцию. То есть реальная ставка процента сейчас 3%, а если верить прогнозу инфляции в 5% на июль 2017, то и все 5%. Что, конечно, жёстко.

Слишком ли жёстко? Вроде, пока нет. "Правило Тейлора", основная формула, по которой центробанки, установившие цель по инфляции, определяют, какая им нужна ключевая ставка, даёт примерно то же самое значение. Формула выглядит так:

Ключевая ставка = целевая инфляция + долгосрочная реальная ставка + 1,5*(разрыв инфляции между ожидаемой и целевой) + 0,5*(разрыв выпуска между нынешним и "долгосрочным трендом")

Целевая инфляция у нас 4% (в целевой инфляции не так важно конкретное значение, как то, что она на этом значении будет стабилизирована), разрыв инфляции между ожидаемой и целевой - 3%. Есть ли "разрыв выпуска" - тёмный вопрос. ЦБ считает, что сейчас выпуск соответствует тренду, то есть разрыв 0. (Понятно, что это очень низкий тренд - для развивающейся страны на такой стадии развития он должен был бы быть 3-5%.) Это уже даёт ключевую ставку минимум в 8,5%. Что такое "долгосрочная реальная ставка" для нашей страны определить очень трудно. Для США, скажем, разница между средней ставкой и средними темпами инфляции за несколько десятилетий - 2%, но для России сопоставимых данных за десятилетия нет. Опять-таки, судя по траектории развития, на котором мы отстаём от ведущих стран на несколько десятилетий (если будем расти опережающими темпами, как положено), то этот показатель не может быть меньше 2%.

Этот расчёт даёт по правилу Тейлора как раз нынешние 10,5%. Это, конечно, очень грубая прикидка (и я не знаю в точности, какие оценки и коэффициенты у ЦБ), но в целом нынешняя денежная политика полностью адекватна поставленной цели. Однако уже можно говорить, что она жёсткая, да - как и должно быть на подлёте.

Зрачки инфляции всё ближе
 

15 августа 2016 года

Последний бой

Предложения о смягчении денежной политики – «печатании денег» в том или ином варианте – постоянный фон российской экономической дискуссии. О субсидировании убыточных предприятий (именно к этому, по существу, сводится подавляющее большинство предложений) мечтали и тогда, когда денежная политика была мягкой (ключевая ставка была ниже темпов инфляции), и тогда, когда она постепенно стала ужесточаться. Сейчас ключевая ставка – 10,5%, инфляция в годовом исчислении – чуть больше 7%, а ожидаемая инфляция, по опросам социологов и оценкам ЦБ, – 7–8%, что означает, что денежную политику ЦБ можно наконец назвать «жесткой». Однако о победе говорить рано – правильнее говорить, что ЦБ вступил наконец в решающую битву с ростом цен. Чтобы добиться цели – 4% инфляции в 2017 г., Центробанку понадобится еще более мощная и последовательная политическая поддержка со стороны президента, чем нынешняя.

С одной стороны, денежная политика – сложная вещь. Количество денег в экономике – не напечатанных бумажек, а той субстанции, которая определяет цены и опосредованно влияет на производство и занятость, – не определяется Центробанком. Оно зависит от действий множества экономических субъектов – людей, предприятий, банков, каждый из которых преследует свои собственные цели. Эти действия трудно описать, не говоря уж о том, чтобы предсказать или чтобы ими управлять. С другой стороны, в руках ЦБ есть рычаг – ключевая ставка, – с помощью которого он может, если понадобится, резко сократить количество денег, сделав их более дорогими. Таким образом можно бороться с ростом цен – если увеличить ключевую ставку, то количество денег становится меньше и, соответственно, товары и услуги начинают стоить меньше (или, точнее, дорожать медленнее).

Ключевая ставка в правильной комбинации с другими мерами очень мощный рычаг – если ЦБ захочет, он может прекратить рост цен в любой момент. Почему центробанки этого не делают? У борьбы с инфляцией может быть тяжелый побочный эффект – снижение темпов роста экономики или даже настоящий спад. Этот побочный эффект возникает не всегда – борьба с инфляцией особенно вредоносна, когда экономика растет «ниже тренда». В ситуации, когда занятость высокая и реальные зарплаты не падают, а скорее растут – как сейчас в России, – есть основания считать, что экономика находится «на тренде». В этой ситуации смягчение денежной политики помочь не может – нет тех незанятых граждан, которых фирмы могли бы нанять, получив более дешевые деньги. Иными словами, у борьбы с инфляцией нет тяжелых побочных эффектов и совершенно правильно, что ЦБ России на ней и сосредоточен.

