| Страница 1 из 4 | 1 | 2 | 3 | > | Последняя » |
|
|
*1252. Платон и платоники
Платон · Спевсипп · Ксенократ из Халкидона · Полемон · Крантор · Кратет Афинский · Клеарх
Содержание темы 1 страница #01. Δημόκριτος. Платон и платоники #02. Россия. Культура. Рlato #03. Елена Павлова. Теория идей Платона #04. Елена Павлова. Социальная теория Платона #05. Елена Павлова. "Государство" Платона #06. СПАС. Платон и его враги #07. НФО "Мир через Культуру". Аудиолекция "Платон" #08. Владимир Прокопенко. Пайдейя Платона #09. Πλάτων. Tимей #10. Википедия. Платон 2 страница #11. Википедия. Диалектика Платона #12. Δημόκριτος. Идеальное государство Платона уще смотреть новый акрополь #13. Πλάτων. КРИТОН #14. Πλάτων. АЛКИВИАД I #15. Πλάτων. АЛКИВИАД I #16. Πλάτων. АЛКИВИАД I #17. Πλάτων. АЛКИВИАД II #18. Δημόκριτος. Платон #19. Википедия. Спевсипп #20. Википедия. Ксенократ из Халкидона 3 страница #21. Википедия. Полемон #22. Википедия. Крантор #23. Википедия. Кратет Афинский (философ) #24. Википедия. Клеарх #25. Grandars.ru. Философия Платона #26. Δημόκριτος. Жизнь Платона #27. Δημόκριτος. Сочинения Платона #28. Δημόκριτος. Характер, метод и части платоновской системы #29. Δημόκριτος. Пропедевтическое обоснование платоновской философии #30. Δημόκριτος. Диалектика или учение об идеях 4 страница #31. Δημόκριτος. Физика Платона. Материя и мировая душа #32. Δημόκριτος. Мироздание и его части #33. Δημόκριτος. Антропология Платона #34. Δημόκριτος. Этика Платона #35. Δημόκριτος. Учение Платона о государстве #36. Δημόκριτος. Взгляды Платона на религию и искусство #37. Δημόκριτος. Позднейшая форма платоновского учения. «Законы» #38. Δημόκριτος. Древняя Академия #39. Мудрый Философ. Александрийская школа платонизма #40. Filosof.historic.ru. Платон 5 страница #41. Русская историческая библиотека. 210. Платон #42. Реале Дж. , Антисери Д. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПЛАТОН И ГОРИЗОНТ МЕТАФИЗИКИ #43. Реале Дж. , Антисери Д. 3.2. Ступени познания: мнение и наука #44. Русская историческая библиотека. Биография Платона #45. Русская историческая библиотека. Философия Платона – кратко #46. Русская историческая библиотека. Диалоги Платона – анализ #47. Русская историческая библиотека. Диалоги Платона – краткое содержание #48. Русская историческая библиотека. Диалектика у Платона #49. Русская историческая библиотека. Мир идей и мир вещей у Платона #50. Русская историческая библиотека. Платон о Вселенной 6 страница #51. Русская историческая библиотека. Учение Платона о душе #52. Русская историческая библиотека. Учение Платона о государстве #53. Русская историческая библиотека. Платон «Апология Сократа» – краткое содержание #54. Русская историческая библиотека. Платон «Критон» – краткое содержание #55. Русская историческая библиотека. Платон «Феаг» – краткое содержание #56. Русская историческая библиотека. Платон «Федон» – краткое содержание #57. Русская историческая библиотека. Платон «Пир» – краткое содержание #58. Русская историческая библиотека. Платон «Федр» – краткое содержание #59. Русская историческая библиотека. Платон «Государство» – краткое содержание #60. Русская историческая библиотека. Платон «Государство» – реферат с цитатами 7 страница #61. Русская историческая библиотека. Платон «Тимей» – краткое содержание и анализ #62. Русская историческая библиотека. Платон «Критий» – краткое содержание и анализ #63. Русская историческая библиотека. Платон «Законы» – краткое содержание #64. Русская историческая библиотека. Академия Платона #65. Русская историческая библиотека. Философия Платона и Аристотеля #66. Александр Павлов. Тирания у Платона #67. Русская историческая библиотека. Платон и Аристотель – сравнение #68. Русская историческая библиотека. Критика Платона Аристотелем #69. 365 дней. Платон. Великие философы #70. Новая философская энциклопедия. ПЛАТОН (Πλάτων) 8 страница #71. Новая философская энциклопедия. ПЛАТОНИЗМ #72. Новая философская энциклопедия. АКАДЕМИЯ #73. Новая философская энциклопедия. ГЕРАКЛИД ПОНТИЙСКИЙ #74. Новая философская энциклопедия. КСЕНОКРАТ #75. Новая философская энциклопедия. СПЕВСИПП #76. Новая философская энциклопедия. ТРАСИЛЛ #77. А.В.Марей. Политическая философия Платона #78. Новая философская энциклопедия. НЕОПЛАТОНИЗМ #79. Михаил Маяцкий. Интерпретация Платона в нацистской Германии #80. Новая философская энциклопедия. СРЕДНИЙ ПЛАТОНИЗМ 9 страница #81. Новая философская энциклопедия. АЛКИНОЙ #82. Новая философская энциклопедия. АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ ШКОЛА #83. Новая философская энциклопедия. АФИНСКАЯ ШКОЛА #84. Новая философская энциклопедия. ЕВДОР #85. Новая философская энциклопедия. АТТИК #86. Новая философская энциклопедия. ABЛ ГЕЛЛИЙ #87. Filosof.historic.ru. Обретение полноты "пребывания" античной философии в платоновской Академии Платон: литературное творчество 90-60-х годов #88. Filosof.historic.ru. Проблема философского метода и критерия знания #89. Filosof.historic.ru. Исхождение (προοδος) #90. Открытая реальность. Платонизм и Платон 10 страница #91. Filosof.historic.ru. Древняя Академия #92. Filosof.historic.ru. Платоники до Плотина. Пифагореизм и антиаристотелизм #93. Filosof.historic.ru. Оснащение школьного платонизма учебными пособиями #94. Filosof.historic.ru. Комментарии к диалогам Платона #95. Filosof.historic.ru. Популярный платонизм и постепенная сакрализация образа Платона #96. Новая философская энциклопедия. ГАЙ (Γαίος) #97. Filosof.historic.ru. Некоторые результаты развития платонизма к началу III в. н.э. #98. Открытая реальность. Неоплатонизм #99. Filosof.historic.ru. Плотин #100. Filosof.historic.ru. Амелий и Порфирий 11 страница #101. Открытая реальность. Плотин #102. Filosof.historic.ru. Ямвлих #103. Открытая реальность. Порфирий #104. Filosof.historic.ru. Ученики Ямвлиха, Пергамская школа, император Юлиан #105. Открытая реальность. Сирийская школа #106. Filosof.historic.ru. Афинская школа платонизма #107. Открытая реальность. Прокл #108. Filosof.historic.ru. Плутарх, Сириан, Прокл и его преемники #109. Filosof.historic.ru. Дамаский #110. Filosof.historic.ru. Александрийская школа 12 страница #111. Новая философская энциклопедия. ABЛ ГЕЛЛИЙ #112. Украинский юридический портал. Учение Платона о государстве и законах #113. Great_philosophers. Платон #114. Great_philosophers. Плотин #115. Новая философская энциклопедия. АКАДЕМИЯ #116. Новая философская энциклопедия. АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ ШКОЛА #117. Новая философская энциклопедия. АЛКИНОЙ (’Αλκίνοος) #118. Новая философская энциклопедия. АЛЬБИН #119. Filosof.historic.ru. Учебник платоновской философии #120. Filosof.historic.ru. Часть 2 13 страница #121. Институт Философии РАН. АЛКИНОЙ #122. Новая философская энциклопедия. АНАТОЛИЙ (Ἀνατόλιος) #123. Новая философская энциклопедия. АНОНИМНЫЙ КОММЕНТАРИЙ К ПЛАТОНОВСКОМУ «ТЕЭТЕТУ» #124. Новая философская энциклопедия. АНТИОХ (Ἀντίοχος) Аскалонский #125. Andrii Baumeister. Античная философия. Лекция 7. Сократ. Платон #126. Новая философская энциклопедия. АРКЕСИЛАЙ #127. Andrii Baumeister. Античная философия. Лекция 8. Философия Платона в простом изложении #128. Andrii Baumeister. Античная философия. Лекция 9-10. Ключи к диалогам Платона #129. Andrii Baumeister. Античная философия. Лекция 11. Диалог Платона "Федон". Платонизм в простом изложении #130. Andrii Baumeister. Античная философия. Лекция 12. Завершающая лекция о Платоне 14 страница #131. Новая философская энциклопедия. АТТИК #132. Новая философская энциклопедия. АФИНСКАЯ ШКОЛА #133. Новая философская энциклопедия. СРЕДНИЙ ПЛАТОНИЗМ #134. Михаил Ломоносов. Платон. Диалог Парменид. Часть первая #135. #136. #137. #138. #139. #140. |
Рlato
|
Теория идей Платона.
|
Социальная теория Платона.
|
"Государство" Платона
|
Платон и его враги
|
Аудиолекция "Платон"
|
Пайдейя Платона
|
Tимей
|
Платон
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%...82%D0%BE%D0%BD
Материал из Википедии — свободной энциклопедии У этого термина существуют и другие значения, см. Платон (значения). Платон Имя при рождении: Аристокл Дата рождения: 427(428) до н. э. Место рождения: Афины Дата смерти: 347(348) до н. э. Место смерти: Афины Гражданство: Афины Основные интересы: Метафизика, эпистемология, этика, эстетика, политика, образование, философия математики Оказавшие влияние: Сократ, Архит, Демокрит, Парменид, Пифагор, Гераклит Испытавшие влияние: Аристотель, практически все европейские и ближневосточные философы Плато́н (др.-греч. Πλάτων, 428 или 427 до н. э., Афины — 348 или 347 до н. э., там же) — древнегреческий философ, ученик Сократа, учитель Аристотеля. Содержание 1 Биография 2 Произведения 2.1 Хронология 2.1.1 Ранний период (приблизительно 90-е гг. IV века до н. э.) 2.1.2 Переходный период (80-е гг.) 2.1.3 Зрелый период (70—60-е гг.) 2.1.4 Поздний период 3 Онтология Платона 3.1 Основоположения онтологии Платона 3.2 Теория идей Платона 3.3 Проблемы, связанные с теорией идей 3.4 Идея Блага 4 Учение о душе 4.1 Дуализм души и тела 4.2 Три части души 4.3 Первый аргумент в пользу бессмертия души 4.4 Второй аргумент в пользу бессмертия души 4.5 Третий аргумент в пользу бессмертия души 4.6 Четвертый аргумент в пользу бессмертия души 4.7 Судьба души человека 5 Учение о познании 6 Диалектика Платона 7 Политико-правовое учение Платона 7.1 Политические идеи в «Государстве» 7.2 Политические идеи в «Законах» 7.3 Политические идеи в диалоге «Политик» 8 Этические взгляды 9 Человек 10 Неписаное учение 11 Тексты 12 История изучения 13 Политическая критика Платона 14 Переводчики Платона 14.1 На русский язык 14.2 На европейские языки 15 Примечания 16 См. также 17 Литература 17.1 Тексты и переводы 17.2 Исследования на русском языке 17.3 Исследования на других языках 18 Ссылки Биография http://upload.wikimedia.org/wikipedi...to-raphael.jpg thumb Точная дата рождения Платона неизвестна. Следуя античным источникам, большинство исследователей полагает, что Платон родился в 428—427 годах до н. э. в Афинах или Эгине в разгар Пелопоннесской войны между Афинами и Спартой. По античной традиции днём его рождения считается 7 таргелиона (21 мая), праздничный день, в который, по мифологическому преданию, на острове Делос родился бог Аполлон. Платон родился в семье, имевшей аристократическое происхождение, род его отца, Аристона (465—-424), восходил, согласно легендам, к последнему царю Аттики Кодру, а предком Периктионы, матери Платона, был афинский реформатор Солон. Также, согласно Диогену Лаэртскому, Платон был зачат непорочно. Периктиона была сестрой Хармида и Крития, двух известных фигур из числа Тридцати тиранов недолговечного олигархического режима, последовавшего за развалом Афин в конце Пелопоннесской войны[1]. Помимо Платона у Аристона и Периктионы было ещё трое детей: два сына — Адимант и Главкон, и дочь Потона, мать Спевсиппа[1]. Согласно тексту Государства, Адамант и Главкон были старше Платона[2]. Однако Ксенофонт в своих Меморабилиях сообщает, что Главкон был младше Платона[3]. Первым учителем Платона был Кратил. Около 408 года до н. э. Платон познакомился с Сократом и стал одним из его учеников. Характерно, что Сократ является неизменным участником практически всех сочинений Платона, написанных в форме диалогов между историческими и иногда вымышленными персонажами. После смерти Сократа в 399 г. до н. э. уехал в Мегару. По преданию, посетил Кирену и Египет в течение 399—389 годов. В 389 году отправился в Южную Италию и Сицилию, где общался с пифагорейцами. «Платон отправлялся впоследствии в Сицилию, чтобы с помощью Дионисия Сиракузского основать там идеальное государство, в котором философы вместо чаши с ядом получали бы бразды правления»[4] В 387 году Платон возвращается в Афины, где основывает собственную школу — Академию. Впоследствии он вновь посещал Сицилию в 366 и 361 годах до н. э. по приглашению своего друга и почитателя Диона[5]. По древним преданиям, Платон умер в день своего рождения в 347 году до н.э. Согласно Диогену Лаэртскому, настоящее имя Платона — Аристокл (др.-греч. Αριστοκλής; буквально, «наилучшая слава»). Платон — прозвище (от греческого слова «plato» — широта), означающее «широкий, широкоплечий», которое дал ему Сократ за его высокий рост, широкие плечи и успехи в борьбе. Напротив, существуют исследования, показывающие, что легенда о его имени «Аристокл» возникла в период эллинизма[6]. Произведения Диалоги Платона http://upload.wikimedia.org/wikipedi...to-raphael.jpg Диалоги даны в последовательности, установленной Трасиллом (Диоген Лаэртский, книга III) Первая тетралогия : Евтифрон, или О благочестии Апология Сократа Критон, или О должном Федон, или О душе Вторая тетралогия : Кратил, или О правильности имен Теэтет, или О знании Софист, или О сущем Политик, или о Царской власти Третья тетралогия : Парменид, или Об идеях Филеб, или О наслаждении Пир, или О благе Федр, или О любви Четвертая тетралогия : Алкивиад Первый Алкивиад Второй, или О молитве Гиппарх, или Сребролюбец Соперники, или О философии Пятая тетралогия : Феаг, или О философии Хармид, или Об умеренности Лахет, или О мужестве Лисий, или О дружбе Шестая тетралогия : Евфидем, или Спорщик Протагор, или Софисты Горгий, или О риторике Менон, или О добродетели Седьмая тетралогия : Гиппий первый, или О прекрасном Гиппий второй, или О должном Ион, или об Илиаде Менексен, или Надгробное слово Восьмая тетралогия : Клитофонт, или Вступление Государство, или О справедливости Тимей, или О природе Критий, или Атлантида Девятая тетралогия : Минос, или О законе Законы, или О законодательстве Послезаконие, или Ночной совет, или Философ тринадцать Писем Платоновский корпус (Corpus Platonicum) — то есть исторически сложившаяся совокупность сочинений, которые со времён античности связываются с именем Платона и значительная часть которых представляет собой диалоги, — формировался на протяжении долгого времени. Вероятно, на протяжении долгого процесса формирования классического «собрания сочинений» философа случались как потери, так и приобретения, определявшиеся в известные моменты не только состоянием рукописной традиции, но и уровнем и направлением современной ему филологической критики. Первой важной вехой на пути формирования корпуса можно считать собрание платоновских сочинений, составленное в III веке до нашей эры выдающимся филологом античности Аристофаном Византийским. Уже к этому времени под именем Платона ходили сочинения разного объёма и качества, часть которых была отклонена Аристофаном, тогда как ещё некоторая часть была помещена в собрании, правда, в качестве сомнительных или, при всех достоинствах, недостоверно платоновских произведений. Основу издания составили те сочинения, которые и сегодня определяют лицо Платоновского корпуса. Тот же Аристофан Византийский положил, вероятно, начало систематизации сочинений Платоновского корпуса, поскольку в его издании они располагались трилогиями. Так, в одной трилогии объединялись «Государство», «Тимей» и «Критий», в другой — «Законы», «Минос» и «Послезаконие», в третьей — «Критон», «Федон» и «Письма», что свидетельствует о тематическом принципе классификации сочинений, весьма далёких друг от друга по объёму, структуре и по художественному уровню. Сочинения, которым не находилось тематических аналогов, в трилогии не включались и располагались беспорядочно. Следующий важный этап истории Платоновского корпуса связан с деятельностью Трасилла[7] (I в. н. э.), чьим собранием, по существу, пользуется и современная наука. У Трасилла платоновские сочинения были объединены в тетралогии. Современное состояние Платоновского корпуса определяется изданием англ. Стефана, выдающегося французского филолога-эллиниста XVI века. В научной литературе цитирование платоновских текстов производится с указанием пагинации этого стефановского издания, которая сохраняется на полях любого новейшего издания сочинений Платона, как по-гречески, так и в переводах, независимо от принятого в том или ином издании порядка их расположения. Хронология Согласно А.Ф. Лосеву[8], творчество Платона можно разделить на четыре периода. Авторство «Иона», «Гиппия большого», «Менексена», а также «Послезакония» спорно. Ранний период (приблизительно 90-е гг. IV века до н. э.) «Апология Сократа» «Критон» «Евтифрон» «Лахет» «Лисид» «Хармид» «Протагор» 1-я книга «Государства» Переходный период (80-е гг.) «Горгий» «Менон» «Эвтидем» «Кратил» «Гиппий меньший» «Ион» «Гиппий больший» «Менексен» Зрелый период (70—60-е гг.) «Федон» «Пир» «Федр» II—X книги «Государства» (учение об идеях) «Теэтет» «Парменид» «Софист» «Политик» «Филеб» «Тимей» «Критий» Поздний период «Законы» (50-е гг.) Послезаконие (редактор и вероятный автор — Филипп Опунтский) Онтология Платона Основоположения онтологии Платона Принято считать, что Платон является одним из основателей идеалистического направления в мировой философии. Во многих сочинениях философа проводится мысль о том, что бытием в подлинном смысле слова можно назвать только абсолютные сущности, сохраняющие своё бытие безотносительно пространства и времени. Такие абсолютные сущности называются в сочинениях Платона идеями, или эйдосами. В диалоге Платона «Тимей» главный рассказчик приходит к положению, согласно которому решение онтологического вопроса всецело зависит от того, как мы решаем вопросы теории познания. Если мы соглашаемся с тем, что истинное познание касается только вечного и неизменного бытия, а касательно изменяющегося и временного не может быть истинного знания, но только лишь мнение, то следует признать автономное существование идей. Теория идей Платона В диалоге «Тимей» Платон вкладывает в уста рассказчику следующие выводы из признания неподвижного бытия истинным объектом познания. Следует признать наличие трех родов сущего — вечных идей, изменяющихся конкретных вещей и пространства, в котором существуют вещи: «Во-первых, есть тождественная идея, нерожденная и негибнущая, ничего не воспринимающая в себя откуда бы то ни было и сама ни во что не входящая, незримая и никак иначе не ощущаемая, но отданная на попечение мысли. Во-вторых, есть нечто подобное этой идее и носящее то же имя — ощутимое, рождённое, вечно движущееся, возникающее в некоем месте и вновь из него исчезающее, и оно воспринимается посредством мнения, соединенного с ощущением. В-третьих, есть ещё один род, а именно пространство: оно вечно, не приемлет разрушения, дарует обитель всему роду, но само воспринимается вне ощущения, посредством некоего незаконного умозаключения, и поверить в него почти невозможно»[9]. Проблемы, связанные с теорией идей Среди исследователей существуют противоречивые суждения насчёт того статуса, который Платон приписывает идеям. Очевидно, что под идеями Платон понимает не просто понятие о вещи, но причину и цель её существования. В диалоге «Парменид» Платон критикует кардинальное противопоставление «мира идей» и «мира вещей». В этом диалоге персонаж, призванный изображать исторически существовавшего философа Парменида, берётся доказать нелепость утверждения о том, что идеи существуют отдельно от вещей. Во многих моментах проводимая Платоном критика дуализма вещей и идей повторяется в более поздних сочинениях Аристотеля. Итог «Парменида» свидетельствует о том, что вопрос о существовании идеи есть вопрос о существовании единого вообще. Если единое существует, оно не может оставаться единым в строгом смысле этого слова. Исследователь Платона Татьяна Вадимовна Васильева говорит об этой проблеме следующее: «единое может оставаться единым, и только единым, одним-единственным единым, лишь до тех пор, пока оно не существует. Как только единое становится существующим единым, оно перестает быть только единым и становится многим. Здесь есть противоречие, но это противоречие самого бытия. Отвергает ли этот вывод отдельное существование идей? При монистической системе отвергает, при дуалистической нет»[10]. Идея Блага В диалоге «Государство» даётся концепция об идее блага как высшем объекте познания. Само слово «благо» (τὸ ἀγαθόν) означает не просто нечто, оцениваемое этически положительно, но и онтологическое совершенство, например добротность конкретной вещи, её полезность и высокое качество. Благо нельзя определять как удовольствие, потому что приходится признать, что бывают дурные удовольствия. Благом нельзя назвать то, что только приносит нам пользу, потому что это же самое может нанести вред другому. Благо Платона — это «благо само по себе» (αὐτὸ ἀγαθόν). Платон уподобляет идею блага Солнцу. В видимом мире Солнце является необходимым условием как того, что объекты становятся доступными зрению, так и того, что человек получает способность видеть предметы. Ровно так же в сфере чистого познания идея блага становится необходимым условием как познаваемости самих идей, так и способности человека познавать идеи. Как это резюмируется Сократом в диалоге «Государство»: «что придает познаваемым вещам истинность, а человека наделяет способностью познавать, это ты и считай идеей блага — причиной знания и познаваемости истины»[11]. Учение о душе Дуализм души и тела В философии Платона имеются признаки дуализма. Платон часто противопоставляет душу и тело как две разнородные сущности. Тело — разложимо и смертно, а душа — вечна. Согласно учению, изложенному в диалоге «Государство», в отличие от тела, которое можно погубить, душе ничто не может помешать существовать вечно. Если мы согласимся, что вред душе наносит порок и нечестие, то даже и в этом случае остаётся признать, что порок не приводит душу к смерти, а просто извращает её и делает её нечестивой. То, что неспособно погибнуть ни от какого зла, можно считать бессмертным: «раз что-то не гибнет ни от одного из этих зол — ни от собственного, ни от постороннего, то ясно, что это непременно должно быть чем-то вечно существующим, а раз оно вечно существует, оно бессмертно»[12]. Три части души В своём диалоге «Федр» он даёт знаменитый образ колесницы души. Рисуется следующая картина: «Уподобим душу соединенной силе крылатой парной упряжки и возничего. У богов и кони, и возничие все благородны и происходят от благородных, а у остальных они смешанного происхождения. Во-первых, это наш повелитель правит упряжкой, а затем, и кони-то у него — один прекрасен, благороден и рожден от таких же коней, а другой конь — его противоположность и предки его — иные. Неизбежно, что править нами — дело тяжкое и докучное»[13] Возница изображает здесь разум, добрый конь — волевую часть души, а дурной конь — страстную или эмоциональную часть души. В диалоге «Государство» Платон более подробно разбирает эти три составляющих психики человека. Так, он уподобляет разумную часть души — пастырю стада, волевую или яростную часть души — сопутствующим пастырю собакам, помогающим ему управляться со стадом, а неразумную, страстную часть души он называет стадом, добродетель которого — подчиняться пастырю и собакам. Таким образом, Платон выделяет три начала души: 1. Разумное начало, обращённое на познание и всецело сознательную деятельность. 2. Яростное начало, стремящееся к порядку и преодолению трудностей. Как говорит Платон, ярость и гнев отличаются от простых вожделений и даже зачастую спорят с ними: «мы замечаем, как человек, одолеваемый вожделениями вопреки способности рассуждать, бранит сам себя и гневается на этих поселившихся в нем насильников. Гнев такого человека становится союзником его разуму в этой распре, которая идет словно лишь между двумя сторонами»[14] Платон замечает, что яростное начало особенно заметно в человеке, «когда он считает, что с ним поступают несправедливо, он вскипает, раздражается и становится союзником того, что ему представляется справедливым, и ради этого он готов переносить голод, стужу и все подобные этим муки, лишь бы победить; он не откажется от своих благородных стремлений — либо добиться своего, либо умереть, разве что его смирят доводы собственного рассудка»[14]. 3. Страстное начало, выражающееся в бесчисленных вожделениях человека. В диалоге Платона «Государство» говорится, что начало, «из-за которого человек влюбляется, испытывает голод и жажду и бывает охвачен другими вожделениями, мы назовем началом неразумным и вожделеющим, близким другом всякого рода удовлетворения и наслаждений»[14]. http://upload.wikimedia.org/wikipedi...n_statue_1.jpg Статуя Платона в Дельфах Во многих своих произведениях Платон подробно рассматривает теорию о бессмертии души. В диалоге «Федон» Платон излагает четыре аргумента в пользу этой теории. Первый аргумент в пользу бессмертия души Первое доказательство бессмертия души получило название «циклического», поскольку основано на понятии взаимной обусловленности любых противоположностей. Поскольку противоположности предполагают наличие друг друга — так, большее возможно только при наличии меньшего, а сон возможен только при наличии бодрствования, — таким образом, смерть подразумевает наличие бессмертия. Как говорит в этом диалоге Сократ: «Если бы всё, причастное жизни, умирало, а умерев, оставалось бы мёртвым и вновь не оживало, — разве не совершенно ясно, что в конце концов все стало бы мертво и жизнь бы исчезла?»