Инфляция, конечно, коварный враг. Если субъекты экономики – работники и владельцы предприятий и банкиры – ждут, что инфляция будет высокой, сильный «побочный эффект» более вероятен. Пока снизить ожидания удается плохо – быть может, все ждут, что в какой-то момент политическая поддержка ЦБ ослабнет? – и это делает последний бой войны ЦБ с инфляцией особенно сложным.

Магическая цифра 4
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...heskaya-tsifra
Статья опубликована в № 4148 от 29.08.2016 под заголовком: Правила игры: Магическая цифра

Почему инфляция должна быть стабильной
28.08.2016

У российского ЦБ хорошие шансы на то, чтобы к следующему году добиться своей цели – инфляции в 4% в год. Это будет непросто, потому что денежная политика требуется жесткая, а политическое давление только растет. В частности, придется раз за разом объяснять, ради чего эта политика проводится: чем хорошо, что инфляция будет низкая, что ее темп будет постоянным и почему, в конце концов, именно 4%?

На первый вопрос ответить просто. С высокой инфляцией жить трудно. И людям, и фирмам тяжело правильно принимать решения: сколько и на что тратить и сколько откладывать на будущее. Однако эти трудности – мелочь по сравнению с ситуацией, когда инфляция плохо предсказуема. Если точно знать, что инфляция будет 20% в год (это много), то можно планировать свои действия почти так же точно, как когда цены постоянны. Все расчеты будут относительно простыми, и все, что делается в экономике с учетом прогноза, будет проходить с минимальными потерями эффективности. А ведь практически любое решение – взятие любого кредита, заключение любого контракта – опирается на конкретный прогноз инфляции. (Да, даже если вы лично не подсчитывали конкретных цифр, беря кредит или открывая банковский вклад, ставка процента, которую предложил банк и на которую согласились вы, зависит от ожидаемой инфляции.) Без этой стабильности – например, если инфляция будет 15, 25 и 20% в следующие три года – потери от неправильного и неточного планирования будут велики. Именно поэтому первоочередная задача любого центробанка – добиться стабильной инфляции. При более низких уровнях достичь стабилизации легче, поэтому в качестве цели обычно выбирают цифру, близкую к нулю.

А вот ответ на вопрос, почему 4%, сложен. Неспециалисту может показаться странным, что внятного ответа на вопрос, чем цель по инфляции в 4% лучше, чем цель в 3 или 5%, нет. А правда состоит в том, что этого внятного ответа действительно нет, но тем не менее от цели по инфляции в 4% в год отказываться нельзя.

Конкретная цифра в 4% для России получена примерно из таких соображений. Нельзя назначать цель слишком близко к нулю, потому что небольшое отклонение вниз может привести к губительной для экономики дефляции. Плохо назначать цель слишком высоко (скажем, 10% в год), потому что высокую инфляцию труднее удерживать. Однако это не ответ на вопрос, почему не 3 или 5 и действительно цель, скажем, в 5% в год была бы так же хороша. Но – вот здесь сложное место – то, что 4% не лучше 5%, не означает, что можно сейчас или в будущем поменять цель на 5%. Потому что самое главное, как говорилось выше, не конкретная цифра, а то, что она никогда не меняется. После того как цель выбрана и объявлена, поменять ее – это то же самое, что объявить, что усилия нескольких лет потрачены впустую, нынешняя попытка денежной стабилизации провалилась и нужно начинать заново.

Автор – профессор Чикагского университета и НИУ «Высшая школа экономики»

Провал государства
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...al-gosudarstva
Статья опубликована в № 4189 от 25.10.2016 под заголовком: Правила игры: Провал государства

Кто виноват в том, что российские бизнесмены предпочитают платить налоги не в России
25.10.2016

На прошлой неделе Алексей Навальный, лидер российской оппозиции, написал в своем блоге об Алишере Усманове, самом богатом человеке в России, сменившем налоговую резиденцию на швейцарскую. Написал осторожно, потому что не хочет, чтобы выступление прозвучало так, как будто оно направлено против бизнеса. Основные материалы, которые выкладывает в сеть Фонд борьбы с коррупцией, направлены на защиту интересов миллионов обычных россиян, не олигархов, но Навальный пытается четко придерживаться прорыночной линии. В частности, он делит крупных бизнесменов на тех, кто создает «добавленную стоимость» – Сергея Галицкого, владельца торговой сети, Дмитрия Зимина, создателя телекоммуникационного гиганта, Аркадия Воложа, основателя крупнейшей интернет-компании, и тех, чье богатство связано с сырьевыми ресурсами.

Навальный прав, когда говорит, что нет ничего хорошего в том, что олигархи, основное богатство которых связано с российскими сырьевыми ресурсами, платят налоги за пределами страны. Но это неправильная политика, проводимая политическим руководством и чиновниками. Это их вина, а не вина бизнесменов. Это «провал государства», а не «провал рынка». И налоговое нерезидентство Усманова – один из примеров такого провала.

В специальном идеальном мире каждый человек с предпринимательским талантом обладал бы еще моральными ценностями, скажем, Андрея Сахарова и Людмилы Алексеевой. Не только бы не совершал аморальных поступков, но активно бы им противодействовал. Когда чиновник требует взятку, подавал бы заявление в прокуратуру и сообщал бы в СМИ. Спонсировал бы избирательные кампании тех кандидатов, которые будут заботиться о соблюдении одинаковых правил игры для всех, охране окружающей среды и правах женщин и меньшинств. Отказывался бы от монопольного положения на рынке, завоеванного с помощью удачи или за счет политических связей.

Однако в реальном мире этого ожидать не приходится. Само существование российских олигархов – сырьевых миллиардеров с огромным политическим влиянием – следствие слабых и архаичных государственных органов. В начале 1990-х политические связи были нужны для элементарной защиты собственного бизнеса – то, что в развитых странах делают полиция и суд сами по себе, в рамках своей нормальной работы, приходилось «покупать». Если бы институты – те же суды и чиновники – работали нормально, приватизированные предприятия стали бы работать, не дожидаясь того, чтобы кто-то аккумулировал большинство акций. (Вопреки распространенному мифу, большинство крупных пакетов в российских предприятиях не получено в ходе приватизации, а собрано впоследствии.) В 2000-е политические связи были нужны для того, чтобы зарабатывать на госзаказах, т. е. опять-таки из-за слабости государственных институтов. То, что нашлись люди, сделавшие состояние на госслужбе, еще один, совсем уже катастрофический симптом этой слабости.

С олигархами – бизнесменами, которые находят возможность создавать «добавленную стоимость», используя политические связи, бороться не нужно. Если удастся очистить и укрепить государственную власть, их влияние ослабнет само собой, а их предпринимательский талант и энергия с успехом послужат в другой области бизнеса.

Автор – профессор Чикагского университета и НИУ ВШЭ

Солнца в этой воде совсем немного
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...al-gosudarstva
Статья опубликована в № 4189 от 25.10.2016 под заголовком: Правила игры: Провал государства

Кто виноват в том, что российские бизнесмены предпочитают платить налоги не в России
25.10.2016

На прошлой неделе Алексей Навальный, лидер российской оппозиции, написал в своем блоге об Алишере Усманове, самом богатом человеке в России, сменившем налоговую резиденцию на швейцарскую. Написал осторожно, потому что не хочет, чтобы выступление прозвучало так, как будто оно направлено против бизнеса. Основные материалы, которые выкладывает в сеть Фонд борьбы с коррупцией, направлены на защиту интересов миллионов обычных россиян, не олигархов, но Навальный пытается четко придерживаться прорыночной линии. В частности, он делит крупных бизнесменов на тех, кто создает «добавленную стоимость» – Сергея Галицкого, владельца торговой сети, Дмитрия Зимина, создателя телекоммуникационного гиганта, Аркадия Воложа, основателя крупнейшей интернет-компании, и тех, чье богатство связано с сырьевыми ресурсами.

Навальный прав, когда говорит, что нет ничего хорошего в том, что олигархи, основное богатство которых связано с российскими сырьевыми ресурсами, платят налоги за пределами страны. Но это неправильная политика, проводимая политическим руководством и чиновниками. Это их вина, а не вина бизнесменов. Это «провал государства», а не «провал рынка». И налоговое нерезидентство Усманова – один из примеров такого провала.