[15] Раз живое происходит из мёртвого, а умереть может только живое, то этот факт может служить аргументом в пользу перевоплощения душ. Души умерших должны оставаться в нетленном состоянии, что отличает их от природы тела и предполагает дуализм духа и тела. Второй аргумент в пользу бессмертия души Второй аргумент в пользу бессмертия души основан на учении о знании как припоминании. В сознании человека наличествуют универсальные понятия, такие, как «красота сама по себе» или «справедливость сама по себе». Эти понятия указывают на абсолютные сущности, существующие вечно. Если душа знает о них, то душа человека существовала и до того, как сам человек рождается на свет. Душа не могла бы получить знание о бессмертных и вечных сущностях, если бы сама не была бессмертной и вечной. В соединении с первым аргументом доказывается и продолжение существования души и после смерти человека: «Раз наша душа существовала ранее, то, вступая в жизнь и рождаясь, она возникает неизбежно и только из смерти, из мертвого состояния. Но в таком случае она непременно должна существовать и после смерти: ведь ей предстоит родиться снова»[15]. Третий аргумент в пользу бессмертия души Третий аргумент «Федона» связан уже с доказательством разнородности души и тела. В диалоге постулируется наличие двух видов сущего. К первому относится всё зримое и разложимое, ко второму — безвидное, то есть, недоступное чувствам, и неразложимое. Как очевидно, тело это то, что зримо и постоянно изменяется. Следовательно, тело — сложно по природе, и в нём нет ничего простого и неразложимого. Именно поэтому тело и смертно. А душа безвидна и влечётся к познанию вещей вечных и неизменных. Далее по ходу рассуждения Сократ замечает «Когда душа и тело соединены, природа велит телу подчиняться и быть рабом, а душе — властвовать и быть госпожою. Приняв это в соображение, скажи, что из них, по-твоему, ближе божественному и что смертному? Не кажется ли тебе, что божественное создано для власти и руководительства, а смертное — для подчинения и рабства? — Да, кажется, отвечает его собеседник. — Так с чем же схожа душа? — Ясно, Сократ: душа схожа с божественным, а тело со смертным»[15]. Значит, раз уж смертное тело с помощью, например, бальзамирования, способно сохраняться длительное время в нетлении, то душа, причастная божественному началу, тем более должна быть признана бессмертной. В своём диалоге Платон воспроизводит ряд контраргументов противников учения о бессмертии души. Так, если душа такова, какой её рисует Сократ в диалоге, то она подобна форме кувшина или налаженности струн лиры. Если разбить кувшин или разломать лиру, то и форма кувшина погибнет, и гармония звуков лиры исчезнет. С другой стороны — если душа и более прочна, чем тело, и способна жить вовсе без него или перевоплощаться в разные тела, то почему не предположить, что настанет момент, когда душа износится и наконец погибнет. Против первого контраргумента находятся следующие возражения — душа не просто «настроенность» тела, не его внутренняя гармония, но нечто существующее до самого тела. Как резюмирует доводы, приводимые здесь в пользу бессмертия души Алексей Федорович Лосев: «душа не есть гармония, строй, подобный тому, который создается лирой, но существует, как сказано выше, до тела в виде сущности (ουσία), именуемой бытием (δ εστίν); поэтому, прежде чем быть строем или настроением тела, душа есть сама же она, и быть душой свойственно всем душам совершенно одинаково; а так как для того, чтобы настроить лиру, уже надо иметь представление о желательном строе, то и душа, прежде чем быть гармонией тела, должна не зависеть от этой телесной гармонии и отдельных её моментов, а, наоборот, сама настраивать или расстраивать лиру»[16]. Четвертый аргумент в пользу бессмертия души Возражение против второго контраргумента представляет собой самостоятельное, четвёртое доказательство бессмертия души. В нём дается более сложное учение о противоположностях. Противоположности исключают друг друга. Так, если число чётное, то оно не может быть нечётным, а если нечто справедливо, то оно не может быть несправедливым. Если дать определение души, то она есть подлинная причина существования тела. Такая причина называется Платоном эйдосом или идеей. Подобно тому, как нельзя вывести из строения тела Сократа тот факт, что ныне он находится в заключении, приговорённый к смертной казни, так и во всяком ином случае сама телесность не может считаться причиной существования человека. Поэтому душа как «идея жизни» не может быть причастна ничему, что противоположно жизни, то есть смерти. И этим доказывается бессмертие души, иллюстрацией которому у Платона в «Федоне» служит следующий диалог Сократа и Кебета: «-Что должно появиться в теле, чтобы оно было живым? — Душа, — сказал Кебет. — И так бывает всегда? — А как может быть иначе? — спросил тот. — Значит, чем бы душа ни овладела, она всегда привносит в это жизнь? — Да, верно. — А есть ли что-нибудь противоположное жизни или нет? — Есть. — Что же это? — Смерть. — Но — в этом мы уже согласились — душа никогда не примет противоположного тому, что всегда привносит сама? — Без всякого сомнения! — отвечал Кебет. — Что же выходит? Как мы сейчас назвали то, что не принимает идеи четного? — Нечетным. — А не принимающее справедливости и то, что никогда не примет искусности? — Одно — неискусным, другое — несправедливым. — Прекрасно. А то, что не примет смерти, как мы назовем? — Бессмертным. — Но ведь душа не принимает смерти? — Нет. — Значит, душа бессмертна? — Бессмертна, — сказал Кебет»[15]. Судьба души человека В диалоге «Федр» дана мифологическая иллюстрация, изображающая существование бессмертной души. Она изначально обитает в сфере «чистого бытия», не причастного ничему временному и меняющемуся, созерцая чистые формы, идеи или эйдосы. Человеческие души иногда имеют даже возможность заглянуть в «занебесное» поле сверхсущностного бытия или «идеи Блага», но это даётся с большим трудом и далеко не все они способны на это. Души людей из-за своего несовершенства часто падают из сферы чистых форм и вынуждены проводить время на Земле, вселившись в то или иное тело. Платон вводит этические и религиозные моменты в своё учение о бессмертии души. Так, в частности, он упоминает о возможности посмертных наказаний и наград душе за её земные свершения. В диалоге «Государство» он приводит мифологическое сказание о посмертных судьбах человеческих душ, якобы известное со слов некоего памфилийца Эра, который «как-то он был убит на войне; когда через десять дней стали подбирать тела уже разложившихся мертвецов, его нашли еще целым, привезли домой, и когда на двенадцатый день приступили к погребению, то, лежа уже на костре, он вдруг ожил, а оживши, рассказал, что он там видел»[17]. Учение о познании Всё, доступное познанию, Платон в VI книге «Государства» делит на два рода: воспринимаемое посредством чувств и познаваемое умом. Отношение между сферами чувственно-воспринимаемого и умопостигаемого определяет и отношение разных познавательных способностей: чувства позволяют познавать (хоть и недостоверно) мир вещей, разум позволяет узреть истину. Чувственно-воспринимаемое вновь делится на два рода — сами предметы и их тени и изображения. С первым родом соотносится вера (πίστις), со вторым — уподобление (εἰκασία). Под верой имеется в виду способность обладать непосредственным опытом. Взятые вместе, эти способности составляют мнение (δόξα). Мнение не есть знание в подлинном смысле этого слова, поскольку касается изменчивых предметов, а также их изображений. Сфера умопостигаемого также делится на два рода — это идеи вещей и их умопостигаемые подобия. Идеи для своего познания не нуждаются ни в каких предпосылках, представляя собой вечные и неизменные сущности, доступные одному лишь разуму (νόησις). Ко второму роду относятся математические объекты. Согласно мысли Платона, математикам лишь «снится» бытие, поскольку они используют выводные понятия, нуждающиеся в системе аксиом, принимаемых бездоказательно. Способность производить такие понятия есть рассудок (διάνοια). Разум и рассудок вместе составляют мышление, и лишь оно способно на познание сущности. Платон вводит следующую пропорцию: как сущность относится к становлению, так мышление относится к мнению; и так же относятся познание к вере и рассуждение к уподоблению. Особую известность в теории познания имеет аллегория Платона «Миф о пещере» (или «Притча о пещере»). |
Диалектика Платона
Главным методом познания Платон называет диалектику, которую он определяет как познание самих сущностей вещей. В диалоге «Государство» собеседники приходят к выводу, что занимается диалектикой лишь тот, кто, «делает попытку рассуждать, он, минуя ощущения, посредством одного лишь разума, устремляется к сущности любого предмета и не отступает, пока при помощи самого мышления не постигнет сущности блага. Так он оказывается на самой вершине умопостигаемого, подобно тому как другой взошел на вершину зримого»[18]. В обыденном понимании диалектика — это лишь искусство рассуждать в общении, особенно во время спора. Для Платона в обыденном значении слова важно было подчеркнуть момент всеобъемлющего рассмотрения вещи. Политико-правовое учение Платона Основными политическими произведениями Платона являются трактаты «Государство», «Законы» и диалог «Политик». Наиболее известным диалогом Платона является «Государство». Он описывает политическую утопию, противопоставляемую круговороту реальных государственных форм. Эти положения отталкиваются от общефилософских взглядов. По Платону существуют два мира: мир идей (эйдосов) и мир вещей. Любая вещь является лишь отражением своей идеи, может стремиться к ней, но никогда не достигнет её. Философ должен изучать идеи, а не сами вещи. Это относится и к государству, Платон описывает круговорот государственных форм, но все они несовершенны, хотя бы потому, что существуют в мире вещей, идеальная же форма полиса им противостоит. Политические идеи в «Государстве» Происхождение государства вполне правдоподобно: разделение труда приводит к обмену между людьми, а обмен удобен, если жить вместе. Мысль о разделении труда и лежит в основе платоновской утопии. Всё не так в мире идей. Разделение труда порождает необходимость различных добродетелей в каждой из профессий. Изначально это добродетели земледельца, строителя и ткача (вытекают из первичных по Платону потребностей в еде, доме и одежде). Затем с ростом государства-полиса возникают конфликты с другими государствами, формируется профессиональная общность воинов. Итак, два класса уже есть: производители и воины. Ну и третий, правители-философы, создают наилучшие законы для недопущения круговорота государственных форм — аналогия с «правлением знающих» Сократа. Так что политический идеал Платона — это стабильность государства. Чтобы оно было стабильным, требуется стабильность в обществе, каждый выполняет собственную работу — это справедливо. Неравенство сословий — это тоже нормально, ведь счастье отдельного человека для счастья полиса не значит ничего. Политические идеи в «Законах» Позже Платон в «Законах» опишет иную утопию и другой государственный строй — аристократическая республика или аристократическая монархия. 4 класса, в зависимости от имущественного ценза, 5040 граждан и сложнейшая система управления. допускается личная собственность, деньги, разрешено создание семьи для всех сословий[19]. значительное усиление контролирующей роли государства, строжайше регламентирующего все общественные отношения. Платон различал два вида государственного устройства аристократического управления: над всеми стоят правители. все подчиняются законам. На страже законов стоит система правосудия. И без истинного правосудия государство перестает быть государством. Аристократическое государство может стать монархическим, если среди правителей выделится кто-нибудь один (царская власть). Если же будет несколько правителей, то государство будет республиканским (аристократическое правление). Важнее непосредственно законодательная мысль «Законов»: раз счастье гражданина не есть ценность, то для счастья полиса к отдельному человеку могут быть применены меры физического воздействия. Таким образом, санкция со времен Платона становится неотъемлемым признаком позитивного закона. Политические идеи в диалоге «Политик» Этические взгляды Философия Платона почти вся пронизана этическими проблемами: в его диалогах рассматриваются такие вопросы как: природа высшего блага, его осуществление в поведенческих актах людей, в жизни общества. Нравственное мировоззрение Платона развивалось от «наивного эвдемонизма» (Протагор) к идее абсолютной морали (диалог «Горгий»). В диалогах «Горгий», «Теэтет», «Федон», «Республика» этика Платона получает аскетическую ориентацию: она требует очищения души, очищения от мирских удовольствий, от преисполненной чувственных радостей светской жизни. Задача человека в том, чтобы возвыситься над беспорядком (несовершенным чувственным миром) и всеми силами души стремиться к уподоблению Богу, который не соприкасается ни с чем злым («Теэтет»); в том, чтобы освободить душу от всего телесного, сосредоточить её на себе, на внутреннем мире умозрения и иметь дело только с истинным и вечным («Федон»). Платону характерна и примиряющая эвдемоническая позиция, которая излагается в диалогах «Филеб» и «Законы». Во всех произведениях Платона подразумевается существование эроса, стремление к идеалу в высшей красоте и вечной полноте бытия. Человек Сущность человека усматривал в его вечной и бессмертной душе, вселяющейся в тело при рождении. Она (а значит и человек) восприимчива к знанию. В этом Платон видел родовое (общее) отличие от животного. А на видовом (частном) уровне человек отличается от животного своими внешними особенностями. На основе этих отличий Платон сформулировал одно из первых определений сущности человека: « Человек - существо бескрылое, двуногое, с плоскими ногтями, восприимчивое к знанию, основанному на рассуждениях[20] » Разумеется, у Платона нет абсолютного противопоставления животных и человека. В силу того, что душа человека бессмертна, а тело тленно, человек — дуалистичен. В этой дуалистичности заложен вечный трагизм — тело тянет человека в животный мир[источник не указан 1535 дней], а душа — в божественный. Существует легенда, согласно которой Диоген Синопский на определение Платона «Человек есть животное о двух ногах, лишённое перьев», ощипал курицу и принес к нему в школу, объявив: «Вот платоновский человек!» На что Платон к своему определению вынужден был добавить «…и с широкими ногтями»[21]. Неписаное учение Сохранилось порядка 70 античных свидетельств о том, что Платон в последние годы жизни излагал некоторое систематическое учение («неписаное учение» как называет его Аристотель). Это незаписаное учение, называвшееся, предположительно «О благе как таковом», Платон излагал в последние годы преподавания в Академии. Тексты Оригинальные тексты Платона до нашего времени не дошли. Старейшими копиями произведений являются найденные на египетских папирусах в Оксиринхе фрагменты нескольких диалогов, датируемые около 200 года н. э. Наиболее древние сохранившиеся полные тексты относятся к X веку. Вплоть до XII века единственным диалогом Платона, переведенным на латинский язык, был «Тимей», перевод которого был выполнен в IV веке Халкидием. Всё раннее Средневековье искало знание о платонизме прежде всего не из первоисточника, а из исследовательских трудов неоплатоников, связавших философские концепции Платона с религиозными и отчасти мистическими идеями. В середине XII века возникло движение так называемой «шартрской школы», важную роль в котором сыграло изучение платоновского «Тимея». В том же XII веке англ. Аристипп перевёл на латинский язык диалоги «Менон» и «Федон». В середине XV века, когда Марсилио Фичино перевел на латинский язык все работы философа, наследие Платона во всей полноте вернулось в общественную и научную жизнь Европы. История изучения В период средневековья и Возрождения в западноевропейской культуре Платон рассматривался в первую очередь как стилист и литератор, но не как догматический философ. Первая монография по Платону была написана Теннеманом в XVIII веке. Значительный вклад в понимание Платона сделал Шлейермахер, выдвинув гипотезу о единой доктрине, отстаиваемой Платоном. В 1804 году Шлейермахер издал свой перевод текстов Платона на немецкий (этот перевод до настоящего времени считается одним из лучших переводов Платона на современный язык) и сопроводил это издание вступлением, совершившим переворот в отношении к Платону. В числе прочего Шлейермахер уделяет значительное внимание жанровой особенности диалога Платона. Шлейермахер исходил из оценки Платона как преподавателя и педагога. Тексты Платона поэтому имеют учебный, но не систематический характер. По мнению Шлейермахера, основные идеи Платона были сформированы ещё в юные годы, а тексты написаны в соответствии с некоторым глобальным планом раскрытия этих идей. Позже Германн сделал предположение, что взгляды Платона с течением жизни менялись. Впоследствии все сочинения Платона были разделены на ранние или «малые сократические», зрелые (Государство), где утверждается теория идей и поздние (Парменид), где Платон пересматривает свои взгляды. в 50-х годах XX века немецкими исследователями Гансом Кремером и Конрадом Гейзером был выдвинут ряд тезисов[22][23], существенно пересматривавшими классическое представление о содержании платоновского учения, положившим начало так называемой тюбингенской революции в платоноведении. Согласно исследованиям тюбингенцев, сохранившиеся тексты Платона ничего не дают для понимания его подлинного учения (т. н. «неписанное учение»), которое в его текстах не зафиксировано, однако излагалось им в Академии. В целом интерпретации философии Платона современные учёные разделяют на несколько направлений[24]: интерпретация в ключе метафизики и гносеологии, идущая от Академии; религиозно-мистическая интерпретация; этико-политическая интерпретация, возникшая в ХХ веке; интерпретация, возникшая в последние десятилетия, признает первостепенным для Платона выражение истины через устную речь. Политическая критика Платона За последние 150 лет ряд известных философов критиковал политические взгляды Платона. Начало было положено еще Фридрихом Ницше в работе «Рождение трагедии из духа музыки» (1872). Ницше провозгласил Платона наряду с «деспотическим логиком» Сократом отцом аполлонического начала в европейской культуре. С других позиций Платона критиковал Карл Поппер. В работе «Открытое общество и его враги» (1945) он трактовал политическую философию Платона как утопическую, обвиняя Платона в историцизме, и рассматривал его как первого тоталитариста[25]. В дальнейшем развитие получила критика в русле ницшевской традиции. К ней относятся «антиплатонические» тексты Мартина Хайдеггера, Ханны Арендт, Жака Деррида, Жиля Делеза, Лео Штрауса, Мишеля Фуко.[26] Переводчики Платона На русский язык Аверинцев, Сергей Сергеевич Ананьин, Степан Андреевич Апт, Соломон Константинович Болдырев, Александр Васильевич Боровский, Яков Маркович Васильева, Татьяна Вадимовна Доватур, Аристид Иванович Егунов, Андрей Николаевич Жебелёв, Сергей Александрович Карпов, Василий Николаевич Клеванов, Александр Лосев, Алексей Фёдорович Маркиш, Симон Перецович Ошеров, Сергей Александрович Пахомов (XVIII век) Протопопова, Ирина Александровна Самсонов, Николай Васильевич Сидоровский (XVIII век) Соловьев, Владимир Сергеевич Соловьев, Михаил Сергеевич Томасов, Николай Николаевич Сесиль Яковлевна Шейнман-Топштейн Трубарев Владимир Валерьевич[источник не указан 960 дней] На европейские языки Шлейермахер, Фридрих Даниэль Эрнст Примечания W. K. C. Guthrie, A History of Greek Philosophy', IV, 10 * A.E. Taylor, Plato, xiv * U. von Wilamowitz-Moellendorff, Plato, 47 ↑ Pl, Rp, 368a * U. von Wilamowitz-Moellendorff, Plato, 47 ↑ Xenophon, Memorabilia, 3.6.1 ↑ Соловьев В. С. Оправдание добра, 3,11,VI ↑ Платон // Новая философская энциклопедия ↑ W. K. C. Guthrie, A History of Greek Philosophy, IV, 10 (L. Tarán, Plato’s Alleged Epitaph, 61) ↑ Также иногда упоминается как Фрасилл ↑ Лосев А.Ф. Жизненный и творческий путь Платона / Платон. Собрание сочинений. В 4 т. Т.1 / Общ. ред. А. Ф. Лосева и др. — М.: Мысль,1994. — (Серия «Философское наследие»). — С.44—45. ↑ Платон. «Тимей» ↑ Т. В. Васильева. «Путь к Платону» ↑ Платон. «Государство». Книга VI ↑ Платон. «Государство». Книга X ↑ Платон. «Федр» Платон. «Государство». Книга IV Платон. «Федон» ↑ А. Ф. Лосев. Комментарии к диалогу Платона «Федон» ↑ Платон. «Государство» Книга X ↑ Платон. «Государство» Книга VII ↑ История политических и правовых учений: Учебник / Под ред. О. Э. Лейста. — М.: Юридическая литература, 1997. ↑ Платон. Диалоги. М., 1986. С.433. Цитата взята из так называемых "Определений", входящих в платоновский корпус, но как таковая Платону не принадлежит. ↑ О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, на сайте psylib.ukrweb.net по книге: [Пер. М. Л. Гаспарова; Ред. тома и авт. вступ. ст. А. Ф. Лосев]; АН СССР, Ин-т философии. — 2-е изд., испр. — М.: Мысль, 1986. ↑ Krämer, Hans Joachim, and Catan, John R., Plato and the Foundations of Metaphysics: A Work on the Theory of the Principles and Unwritten Doctrines of Plato with a Collection of the Fundamental Documents, (Translated by John R. Catan), SUNY Press, 1990. ISBN 0-7914-0433-1 ↑ K. Gaiser, Testimonia Platonica. Le antiche testimonianze sulle dottrine non scritte di Platone, Milan, 1998. Впервые опубликовано в Testimonia Platonica. Quellentexte zur Schule und mündlichen Lehre Platons в приложении к Platons Ungeschriebene Lehre, Stuttgart, 1963. ↑ Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Том 1. Античность. — СПб: ТОО ТК «Петрополис», 1994. — С. 101. ISBN 88-350-7271-9, ISBN 5-86708-029-3 ↑ Поппер, Карл. Открытое общество и его враги. Том I. Чары Платона /пер.с англ. под общ.ред. В.Н.Садовского. — М.:Международный фонд «Культурная инициатива», 1992 ↑ Подробный разбор рецепции Платона в ХХ веке см.: Глухов А.А. Перехлест волны. Политическая логика Платона и постницщеанское преодоление платонизма. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014. — 584 с. ISBN 978-5-7598-1078-0 См. также ► Платон Открытое общество и его враги Литература Тексты и переводы В серии «Loeb classical library» сочинения изданы в 12 томах (№ 36, 165, 166, 167, 237, 276, 123, 164, 234, 187, 192, 201) В серии «Collection Budé» сочинения изданы в 14 томах, 26 книгах (т.14 занимает «Lexique de la langue philosophique et religieuse de Platon» par E. des Places. 578 p.) Русские переводы: Собрания сочинений (переводы отдельных диалогов указываются в статьях о них): Творения велемудрого Платона часть первая переложенная с греч.яз. на рос. И.Сидоровским и М.Пахомовым, находящиеся при обществе благородных девиц. Ч. 1-3. — СПб., 1780-85. (итого 25 диалогов) Ч. 1. Лисид, Евфидим, Пришлец, Евфифрон, Защитительная Сократова слова, Критон, Федон, Алкивиад первый, Алкивиад второй, Лахит, Протагор, Менон, Филив, Ион, Горгий, Соперники. — 14+708 стр. Ч. 2. Половина 1. Феетит, Пир, Федр, Иппий Больший, Иппий Меньший, Хармид, Градоправитель. — 414 стр. Ч. 2. Половина 2. Платоново Гражданство, или О праведном 10 книг. — 1783. — 415—902 стр. Ч. 3. Законы, или О законоположении 13 книг. — 1785. — 394 стр. Сочинения Платона, переведенные с греческого и объясненные проф. [В. Н.] Карповым. — СПб-М., 1863—1879. 2-е изд., испр. и доп. Ч. 1. Протагор. Эвтидем. Лахес. Хармид. Иппиас. Эвтифрон. Апология Сократа. — СПб., 1863. — 30+448 стр. Ч. 2. Критон. Федон. Менон. Горгиас. Алкивиад первый. Алкивиад второй. — СПб., 1863. — 486 с. Ч. 3. Политика, или Государство. — СПб., 1863. — 532 с. Ч. 4. Федр. Пир. Лизис. Иппиас больший. Менексен. Ион. Феаг. Соперники. Иппарх. Клитофон. — СПб., 1863. — 470 стр. Ч. 5. Филеб. Кратил. Теэтет. Софист. — М., 1879. — 574 стр. Ч. 6. Политик. Парменид. Тимей. Критиас. Минос. Эриксиас. — М., 1879. — 578 стр. (итого 34 произведения. Нет «Законов», «Послезакония», «Писем») Полное собрание творений Платона в 15 т. / Под ред. С. А. Жебелева, Л. П. Карсавина, Э. Л. Радлова. (Труды Петерб.филос.об-ва). — Пб-Л., Academia. 1922—1929. (не завершено, вышли тт. 1, 4, 5, 9, 13, 14) Т. 1. Евтифрон. Апология Сократа. Критон. Федон. / Пер. С. Жебелева. — Пб, 1923. — 216 стр. Т. 4. Парменид. / Пер. Н. Томасова. Филеб. / Пер. Н. В. Самсонова. — Л., 1929. — 192 стр. Т. 5. Пир. Федр. / Пер. С. А. Жебелева. — Пб, 1922. — 174 стр. Т. 9. Гиппий больший. / Пер. А. В. Болдырева. Гиппий меньший. Ион. / Пер. Я. М. Боровского. Менексен. / Пер. А. В. Болдырева. Клитофонт. / Пер. А. И. Болтуновой. — Л., 1924. — 144 стр. Т. 13. Законы. Кн. 1-6. / Пер. А. Н. Егунова. — Пб., 1923. — 221 стр. Т. 14. Законы. Кн. 7-12 и послесловие к Законам. / Пер. А. Н. Егунова. — Пб, 1923. — 272 стр. Платон. Собрание сочинений в 3 т. (в 4 кн.) (Серия «Философское наследие»). — М.: Мысль, 1968—1973. 35000 экз. Т. 1. 1968. 624 стр. Т. 2. 1970. 611 стр. Т. 3, ч. 1. 1971. 687 стр. Т. 3, ч. 2. 1972. 678 стр. Платон. Диалоги. (Серия «Философское наследие». Т. 98). — М.: Мысль, 1986. — 605 стр. 100000 экз. (не вошедшие в трёхтомник сочинения) Платон. Собрание сочинений. В 4 т. / Под общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи. (Серия «Философское наследие»). — М.: Мысль. 1990—1994. (наиболее полное и лучшее на данный момент русскоязычное издание) Т. 1. 1990. 864 стр. Апология Сократа. Критон. / Пер. М. С. Соловьёва. Феаг. Алкивиад II. Менексен. Евтидем. Гиппий меньший. Алкивиад I. Лахет. Евтифрон. Лисид. Хармид. / Пер. С. Я. Шейнман-Топштейн. Ион. / Пер. Я. М. Боровского. Гиппий больший. / Пер. А. В. Болдырева. Протагор. / Пер. Вл. С. Соловьёва. Горгий. / Пер. С. П. Маркиша. Менон. / Пер. С. А. Ошерова. Кратил. / Пер. Т. В. Васильевой. Т. 2. 1993. 528 стр. Федон. / Пер. С. П. Маркиша. Пир. / Пер. С. К. Апта. Федр. / Пер. А. Н. Егунова. Теэтет. / Пер. Т. В. Васильевой. Софист. / Пер. С. А. Ананьина. Парменид. / Пер. Н. Н. Томасова. Т. 3. 1994. 656 стр. Филеб. / Пер. Н. В. Самсонова. Государство. / Пер. А. Н. Егунова. Тимей. Критий. / Пер. С. С. Аверинцева. Т. 4. 1994. 832 стр. Политик. / Пер. С. Я. Шейнман-Топштейн. Законы. Послезаконие. / Пер. А. Н. Егунова. Письма. / Пер. С. П. Кондратьева. Сочинения платоновской школы. / Пер. С. Я. Шейнман-Топштейн. Учебники платоновской философии. / Пер. Ю. А. Шичалина, Т. Ю. Бородай, А. А. Пичхадзе. Эпиграммы. / Пер. Л. Блуменау, М. Гаспарова, И. Груниной, П. Краснова, О. Румера, С. Соболевского, Ю. Шульца. Исследования на русском языке Справочные труды: Большая советская энциклопедия Бородай Т. Ю. Платон. // Античная философия: Энциклопедический словарь. — М.: Прогресс-Традиция. 2008. — С. 565—574. (включает библиографию) Обзорные труды: Грот Н. Я. Очерк философии Платона. — М., 1869. Асмус В. Ф. Платон. (Серия «Мыслители прошлого»). — М.: Мысль. 1969. 247 стр. 25000 экз. 2-е изд. 1975. 223 стр. 50000 экз. Лосев А. Ф. История античной эстетики. [Т. 2] Софисты. Сократ. Платон. — М., 1969. [Т. 3] Зрелая классика. — М., 1975. Лосев А. Ф., Тахо-Годи А. А. Платон. Жизнеописание. (Серия «Люди. Время. Идеи»). — М.: Дет. лит., 1977. — 223 стр. 75000 экз. = М.: Мол. гв., 1993. 2000. Васильева Т. В. Путь к Платону. Любовь к мудрости или мудрость любви. — М.: Издательство «Логос», издательство «Прогресс-Традиция», 1999. — 206 с. — ISBN 5-8163-0001-6. Частные труды: Бородай Т. Ю. Рождение философского понятия. Бог и материя в диалогах Платона. — М.: Изд. Савин С. А., 2008. — 284 с. ISBN 978-5-902121-17-6 Васильева Т. В. Афинская школа философии. Философский язык Платона и Аристотеля. (Серия «Из истории мировой культуры»). — М.: Наука, 1985. — 161 стр. Геворкян А. Т. Иносказания Платона. — Ереван: Айастан, 1987. — 193 стр. 1000 экз. Геворкян А. Т. Тайна Платона: текст лекций. — Ереван: Чартарагет, 2008. — 159 стр. Гончаров И. А. Практические основания истины в античном платонизме. — Сыктывкар, 1998. Казарян С. О. Античное моделирование и Платон. — Ереван: Айастан, 1987. — 269 стр. Карабущенко П. Л. Элитология Платона: (Античные аспекты философии избранности). — М.-Астрахань, Изд-во МОСУ, 1998. — 214 стр. Линицкий П. И. Учение Платона о божестве. — Киев, 1876. — 334 стр. Могилевский Б. М. Платон и сицилийские тираны: мудрец и власть. — М.: URSS, 2005. — 157 стр. Нерсесянц В. С. Платон. (Серия «Из истории политической и правовой мысли»). — М.: Юрид. лит., 1984. — 104 стр. Новицкий К. П. (Петровин К.) Платон. (Серия «Родоначальники утопического коммунизма»). — М.: Красн. Новь, 1923. — 284 стр. Панаиотиди Э. Г. Музыкально-педагогические воззрения Платона. — М.: ИФ РАН, 1999. — 130 стр. Панченко Д. В. Платон и Атлантида. (Серия «Из истории мировой культуры»). — Л.: Наука, 1990. — 187 стр. 35000 экз. Панфилов В. А. Философия математики Платона. — Дніпропетровськ: ДДУ, 1997. — 112 стр. Ракчеева Н. Е. Государство. Платон. — М.: МАКС Пресс, 2001. — 202 стр. Рябец Ф. Я. Диалог Платона «Менон». Отношение этого диалога к «Протагору» и подлинность его. — Одесса, 1879. — 223 стр. Рубинштейн М. М. Платон — учитель. — Иркутск, 1920. — 122 стр. Самойлов С. Ф., Просветов С. Ю. Философские жанры в творчестве Платона: опыт теоретического моделирования. — Краснодар, 2006. — 126 стр. Скворцов Н. Платон, о знании в борьбе с сенсуализмом и рассудочным эмпиризмом. Анализ диалога Феэтет, с примеч. и объясн. — М., 1871. — 235 стр. Фомин В. П. Сокровенное учение античности в духовном наследии Платона. — М.: Аргус, 1994. — 285 стр. Чкуасели И. Г. Педагогические взгляды Платона. — Тб., 1968. Шейнман-Топштейн С. Я. Платон и ведийская философия. — М., 1978. — 199 стр. Платон и его эпоха. — М.: Наука, 1979. — 318 с. Огурцов А. П. Платон-математик. — M.: Голос, 2011. — 375 c. — ISBN 978-5-91932-005-0. Педагогические воззрения Платона и Аристотеля. / Пер. С. В. Меликовой и С. А. Жебелева. Вст. статья Ф. Ф. Зелинского. Пг.: Тип. акц. об-ва «Слово», 1916. Платон и потомки: Абдуллаев Е. В. Идеи Платона между Элладой и Согдианой: очерки ранней истории платонизма на Среднем Востоке. — СПб.: Алетейя, 2007. — 316 с. — ISBN 978-5-903354-13-9 Кошкарян М. С. Платон, Шекспир: Слово и онтологическое обоснование справедливости. — М.: Изд-во гуманит.лит., 2003. — 299 стр. Михаленко Ю. П. Платон и современная антитеза либерализма и тоталитаризма: Р. Кроссмен, К. Поппер, Б. Рассел и др. в окружении корифеев античной политической мудрости. — М.: Диалог-МГУ, 1998. — 152 стр. Маяцкий М. А. Спор о Платоне: Круг Штефана Георге и немецкий университет. М.: Изд. дом Высшей школы экономики. — 344 с. — ISBN 978-5-7598-0908-1. Михаленко Ю. П. Политический идеал Платона в контексте реальной истории. — М.: ИФ РАН, 2003. — 205 с. — ISBN 5-201-02144-1. Мочалова И. Н. Философия ранней Академии. СПб., 2007.144 с. — ISBN 978-5-8290-0712-6. Россман В. И. Платон как зеркало Русской Идеи // Вопросы философии. — 2005. — № 4. Семашко Л. М. Диалектика Платона и её интерпретация Гегелем // Философские науки. — 1971. — № 4. Тихолаз А. Г. Платон и платонизм в русской религиозной философии второй половины XIX — начала XX веков. — Киев. ВиРА «Инсайт», 2003. — 367 с. — ISBN 966-95755-7-5. Триандафилидис Д. В. Платон и философия всеединства Владимира Соловьева // Греческая культура в России XVII—XX в. — М., 1999. — С. 87-95. Исследования на других языках Альберт Карл. О понятии философии у Платона: монография. Пер. с нем., предисловие и примечание М. Е. Буланенко. Владивосток: Изд-во Дальневосточного федерального университета, 2012. — 120 с. — ISBN 978-5-74444-2686-6. Гадамер Г. Г. Диалектическая этика Платона. Феноменологическая интерпретация «Филеба». — СПб., 2000. — 256 с. Йегер В. Пайдейя. Пер. с нем. М. Н. Ботвинника. — М. : Греко-латинский кабинет, 1997. Слезак Т. А. Как читать Платона / Пер. с нем.,предисл. и примечания М. Е. Буланенко. — СПб., 2008. — 314 с. — ISBN 978-5-288-04780-0. Фестюжьер А.-Ж. Созерцание и созерцательная жизнь по Платону. / Пер. с фр. (Серия «Слово о сущем». Т. 57). — СПб.: Наука, 2009. — 497 стр. Эберт Т. Сократ как пифагореец и анамнезис в диалоге Платона «Федон». / Пер. с нем. А. А. Россиуса. — СПб.: Издательство СПбГУ, 2005. — 158 стр. Cherniss H. Aristotle’s Criticism of Plato and the Academy, I (Baltimore, 1944; repr. New York, 1964) Cherniss H. The Riddle of the Early Academy. — Berkely-Los Angeles,1945. Hermann K.F. Geschichte und System der Platonischen Philosophie. — Heidelberg, 1839. Guthrie, W. K. C. A History of Greek Philosophy (Plato — The Man & His Dialogues — Earlier Period), Cambridge University Press, 1986. ISBN 0-521-31101-2. Guthrie, W. K. C. A History of Greek Philosophy (Later Plato & the Academy) Cambridge University Press, 1986. ISBN 0-521-31102-0. Rodziewicz A. IDEA I FORMA. ΙΔΕΑ ΚΑΙ ΕΙΔΟΣ. O fundamentach filozofii Platona i presokratyków. — Wroclaw, 2012. Taylor, A. E. Plato: The Man and his Work (Dover Publishing, 2001). Tigerstedt E.N. Interpreting Plato. — Stockholm, 1977. Francis Macdonald Cornford R. Hackforth Sachs, Eva. Die fünf platonischen Körper, zur Geschichte der Mathematik und der Elementenlehre Platons und der Pythagoreer. - Berlin: Wiedmannsche Buchhandlung, 1917. - 242 s. Ссылки В. Соловьев. Платон // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: В 86 томах (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907. Платон // Энциклопедия Кругосвет Бородай Т. Ю. Платон // Новая философская энциклопедия / Ин-т философии РАН; Нац. обществ.-науч. фонд; Предс. научно-ред. совета В. С. Стёпин. — 2-е изд., испр. и допол. — М.: Мысль, 2010. — ISBN 978-5-244-01115-9 Греческие тексты и английские переводы всех диалогов и писем Все диалоги (в хронологическом порядке) Платона на русском языке (с данными для цитирования) Диалоги Платона (Даны в последовательности (тетралогиями), установленной Фрасиллом) на сайте Платоновского философского общества Платон на Encyclopedia channel (230 биографических фильмов об исторических личностях). |