В специальном идеальном мире каждый человек с предпринимательским талантом обладал бы еще моральными ценностями, скажем, Андрея Сахарова и Людмилы Алексеевой. Не только бы не совершал аморальных поступков, но активно бы им противодействовал. Когда чиновник требует взятку, подавал бы заявление в прокуратуру и сообщал бы в СМИ. Спонсировал бы избирательные кампании тех кандидатов, которые будут заботиться о соблюдении одинаковых правил игры для всех, охране окружающей среды и правах женщин и меньшинств. Отказывался бы от монопольного положения на рынке, завоеванного с помощью удачи или за счет политических связей.

Однако в реальном мире этого ожидать не приходится. Само существование российских олигархов – сырьевых миллиардеров с огромным политическим влиянием – следствие слабых и архаичных государственных органов. В начале 1990-х политические связи были нужны для элементарной защиты собственного бизнеса – то, что в развитых странах делают полиция и суд сами по себе, в рамках своей нормальной работы, приходилось «покупать». Если бы институты – те же суды и чиновники – работали нормально, приватизированные предприятия стали бы работать, не дожидаясь того, чтобы кто-то аккумулировал большинство акций. (Вопреки распространенному мифу, большинство крупных пакетов в российских предприятиях не получено в ходе приватизации, а собрано впоследствии.) В 2000-е политические связи были нужны для того, чтобы зарабатывать на госзаказах, т. е. опять-таки из-за слабости государственных институтов. То, что нашлись люди, сделавшие состояние на госслужбе, еще один, совсем уже катастрофический симптом этой слабости.

С олигархами – бизнесменами, которые находят возможность создавать «добавленную стоимость», используя политические связи, бороться не нужно. Если удастся очистить и укрепить государственную власть, их влияние ослабнет само собой, а их предпринимательский талант и энергия с успехом послужат в другой области бизнеса.

Автор – профессор Чикагского университета и НИУ ВШЭ

С Новым годом!
 

2016 год получился у меня каким-то странным. В профессиональном плане всё было прекрасно - мы с Егором довели, наконец, до завершения (что, для нас вовсе не характерно) одну из самых любимых статей - "Political Economy of Redistribution", в Чикагском университете всё было в порядке, а Высшая школа экономики штурмовала такие рубежи в рейтингах, о которых несколько лет назад только мечталось. Не верите, что в Вышке будет сильнейший физфак в стране? Посмотрите мой блог лет восемь-десять назад - тогдашние скептики не верили про матфак. А три года назад не верили про факультет компьютерных наук (которому, конечно, ещё многое предстоит.) Студенты из СБ поступили, куда хотели и даже лучше, а "Эхо Москвы" часто брало записи в блоге для своего сайта, высший успех для публициста.

За американской политикой следить было так интересно, что последние полтора месяца уже не было сил новости читать. Победа Трампа - перемещение шести штатов, проголосовавших за Обаму в 2012, в республиканский сектор - очень интересное явление, в котором ещё разбираться и разбираться. Редко, когда результат, одновременно настолько "случайный" (0.1 процента голосов в другую сторону - и победила бы Хиллари) и настолько "закономерный" (и штатов, поменявших окраску, много и другие, вполне традиционные республиканские кандидаты победили там, где ожидались победы демократов). И Трамп, конечно, "популист", но трудно дать такое определение "популизма", чтобы он под него подпадал. За него проголосовало на три миллиона человек меньше - что же это за "популизм", которые менее популярен, чем альтернатива. К тому же большинство проголосовавших за него не разделяет его взгляды на права женщин, например - то есть взгляды у него просто сильно непопулярные. В нашей модели трехлетней давности, в "A Political Theory of Populism" было в точности это - кандидат занимает экстремисткую, непопулярную позицию, чтобы стать отличимым от коррумпированного центриста и это даёт ему шансы на победу. Снова получается, что в профессиональном - интеллектуальном - плане всё было прекрасно.

За российской экономикой, за которой я слежу с ещё большим вниманием, следить было, наоборот, неинтересно. Я в январе записал, больше для себя, ответы на вопрос "что нужно сделать прямо сейчас?" и если бы мне сейчас его задали, то же самое бы и ответил. Конечно, я за год написал десятки колонок и записей с разными вариациями этого же самого, но эти советы не проходят. Зато в части денежной политики всё было отлично - и ЦБ, и президент следовали моим (и всех разумных экономистов) советам.

Новым делом 2016 года оказалась 57-я школа, в которой впервые за много лет ни я не учился и не работал, ни дети. Летом стало известно сразу про двух учителей, занимавшихся сексом со школьниками и, хотя уголовное дело, заведённое СК, связано только с одной жертвой (насколько я понимаю, на год младше "возраста согласия"), эти истории (никак не связанные между собой - просто из-за одного скандала открылся второй) стали кошмарным потрясением для множества моих друзей и знакомых. То, что подобные романы случались в других школах, никого не может успокоить - 57-я школа, одна из сильнейших школ Москвы на протяжении десятилетий, ориентируется только на самые высокие и самые современные этические стандарты. Положительной стороной тяжёлой ситуации стало то, что для множества людей - учителей, учеников, родителей, выпускников - она стала призывом к действию. Я с удивлением увидел, что даже смертельные враги (такие истории делят, как правило, людей на группы и создают непримиримых противников) стараются по мере сил помогать школе. В школу пришли на работу выпускники, сделавшие карьеру и имя в других образовательных учреждениях (и снова приятно видеть РЭШ и ВШЭ!). Я, конечно, старался помогать и им, и учителям, и родителям справляться с последствиями и двигаться вперёд. Как во всяком деле, в котором движущим мотивом является благодарность (моя - 57-ой школе), это всё было тяжело, но, я надеюсь, станет в 2017 легче.

С Новым годом!

"Хватит кормить богатых" - это правая идея
 

Либерализм и победа на выборах

19 декабря 2016

Алексей Навальный объявил о том, что будет бороться за президентство в 2018 г. Это очень хорошо просто потому, что, как в супермаркете или автосалоне, потребитель всегда выигрывает от повышения конкуренции. В данном случае граждане России получат выбор, которого не было уже много лет, и, даже если Навальный не доберется в конце концов до избирательного бюллетеня, те части его программы, которые понравятся избирателям, придется использовать будущему победителю. Наличие альтернативы нынешнему курсу – например, в области экономики – уже большая польза: было бы слишком грустно, если бы текущий вариант был лучшим из возможных.

Экономическая программа, предложенная Навальным, пока даже не набросок, а скорее приглашение к разговору. В ней не видно общей, большой темы, зато есть ненужные подробности. Как экономист, я хотел бы видеть в ней обещание масштабной приватизации, радикальное сокращение регулирующих функций правительства и реформу правоохранительных органов. Иными словами, снижение издержек ведения бизнеса – то, что делает жизнь людей лучше. Как политический комментатор, я понимаю: чтобы играть роль в политике, чтобы тебя слушали не десятки экономистов и сотни менеджеров, а десятки миллионов граждан, нужно быть «популистом», заботящимся не о прибылях бизнесменов, а о кошельках этих самых десятков миллионов. И все же правый, либеральный экономист может найти общие темы с политиком, стремящимся к победе на выборах.

Одна такая тема: всё «бесплатное» – например, образование. Казалось бы, что может быть общего между взглядами либерального экономиста и тем, что хотят видеть десятки миллионов? Мне кажется, стоит обратить внимание на то, насколько архаична российская система образования в части ее оплаты. Почти все (огромные) государственные (т. е. общие) деньги направляются на поддержку талантливых и успешных детей, вместо того чтобы направляться на помощь тем талантливым и успешным, которые в этой помощи нуждаются! Я знаю нескольких детей миллиардеров, которые учились на бюджетном (т. е. бесплатном) месте в вузе и даже получали грошовую стипендию. Потому что эти дети были очень одаренными (сказать по секрету – корреляция между IQ и богатством высока, а между IQ родителей и детей – еще выше), занимались с хорошими учителями, прекрасно сдали ЕГЭ или выиграли олимпиады. Я могу понять, почему бесплатное образование может быть где-нибудь в Скандинавии: там низкое неравенство и почти все граждане отдают государству примерно столько же, сколько и получают. Но в стране с уровнем неравенства, как у нас, совершенно необходима система, при которой богатые платят за учебу своих детей. (Да, нам нужна американская система не потому, что в Америке все само собой хорошо, а потому что это страна, которая, в отличие от Швеции и Швейцарии, сталкивалась несколько десятилетий назад с проблемами, аналогичными нашим, в частности с высоким неравенством.)

Это непросто сделать – нужны и законы, которые дадут возможность государственным школам и вузам открыто конкурировать за частные деньги, и положительное отношение к частным инициативам (деньги богатых будут еще в большей степени субсидировать учебу бедных, чем сейчас). Однако именно здесь могут сойтись экономическая эффективность и политическая целесообразность. «Хватит кормить богатых» – может, в конце концов, быть и либеральным лозунгом.