Идеальное государство Платона
http://www.newacropol.ru/Alexandria/.../short_platon/
Академия в Афинах - Государство Платона Философия и идеальное государство Платона Платон (428/7 г. до н. э.- 347 г. до н. э.) Платон - древнегреческий философ, классик философской традиции. Учение Платона пронизывает не только мировую философию, но и мировую культуру. Одна из основных тем учения Платона - справедливое (идеальное) государство. Она претерпевала изменения от момента несправедливого осуждения Сократа в Афинах и до конца жизни Платона. Теория идеального государства наиболее полно представлена Платоном в труде "Государство" и развита в "Законах". Убежденный в том, что достойную жизнь можно вести только в совершенном государстве, Платон создает в афинской школе для своих учеников условия идеального государства. «Справедливость столь же хранит государство, сколь и человеческую душу, поэтому раз невозможно всегда сохранять правильное государственное устройство, необходимо построить его внутри себя» (Платон) Биография Платон родился в Афинах в 428-427 гг. до н.э. Его настоящее имя - Аристокл, Платон - псевдоним, обозначающий "широкоплечий", который ему дал в юности за его крепкое сложение учитель борьбы Аристон из Аргоса. Он был сыном Аристона, потомка короля Кодра, и Периктионы, которая вела свой род от великого законодателя Солона. Грамоте он учился у Дионисия, о котором упоминает в своих "Соперниках". Известно также, что он занимался борьбой, живописью, а кроме этого сочинял дифирамбы, песни и трагедии. Впоследствии склонность к поэзии проявилась в художественно обработанной форме его диалогов. Будучи одарен умственно и физически, он получил отличное образование, следствием которого было его близкое знакомство с философскими теориями того времени. Аристотель сообщает, что Платон поначалу был учеником Кратила, последователя Гераклита. В 20 лет Платон встретил Сократа и оставался с ним до самой смерти своего учителя - всего 8 лет. Согласно аттической легенде, в ночь накануне встречи с Платоном Сократ видел во сне лебедя у себя на груди, который высоко взлетел со звонким пением, и после знакомства с Платоном Сократ якобы воскликнул: «Вот мой лебедь!». Интересно, что в мифологии античности лебедь - птица Аполлона, а современники сравнивали Платона с Аполлоном как богом гармонии. Как вспоминает сам Платон в Седьмом письме, еще молодым он готовился к активному участию в политической жизни своего города. Несправедливое осуждение Сократа вызвало у Платона разочарование в политике Афин и стало поворотным моментом в его жизни. В 28 лет, после кончины Сократа, Платон вместе с другими учениками великого философа покинул Афины и переехал в Мегары, где жил один из известных учеников Сократа - Эвклид, В 40 лет он посетил Италию, где познакомился с пифагорейцем Архитом. Ранее он побывал в Египте и в Кирене, но об этих путешествиях он умалчивает в своей автобиографии. Он знакомится с Дионисием, тираном Сиракуз, и мечтает воплотить в жизнь свой идеал правителя-философа. Однако очень скоро возникли неприязненные отношения с тираном Дионисием Старшим, зато завязалась дружба с Дионом, племянником тирана. В Дионе Платон надеялся найти достойного ученика и в будущем - философа на троне. Платон оскорбил правителя своими рассуждениями о тиранической власти, сказав, что не все то к лучшему, что на пользу лишь тирану, если тот не отличается добродетелью. За это Платон был продан в рабство на Эгину, из которого его выкупил и освободил Анникерид, философ мегарской школы. Впоследствии Платон хотел вернуть эти деньги Анникериду, а когда тот отказался их взять, купил на них сад в пригороде Афин, названный в честь местного героя Академа Академией. В этом саду Платон в 387 г. до н.э. основал свою школу, знаменитую платоновскую Академию, которая существовала в Афинах 1000 лет, вплоть до 529 года, пока не была закрыта императором Юстинианом. Еще дважды он ездил в Сиракузы по настоянию Диона, надеясь осуществить свою мечту об идеальном государстве на землях, которые ему обещал выделить Дионисий Младший. И хотя эти попытки едва не стоили Платону жизни, настойчивость его является примером высокого служения идеалу. В 360 году Платон вернулся в Афины и не расставался с Академией до своей смерти, наступившей в 347 г. до н.э. Произведения Труды Платона имеют форму диалогов или писем. Большое место в его диалогах занимает миф, или мифический рассказ. Мифология всегда имела для него символический смысл и использовалась преимущественно для выражения философских концепций. Сочинения Платона были упорядочены грамматиком Трасилом; они могут быть сгруппированы по девяти тетралогиям. 1. Евтифрон, Апология Сократа, Критон, Федон. 2. Кратил, Теэтет, Софист, Политик. 3. Парменид, Филеб, Пир, Федр 4. Алкивиад I, Алкивиад II, Гиппарх, Соперники 5. Феаг, Хармид, Лахет, Лисид. 6. Евтидем, Протагор, Горгий, Менон. 7. Гиппий Меньший, Гиппий Больший, Ион, Миниксен. 8. Клитофонт, Государство, Тимей, Критий. 9. Минос, Законы, Эпиномид, Письма. Философия Платона О философии Философия для Платона - это не только познавательный процесс, но и стремление души к сверхчувственному миру идей, и потому она тесно связана с Любовью. По мнению Платона, не занимаются философией только Боги или те, кто полностью невежествен и самонадеянно считает, что знает все. И, напротив, философией занимается только тот, кто чувствует потребность в знании и охвачен желанием познать мудрость. Это напряжение, порожденное недостатком знания и огромным желанием его, Платон определяет как Эрос, Любовь, стремление к Красоте, понимавшейся им как порядок и гармония. Учение Платона об идеях Учение об идеях - центральный элемент философии Платона. Он трактовал идеи как некие божественные сущности. Они - вечные, неизменные, не зависящие от условий пространства и времени. В них обобщена вся космическая жизнь: они управляют Вселенной. Это архетипы, вечные образцы, по которым из бесформенной и текучей материи организуется все множество реальных вещей. Идеи обладают своим собственным существованием в особом мире, и вещи существуют только постольку, поскольку они отражают ту или иную идею, поскольку та или иная идея в них присутствует. По отношению к чувственным вещам, идеи являются одновременно и их причинами, и целью, к которой стремятся существа чувственного мира. При этом между идеями существуют отношения координации и подчинения. Высшая идея - это идея абсолютного Блага, источник истины, красоты и гармонии. Теория познания Теория познания Платона строится как теория воспоминания, руководящим началом при этом выступает разум или разумная часть души. По Платону, душа бессмертна, причем до рождения человека она пребывает в запредельном мире, где она наблюдает блистательный мир вечных идей. Поэтому в земной жизни души человека оказывается возможным постижение идей как припоминание о виденном прежде. «И раз все в природе друг другу родственно, а душа все познала, ничто не мешает тому, кто вспомнил что-нибудь одно - люди называют это познанием - самому найти и все остальное, если только он будет мужествен и неутомим в поисках: ведь искать и познавать - это как раз и значит припоминать» (Менон). Человек получает истинные знания, когда душа вспоминает то, что она уже знает. Знание как припоминание того, что было до рождения человека, является у Платона одним из доказательств бессмертия души. О душе Принимая идею бессмертия души и понимая, что в таком случае смерть отнимает у человека все, кроме души, Платон приводит нас к мысли о том, что основной заботой человека в жизни должна быть забота о душе. Эта забота означает очищение души, освобождение от чувственного в стремлении к соединению с духовным - умопостигаемым миром. Объясняя природу души, то, какова душа сейчас и какой была до своего нисхождения в мир чувственный, Платон символически отождествляет ее с морским божеством Главком, к телу которого за долгое время пребывания в морских глубинах прикрепилось много грязи. Он весь покрыт ракушками, водорослями и песком, а тело его изломано и изуродовано волнами… Душа пребывает в подобном состоянии, и она должна стряхнуть с себя все лишнее - все, что, делая ее тяжелой и бесформенной, не позволяет ей узнать себя. Она нуждается в очищении от всего, с чем срослась в течение многих перевоплощений. Внешне душа кажется одним существом, но на самом деле она является соединением троих - человека, льва и химеры, которые накрепко срослись друг с другом. Каждой из трех частей души присуща своя добродетель: разумному началу - мудрость, яростному - храбрость, а вожделеющему - умеренность. Очищение души у Платона связано с телесной и умственной дисциплиной, которая внутренне трансформирует человека, уподобляет его божеству. «Благоразумие, справедливость, мужество и мудрость являются средствами такого очищения» (Федон). Все эти достоинства являются целью философского поиска. Идеальное государство Платона Теория идеального государства полнее всего представлена Платоном в „Государстве” и развита в „Законах”. Истинное политическое искусство есть искусство спасения и воспитания души, а потому Платон выдвигает тезис о совпадении истинной философии с истинной политикой. Только если политик становится философом (и наоборот), можно построить подлинное государство, основанное на высшей ценности Правды и Блага. Построить Город-Государство означает познать до конца человека и его место в универсуме. Государство, по Платону, как и душа, имеет трехчастную структуру. В соответствии с основными функциями (управление, защита и производство материальных благ) население делится на три сословия: земледельцы-ремесленники, стражи и правители (мудрецы-философы). Справедливое государственное устройство должно обеспечить их гармоничное сосуществование. Первое сословие образовано из людей, в коих преобладает вожделеющее начало. Если в них преобладает добродетель умеренности, своего рода любовь к порядку и дисциплине, то это достойнейшие люди. Второе сословие образовано из людей, в коих преобладает волевое начало, долг стражника - бдительность по отношению как к внутренней, так и к внешней опасности. Согласно Платону, государством призваны управлять только аристократы как лучшие и наиболее мудрые граждане..Правителями должны быть те, кто умеет любить свой Город более других, кто способен исполнить свой долг с наибольшим усердием. А всего важнее, если они умеют познавать и созерцать Благо, то есть в них преобладает рациональное начало и их можно по праву назвать мудрецами. Итак, совершенное государство - это такое государство, в первом сословии преобладает умеренность, во втором - мужество и сила, в третьем - мудрость. Концепция справедливости заключается в том, что каждый делает то, что ему надлежит делать; это касается граждан в Городе и частей души в душе. Справедливость во внешнем мире проявляется только тогда, когда она есть в душе. Поэтому в совершенном Городе должно быть совершенным образование и воспитание, причем для каждого сословия оно имеет свои особенности. Большое значение придает Платон воспитанию стражей как активной части населения, из которой выходят правители. Воспитание, достойное правителей, должно было сочетать практические навыки с освоением философии. Цель образования - через познание Блага дать образец, которому должен уподобиться правитель в своем стремлении воплощать Благо в своем государстве. В финале IX книги «Государства» говорится, что «не так важно, как должно или как может быть» в идеальном государстве, достаточно уже, если кто-то один живет по законам этого Города, то есть по закону Блага, Добра и Справедливости. Ведь прежде, чем возникнуть в реальности внешне, то есть в истории, платоновский Город родится внутри человека. «...ты говоришь о государстве, устройство которого мы только что разобрали, то есть о том, которое находится лишь в области рассуждений, потому что на земле, я думаю, его нигде нет. — Но быть может, есть на небе его образец, доступный каждому желающему; глядя на него человек задумается над тем, как бы это устроить самого себя. А есть ли такое государство на земле и будет ли оно — это совсем неважно. Человек этот занялся бы делами такого — и только такого — государства» |
КРИТОН
http://psylib.org.ua/books/plato01/02krito.htm
Сократ, Критон 43 Сократ. Что это ты пришел в такое время, Критон? Или уже не так рано? Критон. Очень рано. Сократ. Который же час? Критон. Едва светает. Сократ. Удивляюсь, как это тюремный сторож согласился впустить тебя. Критон. Он ко мне уже привык, Сократ, потому что я часто сюда хожу; к тому же я отчасти и ублаготворил его, Сократ. А ты сейчас только пришел или давно? Критон. Довольно давно. b Сократ. Почему же ты не разбудил меня сразу, а сидишь возле меня и молчишь? Критон. Клянусь Зевсом, Сократ, я бы и сам не желал – в такой беде да еще и не спать. Я давно удивляюсь тебе, глядя, как ты сладко спишь, и нарочно тебя не будил, чтобы ты провел время как можно приятнее. Я и прежде, в течение всей твоей жизни, нередко дивился, какой счастливый у тебя характер, а тем более дивлюсь теперь, при этом несчастье, как легко и кротко ты его переносишь. c Сократ. Но ведь было бы нелепо, Критон, в мои годы роптать на то, что приходится умереть. Критон. И другим, Сократ, случается попадать на старости лет в такую беду, однако же их старость нисколько не мешает им роптать на свою судьбу. Сократ. Это правда. Но зачем же ты так рано пришел? Критон. Я пришел с печальным известием, Сократ, печальным и тягостным – не для тебя, как мне представляется, а для меня и для всех твоих близких; до того оно тягостное и мрачное, что для меня, кажется, не может быть ничего мрачнее. d Сократ. Какое же? Уж не пришел ли с Делоса корабль [1], с приходом которого я должен умереть? Критон. Он еще не пришел, но думается мне, что придет сегодня, судя по словам тех, кто прибыл с Суния [2] и оставил его там. Из этого ясно, что он придет сегодня, а завтра тебе необходимо будет, Сократ, окончить жизнь. 44 Сократ. В добрый час, Критон! Если так угодно богам, пусть так и будет. Только я не думаю, чтобы он пришел сегодня. Критон. Из чего ты это заключаешь? Сократ. Я тебе скажу. Ведь я должен умереть на другой день после того, как придет корабль? Критон. Так постановили ведающие этим делом [3]. Сократ. Вот я и думаю, что он придет не сегодня, а завтра. Заключаю же я это по тому сну, который видел этой ночью [4]; пожалуй, было кстати, что ты не разбудил меня. Критон. Какой же это был сон? b Сократ. Мне виделось, что подошла ко мне какая-то прекрасная, величественная женщина в белых одеждах, позвала меня и сказала: "Сократ! В третий ты день, без сомнения, Фтии достигнешь холмистой" [5]. Критон. Странный сон, Сократ! Сократ. А ведь смысл его как будто ясен, Критон. Критон. Даже слишком, конечно. Но, дорогой Сократ, хоть теперь послушайся меня и не отказывайся от своего спасения. Если ты умрешь, меня постигнет не одна та беда, что я лишусь друга, какого мне никогда и нигде больше не найти;c нет, вдобавок многим из тех, кто недостаточно знает нас с тобой, покажется, что я не позаботился спасти тебя, хотя и мог сделать это, стоило мне только не поскупиться. А что может быть позорнее такой славы, когда о нас думают, будто мы ценим деньги больше, чем друзей? Большинство не поверит, что ты сам не захотел уйти отсюда, несмотря на наши настояния. Сократ. Но для чего нам так заботиться о мнении большинства, дорогой Критон? Порядочные люди – ас ними и стоит считаться – будут думать, что все это свершилось так, как оно свершилось на самом деле. d Критон. Но ты уже убедился, Сократ, что приходится считаться и с мнением большинства [6]. Твое дело показало теперь, что большинство способно творить не только мелкое, но, пожалуй, и самое великое зло, если кто оклеветан перед толпой. Сократ. О, если бы, Критон, большинство способно было творить величайшее зло, с тем чтобы быть способным и на величайшее добро! Это было бы прекрасно! А то ведь люди не способны ни на то, ни на другое: они не могут сделать человека ни разумным, ни неразумным, а делают что попало. e Критон. Так-то оно так, Сократ, но ты мне вот что скажи; уж не боишься ли ты, как бы доносчики, если ты уйдешь отсюда, не втянули нас – меня и остальных близких – в беду за то, что мы тебя отсюда похитили, и нам не пришлось потерять много денег, а то и все наше состояние и вдобавок подвергнуться еще чему-нибудь?45 Если ты боишься чего-нибудь такого, то оставь это; ведь справедливость требует, чтобы мы, ради твоего спасения, пошли на такую опасность, а если понадобится, то и на еще большую. Нет, послушайся меня и сделай по-моему. Сократ. И об этом я беспокоюсь, Критон, и о многом другом. Критон. Этого уж ты не бойся. Да и не так много требуют денег те, кто берется спасти тебя и вывести отсюда. Что же касается наших доносчиков, то разве ты не видишь, какой это дешевый народ: для них вовсе не понадобится много денег.b В твоем распоряжении мое имущество, и я думаю, его будет достаточно. Если наконец, заботясь обо мне, ты думаешь, что не надо тратить моего достояния, то здесь есть чужеземцы, которые готовы за тебя заплатить; один из них – Симмий Фиванец – уже принес необходимые для этого деньги. То же самое готов сделать Кебет [7] и еще очень многие. Повторяю, не бойся ты этого и не отказывайся от своего спасения; и пусть тебя не мучает то, о чем ты говорил на суде, – что, уйдя отсюда, ты не знал бы, на что себя употребить:c ведь и в других местах всюду, куда бы ты не пришел, тебя будут любить. Если бы ты пожелал отправиться в Фессалию, то у меня там есть друзья, они будут тебя высоко пенить и оберегать, так что во всей Фессалии никто не доставит тебе огорчения. К тому же, Сократ, ты затеял, по-моему, несправедливое дело – предать самого себя, когда можно спастись. Ты добиваешься для себя того же самого, чего могли бы добиваться – да и добились уже – твои враги, стремясь погубить тебя.d Кроме того, ты предаешь, по-моему, и своих собственных сыновей [8], покидая их, между тем как мог бы их возрастить и воспитать. Это и твоя вина, если они будут жить как придется; а им, конечно, предстоит испытать все, что выпадает обыкновенно сиротам на их сиротскую долю. Или не нужно и заводить детей, или уж надо вместе с ними переносить все невзгоды, кормить и воспитывать их, а ты, по-моему, выбираешь самое легкое. Надо выбрать то, что выбрал бы хороший и мужественный человек, особенно если он уверял, что всю жизнь заботился о доблести.e Что касается меня, так мне стыдно и за тебя, и за нас, твоих близких, если станут думать, что все это произошло с тобой по какому-то малодушию с нашей стороны: и то, что дело попало в суд, хотя могло бы туда и не попасть, и то, как шло разбирательство, и, наконец, это последнее, похожее на нелепую развязку; ведь можно подумать, что мы всё упустили по нашей трусости и малодушию, и мы тебя не спасли, и сам ты себя не спас, хотя это было осуществимо и возможно, если б мы на что-нибудь годились.46 Вот ты и смотри, Сократ, как бы, кроме беды, не было бы и позора для нас с тобой. Все-таки подумай, – впрочем, думать уже некогда, а нужно решить, решение же может быть только одно, потому что в следующую ночь это должно совершиться, а если еще станем ждать, то уже ничего нельзя будет сделать. Право, Сократ, послушайся меня и ни в коем случае не поступай иначе. b Сократ. Милый Критон, твое усердие стоило бы очень дорого, если бы оно было еще и верно направлено, а иначе чем оно больше, тем тягостнее. Нам надо обсудить, следует ли это делать или нет. Таков уж я всегда, а не только теперь: я не способен повиноваться ничему из всего, что во мне есть, кроме того разумного убеждения, которое после тщательного рассмотрения представляется мне наилучшим. А те убеждения, которые я высказывал прежде, не могу отбросить и теперь, после того как меня постигла эта участь;c напротив, они представляются мне все такими же, и я почитаю и ценю то же самое, что и прежде. Если сейчас мы не найдем доводов лучше, чем эти, то, будь уверен, я с тобой ни за что не соглашусь, даже если бы власть большинства стращала нас, словно детей, еще большим количеством пугал, чем теперь, когда она нам преподносит оковы, казни и лишение имущества. Как же в таком случае разобрать нам это наиболее подходящим образом? Не вернуться ли сначала к тому, что ты говорил насчет мнений, и не посмотреть ли, верно ли мы говаривали неоднократно, что на одни мнения следует обращать внимание, а на другие – нет. d Или это верно говорилось лишь в то время, когда мне еще не нужно было умереть, а теперь вдруг стало ясно, что так мы только говорили, а на деле это сущие пустяки? Я очень хочу, Критон, разобрать вместе с тобой, покажется ли мне это суждение хоть сколько-нибудь иным при моем нынешнем положении или все таким же, и отступимся ли мы от него или последуем ему?e Как-никак, а люди, которые, по-моему, знали, что говорили, неоднократно утверждали то самое, что я сейчас сказал: из мнений, какие бывают у людей, одни следует высоко ценить, а другие нет. Ради богов, Критон, разве это, по-твоему, не верное утверждение? Ведь тебе, судя по-человечески, не предстоит завтра умереть, и у тебя нет в настоящее время такого несчастья, которое могло бы сбивать тебя с толку; 47 так посмотри же, разве неправильно, по-твоему, говорят люди, что не все человеческие мнения следует ценить, но одни надо уважать, а другие нет. Что ты скажешь? Разве это не верно? Критон. Верно. Сократ. Значит, хорошие мнения нужно ценить, а дурные не нужно? Критон. Да. Сократ. Но хорошие мнения – это мнения людей разумных, дурные – неразумных? Критон. Как же иначе? b Сократ. Ну а как бы мы решили такой вопрос: человек, занимающийся гимнастикой, обращает внимание на любое мнение – и похвалу и порицание – всякого человека или только одного – врача или учителя гимнастики? [9] Критон. Только его одного. Сократ. Значит, этому человеку надо бояться порицаний и радоваться похвалам его одного, а не большинства? Критон. Очевидно. Сократ. Стало быть, он должен действовать, упражнять свое тело, есть и пить только так, как это кажется нужным тому, кто к этому делу приставлен и понимает в нем, а не так, как это кажется нужным всем остальным. cКритон. Да, это так. Сократ. Пусть так. А если он этого одного не послушается и не будет ценить его мнения и одобрения, а будет ценить отзывы большинства или тех, кто в этом ничего не понимает, то не потерпит ли он какого-нибудь ущерба? Критон. Как же иначе? Сократ. Какой же это ущерб? В чем он коснется ослушника? Критон. Очевидно, он коснется его тела, – ведь тело он и губит. Сократ. Ты верно говоришь. Не так ли и в остальном, Критон, чтобы не перечислять всех случаев? И во всем, что касается справедливого и несправедливого, позорного и прекрасного, хорошего и плохого, – а как раз это мы теперь и обсуждаем, – d нужно ли нам слушаться и бояться мнения большинства или же мнения одного человека, если только есть такой, кто это понимает и кого должно стыдиться и бояться больше, чем всех остальных, вместе взятых? Если мы не последуем за ним, мы погубим и обезобразим то, что от справедливости становится лучше, а от несправедливости погибает, как мы и раньше это утверждали. Разве это ничего не значит? Критон. Думаю, что так, Сократ. e Сократ. Ну, а если, последовав мнению невежд, мы погубим то, что от здорового становится лучше, а от нездорового разрушается, – стоит жить после того, как оно будет разрушено? А ведь таково хотя бы наше тело, не правда ли? Критон. Да. Сократ. Так стоит ли нам жить с негодным и разрушенным телом? Критон. Никоим образом. 48 Сократ. А стоит ли нам жить, когда разрушено то, чему несправедливость вредит, а справедливость бывает на пользу? Или, может быть, то, на что действует справедливость и несправедливость, – что бы это там ни было, – мы считаем менее важным, чем тело? Критон. Никоим образом. Сократ. Значит, наоборот, более венным? Критон. Да, и намного. Сократ. Стало быть, друг мой, уж не так-то мы должны Заботиться о том, что скажет о нас большинство, а должны думать о том, что скажет о нас человек, понимающий, что справедливо и что несправедливо, – он один, да еще сама истина.b Таким образом, в твоем толковании неправильно прежде всего то, что ты считаешь, будто мы должны заботиться о мнении большинства, что справедливо, прекрасно, хорошо и что нет. "Но ведь большинство, – скажут на это, – в состоянии убить нас" [10]. Критон. Конечно, скажут, Сократ. Сократ. Верно говоришь... Но, мой милый, не знаю, как тебе, а мне сдается, что это наше рассуждение похоже на прежнее. Подумай-ка вот о чем: считаем мы еще или не считаем, что всего больше нужно ценить не самое жизнь, но жизнь хорошую? Критон. Конечно, считаем. Сократ. А что хорошее, прекрасное, справедливое – все Это одно и то же, считаем мы или нет? c Критон. Считаем. Сократ. Так вот, на основании того, в чем мы согласны, нам и следует рассмотреть, справедливо ли будет, если я сделаю попытку уйти отсюда вопреки воле афинян, или же это будет несправедливо, и если окажется, что справедливо, то попытаемся это сделать, если же нет – то оставим такую попытку. А что ты говоришь о денежных издержках, о молве и о воспитании детей, то, говоря по правде, Критон, не есть ли это соображения людей, которые одинаково готовы убивать, а потом, если это было бы в их силах, воскрешать, и все это ни с того ни с сего; d иначе говоря, не есть ли это соображения того же самого большинства? Но нам с тобою, как этого требует наше рассуждение, следует рассмотреть только то, о чем мы сейчас говорили: справедливо ли мы поступим, если заплатим деньги тем, кто меня отсюда выведет, и станем благодарить их, а также если сами выйдем отсюда либо выведем других, – или же мы поистине нарушим справедливость, поступив так?e Если окажется, что поступать таким образом – несправедливо, тогда нечего уже считаться с тем, что, оставаясь здесь и ничего не предпринимая, мы должны умереть или как-нибудь по-другому пострадать, – лишь бы не совершить несправедливости. Критон. Говорить-то ты говоришь хорошо, Сократ, но укажи, что нам делать. 