Желание перемен
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/colu...elanie-peremen
Статья опубликована в № 4242 от 17.01.2017 под заголовком: Правила игры: Желание перемен

Откуда оно в Америке и есть ли оно в России
17.01.2017

Cамое очевидное объяснение победы Дональда Трампа над Хиллари Клинтон на президентских выборах в Америке состоит в том, что избиратели хотели перемен. Дальше комментаторы расходятся: кому-то кажется, что жители Висконсина и Мичигана проголосовали за протекционизм, который вернул бы потерянные рабочие места, кому-то – что многие американцы недовольны слишком быстрыми изменениями в структуре общества или все большим вмешательством государства в дела бизнеса. Однако в том, что граждане хотели перемен, никто не сомневается. И вот тут, мне кажется, стоит задуматься: а почему это американцы захотели перемен? Что их, собственно, так сильно не устраивало?

Восемь лет назад, когда республиканца Буша менял демократ Обама, было хотя бы понятно: срок Буша завершался резким экономическим спадом, каждый месяц миллионы людей теряли работу и дома, купленные в ипотеку. Однако сейчас, в 2017 г., экономический подъем продолжается уже семь лет, темпы роста экономики, занятости, зарплат устойчиво положительные, а инфляция минимальная. Естественно было бы оставить президентство той партии, которая вполне успешно справлялась с вызовами восемь лет. Откуда желание перемен?

И почему этого желания нет у нас в России? В прошлом году продолжавшийся спад в экономике привел к тому, что средние темпы роста за последние 17 лет оказались ниже среднемировых. Успехи начала 2000-х, когда за восемь лет российский ВВП почти удвоился, съедены стагнацией последних восьми лет. Уровень жизни снижается уже два года. Более того, в 2016 г. стало нормальным, что официальные лица выступают с прогнозами о том, что стагнация будет продолжаться еще много лет. Выйти с такими цифрами, пусть и «реалистичными», можно только к тем, кто заведомо не хочет никаких перемен. Тем, кто считает то, что есть, уже достигнутое, успехом и не стремится к лучшему. А ведь это желание – желание перемен к лучшему – один из самых важных факторов развития.

И это желание перемен на самом деле есть. В прошлом году я выступал с обзорной экономической лекцией перед сотрудниками крупной российской компании и потом, после своего выступления и докладов руководителей подразделений, поговорил с самыми разными людьми. Неудивительно, что топ-менеджеры успешной компании все время думают о чем-то новом – какие еще услуги можно предоставить клиентам, какие продукты выпустить, на какие рынки выйти. Это само собой – успешных менеджеров, которые не хотят перемен, не бывает. Но меня удивило, насколько оптимистично и требовательно смотрят вокруг рядовые сотрудники. Им хочется, чтобы происходили изменения, улучшающие жизнь людей, и они хотят быть частью этих изменений. Они не требуют системных политических изменений, и слава богу. В конце концов, политическая система – это всего лишь канал, превращающий желания граждан в конкретные действия. Надо только, чтобы сильно хотелось перемен. Хотя бы так сильно, как захотелось в 2016 г. американцам.

Автор – профессор Чикагского университета и НИУ «Высшая школа экономики»

Плата сортирует пользователей
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/colu...lata-sortiruet
Статья опубликована в № 4261 от 13.02.2017 под заголовком: Правила игры: Готовность платить

Идея платных дорог верная, администрирование хромает
12.02.2017

За 13 лет, что я веду колонку в «Ведомостях», мне доводилось писать непопулярные вещи. Что России не нужно активно заниматься внешней политикой, что присоединение Крыма – трагическая ошибка, что из политиков 1990–2000-х в истории останется Борис Немцов или что успехи советской математики были вызваны не тем, что в СССР было хорошо поставлено математическое образование. Бывает, я получаю «письма ненависти» и – гораздо чаще – просто негативные отзывы от знакомых или незнакомых людей на интернет-форумах, в социальных сетях или даже в прессе. Но ничто написанное за 13 лет не вызвало такой массово негативной реакции, как колонка о том, что введение платных парковок в центре Москвы – правильное и нужное дело.