49 Сократ. Рассмотрим, мой друг, сообща, и если у тебя найдется что возразить на мои слова, то возражай, и я тебя послушаюсь, а если не найдется, то перестань уже, дорогой мой, повторять мне одно и то же, что я должен уйти отсюда вопреки афинянам. Впрочем, мне очень важно поступать в этом деле с твоего согласия, а не вопреки тебе. Обрати внимание на то, удовлетворит ли тебя начало рассмотрения, и постарайся отвечать на вопросы то, что думаешь. Критон. Ну, конечно, постараюсь. Сократ. Утверждаем ли мы, что никоим образом не надо добровольно нарушать справедливость или что в одном случае надо поступать несправедливо, а в другом нет? Или же несправедливый поступок никак не может быть хорошим или прекрасным, в чем мы и прежде нередко с тобою соглашались? b Или все те наши прежние соглашения улетучились за эти несколько дней, и мы, люди пожилые, Критон, долго и как будто серьезно беседуя друг с другом, не заметили того, что ничем не отличаемся от детей? Или же всего вероятнее, что, как мы тогда говорили, так оно и есть: согласно или не согласно с этим большинство, пострадаем ли мы от этого больше или меньше, чем теперь, все равно – несправедливый поступок есть зло и позор для совершающего его, и притом во всех случаях. Утверждаем мы это или нет? Критон. Утверждаем. Сократ. Значит, ни в коем случае нельзя поступать несправедливо. Критон. Нет, конечно. cСократ. И значит, вопреки мнению большинства, нельзя и отвечать несправедливостью на несправедливость, раз уж ни в коем случае нельзя поступать несправедливо [11]. Критон. Очевидно, нет. Сократ. Так что же, Критон: делать зло должно или нет? Критон. Разумеется, не должно, Сократ. Сократ. Ну, а воздавать злом за зло, как это утверждает большинство, будет справедливо или несправедливо? Критон. Никоим образом. Сократ. Потому что делать людям зло или поступать несправедливо – разницы нет никакой. Критон. Ты прав. d Сократ. Стало быть, не надо ни отвечать на несправедливость несправедливостью, ни делать кому бы то ни было зла, даже если бы пришлось и пострадать от кого-нибудь. Обрати внимание, Критон, что, соглашаясь с этим, ты соглашаешься вопреки общепринятому мнению, – ведь я знаю, что так думают и будут думать лишь немногие. А когда одни думают так, а другие иначе, тогда уже не бывает общего мнения, и непременно каждый презирает другого за его образ мыслей. Поэтому и ты вдумайся хорошенько, разделяешь ли ты этот взгляд, согласен ли ты со мной, и можем ли мы начать обсуждение, исходя из того, что никогда не будет правильным поступать несправедливо, отвечать на несправедливость несправедливостью и воздавать злом за претерпеваемое зло. Или ты отступаешься и не разделяешь исходного положения? e А я с давних пор и по сей час держусь такого мнения. Если же, по-твоему, все это не так, а как-нибудь иначе, скажи и наставь меня. Но если ты останешься при прежних взглядах, тогда слушай дальше. Критон. Я остаюсь при прежних взглядах и согласен с тобой, продолжай же. Сократ. Я скажу о том, что отсюда следует, – или, вернее, спрошу: если ты признал что-нибудь справедливым, нужно ли это исполнять или не нужно? Критон. Нужно. 50 Сократ. Вот и делай вывод: уходя отсюда без согласия государства, не причиняем ли мы этим зла кому-нибудь, и если да, то не тем ли, кому всего менее следует его причинять? Или нет? И не преступим ли мы то, что сами признали справедливым? Критон. Я не могу отвечать на твой вопрос, Сократ, потому что не понимаю его. Сократ. Тогда посмотри вот как: если бы, чуть только собрались бы мы отсюда удрать – или как бы это там ни называлось, – вдруг пришли бы Законы и Государство [12], стали бы и спросили: "Скажи-ка, Сократ, что это ты задумал делать? b Не замыслил ли ты этим своим поступком, который собираешься совершить, погубить нас, Законы, и все Государство, насколько это от тебя зависит? Или, по-твоему, еще может стоять целым и невредимым то государство, в котором судебные приговоры не имеют никакой силы, но по воле частных лиц становятся недействительными и отменяются?" Что скажем мы на эти и на подобные вопросы, Критон?c Ведь всякий – не только оратор – может многое сказать в защиту этого попранного закона, который требует, чтобы судебные решения сохраняли свою силу. Или, может быть, мы скажем им: "Государство поступило с нами несправедливо и неправильно решило дело"? Так мы, что ли, скажем? Критон. Именно так, клянусь Зевсом, Сократ! Сократ. А что сказали бы Законы? "Разве мы с тобой, Сократ, уславливались и об этом, или только о том, чтобы выполнять судебные решения, вынесенные Государством?" И если бы мы удивились их словам, то, вероятно, они сказали бы: "Не удивляйся нашим словам, Сократ, но отвечай, – ведь у тебя и так вошло в привычку прибегать к вопросам и ответам. Скажи же, в чем провинились перед тобой и мы и Государство, за что ты собираешься погубить нас? d Прежде всего не мы ли породили тебя? И разве не благодаря нам взял в жены твою мать отец твой и произвел тебя на свет? Укажи, порицаешь ли ты за что-нибудь тех из нас, которые относятся к браку?" "Нет, не порицаю", – сказал бы я на это. "А те, которые относятся к воспитанию ребенка и к его образованию? Ведь ты и сам был воспитан согласно им! Разве нехорошо распорядились те из нас, Законов, которые этим управляют, что предписывали твоему отцу, чтобы в твое воспитание входили музыка и гимнастика?" [13] "Хорошо", – сказал бы я.e "Так. А раз ты родился, взращен и воспитан, можешь ли ты отрицать, что ты наше порождение и наш невольник, – и ты и твои предки? Если же это так, неужели ты считаешь, что твои права и наши права равны? И что бы мы ни намерены были с тобою сделать, неужели ты считаешь себя вправе противодействовать этому? Если бы у тебя был отец, то с ним ты не был бы равноправен, то же самое и с твоим господином, будь у тебя господин, – так что если бы ты от них что-нибудь терпел, то не мог бы воздавать им тем же самым:51 ни отвечать бранью на брань, ни побоями на побои, ни многое тому подобное; так неужели же с Отечеством и Законами все это тебе позволено? И если мы, находя это справедливым, вознамеримся тебя погубить, то ты, насколько это от тебя зависит, вознамеришься погубить нас, – то есть Закон и Отечество, и при этом будешь говорить, что поступаешь справедливо, – ты, который поистине заботишься о доблести? Или ты, при всей своей мудрости, не замечаешь того, что Отечество дороже и матери, и отца, и всех остальных предков,b оно более почтенно, более свято и имеет больше значения и у богов и у людей – у тех, у кого есть ум, – и перед ним надо благоговеть, ему надо покоряться и, если оно разгневано, угождать ему больше, чем родному отцу. Надо либо его переубедить, либо исполнять то, что оно велит, а если оно приговорит к чему-нибудь, то нужно терпеть невозмутимо, – будут ли то побои или оковы, пошлет ли оно на войну, на раны и на смерть; все это нужно выполнять, ибо в этом справедливость.c Нельзя отступать, уклоняться или бросать свое место в строю. И на войне, и на суде, и повсюду надо исполнять то, что велит Государство и Отечество, или же стараться вразумить их, в чем состоит справедливость. Учинять же насилие над матерью или над отцом, а тем паче над Отечеством – нечестиво". Что мы на это скажем, Критон? Правду ли говорят Законы или нет? Критон. Мне кажется, правду. Сократ. "Ну вот и рассмотри, Сократ, – скажут, вероятно, Законы, – правду ли мы говорим, что ты намереваешься поступить с нами несправедливо, замыслив теперь такое дело. Мы тебя родили, вскормили, воспитали, наделилиd всевозможными благами, и тебя, и всех остальных граждан, однако мы объявляем, что всякому желающему из афинян, после того как он занесен в гражданский список и познакомился с государственными делами и с нами, Законами, предоставляется возможность, если мы ему не нравимся, взять свое имущество и выселиться, куда ему угодно. Никто из нас. Законов, не ставит препятствий и не запрещает тому из вас, кто пожелает, отправиться в колонию – раз и мы и Государство ему не нравимся – или даже переселиться в другое государство, куда ему угодно, и сохранить при этом свое имущество. eО том же из вас, кто остается, зная, как мы судим в наших судах и ведем в Государстве прочие дела, мы уже можем утверждать, что он на деле согласился выполнить то, что мы велим; а если он не слушается, то мы говорим, что он втройне нарушает справедливость: тем, что не повинуется нам, своим родителям, тем, что поступает вопреки нам, своим воспитателям, и тем,52 что, дав согласие нам повиноваться, он все же оказывает неповиновение и не старается переубедить нас, когда мы делаем что-нибудь нехорошо, и хотя мы предлагаем, а не грубо приказываем исполнять наши решения и даем ему на выбор одно из двух – или переубедить нас, или исполнять, – он не делает ни того, ни другого. Таким-то вот обвинениям, говорим мы, будешь подвергаться и ты, Сократ, если совершишь то, что у тебя на уме, и притом не меньше, а больше, чем иные афиняне..." b А если бы я сказал; "Почему же?" – они, пожалуй, справедливо заметили бы, что ведь я-то больше иных афинян соглашался с ними. Они сказали бы: "У нас, Сократ, есть много доказательств, что тебе нравились и мы, и наше Государство, потому что не обосновался бы ты в нем крепче всех афинян, если бы оно не нравилось тебе так крепко. Ты никогда не выезжал из нашего города ради празднеств, где бы их ни праздновали, – разве что однажды на Истм, да еще на войну [14]; ты никогда не путешествовал, как другие люди, и не нападала на тебя охота увидеть другой город с другими законами. cС тебя было довольно нас и нашего города – вот до чего предпочитал ты нас и соглашался жить под нашим управлением; да и детьми обзавелся ты в нашем городе потому, что он тебе нравится. Наконец, если бы ты хотел, ты еще на суде мог бы потребовать для себя изгнания и сделал бы тогда с согласия Государства то самое, что задумал сделать теперь без его согласия. Но в то время ты напускал на себя благородство и как будто бы не смущался мыслью о смерти и твердил, будто предпочитаешь смерть изгнанию; а теперь ты тех слов не стыдишься и нас, Законы, не почитаешь, пытаясь нас уничтожить. d Ты поступаешь так, как мог бы поступить самый негодный раб, собираясь бежать вопреки обязательствам и соглашениям, по которым ты обязывался жить под нашим управлением. Итак, прежде всего отвечай нам вот на что: правду ли ты говорил или неправду, утверждая, что ты не на словах, а на деле согласился жить под нашим управлением?" Что мы на это скажем, Критон? Не согласимся ли мы с этим? Критон. Непременно, Сократ. e Сократ. "В таком случае, – могут они сказать, – не нарушаешь ли ты обязательств и соглашений, которые ты с нами заключил не по принуждению, не бывши обманут и не имевши надобности решать дело за короткий срок: ведь у тебя было семьдесят лет – довольно времени, чтобы уйти, если бы мы тебе не нравились и эти соглашения казались бы тебе несправедливыми.53 Но ты не предпочел не Лакедемона, ни Крита [15], таких благоустроенных, как ты постоянно утверждаешь, ни еще какое-нибудь из элллинских или варварских государств; ты отлучался отсюда реже, чем хромые, слепые и прочие калеки, – очевидно, тебе более, чем остальным афинянам, нравился этот город и мы, Законы. А теперь ты отказываешься от наших соглашений? Последовал бы ты нашему совету, Сократ! Не смешил бы ты людей своим бегством из города! b Подумай в самом деле: преступив наши соглашения и свершив эту ошибку, что хорошего сделаешь ты для себя самого и для своих близких? Что твоим близким будет угрожать изгнание, что они могут лишиться родного города или потерять имущество, это по меньшей мере очевидно. Да прежде всего ты сам, если отправишься в один из ближайших городов, в Фивы или Мегары [16], – ведь оба этих города управляются хорошими Законами, – то придешь туда, Сократ, врагом государственного порядка этих городов: c все те, кому дорог их город, будут на тебя коситься, считая тебя губителем законов, и ты упрочишь за твоими судьями славу, будто они правильно решили твое дело, – ведь губитель законов очень и очень может показаться также и губителем молодежи и людей несмышленых. А может быть, ты намерен избегать благоустроенных государств и порядочных людей? Но в таком случае стоит ли тебе жить? Или ты пожелаешь сблизиться с такими людьми и не постыдишься с ними беседовать? Но о чем же беседовать, Сократ?d О том же, о чем и здесь, – о том, что для людей всего дороже доблесть и справедливость, обычаи и законы? Неужели, по-твоему, это было бы достойно Сократа? А ведь надо бы додумать об этом. Но, положим, ты ушел бы подальше от этих мест и прибыл бы в Фессалию, к друзьям Критона; там величайшее неустройство и распущенность, и, верно, они с удовольствием стали бы слушать твой рассказ о том, как это было смешно, когда ты скрылся из тюрьмы, переряженный в козью шкуру [17] или еще во что-нибудь, что надевают обыкновенно при побеге, и изменив свою наружность.e А что ты старый человек, которому, как оно и естественно, уже недолго осталось жить, посмел так малодушно цепляться за жизнь, преступив самые главные законы, – разве никто так о тебе не скажет? Может, и не скажет, если ты никого не заденешь, а не то, Сократ, придется тебе выслушать много такого, чего ты вовсе не заслужил. И вот будешь ты жить, заискивая у всякого и прислуживаясь, и ничего тебе не останется делать, кроме как услаждать себя едой, как будто ты отправился в Фессалию на обед. А где беседы о справедливости и доблести?54 Ты желаешь жить ради детей, для того чтобы вскормить и воспитать их? Как же это, однако? Ты уведешь их в Фессалию, вскормишь и вспоишь и ради этого сделаешь их чужестранцами? Или же, по-твоему, если ты будешь жив, они, несмотря на твое отсутствие, получат лучшее воспитание и образование, потому что твои близкие позаботятся о них? Значит, если ты переселишься в Фессалию, они позаботятся, а если переселишься в Аид, то не позаботятся? Надо думать, что позаботятся и тогда, если только на что-нибудь годятся те, кто называет себя твоими близкими. b Нет, Сократ, послушайся ты нас, твоих воспитателей, и не ставь ничего выше справедливости – ни детей, ни жизни, ни еще чего-нибудь, чтобы, придя в Аид, ты мог этим оправдаться перед теми, кто правит там [18]. В самом деле, Сократ, если ты сделаешь то, что намерен, то будет это и менее справедливо и менее благочестиво, а значит, и здесь не будет от этого хорошо ни тебе, ни твоим, да и после того, как ты придешь туда, будет не лучше. Если ты теперь отойдешь, то отойдешь обиженный не нами, Законами, а людьми.c Если же ты уйдешь из тюрьмы, так позорно воздав обидой за обиду и злом за зло, преступив заключенные с нами соглашения и договоры и причинив зло как раз тем, кому всего менее следовало причинять его, – самому себе, друзьям. Отечеству и нам, то мы разгневаемся на тебя при твоей жизни, да и там наши братья, Законы Аида, неблагосклонно примут тебя, Зная, что ты и нас пытался погубить, насколько это от тебя зависело. Не дай Критону убедить тебя совершить то, что он советует, слушайся лучше нас". d Уверяю тебя, милый друг Критон, мне кажется, что я все это слышу, как и корибантствующим [19] кажется, что они слышат флейты, и отголосок этих речей гудит во мне так, что я не могу слышать ничего другого. Вот ты и знай, каково мое мнение теперь; если ты станешь ему противоречить, то будешь говорить понапрасну. Впрочем, если думаешь одолеть, говори! Критон. Но мне нечего сказать, Сократ. eСократ. Оставь же это, Критон, и сделаем так, как указывает бог. Перевод М.С.Соловьева. В кн.: Платон. Избранные диалоги. М., 1965 ОГЛАВЛЕHИЕ Примечания А.А.Тахо-Годи Диалог "Критон" в сюжетном отношении рисует продолжение событий "Апологии Сократа", т.е. здесь перед нами Сократ, уже заключенный по приговору суда в тюрьму и ожидающий смерти. Действующие лица диалога – Сократ и его близкий друг Критон, по имени которого назван диалог. Критон – земляк и сверстник Сократа. Ему также около 70 лет, родом он, как и Сократ, из дема Алопеки филы Антиохиды. Это богатый и знатный человек, что не мешает ему, однако, быть последователем Сократа. Несмотря на некоторую наивность и простоту характера, он житейски практичен и не раз помогает Сократу в тяжелых обстоятельствах. Именно он вместе с сыном Критобулом, Платоном и Аполлодором готов был уплатить за Сократа штраф в 30 мин. Однако, когда выяснилось, что казнь Сократа неизбежна, Критон задумывает спасти своего друга и устроить ему побег. С этой идеей он и посещает Сократа в тюрьме на рассвете за три дня до казни. Данный перевод диалога "Критон" взят из издания 1903 г. (Творения Платона: Т. I-II. М., 1899-1903). [1] Сократ вынужден был ждать казни 30 дней, так как накануне его суда было отправлено на Делос ежегодное священное посольство, феория, в честь Тесея, некогда спасшегося от чудовища-минотавра на Крите и принесшего богу Аполлону обет. По обычаю, на время пребывания феории на Делосе смертная казнь в Афинском государстве откладывалась (ср.: Федон 58а-с; Ксенофонт. Воспоминания... IV 8, 2). [2] Суний – мыс на ю.-в. Аттики, где находился храм Афины. Во время панафинейских празднеств (см.: Евтифрон, прим. 17) там происходили состязания триер (см.: Лахет, прим. 17). [3] Т.е. одиннадцать архонтов (см.: Апология Сократа, прим. 47). [4] Сократ видит вещий сон (см.: Апология Сократа, прим. 51). [5] Сократ вспоминает слова Ахилла (Ил. IX 363), оскорбленного Агамемноном и желающего возвратиться к себе на родину, во Фтию. Сократ видит в этих словах тайный смысл, так как греческие слова Φθ'ιη (Фтия) и φθίνω (гибнуть) близки по звучанию. [6] Критон предлагает Сократу считаться с мнением большинства, намекая на то, что именно это большинство осудило его на смерть. Но для Сократа один мудрый и хороший человек стоит многих. Ср. известное мнение аристократически настроенного Гераклита: "Один для меня – десять тысяч, если он наилучший" (В 49 Diels). [7] Здесь упоминаются друзья и последователи Сократа – Симмий и Кебет (Кевит), фиванцы. Диоген Лаэрций (II 124) приписывает Симмию авторство 23 диалогов, а Кебету (II 125) – трех диалогов, в том числе знаменитого диалога "Картина", дошедшего до нас, хотя авторство Кебета сомнительно. В России диалог "Картина" (или "Таблица") Кебета был популярен в XVIII в. как аллегория и выдержал несколько изданий (см.: Кебет. Картина / Пер, с греч. В. Алексеева. СПб., 1888). [8] См.: Апология Сократа, прим. 40. [9] В своих беседах Сократ у Платона обычно прибегает к примерам из повседневной жизни, что делает его мысли особенно доступными. Однако подобная привычка Сократа раздражала некоторых его собеседников, например софистов, ораторов, учителей риторики, которые считали ее низменной и недостойной философа (см.: Горгий 490d – 491b, Пир 221е). [10] Ср.: Горгий 486ab. [11] Сократ вопреки мнению большинства, выражающему традиционную этическую норму, предпочитает не отвечать злом на зло, а претерпеть это зло (см. также: Горгий 469с). Ср.: Архилох: "...хотел бы я видеть, чтобы таким (т.е. опозоренным и замученным. – А. Т.-Г.) предстал прежний мой товарищ, который меня оскорбил, растоптав клятвы" (fr. 79а Diehl); и Еврипид: "Я считаю, что человеку свойственно делать врагам зло" (fr. 1092 N.-Sn.). [12] Приход Законов и Государства к Сократу – знаменитая персонификация, или олицетворение, – "просопопея". Такие олицетворения были характерны для этических размышлений и примеров. Развернутый пример такой персонификации есть у Ксенофонта в "Воспоминаниях..." (II 21 – 34), где пересказывается притча о Добродетели и Пороке, явившихся в виде прекрасных женщин Гераклу. См. также: Горгий, прим. 30. [13] Об идеальном воспитании молодого человека, о его телесном и духовном совершенствовании в духе Сократа и Платона см.: Jaeger W. Paideia. Die Formung des griechischen Menschen. Bd II. 3 Aufl. Berlin, 1959. Этой теме, а также специально гимнастике и музыке Платон посвящает II книгу "Государства" (376е – 380с), а также раздел I книги "Законы" (657с – 673b). Однако трудно сказать, получил ли такое воспитание сам Сократ. См. с. 15, ср.: Феаг, прим. 21. [14] Об участии Сократа в военных действиях см.: Апология Сократа, прим. 32. Празднества, упоминаемые здесь, – общегреческие атлетические состязания, посвященные Зевсу в Олимпии и Немее, Аполлону Пифийскому в Дельфах и Посейдону на Истме. [15] Законодательство Лакедемона (Спарты) и Крита пользовалось особыми симпатиями платоновского Сократа и самого Платона. В "Законах" ведут беседу о государственном устройстве афинский гость, критянин Клиний и спартанец Мегилл, что дает возможность Платону представить свою теорию идеального государства. Законы полулегендарного спартанского законодателя Ликурга и критского Миноса, по Платону, представляют собой "всю в совокупности добродетель", и государственный строй, основанный на них, именуется божественным (630de) и "действительно государственным устройством", а не "сожительством граждан, где одна их часть владычествует, а другая рабски повинуется", как при демократии, монархии или олигархии (712с – 713а). [16] В Фивах и Мегарах была в это время умеренная олигархия. Мегары были чисто дорийским полисом вне пределов Пелопоннеса. [17] Фессалийцы славились не только распущенностью нравов, но и ненадежностью. Ср. у Демосфена: "Фессалийцы, конечно, от роду никогда не внушали доверия никому из людей" (Олинфская речь I 22 // Демосфен. Речи / Пер. С.И.Радцига. М., 1954). См. также: Горгий, прим. 66. Козья шкура – обычная одежда пастухов. [18] См.: Апология Сократа, прим. 54. [19] Корибанты – жрецы и спутники Великой Матери богов (фригийской богини Кибелы, или критской Реи), славящие ее в экстатических оргиях под звуки флейт и тимпанов. |
АЛКИВИАД I
http://psylib.org.ua/books/plato01/08alki1.htm
Сократ, Алкивиад 103Сократ. Сын Клиния [1], я полагаю, ты дивишься тому, что я, став первым твоим поклонником, продолжаю оставаться им и теперь, когда другие от тебя отвернулись, а также и тому, что тогда как все прочие досаждали тебе своими беседами, я в течение стольких лет не сказал тебе ни единого слова. Причина тому была не человеческого, но божественного свойства [2]; позже ты сможешь оценить ее значение. Но теперь, когда она больше не служит препятствием, я пришел к тебе: я полон b надежды, что и впредь это препятствие не возникнет. Все это время я примечал, как ты ведешь себя по отношению к твоим поклонникам: сколь много их ни было и как ни были они заносчивы, не было среди них ни одного, которого ты не отвадил бы своей высокомерной гордыней. Причину твоего высокомерного превосходства 104 я тебе сейчас объясню. Ты утверждаешь, что тебе не нужен никто из людей: мол, присущее тебе величие – как телесное, так и душевное – таково, что ты ни в ком не нуждаешься. Ты считаешь, что ты – первый среди людей по красоте и росту, причем для каждого очевидно, что это правда. Далее, по твоему мнению, ты происходишь из самого отважного рода в своем городе, самом великом из греческих городов, и потому у тебя есть по отцу множество достойнейших друзей и сородичей, b которые в случае нужды придут тебе на помощь, и не меньшее число столь же достойных родственников по матери. Самый же сильный из них покровитель, как ты считаешь, – Перикл, сын Ксантиппа, коего твой отец оставил после себя вашим опекуном – твоим и твоего брата [3]: ведь он не только в этом городе волен вершить все, что захочет, но и по всей Элладе и среди многочисленных и могущественных варварских племен. Добавлюc еще, что ты – из богатых; впрочем, как кажется, это менее всего питает твою гордыню. Чванясь всем этим, ты подавил своих поклонников, а они, будучи послабее, признали свое поражение. Для тебя это не прошло незамеченным. Поэтому я уверен, что ты удивляешься настроению, мешающему мне отречься от моей любви, и спрашиваешь себя, на что глядя я сохраняю твердость там, где все остальные бежали. bАлкивиад. Но, быть может, тебе невдомек, Сократ, что ты лишь чуточку меня упредил: я ведь еще раньше предполагал подойти к тебе и спросить, что тебе от меня надо и чего ради ты меня не оставляешь в покое, преследуя меня на каждом шагу. Ведь и в самом деле я дивлюсь, какое у тебя ко мне дело, и с величайшей охотой получил бы ответ на этот вопрос. Сократ. Значит, можно предполагать, что ты со вниманием меня выслушаешь, коль скоро, как ты говоришь, тебе желательно узнать мои намерения: слова мои будут обращены к терпеливому слушателю. Алкивиад. Несомненно. Говори. cСократ. Смотри же, пусть тебе не покажется удивительным, если, с трудом начав этот разговор, я с таким же трудом его и окончу. Алкивиад. Говори же, почтеннейший; я готов тебя выслушать. Сократ. Пусть будет так. Нелегкое это дело – объясняться в любви человеку, ни в чем не уступающему своим поклонникам; однако надо решиться и изложить тебе мои намерения. Если бы я, мой Алкивиад, видел, что ты привержен ко всему тому, что я только что105 перечислил, и намерен продолжать жить так и дальше, я давно бы простился со своей влюбленностью, по крайней мере я в это верю. Но я хочу доказать тебе самому, что у тебя совсем другие замыслы, и ты увидишь из этого, насколько внимательно я все это время за тобою следил. Мнится мне, что если бы кто-нибудь из богов тебе рек: “Алкивиад, желаешь ли ты жить тем, чем жил прежде, или предпочел бы тотчас же умереть, коль скоро не сможешь рассчитывать в жизни на большее?” – ты избрал бы смерть. И я скажу тебе сейчас, в какой надежде ты продолжаешь жить. Ты полагаешь, что еслиb вскорости выступишь перед афинским народом – а это предстоит в самый короткий срок, – ты сумеешь ему доказать, что достоин таких почестей, каких не удостаивался ни Перикл и никто из его предшественников; доказав это, ты ооретешь великую власть в городе, а уж коли здесь, то и во всей Элладе ты станешь самым могущественным, да и не только среди эллинов, но и среди варваров, обитающих на одном с нами материке [4]. А если бы тот же самый бог сказал, что тебе следует править лишь здесь, в Европе, в Азию же тебе путь закрыт и ты c не предназначен для тамошних дел, то. думаю я, жизнь была бы тебе не в жизнь на этих условиях, коль скоро ты не сможешь, так сказать, заполонить своим именем и могуществом все народы. Я полагаю, ты не считаешь достойным упоминания никого, кроме Кира и Ксеркса [5]. А что ты питаешь такую надежду, я не предполагаю. но точно знаю. Быть может, сознавая, что я говорю правду, ты спросишь: “Какое отношение имеет это. Сократ, к тому. что ты собирался мне сказать о твоей d неотступной привязанности ко мне?” Я же тебе отвечу: “Милый сын Клиния и Дпномахи, без меня невозможно осуществить все эти твои устремления: такова моя власть, как я думаю, над твоими делами и тобою самим. Потому-то, полагаю я, бог и запретил мне беседовать с тобой, и я ожидал на это его дозволения. Но поскольку ты лелеешь надежду доказать городу свое право на всевозможные почести, а доказав это, тотчас же забрать в свои руки власть, то и я надеюсь получить при тебе величайшую власть, доказав, что представляю собой для тебя весьма ценного человека, вплоть до того, что ни твой e опекун [6], ни твои родичи и никто другой не может обеспечить тебе желанного могущества, кроме меня, – но, конечно, с помощью бога. А так как ты был очень юн и еще не обременен такими надеждами, то бог, как я думаю, запрещал мне с тобой разговаривать, чтобы не сказать тебе что-то впустую. Ныне же он разрешил меня106 от запрета [7], и теперь ты меня послушаешь”. Алкивиад. Мой Сократ, ты кажешься мне гораздо более странным теперь, когда ты со мной заговорил, чем раньше, когда молча за мною следовал, хотя и тогда ты казался мне весьма необычным. Ты уже разобрался, как кажется, в моих замыслах – лелею я их или нет, и если я с тобой и не соглашусь, я все равно не сумею тебя разубедить. Что ж, пусть. Но если бы я и действительно питал подобные замыслы, каким образом они осуществятся у меня с твоей помощью и не получат свершения без тебя? Можешь ты мне это объяснить? bСократ. Ты спрашиваешь, могу ли я произнести длинную речь – в том роде, как ты привык слушать? [8 ]Но такая речь не в моем духе. Однако, думаю, я мог бы тебе доказать, что дело обстоит именно таким образом, если только ты в одной малости придешь мне на помощь. Алкивиад. Коли то, о чем ты просишь, не трудно, я готов. Сократ. Что же, тебе кажется трудным отвечать на вопросы? Алкивиад. Нет, не кажется. Сократ. Так отвечая же. Алкивиад. А ты спрашивай. Сократ. Значит, я буду задавать тебе вопросы так, как если бы ты в самом деле замышлял то, о чем я сейчас говорил? cАлкивиад. Да, если тебе так угодно; хотел бы я знать, каковы будут твои вопросы. Сократ. Ну что ж. Я утверждаю, что ты намерен в самый короткий срок выступить перед афинянами со своими советами. Итак, если бы в тот миг, как ты собирался взойти на трибуну, я остановил бы тебя и спросил: “Алкивиад, о чем же собираются совещаться афиняне, что ты намерен давать им советы? Видимо, о вещах, известных тебе лучше, чем им?” – что бы ты мне ответил? dАлкивиад. Я конечно же сказал бы, что о вещах, более известных мне, чем им. Сократ. Следовательно, ты способен быть хорошим советчиком в вещах, кои ты знаешь? Алкивиад. Как же иначе? Сократ. А знаешь ты только то, чему научился от других или открыл сам? Алкивиад. Что же еще мог бы я знать? Сократ. Но возможно ли, чтобы ты выучился чему-либо или что-то открыл, не желая учиться или заниматься сам поиском? Алкивиад. Нет, невозможно. Сократ. Ну а желал бы ты искать то, что ты, по твоему мнению, уже знаешь, или учиться таким вещам? Алкивиад. Конечно, нет. eСократ. Значит, было время, когда ты не считал, будто знаешь то, что ты знаешь сейчас? Алкивиад. Разумеется. Сократ. Но в общем-то я могу сказать, чему ты учился; если я что-либо упущу, ты мне подскажи. Насколько я припоминаю, ты обучался грамоте и игре на кифаре, а также борьбе. Учиться игре на флейте ты не пожелал [9]. Вот и весь твой запас знаний, разве что ты обучился еще чему-то тайком от меня; но значит, ты это делал, не выходя из дому ни днем, ни ночью. Алкивиад. Нет, никаких других занятий, кроме тех, что ты указал, у меня не было. 107Сократ. Итак, ты собираешься выступить с советами перед афинянами, когда они станут совещаться относительно грамотности – как им правильно писать? Алкивиад. Нет, клянусь Зевсом, не собираюсь. Сократ. Но тогда ты будешь давать советы, как ударять по струнам кифары? Алкивиад. Ни в коем случае. Сократ. Но ведь у них нет также привычки совещаться в народном собрании о приемах борьбы? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. Тогда о чем же им совещаться? Уж, наверное, не о строительстве? Алкивиад. Нет, нет. bСократ. Ведь па этот счет у зодчего найдутся лучшие советы, чем у тебя? Алкивиад. Да. Сократ. Разумеется, и не тогда ты взойдешь на помост, когда они станут совещаться о прорицаниях? [10] Алкивиад. Нет, не тогда. Сократ. Ведь прорицатель это знает лучше тебя? Алкивиад. Да. Сократ. При этом ведь неважно, высок он или низок, красив или безобразен, благородного рода или же нет? Алкивиад. Конечно. Сократ. Ну а давать советы о чем бы то ни было подобает ведь знатоку, а не богатому человеку? Алкивиад. Конечно. Сократ. Когда афиняне совещаются относительно здоровья своих сограждан, им неважно, беден или богат c тот, кто их убеждает, но они заинтересованы в том, чтобы советчик их был врачом. Алкивиад. Это естественно. Сократ. Но в каком же тогда случае будет правильным с твоей стороны выступить перед ними с советами? Алкивиад. Тогда, когда они станут совещаться о своих делах. Сократ. Ты имеешь в виду судостроение – какие именно им следует сооружать суда? Алкивиад. Да нет же, Сократ, совсем не это. Сократ. Я полагаю, ты не разбираешься в таком деле. Именно поэтому ты воздержишься или по какой-то иной причине? dАлкивиад. Нет, именно по этой. Сократ. Но какие же их дела ты имеешь в виду, о которых они станут совещаться? Алкивиад. Я имею в виду, Сократ, войну или мир или другие подобные же дела государства. Сократ. Точнее говоря, когда они станут советоваться, с кем заключить мир, а с кем воевать и каким образом? Алкивиад. Да. Сократ. Разве не нужно это делать наилучшим образом? Алкивиад. Да. eСократ. И в наиболее благоприятное время? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Ив течение такого срока, какой представляется наивыгоднейшим? Алкивиад. Да. Сократ. А если бы афиняне совещались о том, с кем надо вести борьбу в палестре – обычную или на кулаках – и каким образом, кто дал бы при этом лучший совет – ты или учитель гимнастики? [11] Алкивиад. Конечно, учитель гимнастики. Сократ. А можешь ли ты мне сказать, что принимает во внимание учитель гимнастики, когда собирается дать совет, с кем следует бороться, а с кем нет, а также когда это надо делать и каким способом? Я вот что имею в виду: ведь бороться надо с теми, с кем это стоит делать? Разве не так? Алкивиад. Так. 108Сократ. И делать это надо по возможности лучше? Алкивиад. Да, по возможности. Сократ. И в самое благоприятное для этого время? Алкивиад. Разумеется. Сократ. А певцу разве не приходится временами сопровождать свое пение игрой на кифаре и ритмическими движениями? Алкивиад. Приходится. Сократ. И именно тогда, когда это лучше всего подобает? Алкивиад. Да. Сократ. И столько раз, сколько это будет наилучшим? Алкивиад. Конечно. bСократ. Далее. Поскольку ты прилагаешь “лучшее” к обоим случаям – и к музыкальному сопровождению и к борьбе, что ты назовешь лучшим в игре на кифаре, подобно тому как я называю в борьбе лучшим ее видом борьбу гимнастическую? Какой ты в этом случае назовешь вид? Алкивиад. Я тебя не понимаю. Сократ. Но попробуй мне подражать. Мои слова означали тот вид, который являет собой совершенство: совершенно то, что делается в соответствии с правилами искусства. Разве не так? Алкивиад. Так. Сократ. А гимнастика разве не искусство? Алкивиад. Конечно, искусство. cСократ. Я же сказал, что наилучшим в борьбе является ее гимнастический вид. Алкивиад. Да, сказал. Сократ. Так разве я был не прав? Алкивиад. Я думаю, прав. Сократ. Давай же и ты – ибо и тебе подобает правильно рассуждать – скажи прежде всего, что это за искусство, в котором уместны одновременная игра на кифаре, пение и ритмические движения? Как все это вместе зовется? Можешь ты это сказать? Алкивиад. Право, не могу. Сократ. Но попробуй подойти к этому так: какие богини покровительствуют этому искусству? Алкивиад. Ты разумеешь Муз [12], мой Сократ? dСократ. Да. Смотри: каково же наименование этого искусства по Музам? Алкивиад. Мне кажется, ты имеешь в виду мусическое искусство. Сократ. Да, именно его. Что же бывает в нем совершенным? Подобно тому как я тебе раньше определил правильность в гимнастическом искусстве, так и ты сейчас дай определение в отношении искусства мусического: в чем заключена его правильность? Алкивиад. Я думаю, в гармоничности [13]. eСократ. Отлично. Давай же назови теперь лучшее в деле войны и мира, подобно тому как ты раньше назвал гармонию лучшим в одном из искусств и гимнастические упражнения – в другом. Попытайся же и здесь назвать лучшее. Алкивиад. Но я не очень-то это разумею... Сократ. Да ведь это позор. Представь, если кто обратится к тебе за советом по поводу питания – мол, какое будет получше и сколько и когда оно будет уместнее, а затем тебя спросит: “Что ты разумеешь под лучшим, Алкивиад?” – ты ведь сможешь ответить, что разумеешь более здоровое питание, хотя ты и не выдаешь 109 себя за врача. А тут, выдавая себя за знатока и выступая советчиком, как человек знающий, ты не сумеешь ответить на заданный тебе вопрос! И ты не почувствуешь при этом стыда? И не покажется тебе это позорным? Алкивиад. Очень даже покажется. Сократ. Смотри же, постарайся сказать, к чему тяготеет наилучшее при заключении мира и с кем следует сражаться во время войны? Алкивиад. Но я хоть и стараюсь, не могу этого уразуметь. Сократ. Значит, ты не знаешь, какие взаимные обвинения выдвигаются при объявлении войны сторонами и с какими словами мы начинаем обычно войну? bАлкивиад. Нет, знаю: мы утверждаем при этом, что мы обмануты, ограблены либо потерпели насилие. Сократ. Довольно! А говорим ли мы о том, каким образом потерпели все это? Попытайся сказать, в чем различие того или другого случая. Алкивиад. Под “случаем”, мой Сократ, ты подразумеваешь, происходит ли это справедливым образом или несправедливым? Сократ. Вот именно. Алкивиад. Но это целиком и полностью отличается одно от другого. Сократ. Прекрасно. Что же ты посоветуешь афинянам – сражаться против обидчиков или против тех, кто действует справедливо? cАлкивиад. Вопрос твой коварен: ведь даже если кому-либо придет в голову, что следует воевать против тех, кто действует справедливо, афиняне на это не пойдут. Сократ. По-видимому, потому, что это противоречит обычаю. Алкивиад. Разумеется; ведь это было бы неблагородно. Сократ. Следовательно, твои речи будут соответствовать этому справедливому обычаю? Алкивиад. Безусловно. Сократ. В таком случае на мой вопрос, что является лучшим – воевать или нет, с кем именно воевать и в какое именно время, – ответом будет, что лучшее – это более справедливое [14]. Не так ли? Алкивиад. Кажется, так. Сократ. Но как же, милый Алкивиад? Мог ли ты сам не знать, что ты это знаешь, или же ты скрыл от меня, что обучался этому у учителя, научившего тебя различать более или менее справедливое? Кто же этот учитель? Скажи мне, чтобы ты и меня мог определить к нему в ученики. Алкивиад. Сократ, ты надо мной насмехаешься! Сократ. Нет, клянусь твоим и моим богом дружбы! И менее всего я хотел бы нарушить такую клятву [15]. Но если ты знаешь такого учителя, скажи мне, кто он? eАлкивиад. А что, если я не знаю? Почему ты не веришь, что я иным путем мог узнать, что такое справедливость и несправедливость? Сократ. Конечно, мог, если открыл это сам. Алкивиад. А ты полагаешь, что на это я не способен? Сократ. Нет, наоборот, если только ты будешь искать. Алкивиад. Значит, ты думаешь, что я не мог бы искать? Сократ. Разумеется, мог бы, если бы считал, что чего-то не знаешь. Алкивиад. И ты полагаешь, что со мной этого никогда не бывало? 110Сократ. Ты хорошо сказал. Можешь ли ты назвать мне то время, когда ты считал, что не знаешь, что такое справедливость и несправедливость? Например, в прошлом году ты считал, что не знаешь этого, и искал? Или ты считал, что уже это знаешь? Отвечай правду, чтобы беседа наша не была бесплодной. Алкивиад. Я считал, что уже это знаю. Сократ. А в позапрошлом году или четыре-пять лет тому назад ты так не считал? Алкивиад. Нет, считал. Сократ. Но ведь до этого ты был еще мальчиком, не так ли? Алкивиад. Да. Сократ. А ведь я хорошо знаю, что ты тогда думал, будто тебе эти вещи ведомы. Алкивиад. Как можешь ты быть в этом уверен? bСократ. Я часто слышал твои речи, когда ты был мальчиком, – в школе и в других местах, во время игры в бабки или во время прочих забав: ты не затруднялся в вопросах справедливости и несправедливости, но, наоборот, весьма уверенно и отважно высказывал свое мнение о любом из мальчишек – что, мол, он мошенник и негодяй и играет нечестно [16]. Разве я лгу? Алкивиад. Но что еще должен был я делать, Сократ, если кто-то меня надувал? Сократ. Однако, если тогда ты не знал, надувают тебя или нет, уместно ли тебе спрашивать, что ты мог сделать? cАлкивиад. Клянусь Зевсом, я не только знал, но точно был уверен, что меня надувают. Сократ. Похоже, значит, ты считаешь, что и мальчиком знал, что такое справедливость и несправедливость? Алкивиад. Да, знал! Сократ. Так когда же ты это открыл? Ведь не тогда же, когда считал, что ты это знаешь? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. А когда же ты считал, что этого не знаешь? Вот видишь – ты никак не найдешь такого времени. Алкивиад. Клянусь Зевсом, Сократ, не знаю, что и сказать. dСократ. Значит, не открытие помогло тебе это узнать. Алкивиад. Да, совсем не оно, как видно. Сократ. Но недавно ты сказал, что знаешь, не обучавшись этому. А если ты и не открывал этого и этому не учился, каким образом и откуда ты это знаешь? Алкивиад. Но, быть может, я неверно тебе ответил, когда сказал, что знаю это благодаря собственному открытию. Сократ. А как это обстоит на самом деле? Алкивиад. Я думаю, что обучился этому так же, как и другие. Сократ. Мы снова вернулись к тому, с чего начали. От кого ты этому научился? Поделись со мной. eАлкивиад. От многих. Сократ. Ссылаясь на многих, ты прибегаешь не к очень-то серьезным учителям, Алкивиад. Почему же? Разве они не способны обучить? Сократ. Даже игре в шашки – и то не способны. А ведь это куда легче, чем внушить понятие о справедливости. Что ж, ты считаешь иначе? Алкивиад. Нет, я с тобою согласен. Сократ. Что же, те, кто не способны обучить менее серьезным вещам, способны обучить более серьезным? Алкивиад. Да, я так думаю: они способны обучить вещам значительно более важным, чем игра в шашки. Сократ. И что же это за вещи? 111Алкивиад. Например, я научился у них правильной эллинской речи: здесь я никак не могу назвать себя своим собственным учителем, но должен сослаться на тех, кого ты называешь несерьезными учителями. Сократ. В самом деле, благородный мой друг, многие – хорошие учители этого предмета и по справедливости должны быть прославлены за свою науку. Алкивиад. Почему же? Сократ. А потому, что они владеют здесь тем, чем и должны владеть хорошие учители. bАлкивиад. Что ты имеешь в виду? Сократ. Разве ты не знаешь, что те, кто собираются чему-либо научить, должны прежде всего знать это сами? Не так ли? Алкивиад. Как же иначе? Сократ. Но знатоки должны ведь быть между собой согласны по поводу того, что они знают, и не расходиться во мнениях? Алкивиад. Да. Сократ. А если они по какому-либо вопросу разойдутся во мнениях, скажешь ли ты, что они этот предмет знают? Алкивиад. Нет, конечно. Сократ. В самом деле, могли бы они этому обучать? Алкивиад. Никоим образом. Сократ. Что ж, разве тебе кажется, будто многие расходятся между собой во мнении, что именно следует называть камнем или деревом?c И если ты кому-либо задашь этот вопрос, разве все не согласятся между собой и не протянут руку к одному и тому же предмету – камню или же дереву? То же самое относится и к остальным подобным вещам. Ведь именно это, как я понимаю, ты называешь правильным знанием эллинской речи? Не так ли? Алкивиад. Так. Сократ. Значит, как мы сказали, они бывают согласны по этим вопросам друг с другом и сами с собой – выступая и как частные лица и от имени государства: ведь не станут же государства спорить между собой, называя этими именами одни – одно, а другие – другое. Алкивиад. Нет-нет. dСократ. Значит, они, эти многие, естественно, могут быть хорошими учителями. Алкивиад. Да. Сократ. И следовательно, если мы пожелаем сделать кого-либо знающим эти вещи, то правильно поступим, послав его в обучение к этим многим. Алкивиад. Несомненно. Сократ. Ну а если бы мы захотели узнать не только что такое люди или лошади, но и какие из них быстры в беге, а какие медленны, окажутся ли многие в состоянии нас этому научить? Алкивиад. Конечно, нет. eСократ. Достаточным ли для тебя свидетельством того, что они этого не знают и не являются дельными учителями в этом вопросе, будет их несогласие между собой при его решении? Алкивиад. Да, вполне достаточным. Сократ. Ну а если мы захотим узнать не только каковы люди, но и какие из них бывают здоровыми или больными, окажутся ли в этом случае многие достаточно сведущими для нас учителями? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. Будет ли для тебя свидетельством непригодности их для этого дела несогласие многих между собой? Алкивиад. Несомненно. 112Сократ. К чему же мы пришли? Тебе кажется, что многие согласны сами с собой и друг с другом относительно справедливых людей и дел? Алкивиад. Менее всего, клянусь Зевсом, Сократ! Сократ. Не думаешь ли ты, что именно по этим вопросам между ними больше всего разногласий? Алкивиад. Очень даже думаю. Сократ. Однако, полагаю, тебе никогда не случалось видеть или слышать настолько резкие споры между людьми относительно здоровья или болезни, чтобы это заставляло их хвататься за оружие и убивать друг друга. Алкивиад. Конечно, нет. bСократ. Что же касается справедливости и несправедливости, я знаю, что если ты даже этого не видел, то наверняка слышал рассказы и Гомера и многих других: ведь ты знаком и с “Одиссеей” и с “Илиадой”. Алкивиад. Разумеется, мой Сократ. Сократ. А ведь поэмы эти посвящены разногласию по вопросам справедливости и несправедливости. Алкивиад. Да. cСократ. И все битвы и смерти воспоследовали из-за этого разногласия среди ахейцев и троянцев, а также между женихами Пенелопы и Одиссеем [17]. Алкивиад. Ты говоришь правду. Сократ. Думаю также, что у тех, кто пал при Танагре, –у афинян, лакедемонян и беотийцев, а также и у тех, кто позже погиб при Коронее [18] (среди них был и твой отец Клиний), спор шел не о чем ином, как о справедливом и несправедливом, и именно этот спор был причиной смертей и сражений. Не так ли? Алкивиад. Ты прав. dСократ. Назовем ли мы знатоками какого-либо предмета людей, столь сильно расходящихся во мнениях по поводу этого предмета, что в пылу спора они чинят друг другу крайние насилия? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. А ты ссылаешься на подобных учителей, относительно которых сам признаешь, что они невежды! Алкивиад. Похоже, что так. Сократ. Как же может быть, что тебе ведомы справедливость и несправедливость, если ты блуждаешь в этом вопросе вокруг да около и, как это очевидно, ни у кого этому не обучался и сам не пришел к такому открытию? Алкивиад. Судя по твоим словам, это невозможно. eСократ. Не замечаешь ли ты, Алкивиад, что ты не прав? Алкивиад. А в чем? Сократ. Ты утверждаешь, что так выходит по моим словам. Алкивиад. Как это? Разве не ты говоришь, будто мне неведомы справедливость и несправедливость? Сократ. Нет, не я. Алкивиад. Значит, я?! Сократ. Да. Алкивиад. Но каким это образом? Сократ. Смотри же: если я спрошу, что больше – единица или двойка, ты ведь ответишь, что двойка? Алкивиад. Конечно. Сократ. Насколько больше? Алкивиад. На единицу. Сократ. Так кто же из нас утверждает, что двойка больше единицы на единицу? Алкивиад. Я. Сократ. Значит, я задал вопрос, а ты мне ответил? Алкивиад. Да. 113Сократ. Итак, относительно этих вещей я задаю вопрос, а ты отвечаешь? Алкивиад. Да, я. Сократ. А если я спрошу тебя, из каких букв состоит слово “Сократ”, а ты мне ответишь, кому будет принадлежать утверждение? Алкивиад. Мне. Сократ. Давай же, скажи вообще: когда есть вопрос и ответ, кто является лицом утверждающим – спрашивающий или дающий ответ? Алкивиад. Мне кажется, Сократ, что дающий ответ. bСократ. Ну а до сих пор во всей нашей беседе спрашивающим был я? Алкивиад. Да. Сократ. Ты же мне отвечал? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Кто же из нас изрек сказанное? Алкивиад. Как это очевидно из нашей договоренности – я. Сократ. А разве не было сказано о справедливом и несправедливом, что Алкивиад, красивый сын Клиния, этого не знает, однако питает намерение выступить в народном собрании перед афинянами с советами о том, чего он не знает? Разве дело обстоит не так? cАлкивиад. Видимо, так. Сократ. Здесь очень уместен, мой Алкивиад, стих Еврипида: “Не от меня, но от себя ты слышала” [19]. В самом деле, ведь не я это утверждаю, но ты сам, и напрасно ты в этом меня обвиняешь. Но утверждение твое истинно: безумную ты лелеешь затею, добрейший мой, учить других тому, чего не знаешь сам, отказываясь вдобавок этому научиться [20]. dАлкивиад. Я думаю, мой Сократ, что афиняне да и все остальные эллины редко задаются вопросом, что справедливо, а что несправедливо: они считают, что это само собою ясно. Поэтому, отложив попечение о справедливости, они заботятся лишь о пользе дела. Ведь справедливое и полезное, как я полагаю, – это не одно и то же: скольким людям, чинившим величайшую несправедливость, это принесло выгоду, в то время как другим, хоть и вершившим справедливые дела, по-моему, не повезло. eСократ. Но что же, если даже допустить, что справедливое и полезное весьма друг от друга отличны, не думаешь ли ты, будто тебе известно, что именно полезно людям и почему? [21] Алкивиад. А отчего же и нет, Сократ? Только не спрашивай меня снова, от кого я этому научился или каким образом я пришел к этому сам. Сократ. Но как ты можешь это требовать? Когда ты что-либо неправильно утверждаешь и есть возможность доказать тебе это с помощью прежних доводов, ты вдруг желаешь получить какие-то новые доказательства – так, как если бы прежние стали подобны изношенным платьям, кои ты уже больше не можешь носить?114 Тебе, видишь ли, требуется свежее и незапятнанное доказательство! Я же пропущу мимо ушей твои словесные уловки и снова спрошу, откуда к тебе пришла наука о пользе, кто твой учитель, и еще обо всем том спрошу тебя сразу, о чем спрашивал раньше. Однако и теперь ясно, что ты пришел к тому же, что я, и не сумеешь мне доказать ни того, что ты сам открыл значение пользы, ни того, что этому научился. Но поскольку ты избалован и с неудовольствием примешь повторение прежних речей, я оставлю пока в стороне вопрос о том, знаешь ли ты или нет, что полезно афинянам. b Однако почему же ты не показал, одно и то же справедливое и полезное или это разные вещи? Ты мог это сделать, если тебе угодно, либо задавая мне вопросы, как я задавал их тебе, либо связно изложив это в собственном рассуждении. Алкивиад. Но я не знаю, мой Сократ, сумею ли я тебе это изложить. Сократ. А ты, мой милый, представь себе, что я – народное собрание: ведь там тебе нужно будет убедить каждого. Не так ли? Алкивиад. Да. Сократ. Разве один и тот же человек не способен убеждать людей – как поодиночке, так и всех вместе – в том, что он знает, подобно тому, как учитель грамматики убеждает в правильности письма как одного, так и многих? cАлкивиад. Ты прав. Сократ. Точно так же и в правильности чисел один и тот же человек убеждает и одного и многих. Алкивиад. Да. Сократ. И этим человеком будет знаток арифметики? Алкивиад. Конечно. Сократ. Значит, и ты можешь в чем-то убедить как одного человека, так и многих? Алкивиад. Естественно. Сократ. Разумеется, в том, что тебе известно? Алкивиад. Да. dСократ. Значит, отличие участника беседы, подобной нашей, от оратора, выступающего перед народом, состоит только в том, что последний убеждает всех скопом, первый же – лишь одного? Алкивиад. По-видимому. Сократ. Так давай же, поскольку явно безразлично, убеждать ли многих или одного, поупражняйся на мне и попробуй мне доказать, что справедливое не всегда бывает полезным. Алкивиад. Ты очень заносчив, Сократ. Сократ. Что ж, сейчас из заносчивости я попытаюсь тебе доказать противоположное тому, что ты мне доказать не пожелал. Алкивиад. Говори же. Сократ. Ты только отвечай на вопросы. eАлкивиад. Нет, говори ты сам. Сократ. Значит, тебе не очень желательно, чтобы я тебя убедил? Алкивиад. Желательно во всех отношениях. Сократ. Не правда ли, коль скоро ты утверждаешь, что дело обстоит таким именно образом, ты в высшей степени в этом убежден? Алкивиад. Мне кажется, да. Сократ. Отвечай же: ведь если ты не сам от себя услышишь, что справедливость полезна, а от другого, ты ему не поверишь? Алкивиад. Нет, конечно. Но мне следует отвечать: ничто, как я полагаю, мне здесь не повредит. 115Сократ. Да ты провидец! Скажи мне: ты утверждаешь, что из справедливого одно полезно, другое же – нет? Алкивиад. Да. Сократ. Но как же это? Значит, одни справедливые вещи прекрасны, другие же – нет? Алкивиад. Что ты имеешь в виду? Сократ. Я спрашиваю тебя, видел ли ты когда-нибудь человека, совершающего безобразные, но справедливые поступки? Алкивиад. Нет, не видел. Сократ. Наоборот, все справедливое было одновременно прекрасным? Алкивиад. Да. Сократ. А что мы скажем о прекрасных поступках? Все ли они хороши, или одни хороши, другие же – нет? Алкивиад. Я полагаю, Сократ, что некоторые из прекрасных поступков дурны. Сократ. Значит, и некоторые безобразные поступки хороши? Алкивиад. Да. bСократ. Утверждая подобное, ты имеешь в виду, например, случаи, когда многие во время войны, придя на помощь другу или сородичу, получали ранения и умирали, другие же, хоть и должны были помочь, не помогали и оставались живы-здоровы? Алкивиад. Да, именно это. Сократ. Значит, ты считаешь подобную помощь и попытку спасти тех, кого должно, прекрасной: ведь это проявление мужества, не так ли? Алкивиад. Так. Сократ. Дурно же это из-за последующих ранений и смерти. Так ты полагаешь? Алкивиад. Да. cСократ. Но ведь мужественное поведение и смерть – это разные вещи? Алкивиад. Безусловно. Сократ. Значит, помощь оказываемая друзьям, прекрасна и дурна не в одном и том же отношении. Алкивиад. Видимо, так. Сократ. Посмотри же, не оказывается ли вообще то, что прекрасно, одновременно и хорошим, как в приведенном сейчас случае: ведь ты согласился, что мужественная помощь прекрасна. Так рассмотри само мужество – хорошо оно или дурно? Исследуй это так: что тебе более желанно – хорошее или дурное? Алкивиад. Хорошее. dСократ. И предпочтительно самое лучшее? Алкивиад. Да. Сократ. При этом ты менее всего хотел бы этого лишиться? Алкивиад. Как же иначе? Сократ. Что же ты скажешь относительно мужества? Ценою чего ты согласился бы его лишитъся? Алкивиад. Да мне и жизнь не мила будет, если я окажусь трусом! Сократ. Следовательно, ты считаешь трусость величайшим из зол? Алкивиад. Разумеется. Сократ. Столь же великим злом, как и смерть, – так мне кажется. Алкивиад. Несомненно. Сократ. Значит, жизнь и мужество в высшей степени противоположны смерти и трусости? Алкивиад. Да. eСократ. И одно ты бы очень себе пожелал, другое же – наоборот? Алкивиад. Да. Сократ. Потому что одно ты считаешь наилучшим, а другое – наихудшим? <Алкивиад. Разумеется. Сократ. Следовательно, ты относишь мужество к наилучшим вещам, а смерть – к наихудшим?> Алкивиад. Именно так. Сократ. Следовательно, помогать на войне друзьям, поскольку это прекрасный и достойный подвиг мужества, ты назвал прекрасным? Алкивиад. Это очевидно. Сократ. А как злодеяние смерти это – зло? Алкивиад. Да. 116Сократ. Значит, так следует именовать каждое из деяний: если с его помощью совершается зло, мы его называем дурным, если добро—хорошим. Алкивиад. Да, я с этим согласен. Сократ. Но ведь деяние, ведущее к добру, мы называем также прекрасным? А то, что ведет ко злу, – безобразным? Алкивиад. Да. Сократ. Следовательно, утверждая, что помощь, оказанная на войне друзьям, прекрасна, но в то же время дурна, ты тем самым называешь ее одновременно и прекрасной и скверной. Алкивиад. Мне кажется, ты прав, Сократ. Сократ. Итак. ничто прекрасное, поскольку оно прекрасно, не есть дурное и ничто безобразное, поскольку оно безобразно, не есть хорошее. bАлкивиад. Это очевидно. Сократ. Рассмотри же еще следующее: тот, кто поступает прекрасно, разве не поступает тем самым и хорошо? Алкивиад. Да, это так. Сократ. А разве те, кто поступают хорошо, не счастливы? Алкивиад. Как же иначе? Сократ. Счастливы же они благодаря тому, что обретают благо? Алкивиад. Безусловно. Сократ. А обретают они его благодаря прекрасным поступкам? Алкивиад. Да. Сократ. Значит, поступать хорошо – это благо? Алкивиад. Именно так. Сократ. И хороший образ действий прекрасен? Алкивиад. Да. cСократ. Следовательно, мы снова пришли к тому, что хорошее и прекрасное – это одно и то же [22]. Алкивиад. Да, это очевидно. Сократ. Значит, согласно этому рассуждению, то что мы сочтем прекрасным, мы тем самым сочтем и хорошим. Алкивиад. Это неизбежно. Сократ. Ну а хорошее приносит пользу или же нет? Алкивиад. Приносит. Сократ. А припоминаешь ли ты, что мы решили относительно справедливого? Алкивиад. Мы решили, что те, кто поступают справедливо, в силу необходимости поступают прекрасно. Сократ. И точно так же мы решили, что те, кто поступают прекрасно, творят благо? Алкивиад. Да. dСократ. Ну а благо приносит пользу? Алкивиад. Да. Сократ. Следовательно, мой Алкивиад, справедливое полезно. Алкивиад. Похоже, что так. Сократ. Что же? Разве не ты утверждаешь это, а я задаю вопросы? Алкивиад. В самом деле: отвечаю ведь я. Сократ. Так что если кто выступит с советами перед афинянами или перед пепарефийцами [23], считая, что ему ведомы справедливость и несправедливость, и скажет, что справедливое иногда бывает дурным, разве ты сам не поднимешь его на смех – ты, утверждающий, что справедливое и полезное – это одно и то же? eАлкивиад. Но, клянусь богами, Сократ, я уже сам не понимаю, что именно я утверждаю: я оказался в нелепейшем положении: когда ты спрашиваешь, мне кажется верным то одно, то другое. Сократ. А ты не понимаешь, мой милый, что означает подобное состояние? Алкивиад. Ничуть. Сократ. Как ты думаешь, если бы кто-нибудь тебя спросил, сколько у тебя глаз – два или три или рук – две их у тебя или четыре, или задал бы тебе другие подобные же вопросы, ты колебался бы в ответах, говоря то одно, то другое, или всегда отвечал бы одно и то же? |
117Алкивиад. Я уже теперь в себе не уверен, но полагаю, что отвечал бы одно и то же.