Конечно, негативная реакция широкой общественности – еще не повод менять позицию. Это лишь повод лишний раз перепроверить свою логику. А она правильная – превращение всего центра в зону платной парковки повышает эффективность, заставляя тех, кто не готов платить, не ездить туда или пересаживаться на общественный транспорт и облегчая жизнь тем, кто паркуется за плату. Конечно, значительная часть недовольства вызвана не самим фактом платности или размером платы, а тем, например, что схема администрируется и плохо, и дорого. Тем не менее это повод требовать улучшений в администрировании, а не отмены платности.

То же самое относится к платным дорогам. Москве, задыхающейся от пробок, не может стать хуже от строительства платных дорог. Одна из проблем с новыми бесплатными дорогами состоит в том, что, снижая количество пробок и ускоряя движение, они «приглашают» новых автолюбителей и в итоге никакого ускорения движения не происходит. На платной дороге, если стоимость проезда выбрана правильно – так, чтобы какая-то определенная доля машин ездила по дороге, – эта проблема не так актуальна. При появлении новой платной дороги туда переключается часть водителей, которые платят, по существу, за возможность ехать быстрее. На освободившееся место на старой бесплатной дороге придут новые автолюбители, но общий приток будет меньше, чем в случае, если бы новая дорога была бесплатной. То есть в результате появления новой дороги средняя скорость движения увеличится. Еще сильнее она увеличится для тех, кому нужнее ехать быстро («нужнее» – для экономиста – описывается готовностью платить – если человек не готов за что-то платить, значит, это ему не нужно). Тот же самый эффект, что и в случае с платной парковкой: наличие платы сортирует пользователей.

Как и в случае с платными парковками, есть много способов испортить хорошее дело. Можно воровать на строительстве: плата за проезд, которая будет взиматься, не будет связана с затратами (выбор правильной цены для продажи товара не зависит от уже понесенных расходов). Можно так неэффективно обустроить сбор денег, что будет проще и быстрее ездить по бесплатной. Можно нанести, прокладывая дорогу, невосполнимый ущерб окружающей среде – за этим тоже нужно тщательно следить. Тем не менее идея платных дорог совершенно правильная.

Автор – профессор Чикагского университета и НИУ «Высшая школа экономики»

Менее вероятно, но более замечательно
 

http://vdmsti.ru/img/vedomosti-logo-m.png
Программа без кандидата

5 июня мая 2017 года

Экономическая программа, подготовленная Центром стратегических разработок под руководством Алексея Кудрина, осмысленна во всём, кроме одного. В ней чётко обозначены основные проблемы российской экономики, отвергнуты ложные, пусть и по-своему привлекательные решения, правильно расставлены приоритеты и предложены реальные пути для исправления ситуации. Странно то, что этот документ, предлагающая альтернативу нынешнему курсу, предлагается, в качестве программы тому самому кандидату в президенты, который проводит этот самый нынешний курс.

Иными словами, в одних странах в выборах участвует несколько кандидатов с разными (или одинаковыми) программами, и граждане выбирают одного из них президентом. А у нас в выборах участвует один реальный кандидат, зато он перед этим выбирает из нескольких разных программ. Казалось бы, какая разница, если в итоге выбрана одна и та же программа? Какая разница, новый президент будет её осуществлять или тот же самый? А разница есть и разница немалая.

В программе предлагаются существенное изменение нынешнего курса. Снижение военных расходов и расходов на безопасность, повышение расходов на здравоохранение и науку, масштабные инфраструктурные инвестиции, реальная приватизация, упор на создание благоприятной атмосферы для бизнеса – это не радикальная смена курса и, тем не менее, смена. Это означает, при практическом воплощении, не просто замену премьер-министра и ключевых министров, но и смещение центра тяжести при принятии решений в сторону экономических и социальных министерств, уменьшение роли военных и силовиков, пересмотр роли некоторых госкомпаний. Такие трансформации происходят легче, когда на выборах побеждает новый кандидат – сам факт победы нового кандидата является мандатом на серьёзные изменения. Это гораздо реже происходит в ситуации, когда по итогам выборов президент не меняется. Сам факт переизбрания говорит о том, что граждан устраивает то, что было раньше. Тем более, если выборы фиктивные (когда голоса считаются нечестно) или полуфиктивные (например, когда голоса считаются честно, но серьёзным оппонентам не дали участвовать) – такие выборы никак не могут дать никакого «мандата на изменения» и изменений курса, даже нерадикальных, за ними не последует.

Экономическая программа ЦСР-Кудрина – первая, за много лет, подробно разработання и реалистичная программа смены курса без потрясений и революций. Если бы только она была программой оппозиционного кандидата...