Сократ. Потому что знал бы это? Ведь по этой причине? Алкивиад. По крайней мере, я так думаю. Сократ. А то, относительно чего ты поневоле давал бы противоречивые ответы? Ясно ведь, что этого ты не знаешь. bАлкивиад. Вероятно, да. Сократ. Ты ведь признаёшь, что и относительно справедливого и несправедливого, прекрасного и безобразного, хорошего и дурного, полезного и бесполезного ты колеблешься в своих ответах? И не объясняются ли твои колебания тем, что всего этого ты не знаешь? Алкивиад. Я с тобою согласен. Сократ. Вот таким-то образом и обстоит дело: если кто-либо чего-то не знает, душа его по необходимости в этом колеблется. Алкивиад. Иначе и быть не может. Сократ. С другой стороны, знаешь ли ты, каким образом можно взойти на небо? Алкивиад. Клянусь Зевсом, вот этого-то я не знаю. Сократ. И что же, колеблешься ты в своем мнении по этому поводу? Алкивиад. Разумеется, нет. Сократ. А догадываешься ли, почему? Или мне сказать? Алкивиад. Скажи. Сократ. Причина, мой друг, состоит в том, что, не зная этого, ты и не думаешь, будто знаешь. cАлкивиад. Что же все-таки ты имеешь в виду? Сократ. Рассмотри это вместе со мною: если ты чего-то не знаешь и уверен в том, что этого не знаешь, станешь ли ты колебаться в этом отношении? Например, ты же хорошо знаешь, что ничего не смыслишь в приготовлении пищи, не так ли? Алкивиад. Разумеется. Сократ. Так имеешь ли ты собственное мнение по поводу готовки и вызывает ли это у тебя колебания, или же ты доверяешь это дело знатоку? Алкивиад. Доверяю знатоку. dСократ. Ну а если ты плывешь на корабле, думаешь ты о том, надо ли повернуть кормило к себе или от себя, и колеблешься ли, не зная этого, или же спокойно доверяешь эту задачу кормчему? Алкивиад. Доверяю кормчему. Сократ. Значит, ты не колеблешься по поводу того, чего не знаешь, если уверен в своем незнании? Алкивиад. Да, похоже, я в этом случае не колеблюсь. Сократ. Берешь ли ты в толк, что ошибки в различного рода деятельности проистекают именно от такого вот заблуждения – когда невежда воображает, что он – знаток? Алкивиад. Скажи, что означают эти твои слова? Сократ. Разве мы не тогда беремся за какое-то дело, когда полагаем, что нам известно то, что мы делаем? Алкивиад. Да. eСократ. Если же кто полагает, что дело ему неизвестно, он поручает его другим? Алкивиад. Как же иначе? Сократ. Значит, такого рода незнающие люди живут, не совершая ошибок, ибо они поручают свое дело другим? Алкивиад. Да. Сократ. А кто же ошибается? Ведь не знатоки же. Алкивиад. Конечно, нет. 118Сократ. Ну а если это и не знатоки и не те из невежд, что сознают свое невежество, то ведь не остается никого, кроме невежд, воображающих себя знатоками? Алкивиад. Да, остаются они. Сократ. А ведь подобное непонимание – причина всех бед и невежество, достойное порицания? [24] Алкивиад. Да. Сократ. И чем важнее вопрос, тем это невежество злокозненней и позорней? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Что ж, можешь ли ты назвать что-либо более важное, чем справедливое, прекрасное, благое и полезное? Алкивиад. Разумеется, нет. Сократ. А ведь ты утверждаешь, что колеблешься именно в этом? Алкивиад. Да. bСократ. Но если ты колеблешься, то не ясно ли из сказанного раньше, что ты не только не ведаешь самого важного, но вдобавок, не ведая этого, воображаешь, будто ты это знаешь? Алкивиад. Возможно. Сократ. Увы, мой Алкивиад, в каком же ты пребываешь тягостном состоянии! Я боюсь даже дать ему имя; однако, поскольку мы с тобой здесь одни, пусть оно будет названо: итак, ты сожительствуешь с невежеством, мой милейший, причем с самым крайним, как это изобличает наше рассуждение и твои собственные слова. Вот ты и бросаешься очертя голову в политику раньше, чем успел этому обучиться. Но ты в этом не одинок; то же самое происходит со многими, берущимися за дела нашего государства, и можно назвать лишь несколько исключений, к которым, возможно, относится и твой опекун Перикл. cАлкивиад. Но ведь говорят, Сократ, что он не сам собою стал мудрым, а потому что общался со множеством мудрых людей – и с Пифоклидом, и с Анаксагором, да и теперь еще, в свои-то годы, обучается у Дамона – с той же самой целью [25]. Сократ. Что же, знаешь ли ты какого-нибудь мудреца, который был бы не в состоянии сделать другого мудрым в том деле, в каком он мудр сам? Например, тот, кто обучал тебя грамоте, был мудр сам и сделал искусными в этом деле и тебя и всех остальных, кого пожелал. Не так ли? Алкивиад. Так. dСократ. Значит и ты, научившись у него, сумеешь обучить другого? Алкивиад. Да. Сократ. И кифарист, и учитель гимнастики также смогут? Алкивиад. Конечно. Сократ. Ведь это прекрасное свидетельство знания своего дела – каким бы это дело ни было, – если человек в состоянии передать свои знания другому. Алкивиад. Я с этим согласен. Сократ. Ну а можешь ли ты сказать, что Перикл сделал кого-либо мудрым – например, своих сыновей? eАлкивиад. Да нет же, мой Сократ: ведь оба его сына оказались глупцами [26]. Сократ. А твоего брата Клиния? [27] Алкивиад. Зачем же ты упоминаешь Клиния, этого безрассудного человека? Сократ. Но если Клиний безрассуден, а собственные сыновья Перикла глупцы, в чем же причина того, что он пренебрег тобою и оставил тебя в таком состоянии? Алкивиад. Я думаю, что причина во мне самом: я к нему не прислушивался. 119Сократ. Назови же кого-либо другого из афинян либо чужеземцев – раба ли или свободного, – кто стал бы более мудр благодаря общению с Периклом, – так, как я могу тебе назвать Пифодора, сына Исолоха, и Каллия, сына Каллиада, ставших мудрее в общении с Зеноном: каждый из них, уплатив Зенону сто мин, стал мудрым и прославленным человеком [28]. Алкивиад. Но я не могу тебе никого назвать. Сократ. Пусть. Однако что ты собираешься делать с самим собою? Остаться таким, каков ты есть, или проявить о себе некоторую заботу? bАлкивиад. Мы должны это решить сообща, мой Сократ. Впрочем, я понял твои слова и с тобою согласен: те, кто вершат у нас государственные дела, за исключением немногих, – люди необразованные [29]. Сократ. Ну и что же дальше? Алкивиад. Если бы они были хоть сколько-нибудь образованны, тому, кто попытался бы с ними соперничать, следовало бы выступать против них во всеоружии знаний и навыков – как выступают против атлетов. Но поскольку и они совсем неумело приступают к государственным делам, для чего же мне биться над обучением и упражнениями? Ведь я уверен, что весьма сильно превосхожу их своими природными свойствами. cСократ. Ну и ну, мой милейший! Что за речи? Сколь недостойны они как твоей красоты, так и прочих твоих достоинств! Алкивиад. Как мне понимать эти твои слова, Сократ? Сократ. Я досадую на тебя и на свою собственную к тебе любовь! Алкивиад. Почему же? Сократ. Да потому, что здешних людей ты считаешь своими достойными соперниками. Алкивиад. Но кого же я должен такими считать? dСократ. Разве достойно мужа, приписывающего себе величие духа, задавать подобный вопрос? Алкивиад. Что ты говоришь?! Значит, я должен соперничать не с ними? Сократ. Послушай: если бы тебе пришло на ум повести в бой морскую триеру, достаточно ли было бы тебе оказаться самым искусным кормчим в команде? Или же ты считал бы, что это – необходимое условие, но надо еще считаться с истинными противниками, а не так, как ты это полагаешь сейчас, – только со своими соратниками? Этих последних ты должен превосходитьe настолько, чтобы они и думать не смели с тобою соперничать, но, наоборот, чувствуя твое превосходство, содействовали бы твоей борьбе с врагом – коль скоро ты действительно задумал блеснуть славным подвигом, достойным и тебя и нашего города. Алкивиад. Да, именно это я и задумал. Сократ. Значит, ты будешь вполне удовлетворен, если окажешься сильнее наших воинов, и не станешь стремиться к тому, чтобы превзойти вождей наших противников, наблюдая их и примеряясь к ним в своих упражнениях? 120Алкивиад. Каких противников ты имеешь в виду, мой Сократ? Сократ. Разве ты не знаешь, что город наш всякий раз вступает в борьбу с лакедемонянами и Великим царем? [30] Алкивиад. Да, ты прав. Сократ. Следовательно, коли ты решил стать предводителем этого города, как по-твоему, прав ли ты будешь, если задумаешь вступить в соперничество с царями лакедемонян и царем персов? Алкивиад. Как видно, да. Сократ. Нет, мой милый! На самом деле ты должен будешь брать пример с Мидия, любителя перепелов, и с других людей такого же сорта, хватающихся за государственные дела, хотя, как сказали бы женщины, их души можно понять по рабской прическе [31] –b настолько они невоспитанны и еще не отрешились от своей прирожденной грубости: варвары в душе, они явились сюда, чтобы угождать городу, а не управлять им. Итак, если ты хочешь вступить в подобное состязание, тебе надо брать пример именно с них, забыв о самом себе, об изучении всего того, что можно изучить, об упражнении во всем том, в чем надо упражняться, и о любой подготовке, и вот таким образом взяться за государственное кормило. cАлкивиад. Однако, Сократ, мне кажется, ты молвишь истину. Впрочем, я полагаю, что лакедемонские военачальники и персидский царь мало чем отличаются от всех прочих. Сократ. Но, милейший, рассмотри повнимательней это свое мнение. Алкивиад. Мнение о чем? Сократ. Прежде всего, как ты думаешь: проявишь ты большую заботу о себе, если будешь их страшиться и считать для себя опасными или если будешь придерживаться противоположного мнения? dАлкивиад. Ясно, если буду считать их опасными. Сократ. Полагаешь ли ты, что понесешь какой-то урон, если позаботишься о себе? Алкивиад. Отнюдь. Наоборот, я извлеку из этого великую пользу. Сократ. Значит, высказанное тобой прежде мнение имеет уже одну весьма вредную для тебя сторону. Алкивиад. Ты прав. Сократ. Второе – это его ложность: рассмотри это на основе вероятного предположения. Алкивиад. Каким образом? eСократ. Вероятнее ли рождение более достойных натур в благородных родах или нет? Алкивиад. Разумеется, для благородных родов это более вероятно. Сократ. Значит, благороднорожденные, если к тому же они и достойно воспитаны, будут обладать совершенной добродетелью? Алкивиад. Это неизбежно. Сократ. Посмотрим же прежде всего, сопоставив наши и их достоинства, из худших ли родов происходят цари лакедемонян и персов: или мы не знаем, что первые ведут свой род от Геракла, вторые же – от Ахемена [32] и что оба этих рода восходят к Персею, сыну Зевса? 121Алкивиад. Но мой род, Сократ, восходит к Еврисаку, а род Еврисака – к Зевсу [33]. Сократ. Да и мой род, благородный Алкивиад, восходит к Дедалу, Дедал же происходит от Гефеста, сына Зевса [34]. Однако все их потомство – цари, происходящие от царей, вплоть до Зевса – и правители Аргоса и Лакедемона, и цари Персиды, правившие во все времена, а часто, как в наше время, и правители всей остальной Азии; мы же, напротив, частные лица, равно b как и наши отцы. И если бы ты вздумал указать на своих предков Артаксерксу, сыну Ксеркса, и сказать ему, что Саламин был родиной Еврисака, а Эгина – родиной еще более древнего твоего предка, Эака [35], тогда бы ты услышал в ответ громовой хохот! Смотри, как бы нашему роду не оказаться ниже тех по величию наших мужей, а также по их воспитанию. Разве ты не знаешь, сколь велико могущество лакедемонских царей и что жены в их государстве охраняются эфорами [36], дабы по c возможности предотвратить тайное рождение царя не от потомков Геракла? А персидский царь обладает таким превосходством, что никто не смеет и подозревать, будто его сын родился не от него, и посему для охраны царской жены достаточно одного только страха. Когда рождается старший сын, коему будет принадлежать власть, тотчас все подданные устрояют празднество, а в последующие времена в этот же день вся Азия совершает жертвоприношения и празднует рождение царя. Когда же, Алкивиад, появляемся на свет мы, то, по выражению комического поэта, едва ли и соседи наши этоd замечают [37]. Затем царский сын воспитывается не никудышной женщиной, но избранными евнухами из приближенных царя. При этом им поручается всевозможная забота о новорожденном, в том числе и умелое формирование мальчишеских членов и фигуры: благодаря этой своей задаче они находятся в особой чести. Когда же наследникам исполняется семь лет, ониe обучаются верховой езде и к ним приставляют для этого учителей; кроме того, они начинают ходить на охоту. После того как им стукнет четырнадцать, мальчиков отдают в руки тех, что именуются у них царскими наставниками; это – четверо избранных достойнейших людей среди персов, достигших преклонного возраста: наимудрейший, наисправедливейший, наирассудительнейший и наихрабрейший [38]. Один из них преподает магию Зороастра, сына Ормузда [39]: суть ее в 122 почитании богов. Кроме того, он преподает царскую науку. Самый справедливый учит правдивости в течение всей жизни. Самый рассудительный – не подчиняться никаким наслаждениям, дабы выработать у себя привычку быть свободным человеком и истинным царем, в первую очередь властвуя над своими собственными порывами, а не рабски им повинуясь; тот же, что мужественнее всех, делает юношу храбрым, не знающим страха, ибо если он боится – он раб. А тебе, Алкивиад, Перикл дал в учители слугу, совсем непригодного к этому делу по b старости, – фракийца Зопира [40]. Я бы еще подробнее рассказал тебе о воспитании и обучении твоих противников, но это будет чересчур долго; однако и сказанного довольно для того, чтобы стало ясно все остальное. Никого, можно сказать, не заботит, мой Алкивиад, ни твое происхождение, воспитание или образование, ни какого-либо другого афинянина. Это интересует разве лишь кого-нибудь из твоих поклонников. Если же ты бросишь взгляд на богатство и пышность персов, их влачащиеся по земле одеяния и благовонные мази, на толпыc следующих за ними слуг и прочую роскошь, тебе станет стыдно от сознания собственной отсталости. А если вдобавок обратишь внимание на рассудительность и скромность, ловкость и подвижность, а также на величавость, дисциплинированность, мужественность, воздержность, трудолюбие, честолюбие и стремление побеждать у лакедемонян, ты сочтешь самого себя ребенком во всем том, что я перечислил. Если же ты придаешь значение богатству и думаешь, что уж здесь-то ты что-то собой d представляешь, пусть и об этом будет сказано – каково тут твое положение. Если ты обратишь внимание, как богаты лакедемоняне, ты поймешь, насколько мы их беднее. Никто не может соперничать с ними – обладателями своей земли и земли в Мессении – по обширности и добротности этих земель, но количеству рабов,e в том числе и илотов [41], а также лошадей и другого скота, пасущегося в Мессении. Но если даже оставить все это в стороне, у всех эллинов нет столько золота и серебра, сколько у одного только Лакедемона: ведь уже в течении многих поколений золото течет туда из всех эллинских государств, а часто и от варваров, обратно же 123 никуда не уходит: в точности по Эзоповой басне, если вспомнить слова лисицы, обращенные ко льву, вполне можно заметить следы монет в направлении к Лакедемону, но никто никогда не видел подобных следов, ведущих оттуда [42]. Так что надо хорошенько понять, что лакедемоняне богаче всех эллинов и золотом и серебром, а среди них самих самый богатый – царь, ибо из всех этих поборов самые большие и частые достаются царям, да, кроме того, немала по размеру и царская подать, уплачиваемая им лакедемонянами. Но доля b лакедемонян, огромная в сравнении с богатством остальных эллинов, ничто по сравнению с богатством персов и их царей. Я слышал рассказ заслуживающего веры человека – из тех, что совершили путешествие к царскому двору; по его словам, он проехал в течение дня обширнейшую и богатую землю, которую местные жители именовали “поясом царской жены”; была там и другая земля, именовавшаяся ее “покрывалом” [43]; кроме того,c он видел еще прекрасные и плодоносные земли, предназначенные для украшения царицы, и каждое из мест носило имя какой-либо части ее убора. Так что, думаю я, если бы кто сказал матери царя Аместриде, жене Ксеркса, что сын Диномахи, чей убор стоит самое большее пятьдесят мин, задумал поднять оружие против ее сына, притом что собственные его угодья в Эрхии равняются менее чем тремстам плетрам [44], она изумилась бы, на что надеется этот Алкивиад, думаяd затеять борьбу с Артаксерксом. И полагаю, она ответила бы себе, что единственной надеждой этого мужа в его предприятии могут быть лишь прилежание и мудрость: ведь только они – настоящие достоинства эллинов. Но если она узнает, что этот Алкивиад принимается за дело, не будучи еще полных двадцати лет от роду, и что он совершенно необразован, да вдобавок, несмотря на уверения его поклонника в том, что в подобную борьбу с царем ему следует вступать не раньше,e чем он обучится, проявит прилежание и поупражняется, не желает к этому прислушиваться, но твердит, что ему довольно и того, что у него есть, я полагаю, она изумится и скажет: “Так на что же надеется этот юнец?” И если мы ответим ей, что он полагается на свою красоту и статность, на родовитость, богатство и природные свойства своей души, она несомненно сочтет, мой Алкивиад, что мы не в своем уме, если сравнит все это с подобными же качествами у персов. Думаю также, что и Лампидо, дочь Леотихида, жена Архидама и мать 124 Агиса [45] – а все они были царями, – была бы удивлена, сравнивая твои данные с преимуществами своих сородичей, и задавалась бы вопросом, каким образом рассчитываешь ты, будучи столь скверно воспитан, бороться с ее сыном. А не позор ли это, если жены наших врагов лучше нас самих судят о том, какими мы должны быть, чтобы с ними сражаться? Послушай же, милый, меня и того, что начертано в Дельфах: познай самого себя [46] и пойми, что b противники твои таковы, как я говорю, а не такие, какими ты их себе мыслишь. Мы ничего не можем им противопоставить, кроме искусства и прилежания. Если ты этим пренебрежешь, то потеряешь возможность прославить свое имя среди эллинов и варваров, – а ты, кажется мне, жаждешь этого более, чем кто-либо другой чего-то иного. Алкивиад. Но в чем, мой Сократ, должно заключаться мое стремление к прилежанию? Можешь ты мне это объяснить? Ведь ты, как никто, похож на человека, говорящего правду. Сократ. Да, могу. Но мы должны вместе искать путь к наивысшему совершенству. Ведь мои слова о c необходимости учения относятся столько же ко мне, сколь и к тебе: разница между нами состоит лишь в одном. Алкивиад. В чем же? Сократ. Мой опекун лучше и мудрее, чем твой Перикл. Алкивиад. А кто же он такой, Сократ? Сократ. Бог, мой Алкивиад, запрещавший мне до сего дня с тобой разговаривать [47]. Доверяя ему, я утверждаю, что почет придет к тебе ни с чьей иной помощью, но лишь с моей. dАлкивиад. Ты шутишь, Сократ. Сократ. Быть может. Однако я говорю правду, что мы нуждаемся в прилежании: оно необходимо всем людям, нам же обоим – особенно. Алкивиад. В том, что касается меня. ты не ошибаешься. Сократ. Я не ошибаюсь и в том, что касается меня. Алкивиад. Так что же мы станем делать? Сократ. Нам не следует ни отрекаться, ни колебаться, мой Друг. Алкивиад. В самом деле, Сократ, не следует. eСократ. Решено. Значит, надо подумать вместе. Скажи мне: мы ведь говорим, что хотим стать как можно лучше. Не так ли? Алкивиад. Да. Сократ. К какой добродетели мы стремимся? Алкивиад. Ясно, что к добродетели достойных людей. Сократ. Достойных в чем? Алкивиад. Ясно, что в умении вершить дела. Сократ. Какие дела? Имеющие отношение к верховой езде? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. Ибо в этом случае мы обратились бы к мастерам верховой езды? Алкивиад. Да. Сократ. Может быть, ты имеешь в виду корабельное искусство? Алкивиад. Нет. Сократ. Ведь тогда нам нужно было бы обратиться к морякам? Алкивиад. Да. Сократ. Но о каких делах идет речь? Кто эти дела вершит? Алкивиад. Лучшие [48] люди Афин. 125Сократ. А лучшими ты называешь разумных или же безрассудных? Алкивиад. Разумных. Сократ. Значит, в чем каждый разумен, в том он и добродетелен? Алкивиад. Да. Сократ. Неразумный же человек порочен? Алкивиад. Как же иначе? Сократ. Следовательно, сапожник разумен в деле изготовления обуви? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Значит, и добродетелен в этом? Алкивиад. Да. Сократ. Ну а в деле изготовления плащей разве не будет он неразумным? Алкивиад. Будет. bСократ. И, значит, порочным в этом? Алкивиад. Да. Сократ. Согласно этому рассуждению, один и тот же человек оказывается и добродетельным и порочным? Алкивиад. По-видимому. Сократ. Значит, ты утверждаешь, что добродетельные люди одновременно также порочны? Алкивиад. Нет, конечно. Сократ. Но кого же ты именуешь добродетельными? Алкивиад. Тех, кто способен повелевать в государстве. Сократ. Повелевать... не лошадьми же? Алкивиад. Разумеется, нет. Сократ. Значит, людьми? Алкивиад. Да. Сократ. Какими людьми – больными? Алкивиад. Нет. Сократ. Может быть, теми, кто находится в плавании? Алкивиад. Да нет же! Сократ. Или снимающими урожай? Алкивиад. Нет. cСократ. Все же теми, кто ничего не делает или делает что-то? Алкивиад. Я говорю о тех, кто имеет занятия. Сократ. Какие же именно? Попробуй мне объяснить. Алкивиад. Речь идет о людях, общающихся друг с другом и вступающих между собою в деловые отношения, как это происходит в нашей государственной жизни. Сократ. Значит, ты говоришь о тех, что повелевают людьми и используют их в своих интересах? Алкивиад. Да. Сократ. Ты имеешь в виду старших над гребцами, повелевающих ими? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. Ведь это была бы добродетель кормчего? Алкивиад. Да. dСократ. Может быть, ты говоришь о людях, повелевающих флейтистами, руководящих пением хора и использующих хоревтов? Алкивиад. Нет, конечно, нет. Сократ. Ибо это была бы добродетель постановщика хора? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Но в каком же смысле говоришь ты, что люди могут повелевать другими людьми, которых они используют в своих интересах? Алкивиад. Я имею в виду, что именно тем, кто принимают участие в государственных делах и сталкиваются на этом поприще с другими людьми, и надлежит повелевать в государстве. Сократ. В чем же суть этого искусства? Как если бы, например, я тебя снова спросил: какое искусство учит повелевать теми, кто участвуют в морских путешествиях? Алкивиад. Искусство кормчего. eСократ. А какая наука – мы об этом сейчас говорили – учит повелевать участниками хора? Алкивиад. Та, о которой ты недавно сказал: наука постановщика хора [49]. Сократ. Ну а как ты назовешь науку тех, кто занимается государственными делами? Алкивиад. Я бы назвал ее наукой о здравомыслии. Сократ. Как? Разве наука кормчих кажется тебе бессмыслицей? Алкивиад. Нет, конечно. Сократ. Значит, наоборот, она полна смысла? 126Алкивиад. Мне кажется, да, особенно когда речь идет о безопасности плывущих. Сократ. Прекрасно. Далее: то здравомыслие, о котором ты говоришь, на что оно направлено? Алкивиад. На то, чтобы наилучшим образом управлять государством и обеспечивать его безопасность. Сократ. А присутствие или отсутствие каких вещей обеспечивает государству наилучшее управление и сохранность? Если бы, например, ты у меня спросил: “Присутствие или отсутствие каких вещей обеспечивает лучшее управление нашим телом и его сохранность?”—я бы ответил тебе: “Присутствие здоровья и отсутствие болезни”. Ты с этим согласен? bАлкивиад. Да. Сократ. А если бы ты опять-таки у меня спросил: “Присутствие каких вещей делает наши глаза лучшими?” – я ответил бы: “Присутствие зрения и отсутствие слепоты”. Уши улучшает отсутствие глухоты, а благодаря присутствию слуха они становятся лучше и уход за ними облегчается. Алкивиад. Это правильно. Сократ. А что скажем мы о государстве? Благодаря присутствию и отсутствию каких вещей становится оно лучше и легче поддается управлению и заботе? cАлкивиад. Мне кажется, мой Сократ, что этому способствуют дружелюбные взаимоотношения и отсутствие ненависти и мятежей. Сократ. Итак, дружелюбием ты называешь единодушие или раздор? Алкивиад. Единодушие. Сократ. А благодаря какому искусству государства приходят к согласию относительно числа? Алкивиад. Благодаря искусству арифметики. Сократ. Ну а частные лица? Разве не благодаря тому же искусству? Алкивиад. Да, так. Сократ. И каждый с самим собой согласен относительно числа благодаря этому же искусству? Алкивиад. Да. Сократ. Ну а благодаря какому искусству каждый согласен с самим собой относительно пяди и локтя – какая из этих мер больше? Разве не благодаря измерительному? dАлкивиад. Как же иначе? Сократ. И благодаря ему же согласны между собою частные лица и государства? Алкивиад. Да. Сократ. Ну а относительно веса разве дело обстоит не таким же образом? Алкивиад. Конечно, таким. eСократ. А то единодушие, о котором ты говоришь, – в чем его суть и к чему оно относится, а также какое искусство его обеспечивает? Причем одинаково ли обеспечивает оно согласие не только государству, но и частным лицам – как с самими собой, так и с другими частными лицами? Алкивиад. Похоже, что одинаково. Сократ. Но что же это за искусство? Не надо колебаться в ответе, смело скажи. Алкивиад. Я имею в виду то дружелюбие и единодушие, с какими отец и мать относятся к любимому сыну, брат – к брату и жена – к мужу. Сократ. Ты полагаешь, Алкивиад, что муж может быть единодушен с женой относительно шерстопрядения, хотя он не разбирается в этом деле, а она разбирается? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. Да в этом и нет нужды: ведь наука эта – женская. Алкивиад. Да. Сократ.127 Ну а может ли жена быть единодушной с мужем относительно искусства владеть тяжелым вооружением? [50] Ведь она этому не обучалась. Алкивиад. Конечно, не может. Сократ. Наверное, ты скажешь, что это – мужское занятие. Алкивиад. Разумеется, я так скажу. Сократ. Следовательно, по твоему слову, существуют науки мужские и женские. Алкивиад. Именно так. Сократ. Значит, в этих вещах не бывает единодушия между женами и мужьями. Алкивиад. Не бывает. Сократ. А следовательно, не бывает и дружбы, если дружба – это единодушие. Алкивиад. Видимо, нет. Сократ. Значит, жены, поскольку они заняты женскими делами, не пользуются любовью своих мужей. bАлкивиад. Очевидно, нет. Сократ. И мужья, в подобном же случае, не пользуются любовью жен. Алкивиад. Да, не пользуются. Сократ. Таким образом получается, что государства не благоденствуют, если каждый из граждан занимается собственным делом? Алкивиад. Да, Сократ, получается так. Сократ. Однако как можешь ты это допустить, если мы согласились, что наличие дружбы – причина благоденствия государств, отсутствие же ее ведет к обратному? Алкивиад. Но мне кажется, что дружелюбие возникает в государствах и благодаря тому, что каждый занимается своим делом. cСократ. Однако только что ты говорил иначе. А теперь каково твое мнение? Дружелюбие возникает и там, где нет единодушия? Но может ли существовать единодушие в тех вещах, которые одним ведомы, другим же – нет? Алкивиад. Это невозможно. Сократ. Правильно ли поступают или неправильно те, кто занимаются каждый своими делами? Алкивиад. Правильно. Как же иначе? Сократ. А если граждане в государстве поступают правильно, разве между ними не возникает дружба? Алкивиад. Мне кажется, непременно возникает, Сократ. dСократ. Так чем же, в конце концов, является эта дружба, или единодушие, относительно которого мы должны проявлять мудрость и здравый смысл, если хотим быть достойными людьми? Я никак не могу взять в толк ни в чем его суть, ни среди каких людей оно встречается: то мне кажется, если верить твоим словам, что оно присуще одинаковым людям, то – нет. Алкивиад. Но клянусь богами, Сократ, я и сам не знаю, что говорю; видно, я давно уже не замечаю, насколько постыдно мое положение. Сократ. Ну, выше голову! Если бы ты заметил это свое состояние в пятьдесят лет, тебе трудно было бы поправить дело прилежанием. А сейчас ты как раз в том возрасте, когда необходимо чувствовать такие вещи. eАлкивиад. А тому, Сократ, кто это почувствует, что следует делать? Сократ. Отвечать тому, кто задает тебе вопросы, Алкивиад. И если ты так поступишь, то коль пожелает бог и если меня не обманывает предчувствие (а я должен на него полагаться), тебе и мне станет лучше. Алкивиад. Если дело лишь за моими ответами, пусть будет так. Сократ. Скажи же, что это означает – прилежно заботиться о себе? Разве не бывает часто, что мы о себе не заботимся, хоть и думаем, что делаем это? 128 В каких случаях человек это делает? И когда он проявляет заботу о своих вещах, заботится ли он тем самым и о себе? Алкивиад. Мне кажется, да. Сократ. Что же, выражается это в заботе человека о своих ногах или же о том, что им принадлежит? Алкивиад. Я не понимаю тебя. Сократ. Что ты называешь принадлежностью руки? Например, кольцо является принадлежностью пальца или какой-либо иной части человека? Алкивиад. Конечно, пальца. Сократ. И то же самое можно сказать о башмаке в отношении ноги? Алкивиад. Да. Сократ. Равно как и о плащах и накидках в отношении остальной части тела? bАлкивиад. Да. Сократ. Но когда мы заботимся о башмаках, мы тем самым заботимся и о ногах? Алкивиад. Я не очень-то возьму в толк, Сократ. Сократ. Как так, Алкивиад? Ты понимаешь, что значит правильно заботиться о чем бы то ни было? Алкивиад. Да, разумеется. Сократ. Но ведь ты называешь правильной заботой, когда кто-то что-либо улучшает? Алкивиад. Да. Сократ. Так какое же искусство делает лучшими башмаки? Алкивиад. Сапожное. Сократ. Значит, мы заботимся о башмаках с помощью сапожного искусства? cАлкивиад. Да. Сократ. И о ногах мы заботимся с его помощью? Или же с помощью того искусства, что улучшает ноги? Алкивиад. Да, с помощью этого последнего. Сократ. Но ведь то же самое искусство делает лучшим и все остальное тело? Алкивиад. Мне кажется, да. Сократ. Разве это делает не искусство гимнастики? Алкивиад. Именно оно. Сократ. Значит, с помощью гимнастики мы заботимся о ногах, с помощью же сапожного искусства о том, что ногам принадлежит? dАлкивиад. Безусловно. Сократ. И с помощью гимнастики мы заботимся о руках, а с помощью искусства резьбы – о том, что принадлежит руке? Алкивиад. Да. Сократ. Далее, с помощью гимнастики мы заботимся о нашем теле, а с помощью ткачества и других искусств – о том, что ему принадлежит? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Итак, одно искусство помогает нам заботиться о каждом из нас, другое же – о том, что каждому принадлежит? Алкивиад. Очевидно. Сократ. Значит, забота о своих принадлежностях еще не будет заботой о самом себе? Алкивиад. Ни в коей мере. Сократ. Следовательно, это разные искусства – то, с помощью которого мы заботимся о себе, и то, с помощью которого заботимся о своих принадлежностях. Алкивиад. Ясно, что разные. Сократ. Скажи же, что это за искусство, которое помогает нам заботиться о себе? Алкивиад. Не знаю... eСократ. Но ведь мы согласились хотя бы, что искусство это улучшает не то, что принадлежит нам, – чем бы это ни было – а нас самих? Алкивиад. Ты молвишь правду. Сократ. С другой стороны, знали бы мы, какое искусство улучшает башмаки, если бы не знали, что представляют собою эти последние? Алкивиад. Это было бы невозможно. Сократ. Точно так же мы не знали бы, какое искусство улучшает кольца, если бы не знали, что такое кольцо. Алкивиад. Это верно. Сократ. Что же? Можем ли мы знать, какое искусство нас улучшает, если не знаем, что мы такое? 129Алкивиад. Нет, не можем. Сократ. Легко ли познать самого себя (ведь не первый же встречный начертал это на Пифийском храме! [51])? Или, наоборот, это трудно и доступно не всякому? Алкивиад. Часто мне казалось, Сократ, что это доступно всем, а часто, наоборот, представлялось весьма трудным делом. Сократ. Но, Алкивиад, легко ли это или нет, с нами происходит следующее: познав самих себя, мы одновременно познаем заботу, в которой нуждаемся, а без такого познания мы никогда этого не поймем. Алкивиад. Истинно так. |
bСократ. Послушай же: каким образом могли бы мы отыскать самое “само”? [52] Ведь так мы, быть может, узнали бы, что мы собой представляем, не зная же первого, мы не можем знать и себя.
Алкивиад. Ты прав. Сократ. Будь же внимателен, ради Зевса! С кем ты сейчас беседуешь? Не со мной ли? Алкивиад. С тобой. Сократ. Значит, и я веду беседу с тобой? Алкивиад. Да. Сократ. Следовательно, ведущий беседу – это Сократ? Алкивиад. Несомненно. Сократ. А слушает Сократа Алкивиад? Алкивиад. Да. Сократ. Не с помощью ли речи ведет беседу Сократ? cАлкивиад. Само собой разумеется. Сократ. А беседовать и пользоваться словом, по твоему мнению, это одно и то же? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Ну а пользующийся чем-то и то, чем он пользуется, разве не разные вещи? Алкивиад. Как ты говоришь?! Сократ. К примеру, сапожник работает резаком, ножом и другими инструментами. Алкивиад. Да. Сократ. Значит, тот, кто работает и пользуется резаком, и то, чем работающий пользуется, – это разные вещи? Алкивиад. Как же иначе? Сократ. Тогда, следовательно, инструмент, на котором играет кифарист, и сам кифарист – это тоже разные, вещи? Алкивиад. Да. dСократ. Вот об этом я только что и спрашивал – всегда ли представляются отличными друг от друга тот, кто пользуется чем-либо, и то, чем он пользуется? Алкивиад. Всегда. Сократ. Что же мы скажем о сапожнике: работает он только инструментами или также и руками? Алкивиад. Также и руками. Сократ. Значит, и ими он пользуется? Алкивиад. Да. Сократ. Но когда он сапожничает, он ведь пользуется и глазами? Алкивиад. Да. eСократ. Следовательно, сапожник и кифарист – это не то, что руки и глаза, с помощью которых они работают? Алкивиад. Это очевидно. Сократ. Но ведь человек пользуется и всем своим телом? Алкивиад. Несомненно. Сократ. А ведь мы говорили, что пользующееся чем-то и то, чем оно пользуется, это разные вещи? Алкивиад. Да. Сократ. Значит, человек – это нечто отличное от своего собственного тела? Алкивиад. Похоже, что да. Сократ. Что же это такое – человек? Алкивиад. Не умею сказать. Сократ. Но, во всяком случае, ты уже знаешь: человек – это то, что пользуется своим телом. Алкивиад. Да. 130Сократ. А что иное пользуется телом, как не душа? Алкивиад. Да, это так. Сократ. Значит, она им управляет? Алкивиад. Да. Сократ. Полагаю, что никто не думает иначе вот о чем... Алкивиад. О чем же? Сократ. Человек – не является ли он одной из трех вещей? Алкивиад. Какие же это вещи? Сократ. Душа, тело и целое, состоящее из того и другого. Алкивиад. Это само собой разумеется. Сократ. Но ведь мы признали человеком то самое, что управляет телом? bАлкивиад. Да. Сократ. Что же, разве тело управляет само собой? Алкивиад. Ни в коем случае. Сократ. Мы ведь сказали, что оно управляемо. Алкивиад. Да. Сократ. Вряд ли поэтому оно то, что мы ищем. Алкивиад. Видимо, да. Сократ. Но, значит, телом управляют совместно душа и тело, и это и есть человек? Алкивиад. Возможно, конечно. Сократ. На самом же деле менее всего: если одно из двух, составляющих целое, не участвует в управлении, никоим образом не могут управлять оба вместе. Алкивиад. Это верно. cСократ. Ну а если ни тело, ни целое, состоящее из тела и души, не есть человек, остается, думаю я, либо считать его ничем, либо, если он все же является чем-то, заключить, что человек – это душа. Алкивиад. Безусловно, так. Сократ. Нужно ли мне с большей ясностью доказать тебе, что именно душа – это человек? [53] Алкивиад. Нет, клянусь Зевсом, мне кажется, что сказанного достаточно. Сократ. Даже если доказательство было не вполне безупречным, однако в меру достаточным, этого нам довольно. Безупречно осведомлены мы будем тогда, когда выясним то, что пока опустили из-за необходимости подробного рассмотрения. dАлкивиад. А что это такое? Сократ. Перед этим было сказано, что прежде всего надо рассмотреть самое “само”. Теперь же вместо “самого” как такового мы рассмотрели каждую “самость” – что она собой представляет, – и, быть может, этого нам будет довольно: мы ведь отметили, что в нас нет ничего главнее души. Алкивиад. Разумеется, нет. Сократ. Значит, правильным будет считать, что, когда мы общаемся друг с другом и пользуемся при этом речью, это душа говорит с душою? Алкивиад. Несомненно. eСократ. В этом и заключалось значение того, что я сказал несколько раньше: когда Сократ беседует с Алкивиадом, пользуясь речью, он обращается со своими речами не к лицу Алкивиада, как можно было бы думать, но к самому Алкивиаду, то есть к его душе. Алкивиад. Я с этим согласен. Сократ. Следовательно, тот, кто велит нам познать самих себя, приказывает познать свою душу. 131Алкивиад. По-видимому. Сократ. Значит, тот, кому известно что-либо о частях своего тела, знает то, что ему принадлежит, но не самого себя. Алкивиад. Это так. Сократ. Следовательно, ни один врач не знает себя как врача, и ни один учитель гимнастики не знает себя как такового. Алкивиад. Видимо, нет. Сократ. Значит, далеко до того, чтобы земледельцы и другие ремесленники знали самих себя; вдобавок они, по-видимому, не знают и своих собственных свойств, но понимают лишь то, что более отдаленно относится к их ремеслу. Они разбираются только в том, что имеет отношение к телу и помогает за ним ухаживать. bАлкивиад. Ты прав. Сократ. Если же рассудительность заключается в познании самого себя, то никто из них не разумеет этого искусства. Алкивиад. Видимо, нет. Сократ. Потому-то ремесла эти кажутся благородному человеку пошлыми и недостойными изучения. Алкивиад. Да, безусловно. Сократ. Значит, мы снова пришли к тому, что человек, заботящийся о своем теле, заботится о том, что ему принадлежит, но не о себе самом? Алкивиад. По-видимому. Сократ. Тот же, кто проявляет заботу об имуществе, заботится и не о себе и не о том, что ему принадлежит, но о вещах еще более отдаленных. cАлкивиад. Я с этим согласен. Сократ. Ведь любитель наживы занимается даже не своими вещами. Алкивиад. Это верно. Сократ. И если бы кто был влюблен в Алкивиадово тело, он любил бы не Алкивиада, но что-то из принадлежащих Алкивиаду вещей. Алкивиад. Ты говоришь правду. Сократ. А тот, кто влюблен в твою душу? Алкивиад. Вывод напрашивается сам собой. Сократ. Значит, тот, кто любит твое тело, покидает тебя тотчас же, как только тело твое перестает цвести? Алкивиад. Очевидно. dСократ. Ну а кто любит твою душу, тот, видно, не покинет ее до тех пор, пока она будет стремиться к совершенствованию? Алкивиад. По всей вероятности. Сократ. Вот я и не ухожу, но остаюсь, хотя тело твое начинает увядать и другие тебя покинули. Алкивиад. Ты хорошо поступаешь, Сократ, не уходи же. Сократ. Так позаботься о том, чтобы стать по возможности совершеннее. Алкивиад. Да, я позабочусь об этом. eСократ. Значит, вот как обстоит твое дело: не было и нет, как видно, приверженца у Алкивиада, сына Клиния, кроме единственного и любезного ему Сократа [54], сына Софрониска и Фенареты. Алкивиад. Воистину так. Сократ. Не сказал ли ты, что я, подойдя к тебе, лишь немного тебя упредил, поскольку ты первым хотел подойти и спросить, по какой причине лишь я один тебя не покидаю? Алкивиад. Да, так оно и было. Сократ. Итак, причина заключается в том, что я был единственным твоим поклонником, все же остальные поклонялись не тебе, а тому, что тебе принадлежит. Но красота твоя увядает, ты же, напротив, начинаешь цвести. 132 И теперь, если только ты не дашь развратить себя афинскому народу и не станешь уродлив, я тебя не оставлю. А я очень опасаюсь того, чтобы ты, стар приверженцем народа, не развратился: ведь это приключилось уже со многими достойными афинянами. “Народ отважного Эрехфея” [55] на вид очень хорош, но надо сорвать личину, чтобы он предстал в своем истинном свете; прими же предосторожность, какую я тебе посоветовал. Алкивиад. Какую именно? bСократ. Прежде всего упражняйся, мой милый, учись тому, что следует знать, чтобы взяться за государственные дела. А до этого не берись, чтобы не лишиться противоядия и не попасть в опасное положение. Алкивиад. Мне кажется, ты прав, Сократ. Но попытайся объяснить мне, каким именно образом следует нам о себе заботиться. Сократ. Быть может, мы уже сделали к этому первый шаг: мы пришли к надлежащему согласию относительно того, что мы собой представляем. Ведь было опасение, как бы, обманываясь на этот счет, мы нечаянно не стали заботиться о чем-то другом, а не о себе. Алкивиад. Это так. cСократ. А затем мы поняли, что надо заботиться о душе и именно на нее обращать внимание. Алкивиад. Это ясно. Сократ. Ну а заботу о наших телах и имуществе следует предоставить другим. Алкивиад. Само собой разумеется. Сократ. Каким же образом мы всё это яснее познаем? Ведь познав это, мы, очевидно, познаем себя самих. Но, во имя богов, постигли ли мы значение прекрасной дельфийской надписи, о которой мы вспоминали недавно? Алкивиад. Что ты имеешь в виду, мой Сократ? dСократ. Я скажу тебе, о чем, как я подозреваю, говорит нам и что советует эта надпись. Правда, боюсь. что не подберу достаточного количества примеров, разве вот только пример зрения. Алкивиад. Как ты это понимаешь? Сократ. Посмотри и ты: предположим, что изречение это советовало бы нашему глазу, как человеку: “Увидь самого себя!” Как восприняли бы мы подобный совет? Не так ли, что глаз должен смотреть на то, что позволит ему увидеть самого себя? Алкивиад. Это понятно. Сократ. Представим же себе ту вещь, глядя на которую мы одновременно увидим и ее и себя самих. eАлкивиад. Ясно ведь, Сократ, что это – зеркало или нечто подобное. Сократ. Ты прав. Но, значит, и в глазу, которым мы смотрим, также содержится нечто подобное? Алкивиад. Несомненно. 133Сократ. Ты ведь заметил, что, когда мы смотрим кому-то в глаза, наше лицо, как в зеркале, отражается в глазах лица, находящегося напротив? В так называемом зрачке появляется изображение того, кто в него смотрит. Алкивиад. Да, это правда. Сократ. Следовательно, когда глаз смотрит в глаз и вглядывается в лучшую его часть – ту, которой глаз видит, – он видит самого себя. Алкивиад. Это очевидно. Сократ. Если же он будет смотреть на какую-либо другую часть человека или на любую из вещей, кроме тех, которым подобен глаз, он себя не увидит. bАлкивиад. Ты прав. Сократ. Следовательно, если глаз желает увидеть себя, он должен смотреть в [другой] глаз, а именно в ту его часть, в которой заключено все достоинство глаза; достоинство это – зрение. Алкивиад. Так. Сократ. Значит, мой милый Алкивиад, и душа, если она хочет познать самое себя, должна заглянуть в душу, особенно же в ту ее часть, в которой заключено достоинство души – мудрость, или же в любой другой предмет, коему душа подобна. Алкивиад. Я согласен с тобой, Сократ. cСократ. Можем ли мы назвать более божественную часть души, чем ту, к которой относится познание и разумение? Алкивиад. Нет, не можем. Сократ. Значит, эта ее часть подобна божеству, и тот, кто всматривается в нее и познает всё божественное – бога и разум – таким образом лучше всего познает самого себя. Алкивиад. Это очевидно. Сократ. И подобно тому как зеркала бывают более ясными, чистыми и сверкающими, чем зеркало глаз, так и божество являет себя более блистательным и чистым, чем лучшая часть нашей души. Алкивиад. Это правдоподобно, Сократ. Сократ. Следовательно, вглядываясь в божество, мы пользуемся этим прекраснейшим зеркалом и определяем человеческие качества в соответствии с добродетелью души: именно таким образом мы видим и познаем самих себя. Алкивиад. Да. [56] Сократ. Ну а познавать самого себя, как мы согласились, – значит быть рассудительным? Алкивиад. Несомненно. Сократ. А не познавая самих себя и не будучи рассудительными, можем ли мы понять, что в нас есть хорошего и плохого? Алкивиад. Но как, мой Сократ, могло бы это статься? dСократ. Тебе ведь, наверное, показалось бы невозможным, чтобы тот, кто не знает Алкивиада, знал бы, что именно принадлежит Алкивиаду как его неотъемлемое свойство? Алкивиад. Да, невозможным, клянусь Зевсом. Сократ. Точно так же ведь невозможно знать наши свойства, если мы не знаем самих себя? Алкивиад. Конечно. Сократ. А если мы не знаем собственных свойств, то не знаем и того, что к ним относится? Алкивиад. Ясно, что не знаем. Сократ. Но тогда мы не вполне верно признали недавно, что есть люди, не знающие себя, но знающие свои свойства, а также люди, знающие, что относится к этим свойствам: ведь постигать всё это – себя, свои свойства и то, что к ним относится, – по-видимому, дело одного и того же искусства. eАлкивиад. Похоже, ты прав. Сократ. При этом всякий, кто не знает своих свойств, не может знать соответственно и свойств других людей. Алкивиад. Совершенно верно. Сократ. А если он не знает свойств других людей, он не будет знать и свойств государства. Алкивиад. Это неизбежно. Сократ. Такой человек не может стать государственным мужем. Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. А также и хозяином дома. 134Алкивиад. Никоим образом. Сократ. Ведь он не будет даже понимать, что он делает. Алкивиад. Разумеется. Сократ. Ну а тот, кто этого не понимает, не будет разве подвержен ошибкам? Алкивиад. Несомненно, будет. Сократ. А ошибаясь, разве не скверно будет он вести как домашние, так и общественные дела? Алкивиад. Разумеется, скверно. Сократ. Ведя же их скверно, не будет ли он выглядеть жалким? Алкивиад. И даже очень. Сократ. А те, для которых он будет трудиться? Алкивиад. И они также. Сократ. Значит, невозможно быть счастливым, не будучи разумным и достойным. bАлкивиад. Да, невозможно. Сократ. Значит, порочные люди несчастливы. Алкивиад. Именно так. Сократ. Следовательно, и разбогатевший человек не избегнет несчастья; его избежит лишь человек рассудительный. Алкивиад. Это очевидно. Сократ. Значит, государства для своего благополучия, мой Алкивиад, не нуждаются ни в стенах, ни в триерах, ни в корабельных верфях, ни в многонаселенности, ни в огромных размерах, если они лишены добродетели. Алкивиад. Да, это так. Сократ. Если же ты желаешь правильно и достойно заниматься государственными делами, ты должен прививать своим согражданам добродетель. cАлкивиад. Как же иначе? Сократ. Но может ли кто привить другому то, чего он сам не имеет? Алкивиад. Как мог бы он это сделать? Сократ. Поэтому прежде всего ему надо самому обрести эту добродетель. Это также долг каждого, кто намерен управлять не только собой и тем, что ему принадлежит, и проявлять об этом заботу, но и заботиться о государстве и его интересах. Алкивиад. Ты говоришь правду. Сократ. Поэтому ты должен уготовить себе не свободу властвовать, делая для себя и для города все, что тебе угодно, но рассудительность и справедливость. Алкивиад. Это очевидно. dСократ. Ибо если вы – ты и город – будете действовать справедливо и рассудительно, ваши действия будут угодны богам. Алкивиад. По всей вероятности. Сократ. И как мы говорили раньше, вы будете в этом случае действовать, вглядываясь в ясный блеск божества. Алкивиад. Это понятно. Сократ. А имея этот блеск перед глазами, вы узрите и познаете самих себя и то, что является для вас благом. Алкивиад. Да. Сократ. Значит, вы будете действовать правильно и достойно. Алкивиад. Да. eСократ. Но я могу поручиться, что, действуя таким образом, вы наверняка будете счастливы. Алкивиад. Ты – верный поручитель. Сократ. Если же вы будете действовать несправедливо и брать в пример все безбожное и темное, то, естественно, и дела ваши будут такими и самих себя вы не познаете. Алкивиад. По-видимому. Сократ. В самом деле, мой милый Алкивиад, если у кого-либо (будь то частное лицо или государство) есть возможность делать все, что ему вздумается, а ума при этом нет, какая ему может быть уготована судьба? Например, если бы больному была предоставлена возможность делать все, что он вздумает, при том, что он не обладает разумом врача, и он будет действовать как тиран, то есть не сумеет себя обуздать, каков будет его удел? Разве не погубит он скорее всего свое тело? 135Алкивиад. Ты прав. Сократ. А если на корабле любому будет дана возможность делать все, что ему угодно, при том, что у него нет разума и добродетели кормчего, – понимаешь ли ты, что приключилось бы с ним и его спутниками по плаванию? Алкивиад. Да, в этом случае все они погибли бы. Сократ. Точно таким же образом обстоит дело в государстве и при всех видах неограниченной власти: как только исчезает добродетель, наступает несчастье. bАлкивиад. Да, это неизбежно. Сократ. Следовательно, достойнейший мой Алкивиад, тебе надо уготавливать как себе, так и городу, если вы намерены процветать, не тиранию [57], но добродетель. Алкивиад. Это правда. Сократ. И раньше, чем будет обретена добродетель, не то что ребенку, но и зрелому мужу лучше не властвовать, но отдать себя под водительство более достойного человека. Алкивиад. Ясно, что лучше. Сократ. А то, что лучше, разве не прекраснее? Алкивиад. Прекраснее. Сократ. То же, что прекраснее, разве не более подобает? cАлкивиад. Как же иначе? Сократ. Следовательно, дурному человеку подобает рабствовать: так будет лучше. Алкивиад. Да. Сократ. Ведь порочность – это рабское свойство. Алкивиад. Очевидно. Сократ. А добродетель присуща свободе. Алкивиад. Да. Сократ. Так разве, мой друг, не следует избегать всего рабского? Алкивиад. И даже очень, Сократ. Сократ. Чувствуешь ли ты теперь свое состояние? Подобает оно свободному человеку или нет? Алкивиад. Мне кажется, я его даже очень чувствую [58]. Сократ. Знаешь ли ты, как можно избежать того, что с тобою сейчас творится? Мне не хочется давать имя этому твоему состоянию – ты так красив. dАлкивиад. Но я и сам знаю. Сократ. Ну и как же? Алкивиад. Я избегну этого состояния, если ты пожелаешь, Сократ. Сократ. Нехорошо ты говоришь, Алкивиад. Алкивиад. Но как же надо сказать? Сократ. “Если захочет бог” [59]. Алкивиад. Вот я и говорю это. А кроме того, я опасаюсь, что мы поменяемся ролями, мой Сократ: ты возьмешь мою личину, я – твою. Начиная с нынешнего дня я, может статься, буду руководить тобою, ты же подчинишься моему руководству. eСократ. Благородный Алкивиад, любовь моя в этом случае ничем не будет отличаться от любви аиста [60]: взлелеяв в твоей душе легкокрылого эроса, она теперь будет пользоваться его заботой. Алкивиад. Но решено: с этого момента я буду печься о справедливости. Сократ. Хорошо, если б ты остался при этом решении. Страшусь, однако, – не потому, что не доверяю твоему нраву, но потому, что вижу силу нашего города – как бы он не одолел и тебя, и меня [61]. Перевод С.Я.Шейнман-Топштейн. В кн.: Платон. Диалоги. М.: "Мысль", 1986 ОГЛАВЛЕHИЕ Примечания А.А.Тахо-Годи В "Алкивиаде I" беседуют между собой лица, уже известные нам из "Алкивиада II", – Сократ и юный Алкивиад. Последний полон честолюбивых замыслов и жаждет власти. Как всегда, Сократ заставляет собеседника признать, что тот не имеет понятия о справедливости, т.е. невежествен. Прежде чем управлять другими, надо научиться управлять собой и, значит, познать свою душу, в которой отражается божественный образ; иными словами, следуя изречению дельфийского оракула, познать самого себя. Убедительность речей Сократа приводит Алкивиада к мысли о необходимости овладения этим высоким знанием под руководством Сократа. Интересен конец диалога, который как бы подготавливает замечательную речь Алкивиада в "Пире" о силе воздействия Сократа на учеников (см. прим. 58). В заключительных словах Сократа: "...вижу силу нашего города – как бы он не одолел и тебя, и меня" – скрывается намек на будущую судьбу собеседников: Алкивиад, изгнанный из Афин, бесславно погибнет в 404 г., спасаясь от преследователей, а Сократа в 399 г. одолеет "толпа", о мнении которой он так мало заботился. Таким образом, в беседе как бы намечается печальная перспектива "Апологии...", "Критона" и "Федона". В диалоге упоминается как еще здравствующий опекун Алкивиада Перикл (он умер от чумы в 429 г.), Алкивиад же предстает юношей ("не будучи еще полных двадцати лет от роду" 123d), с которым впервые за несколько лет заговаривает Сократ. В то же время в 432 г. они, как известно, уже друзья, идущие в поход на Потидею, а походы за пределы Аттики молодежь могла совершать только спустя два года после совершеннолетия, т.е. в 20 лет. Исходя из всего этого, действие диалога можно отнести к 434 г., т.е. к тому времени, когда Алкивиад достиг 18 лет и получил право голоса в народном собрании, а значит, стал подумывать о политической деятельности (ср.: Менексен). В кругу сократических философов не раз использовался сюжет данного диалога – беседа Сократа с Алкивиадом (диалоги Антисфена, Эсхина из Сфетта, Ксенофонта). В поздней античности он считался средоточием главных идей платонизма и не раз комментировался выдающимися неоплатониками, такими, как Прокл, Олимпиодор Младший, Дамаский. См. также преамбулу к "Алкивиаду II". [1] Т.е. Алкивиад (см. прим. 3 и Алкивиад II, прим. 1). [2] Причина божественного свойства – внутренний голос, или гений, Сократа (ср. 105е). См.: Апология Сократа, прим. 34; см. также схолии (р. 276 Hermann). [3] Род, к которому принадлежал Алкивиад, по отцовской линии вел свое происхождение от Ореста, сына царя Агамемнона, и, следовательно, восходил в конечном итоге к самому Зевсу (см.: Евтидем, прим. 54). Этот прославленный род играл важную роль в истории Афин. Дед Алкивиада, тоже Алкивиад, был отцом Клиния и Аксиоха (см.: Евтидем, преамбула и прим. 2). Клиний, отец Алкивиада, отличился в морском сражении против персов при мысе Артемисий в 480 г. (Геродот VIII 17). Он погиб в битве при Коронее в 447 г., когда афиняне потерпели поражение от беотийцев. После него остался трехлетний сын (см.: Плутарх. Алкивиад I). Мать Алкивиада Диномаха (см. 105d) – дочь Мегакла и внучка знаменитого Клисфена (см.: Аксиох, прим. 4), благодаря политическим реформам которого была упразднена тирания сыновей Писистрата. Таким образом, по материнской линии Алкивиад происходит из рода Алкмеонидов (Алкмеон – правнук гомеровского героя Нестора). О Перикле см.: Феаг, прим. 19. [4] Имеются в виду фракийцы и македоняне, обитавшие на севере Греции. Следует отметить, что их правители стремились приобщиться к эллинской образованности (см., напр.: Феаг, прим. 13). [5] О Кире см. прим. 21 к с. 102. Ксеркс, сын Дария и Атоссы, вступивший в 485 г. на престол, отличался непомерной гордостью и деспотизмом. В годы греко-персидских войн потерпел поражение от греков при Саламине, Платеях, Микале (485-465). См. также: Менексен, прим. 26 и 27. [6] Т.е. Перикл. [7] Это единственное место в диалогах Платона, где функция сократовского божества (гения) трактуется не как запретительная, а, наоборот, как разрешающая приступить к действию (см.: Апология Сократа, прим. 34). [8] Алкивиад привык к многословным речам софистов. Он не раз слушал споры, в которых участвовали Протагор и Горгий (см.: Апология Сократа, прим. 9; Евтидем, прим. 32). Так, в "Протагоре" он находится среди гостей, жаждущих послушать приехавшего в дом Каллия (см.: Апология Сократа, прим. 11) Протагора (316а). [9] Игре на флейте Алкивиад не пожелал учиться потому, что при этом приходится надувать щеки и лицо искажается, что, конечно, не нравилось Алкивиаду, гордившемуся своей красотой. В данном случае он поступил как прекрасная богиня Афина (см.: Кратил, прим. 64), которая по той же причине отвергла флейту, бросив ее на землю; инструмент поднял уродливый сатир Марсий. [10] При обсуждении государственных дел в древности принято было выслушивать и прорицателей; в особо важных случаях отправляли послов к Дельфийскому оракулу, существовали даже официальные толкователи прорицаний (см.: Законы VI 759d). Иногда к оракулам обращались и частные лица. Вспомним, например, случай с Херефонтом (см.: Апология Сократа 21аb). См. также: Феаг, прим. 15. [11] Сократ не раз прибегает к примеру, где действует учитель гимнастики, дающий советы в палестре. См., напр.: Критон 47b. [12] См.: Евтидем, прим. 17. [13] Определение гармоничности, или гармонии, находим в "Филебе" (17с – е), "Софисте" (253b), "Законах" (II 615а). Античные мыслители придавали огромное значение гармонии, исследуя различные ее проявления в искусстве, в жизни человека, в космосе, причем их представление о гармонии отнюдь не исключало, а предполагало наличие диалектического единства противоположностей. Еще Гераклит (VI в.) говорил о гармонии лука и лиры, когда "расходящееся согласуется с собой" (В 51 Diels). Подчеркнем, что даже по чисто музыкальным трактатам видно, что греки применяли представление о гармонии как созвучии, согласии, единомыслии к сфере философии, этики и политических учений (см.: Aristidis Quintiliani. De musica libri III / Ed. R.P.Winnington – Ingram. Lipsiae, 1963). Платоновский космос основан на гармонии сфер, которые представляют собой музыкальную октаву и звучат как хорошо настроенный инструмент (Государство X 616е – 617с). Поздние теоретики искусства следуют классическому пониманию космической гармонии как "согласия неподобных звуков", лежащего в основе тех принципов, по которым была создана лира (M.F. Quintiliani institutiones oratoriae libri XII / Ed. L.Radermacher, V. Buchheit. I-II. Leipzig, 1971). [14] Сократ у Платона очень высоко ставит справедливое. Быть справедливым для Сократа – первое благо, а становиться справедливым – второе. Поэтому и красноречие должно служить справедливости, иначе оно теряет смысл (Горгий 527с). Справедливость, будучи этическим принципом, имеет и эстетическую ценность – она прекрасна (там же 476е). Более того, Сократ включает справедливость (честность) в число видов добродетели, отождествляя ее с благочестием (Менон 78d и прим. 7), что было совершенно чуждо софистам. [15] О боге – Покровителе дружбы, т.е. Зевсе Филии (Φίλιος), Сократ упоминает и в диалоге "Евтифрон" (6b), а также в "Федре", где прямо сказано: "...ради Зевса, покровителя дружбы..." (234е). В схолии к "Горгию" 500b говорится: "У афинян был эпонимом Зевс Филиос" (О разных эпитетах Зевса см.: Протагор, прим. 31.) И менее всего я хотел бы нарушить такую клятву – перефразировка стиха Гомера "...напрасно я им никогда бы не клялся" (Ил. XV 39-40). [16] Букв.: "несправедливо поступает". Выражение употреблялось как разговорное "плутует". Ср.: Аристофан. Облака 25. [17] В поэме Гомера "Илиада" изображаются события последнего, десятого года войны ахейцев с троянцами, начавшейся из-за похищения троянским царевичем Парисом жены спартанского царя Менелая Елены. Здесь, таким образом, несправедливость, нанесенная ахейцам, влечет за собой войну, цель которой – смыть позор и восстановить попранную справедливость. Разногласия по вопросам справедливости и несправедливости возникли и среди ахейцев вследствие ссоры вождей Агамемнона и Ахилла из-за прекрасной пленницы (см.: Гиппий меньший, прим. 16). В "Одиссее" описаны события последнего, десятого года странствий ахейского героя, вернувшегося после Троянской войны домой и вступившего в борьбу с претендентами на руку его жены Пенелопы, которые, считая Одиссея погибшим, хотели завладеть его состоянием и властью на о. Итака. Каждая из соперничающих сторон, таким образом, тоже действовала, руководствуясь своими представлениями о справедливости и несправедливости, пока богиня Афина не установила на Итаке мир. [18] Упоминаются события Пелопоннесской войны; о битве при Танагре см.: Менексен, прим. 30, о битве при Коронее см. здесь, прим. 3. [19] Еврипид. Ипполит 352. Пер. С.Я.Шейнман-Топштейн. В одной из сцен этой трагедии кормилица спрашивает влюбленную в Ипполита, но боящуюся произнести его имя Федру, в кого она влюблена, Федра уклончиво отвечает, что он – сын амазонки. Тогда кормилица впервые произносит вслух имя Ипполита, и Федра бросает ей в ответ эти слова. [20] В ориг. μανικόν (от μανία – сумасшествие, безумие), т.е. незнание здесь приравнивается к безумию. Ср.: Ксенофонт. Воспоминания... III 9, 6. Сократ признает, что сумасшествие противоположно добродетели, однако незнание (άνεπιστημοσύνην) он не считает сумасшествием. В то же время не знать самого себя или воображать, будто знаешь то, чего не знаешь, по его мнению, очень близко к сумасшествию. См. также: прим. 24 и Хармид, прим. 29. [21] В "Меноне" Платон говорит об относительности понятия полезного. Так, здоровье, сила, красота и богатство, считаясь благами, признаются полезными, но они могут оказаться и вредными для человека и стать для него злом (87е – 88а). В "Горгий" (477а) полезным оказывается прекрасное, являющееся благом. У Ксенофонта выражен более трезвый взгляд на полезное (Домострой 6, 4), он подчеркивает также целенаправленность действия человека (Воспоминания... II 7, 7). Подробнее см.: Гиппий больший, прим. 31. [22] Ср. рассуждение Сократа в диалоге "Гиппий больший": "...если прекрасное есть причина блага, то благо возникает благодаря прекрасному... прекрасное – это своего рода отец блага" (297b). [23] Пепарефийцы – жители Пепарефа, одного из Кикладских островов. [24] Сократ полагает, что самое главное – это познание самого себя. Если человек лишен этого познания, то он находится в плену ложных мнений, воображая себя то более богатым, то более красивым и добродетельным, чем он есть на самом деле. В "Филебе", где специально разбирается этот вопрос (48с – 49а), подчеркивается, что люди чаще всего состязаются в "ложной, кажущейся мудрости", которая есть зло. См. также прим. 20 и Хармид, прим. 36. [25] Пифоклид, пифагореец, знаменитый музыкант-флейтист с о.Кеос (см.: Протагор 316е), изобрел лидийский лад (Плутарх. О музыке 16). Дамон, известный музыкант, ученик Пифоклида, изобрел гиполидийский лад, противоположный миксолидийскому, но сходный с лидийским (см. также: Лахет, прим. 22). Подробнее о греческих ладах и ритмических формах см.: Лосев А.Ф.Античная музыкальная эстетика. М., 1960-1961, а также Государство, кн. III, прим. 52. На авторитет Дамона Платон ссылается в Государстве III 400аb. То, что Перикл, стремясь стать мудрым, общался с философом Анаксагором (см.: Апология Сократа, прим. 27), не вызывает удивления. Но обучение этому же у музыкантов может показаться современному читателю странным. Однако следует учитывать, что упомянутые музыканты, как и многие другие, одновременно являлись и философами-пифагорейцами, в учении которых музыка занимала важное место (см.: Протагор, прим. 38). Вспомним, что и Сократ обучался у музыканта Конна (см.: Менексен, прим. 9), который у Платона всегда изображается в окружении философствующих собеседников. См.: Менексен, Евтидем, ср.: Протагор, прим. 24. [26] См.: Феаг, прим. 21. [27] Клиния – младшего брата Алкивиада не путать с Клинием – сыном Аксиоха, его двоюродным братом, действующим в диалоге "Евтидем" (см.: Евтидем, прим. 2). Опекун братьев Перикл, опасаясь дурного влияния старшего брата, отдал Клиния на воспитание к Арифрону, но тот вернул его обратно, не зная, что с ним делать (Протагор 320b). [28] Пифодор упоминается в "Пармениде" (126bс) как друг Зенона. Каллий, сын Каллиада из дема Эксоны, – афинский полководец и политик, которого схолиаст называет "прославленным" (р. 279 Hermann). Он погиб в 432 г. при осаде Потидеи. Зенон из Элей (Италия) (490-430), философ, ученик Парменида, развивал теорию о едином непрерывном бытии как подлинном предмете мысли. Чувственное бытие, лишенное непрерывности и вызывающее лишь смутные ощущения, немыслимо вообще. Видимо, поэтому Аристотель называет Зенона изобретателем диалектики (А 1, 10 Diels). Знаменитые апории Зенона ("Ахиллес", "Стрела", "Дихотомия", "Стадий". – А 25-28 Diels) парадоксальны с точки зрения чувственного познания мира, которое является недостоверным. В сочинениях Платона Зенон иронически именуется "элейским Паламедом", т.е. необыкновенно изощренным и мудрым человеком. Намекая на апории Зенона, Сократ говорит, что слушателем Зенона "одно и то же представляется подобным и неподобным, единым и множественным, покоящимся и несущимся" (Федр 261d). В диалоге "Парменид" Зенон – зрелый самоуверенный человек, обремененный славой (127а – 128е). Заключительные слова данной реплики Сократа подчеркивают ее вполне ироничный характер: оказывается, от общения с Периклом никто не становится мудрым, а вот от общения с Зеноном, которому платят огромные деньги за обучение, таковыми становятся просто с необходимостью. Пифодор и Каллий в действительности ничем особенно не проявили себя на поприще мудрости. [29] Слова Алкивиада вполне соответствуют тому, что говорил сам Сократ перед своими судьями. Его разоблачение ложной мудрости государственных людей вызвало со стороны афинских политиков неприкрытую ненависть (см.: Апология Сократа 21с-е). [30] См.: Апология Сократа, прим. 53, а также Менексен, прим. 7. [31] Афинянин Мидий, желавший сделать политическую карьеру, был известен своей никчемностью. Он, в частности, увлекался перепелиными боями, что соответствовало дурным и низменным вкусам толпы. О пристрастии афинян к птичьим боям см.: Законы VII 789bс. Аристофан в комедии "Птицы" высмеивает "птицебезумие" афинян (ст. 1290), причем Мидий, по его словам, "напоминает дрозда, ушибленного в темечко" (ст. 1298 сл.). Рабская прическа – коротко остриженные волосы, что, по общепринятому тогда мнению, вполне соответствовало грубости и невежеству нравов рабов. Схолиаст толкует это место у Платона как поговорку (р. 280 Hermann). [32] Цари лакедемонян вели свой род от потомков Геракла и его сына Гилла, так называемых Гераклидов, поселившихся в Пелопоннесе, который они считали своим наследственным достоянием. Первыми царями Лакедемона были Прокл и Еврисфей – сыновья Аристодема, правнука Гилла, после них там всегда правили два царя. Цари персов вели свой род не только от Ахемена (родоначальника династии Ахеменидов), но и от самого Персея (по имени которого назван и народ) и его супруги Андромеды, чьим сыном и был Ахемен. В свою очередь Персей был сыном Зевса и Данаи, а Геракл – сыном Зевса и Алкмены, т.е. гераклиды и персы – одного происхождения (см. также: Евтидем, прим. 54). [33] Еврисак – сын героя Аякса и его возлюбленной Текмессы, дочери фригийского царя; Аякс в свою очередь – внук Эака и правнук Зевса. Среди потомков Еврисака кроме Алкивиада насчитывался ряд знаменитых афинян, среди которых Мильтиад, Кимон, историк Фукидид. О роде Алкивиада см. прим. 3. [34] Здесь, возможно, Сократ иронизирует; ср.: Евтидем, прим. 54. Схолиаст приводит мифологическую генеалогию Сократа, согласно которой он, сын скульптора Софрониска и Фенареты, через многих лиц мужского и женского пола, неизвестных по имени, восходит к Дедалу, который в свою очередь через Евпалама, Метиона, афинского царя Эрехфея и Гею – Землю, впитавшую семя Гефеста, имеет своими предками Зевса и Геру (р. 280 Hermann). Возводя свой род к Дедалу – мифическому ваятелю и искусному мастеру (см. также: Ион, прим. 10; Менексен, прим. 45), Сократ поступал так же, как греческие врачи, которые обычно считали своим предком Асклепия и именовали себя "асклепиадами" (ср. род Аристотеля), или певцы – "гомериды", возводившие свой род к Гомеру (см. также: Лосев А.Ф., Тахо-Годи А.А. Аристотель. Жизнь и смысл... М., 1982. С. 30). Между прочим, в Аттике был дем Дедалида, что неудивительно, так как Дедал не только был родом из Аттики, но и имел вместе с царем Тесеем одних предков. См. также: Лахет, прим. 10. [35] Имеется в виду Артаксеркс I, который после убийства Артаба-ном царя Ксеркса (см. прим. 5) наследовал отцу и в 465 г. вступил на персидский престол; умер в 425 г. Эгина, остров в Сароническом заливе (Эгейское море), назван по имени нимфы Эгины, дочери речного бога Асопа, которую поселил на этом острове влюбленный в нее Зевс. Сыном Зевса и Эгины был Эак (см. прим. 33). [36] Эфоры, должностные лица в Лакедемоне (Спарте), представлявшие народное собрание, назначались ежегодно в количестве пяти человек. Они обладали судебной, законодательной, правительственной властью и даже контролировали деятельность царей, т.е. имели большое политическое влияние. По преданию, должность эфоров была установлена Ликургом (см.: Критон, прим. 15). [37] Это выражение, ставшее поговоркой, согласно схолиасту (р. 281 Hermann), принадлежит аттическому комедиографу Платону (конец V – первая половина IV в.), которому приписывали до 30 комедий. [38] Воспитание сына персидского царя в идеализированных тонах описывается Ксенофонтом. По его мнению, именно благодаря столь продуманному и тщательному воспитанию ребенка из него в дальнейшем формируется такой выдающийся и разносторонне образованный правитель, как Кир Старший (Киропедия I 2-6) или Кир Младший (Анабазис I 9). [39] Зороастр (Заратустра) – мудрец, пророк и зачинатель древне-иранской дуалистической религии, в основу которой он положил мистическое учение о противоборстве Ормузда (Агурамазды – владыки мудрости) – светлого божества и Аримана – черной силы зла. В греческой традиции Зороастр считался первым магом. Согласно фантастической хронологии Диогена Лаэртского, от Зороастра до падения Трои прошло 5 тыс. лет, а от Зороастра до переправы Ксеркса (480 г.) – 6 тыс., причем маги – преемники Зороастра действовали вплоть до завоевания Персии Александром Македонским (I Вступление 2). Сведения о происхождении Зороастра неясны. [40] О воспитателе Алкивиада других сведений нет. Плутарх в биографии Алкивиада (гл. 1) основывается именно на этом упоминании. [41] Суждение Сократа о богатстве лакедемонян односторонне. Аристотель в "Политике" указывает, что "одна часть граждан владеет собственностью больших размеров, другая – совсем ничтожной" (II 6, 1270а 15-18). Мессения, юго-западная часть Пелопоннеса, на востоке граничившая с Лакедемоном, подпала под владычество Спарты еще в VII в. и стала независимой только в IV в. Славилась своим плодородием. Илотами, называли жителей Спарты – потомков некогда побежденного племени. Они не обладали правами свободных граждан, это были государственные рабы, предоставленные в пользование частным лицам, причем в Спарте существовал обычай так называемых криптий – тайного, происходившего по ночам убийства илотов. Плутарх сомневается, что установлением этого обычая Спарта обязана Ликургу. Он называет криптий "гнусным делом" и заявляет, что "в Лакедемоне свободный до конца свободен, а раб до конца порабощен" (Ликург XXVIII). Схолиаст, ссылаясь на Гомера, производит наименование "илоты", "гелоты" (είλωτες) от города Гела в Пелопоннесе. Мнения филологов неоднозначны. К.О.Мюллер считал, что слово образовано от аориста II греческого глагола αίρέω (беру, захватываю): εϊλον, т.е. илоты, – это те, которые захвачены. Ф.Сольмсен возводил слово к исходной форме *e-Felötes, связывая ее с инфинитивом от глагола άλίσκομαι – άλώναι (быть взятым в плен) с протетической дигаммой (F), так как первоначально илотами звали военнопленных. Я.Фриск приходит к выводу, что ни значение этого слова, ни его этимология неясны (Frisk J. Griechisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg, 1960. V. Είλωτες, p. 462). [42] Имеется в виду басня полулегендарного Эзопа (ок. VII в.) "Лев и лисица" (Corpus fabularum Aesopicarum / Ed. A.Hausrath – H.Hunger. Vol. I. Fase. 1-2. Leipzig, 1959-1970. Fab. 147). Хитрая лиса опасается принять приглашение льва и посетить его пещеру, так как заметила, что многочисленные следы животных ведут только внутрь пещеры, но не обратно, и поняла коварное намерение льва. [43] Как утверждает схолиаст (р. 282 Hermann), заслуживающий веры человек – Ксенофонт (см.: Менексен, прим. 41). Однако если действие "Алкивиада I" происходит в канун Пелопоннесской войны (см.: Менексен, прим. 31), то это допущение неверно, так как путешествие Ксенофонта к Киру Младшему имело место в 401 г. Поскольку недостатка в лицах, посещавших персидский двор, не было, вопрос этот не является принципиальным. Подобные приводимым здесь наименования личных дополнительных доходов, идущих в руки того или иного члена царской семьи, были характерны не только для Персии тех времен. В феодальной Европе были в ходу выражения, близкие этим. О.Апельт (Platon. Sämtliche Dialoge / Hrsg. von O.Apelt. Bd 3. Leipzig, 1922. S. 222) приводит свидетельство, что королева Испании, будучи одновременно принцессой Пармы и Пьяченцы, предполагала установить там власть своего второго сына дона Филиппа и называла эти города своей "нижней юбкой" (ср. русск.: "дать город на кормление" или деньги "на булавки", подарки "на зубок"). [44] Аместрида (Άμηστρις) – дочь Отана, супруга Ксеркса, мать Артаксеркса I (Геродот VII 61, 114). Убор Диномахи стоит 1250-1800 руб. (см.: Апология Сократа, прим. 12). Эрхия – дем в филе Эантида или Эгеида. Здесь имеется в виду квадратный плетр, т.е. мера плоскости, а не длины. 1 кв. плетр = 10 кв. м (1 плетр = около 1,01 га). Значит, Алкивиад владеет землей в 3 тыс. кв. м. [45] Леотихид (Левтихид) – спартанский военачальник, возглавлявший в 479 г. союзный морской флот греков в битве при Микале (Геродот IX 90-92 сл.; 98-100). Архидам II (время правления – 468-426 гг.) – спартанский царь, возглавлявший в 431 и 428 гг. поход на Аттику. Первый период Пелопоннесской войны (431-421) назван по его имени Архидамовой войной. В 434 г. (время действия в "Алкивиаде I") Архидам еще не выступал против Афин. Агис I, сын Архидама и Лампидо, начал править в 426 г.; вместе с Лисандром (см.: Менексен, прим. 36, 37, 39) в 405 г. осаждал Афины; умер в 397 г. В 434 г. царем еще не был. [46] В оригинале γνώθι σεαυτόν. Сократ вспоминает надпись, начертанную на храме Аполлона в Дельфах (храм принято также называть Дельфийским, или Пифийским, – в память о подвиге Аполлона, убившего чудовищного змея Пифона). Это же самое изречение приписывают одному из семи мудрецов – спартанцу Хилону (10, 3, р. 63 Diels). Оно стало одним из принципов бесед Сократа (см., напр.: Протагор 343 ab и прим. 55). Знаменита была и другая надпись на Дельфийском храме: "Ты еси". Ее философско-религиозную интерпретацию дает Плутарх в сочинении "Об "Е" в Дельфах". По его мнению, эта надпись указывает, что божество присутствует и в храме, и в мире. [47] Имеется в виду гений Сократа (см.: Апология Сократа, прим. 34). [48] В оригинале καλοί κάγαθοί – словосочетание, имеющее терминологическое значение и выражающее неразрывное единство прекрасного (καλός) внешнего облика человека и его хорошей (άγαθός) внутренней сущности. Идеал калокагатии с течением времени менялся: постепенно все большее значение приобретала внутренняя красота. "Кто прекрасен, – читаем у Сапфо, – одно лишь нам радует зрение. Кто хорош – сам собой и прекрасным покажется" (fr. 49 Diehl = fr. 50 L.-Р.). И сам Сократ, внешне безобразный, оказывается тем не менее "калокагатийным" человеком. См. об этом: Пир 215а, 217а, а также Протагор 345b – 346с и прим. 47, 50. Подробнее об историческом развитии термина "калокагатия" см.: Лосев А.Ф. Классическая калокагатия и ее типы // Вопросы эстетики. М., 1960. № 3. С. 411-475. [49] Постановщик, или наставник, хора – хородидаскал – занимался обучением членов хора (хоревтов) трагедии, ответственность за постановку которой лежала на хореге, бравшем на себя все денежные расходы. [50] Тяжелое вооружение (копье, большой щит, меч, панцирь, шлем, набедренники) – принадлежность пехотинца-гоплита. В качестве гоплита Сократ участвовал в походе на Делий (см.: Пир 219е – 221а). [51] См. прим. 46. Схолиаст приводит в данном месте стихи: "Познать самого себя на словах не великая важность, а на деле это знает один бог" (р. 283 Hermann). [52] В оригинале αυτό το αυτό. По Платону, здесь следует подразумевать общее понятие "идеи", или "эйдоса", человека. Только познав эту идею как родовое, общее понятие человека, можно познать каждого конкретного индивида. Ср.: Гиппий больший, прим. 3, где исследуется природа идеи, или понятия, прекрасного. [53] О роли души см.: Горгий 465d. О взаимоотношении души и тела подробнее см. там же, прим. 45. В "Кратиле" душа – причина жизни тела (399е), а тело – могила (σήμα), или знак (σήμα), души (400с). [54] Здесь Сократ перефразирует слова, с которыми у Гомера старая нянька Евриклея обращается к сыну Одиссея Телемаху, опасаясь за него: "Ну как ты – любимый, единственный, – как пустишься в дальние земли?" (Од. II 364 сл., пер. В.В.Вересаева). [55] Сократ опять перефразирует Гомера, упоминающего в "Илиаде" об афинских воинах под Троей: "Рать здесь была и мужей, населяющих город Афины, край Эрехфея героя" (II 547, пер. В.В.Вересаева). Об Эрехфее см. прим. 34. [56] В угловых скобках Барнет помещает текст, включенный автором III – IV вв. Евсевием (Praeparatio evangelica XI 27, 5 // Eusebii Caesariensis Opera / Rec. G.Dindorf. Vol. II. Lipsiae, 1867), другими переписчиками он опускался как спорный. Зеркала в античности делались из полированного металла, бронзы, меди или серебра. [57] Ср.: "Государство" (IX 571а – 579е), где дана картина становления тирании на почве извращенной демократии, показана деятельность тирана, качества его души, наклонности. Сократ приходит к выводу, что сам тиран является рабом угодливости и рабства. "Всю свою жизнь он полон страха, он содрогается и мучается, коль скоро он сходен со строем того государства, которым управляет" (579е). [58] Ср. "Пир", где Алкивиад утверждает, что, только слушая Сократа, он испытал негодование на свою рабскую жизнь и чувство стыда. Сократ, по словам Алкивиада, воздействует на слушателей, подобно силену или мифическим певцам, покорявшим все живое пением и музыкой (215a – 216d). [59] Ср. "Апологию Сократа", где в самом конце своей речи Сократ говорит судьям, что никому, кроме бога, неведомо, что лучше – жить или умереть, а также его заключительную реплику в "Лахете". В этих высказываниях ощущаются уже монотеистические мотивы, язычеству чуждые. [60] По распространенному мнению, аист, став взрослым, заботится о своих родителях. [61] В этих словах как бы предсказывается будущая судьба Сократа и Алкивиада. |
АЛКИВИАД II
http://psylib.org.ua/books/plato01/04alki2.htm
Сократ, Алкивиад 138Сократ. Мой Алкивиад [1], значит, ты направляешься к храму, дабы вознести моление богу? Алкивиад. Именно так, Сократ. Сократ. Ты кажешься угрюмым, взглядом уперся в землю – похоже, ты о чем-то задумался. Алкивиад. Но что это могла бы быть за забота, Сократ? bСократ. Величайшая забота, Алкивиад, как мне кажется. Послушай, ради Зевса, разве ты не думаешь, что боги, когда мы их о чем-то просим – частным образом или публично, – иногда одно нам даруют, в другом же отказывают и при этом они различают, кому надобно что-либо даровать, а кому – нет? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Так не кажется ли тебе, что требуется очень сильный дар провидения, чтобы как-нибудь невзначай, полагая обрести благо, не вымолить себе величайшего зла, когда боги расположены дать молящему именно то, о чем он просил? Например, об Эдипе рассказывают, будто он просил у богов, чтобы его сыновья медью делили отцовское достояние [2]. Вместо того чтобы c молить, как это было еще возможно, об отвращении уже нависшего над ним зла, он накликал еще новое зло. Итак, его заклятие исполнилось, а из этого воспоследовали многие другие ужасные вещи, перечислять которые имеет ли смысл? [3] Алкивиад. Но ведь ты, мой Сократ, говорил о безумном человеке. Неужели ты считаешь, что кто-либо, находясь в здравом уме, осмелится обращать к богам такие молитвы? Сократ. Следовательно, безумие, по твоему мнению, противоположно разумности? dАлкивиад. В высшей степени. Сократ. Тебе не кажется, что бывают люди разумные, а бывают и лишенные разума? Алкивиад. Да, конечно. Сократ. Давай рассмотрим, что же это за люди. Мы ведь согласились с тобой, что есть люди разумные и неразумные, а кроме того, и просто безумные. Алкивиад. Да, согласились. Сократ. Но ведь существуют и здравые люди? Алкивиад. Да, существуют. 139Сократ. И другие – больные? Алкивиад. Несомненно. Сократ. Это ведь не одно и то же? Алкивиад. Разумеется. Сократ. А есть ли такие, что не принадлежат ни к тому, ни к другому виду? Алкивиад. Нет, таких не бывает. Сократ. Значит, каждый человек необходимо бывает либо здоровым, либо больным. Алкивиад. Мне кажется, да. Сократ. Ну а относительно разумности и неразумия ты того же самого мнения? Алкивиад. Как понимать твой вопрос? Сократ. Думаешь ли ты, что человек может быть только разумным или неразумным или же существует и третье состояние, промежуточное, делающее его и не разумным, и не лишенным разума? bАлкивиад. Нет, конечно. Сократ. Значит, человек в силу необходимости испытывает только одно из двух. Алкивиад. Мне кажется, да. Сократ. Вспомни же: ты признал, что разумность противоположна безумию? Алкивиад. Да, признал. Сократ. А также и то, что не существует третьего, промежуточного состояния, которое делало бы человека и не разумным и не лишенным разума? Алкивиад. Да, я признал это. Сократ. А может ли быть, чтобы две вещи были противоположны одной? Алкивиад. Ни в коем случае. cСократ. Значит, по-видимому, неразумие и безумие – это одно и то же? Алкивиад. Очевидно. Сократ. Итак, Алкивиад, мы были бы правы, сказав, что все неразумные безумны, – если, например, неразумен кто-либо среди твоих сверстников (а так оно и есть) или из людей более преклонного возраста. Скажи же, во имя Зевса, разве ты не думаешь, что среди граждан нашего города лишь немногие разумны, большинство же лишено разума, и их-то ты и называешь безумцами? Алкивиад. Да, я так думаю. d Сократ. Но неужели ты считаешь, что среди стольких безумцев мы можем безмятежно жить в своем государстве, не подвергаясь тычкам и пинкам – всему тому, что привычно делать безумцам? Посмотри же, мой милый, не так ли обстоит дело? Алкивиад. А как же, собственно, оно может обстоять, Сократ? По-видимому, все происходит не так, как я думал. Сократ. Мне это тоже кажется. Но следует это рассмотреть примерно вот каким образом... Алкивиад. А именно? Сократ. Скажу тебе. Мы допускаем, что некоторые люди больны. Не так ли? eАлкивиад. Да, разумеется? Сократ. Но разве ты считаешь для больного неизбежным страдать только от подагры, лихорадки или воспаления глаз и не допускаешь, что помимо всех этих бывают другие болезни? Ведь их очень много, кроме тех, что я перечислил. Алкивиад. Я это знаю. Сократ. Ну а любое воспаление глаз ты считаешь болезнью? Алкивиад. Да. Сократ. Не думаешь ли ты также, что любая болезнь – это воспаление глаз? Алкивиад. Нет, конечно, не думаю. Но я затрудняюсь в определении. 140Сократ. Однако если ты внимательно отнесешься к моим словам, то, рассматривая это вдвоем, мы скорее придем к цели. Алкивиад. Я внимателен, Сократ, насколько это в моих силах. Сократ. Итак, мы признали, что любое воспаление глаз – это болезнь, но не любая болезнь – воспаление глаз? Алкивиад. Да, признали. Сократ. И правильно, как мне кажется, сделали. Ведь и все, кого бьет лихорадка, больны, однако это не значит, что все болеющие больны лихорадкой, и точно так же, думаю я, обстоит дело с подагрой и с воспалением глаз. Все это – болезни, но воздействие их b различно, как утверждают те, кого мы именуем врачами. Не у всех они между собой подобны и не у всех одинаково протекают, но в каждом отдельном случае это происходит в соответствии с особенностью недуга; между тем все это – болезни. Ведь точно так же мы предполагаем, что существуют различные мастера. Или же нет? Алкивиад. Разумеется, существуют. Сократ. Так нужно ли нам перечислять сапожников, плотников, ваятелей и множество других мастеров поименно? Они владеют разными частями мастерства и все являются мастерами, но не все они плотники, сапожники или ваятели, хотя в целом они – мастера. cАлкивиад. Конечно. Сократ. Подобным же образом обстоит дело и с распределением неразумия: тех, кому досталась большая его часть, мы называем безумцами; тех же, у кого его чуть поменьше, – глупцами и слабоумными. Если же кто хочет употребить смягченные выражения, то либо называют их восторженными или наивными, либо простодушными, несведущими или туповатыми. Впрочем, коли ты поищешь, то найдешь еще много других имен. Все они означают неразумие, но его виды различаются так, как, согласно нашему объяснению, различаются между собой ремесла или болезни. Согласен ли ты с этим? Алкивиад. Да, согласен. Сократ. Вернемся же теперь к нашему вопросу. Ведь в самом начале нашей беседы перед нами возникла необходимость определить, что такое разумные люди и неразумные. И мы признали, что такие люди существуют. Не так ли? eАлкивиад. Да, признали. Сократ. Не считаешь ли ты, что разумные – это те, кто понимают, что надо делать и говорить? Алкивиад. Да, я считаю именно так. Сократ. Кто же будут тогда неразумные? Видимо, те, кто не ведают ни того ни другого? Алкивиад. Да, они. Сократ. Значит, не ведающие ни того ни другого будут незаметно для себя делать и говорить то, что не следует? Алкивиад. Очевидно. 141Сократ. Однако я, мой Алкивиад, причислил к этим людям и Эдипа. Но и в наше время ты мог бы найти много таких людей, причем не охваченных, подобно ему, гневом и вовсе не считающих, что они молят богов о чем-то плохом для себя: напротив, они полагают, что вымаливают благо. Ведь Эдип, хоть и не просил ничего хорошего, также и не думал, будто он это просит; однако есть люди, с которыми происходит нечто прямо противоположное. Полагаю, что ты первый, если бы тебе явился бог, к которому ты сейчас направляешься, и раньше, чем ты успел бы попросить его о чем-нибудь сам, спросил тебя, довольно тебе было бы стать тираном города афинян, да притом – если бы тебе это показалось не великим делом, но ничтожным – предложил тебеb стать тираном всей Эллады, увидев же, что и этого тебе недостаточно, но ты стремишься управлять всей Европой, обещал бы тебе и это, причем не только обещал, но в тот же день по твоему желанию довел бы до всеобщего сведения, что Алкивиад, сын Клиния, стал тираном, – полагаю, ты ушел бы от него, преисполненный радости, считая, что бог возвестил тебе величайшие блага. Алкивиад. Я думаю, Сократ, что и с любым другим, кому выпало бы это на долю, было бы то же самое. cСократ. Однако ценой своей жизни ты вряд ли пожелал бы обрести тираническую власть над землею всех греков и варваров. Алкивиад. Думаю, что не пожелал бы. Зачем она мне, если бы я никак не мог ею воспользоваться? Сократ. Ну а если бы ты мог воспользоваться ею во зло и в ущерб самому себе? Верно, и на таких условиях ты бы ее не захотел? Алкивиад. Разумеется, нет. Сократ. Итак, ты видишь, что небезопасно наобум принимать все, что тебе предлагают, или же самому об этом просить – в случае если из этого может проистекать вред либо вообще можно лишиться по этой причине жизни. Мы могли бы назвать многих стремившихся d к тиранической власти и усердно ее для себя добивавшихся как некоего блага, которых заговорщики, замышлявшие против тирании, лишили жизни. Полагаю, ты весьма наслышан о некоторых совсем недавних событиях, например о том. как Архелай, тиран македонян, был убит своим любимцем [4]: этот последний оказался влюбленным в тираническую власть не меньше, чем сам тиран был влюблен в него, и он убил своего e любовника, чтобы самому стать счастливым человеком – тираном. Но по прошествии трех или четырех дней, в течение которых он обладал властью, он сам был убит другим заговорщиком. Ты можешь видеть также на примере наших сограждан – ведь не от других мы это слышали, но сами были тому свидетелями, – сколькие из них, стремившиеся к должности стратега и уже 142 достигшие ее, либо оказывались изгнанными из нашего города, либо лишались жизни. Те же из них, относительно кого можно было подумать, что дела их обстоят наилучшим образом, пройдя через многочисленные и грозные опасности не только во время похода, но и тогда, когда возвращались на родину, внезапно оказывались в окружении сикофантов [5], попав в осаду не менее сильную, чем со стороны врагов во время войны, так что иные из них молили богов скорее о том, чтобы оказатьсяb непригодными к исполнению этой должности, чем о том, чтобы их избрали стратегами. Притом если бы им еще эти опасности и труды приносили пользу, то в них был бы какой-то смысл; на самом же деле все обстоит прямо противоположным образом. То же самое, как ты можешь видеть, касается и детей: некоторые молят богов об их рождении, а когда у них появляются на свет дети, эти люди оказываются ввергнутыми в величайшие жизненные тяготы и беды. Одни из них из-за совершенной испорченности своих детей провели всю свою жизнь в печали; у других, хотьc дети их были хорошими, несчастный случай их похищал, и они оказывались в не менее бедственном положении, так что предпочли бы после этого совсем не иметь детей. Такие случаи и многие другие, подобные им, вполне очевидны, но редко бывает, когда люди либо отрекаются от того, что им дано, либо, желая получить что-либо с помощью молитвы, в конце концов от этой молитвы отказываются. Большинство людей не отказалось бы ни от тиранической власти, ни от должности стратега, ни от многих других даров, которые приносят гораздо больше вреда, чем пользы; более того, они d молили бы о них богов, если бы ими не располагали. Но иногда, получив это, они вскоре идут на попятный и просят забрать у них то, о чем они прежде молили. Потому я и недоумеваю, не напрасно ли, в самом деле, люди “обвиняют богов в том, что от них бывает зло”: ведь “люди сами, вопреки судьбе, накликают на себя горе своими глупостями или, как надо сказать, неразумием” [6]. Представляется поэтому, Алкивиад, чтоe разумен был тот поэт, который имея, по-видимому, неких неразумных друзей и видя, что они и поступают дурно, и молят богов о том, что не является лучшим, но лишь кажется таковым, вознес о них всех молитву богам примерно такую: 143 Зевс-повелитель, благо даруй нам – молящимся иль немолящим, Жалкую ж долю отринь и для тех, кто о ней тебя просит [7]. Мне кажется, прекрасно и верно сказал поэт! Ты же, если у тебя есть против этого какие-то возражения, не молчи. Алкивиад. Трудно, Сократ, возражать на прекрасно сказанные слова. Я вижу лишь, что незнание бывает причиной величайших бед для людей, когда, похоже, мы сами не ведаем того, что действуем по незнанию иb (что хуже всего) вымаливаем сами себе величайшее зло. Ведь никто бы этого не подумал, наоборот, каждый счел бы себя способным вымолить у богов величайшие блага, а не величайшее зло. Последнее было бы поистине больше похоже на проклятье, чем на молитву. Сократ. Но, быть может, милейший мой, найдется какой-нибудь муж, более дальновидный, чем я и ты, и скажет, что речи наши неверны, когда мы так c решительно порицаем незнание, не добавляя к этому, что есть люди, чье незнание для них при известных обстоятельствах является благом, тогда как для тех, о ком мы говорили раньше, оно было злом. Алкивиад. Что ты говоришь? Существуют какие-то вещи, которые кому-то и при каких-то обстоятельствах лучше не знать, чем знать? Сократ. Мне так кажется. А тебе нет? Алкивиад. Нет, клянусь Зевсом. Сократ. Но ведь не стану же я обвинять тебя в том, что по отношению к своей матери ты пожелал бы совершить то, что, как говорят, сделали по отношению к своим матерям Орест, Алкмеон и некоторые другие...[8] dАлкивиад. Во имя Зевса, не кощунствуй, Сократ! Сократ. Этот запрет, мой Алкивиад, должен относиться не к тому, кто говорит, что ты не пожелал бы совершить подобное дело, но гораздо больше к тому, кто стал бы утверждать противоположное: ведь тебе оно кажется настолько ужасным, что о нем не следует, по-твоему, говорить даже вот так, в простоте души. Или ты полагаешь, что Орест – будь он разумен и знай, что именно ему лучше всего предпринять, – осмелился бы на нечто подобное? eАлкивиад. Разумеется, нет. Сократ. Думаю, что и никто другой также. Алкивиад. Конечно. Сократ. Следовательно, как видно, незнание и непонимание лучшего – скверная вещь? Алкивиад. Мне кажется, да. Сократ. Значит, скверная она и для Ореста, и для всех других? Алкивиад. Да. 144 Сократ. Давай же рассмотрим следующее: пусть тебе внезапно пришло в голову, взяв в руки нож и подойдя к двери дома Перикла, твоего опекуна и друга [9], спросить, дома ли он, с намерением его убить – именно его, а не кого-то другого, ибо ты считал бы это за лучшее, – а тебе бы ответили, что он дома. Я не утверждаю, что ты действительно пожелал бы сделать нечто подобное, но ведь тебе, не ведающему, что есть лучшее, могло прийти в голову и такое, и ничто не могло бы этому воспрепятствовать, если бы ты считал, что самое скверное и есть самое лучшее. Или ты с этим не согласен?.. Алкивиад. Разумеется, согласен. bСократ. Итак, если бы ты вошел в дом и увидел его, но не узнал и подумал бы, что это кто-то другой, разве ты осмелился бы его убить? Алкивиад. Нет, клянусь Зевсом! Конечно, нет. Сократ. Ведь ты собирался убить не первого встречного, но самого Перикла? Не так ли? Алкивиад. Да. Сократ. И если бы ты даже много раз за это принимался, но постоянно не узнавал бы в этом человеке Перикла, то, сколько бы раз ты ни собирался осуществить свой замысел, ты на него бы не бросился? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. А думаешь ли ты, что Орест напал бы на свою мать, если бы вот так же ее не узнал? Алкивиад. Думаю, он этого бы не сделал. cСократ. Значит, несомненно, он замышлял убить не первую встречную женщину или чью-то чужую мать, но только лишь свою собственную? Алкивиад. Именно так. Сократ. Следовательно, в подобных случаях неведение – самое лучшее для людей, находящихся в подобном расположении духа и питающих подобные замыслы. Алкивиад. Это очевидно. Сократ. Итак, ты видишь, что незнание некоторыми людьми каких-то вещей в определенных обстоятельствах является благом, а не злом, как недавно тебе казалось? Алкивиад. Это похоже на правду. dСократ. А если ты пожелаешь рассмотреть и то, что за этим следует, быть может, оно покажется тебе странным... Алкивиад. Что именно ты разумеешь, Сократ? Сократ. Коротко говоря, получается, что обладание всевозможными знаниями без знания того, что является наилучшим, редко приносит пользу и, наоборот, большей частью вредит своему владельцу. Посмотри же: не кажется ли тебе необходимым, чтобы мы, когда собираемся что-либо сказать или сделать, считали, что прежде всего мы должны знать или действительно знаем то, что намерены искусно выполнить или сказать? eАлкивиад. Да, мне так кажется. Сократ. Значит, ораторы, например, всякий раз дают нам советы – одни по поводу войны и мира, другие по поводу сооружения стен или оборудования гаваней – именно потому, что они это знают либо считают, что знают; одним словом, все, что когда-либо город делает для другого города или для самого себя, является результатом совета ораторов. 145Алкивиад. Это правда. Сократ. Посмотри же, что за этим последует. Алкивиад. Если сумею. Сократ. Различаешь ли ты людей разумных и неразумных? Алкивиад. Да, конечно. Сократ. И скорее всего ты многих считаешь неразумными, разумными же – немногих? Алкивиад. Да, так. Сократ. И при этом ты ведь имеешь в виду какие-то отличительные признаки? Алкивиад. Да. bСократ. Можешь ли ты назвать разумным человека, умеющего давать советы, но не знающего, лучше ли то, что он советует, и в каком случае это будет лучшим? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. Ты, я полагаю, не назовешь разумным и того, кто разбирается в самом деле войны, но не знает, когда ее лучше вести и в течение какого именно срока. Не так ли? Алкивиад. Да. Сократ. Равно как если бы кто умел убить другого, отнять у него деньги или сделать его изгнанником, но не знал бы, когда это уместно и в отношении кого именно? Алкивиад. Да, и такого я не назвал бы разумным. cСократ. Следовательно, он разумен, если знает что-либо подобное – в том случае, когда знание это сопровождается пониманием наилучшего, а это последнее совпадает и с пониманием полезного, не так ли?.. Алкивиад. Да, так. Сократ. Такого человека мы назовем разумным и годным для того, чтобы советовать городу и самому себе. Тому же, кто не обладает подобным знанием, мы дадим противоположное имя. Согласен ли ты с этим? Алкивиад. Да, вполне. Сократ. Ну а если кто сведущ в верховой езде или стрельбе из лука, в кулачном бою, борьбе или других видах состязаний, а также в любом подобном, известном d нам роде искусства, как ты назовешь его, если он к тому же знает, что в его искусстве является наилучшим? Не скажешь ли ты, что такой человек сведущ в искусстве верховой езды, что он – знаток этого искусства? Алкивиад. Да, скажу. Сократ. А того, кто сведущ в кулачном бою, думаю я, ты назовешь знатоком кулачного боя, сведущего же в игре на флейте – знатоком этого искусства, и так далее по отношению ко всему остальному. Или ты дашь иное название? Алкивиад. Нет, именно это. Сократ. Представляется ли тебе, что знаток в подобных вещах бывает одновременно в силу необходимости и разумным человеком, или мы скажем, что это далеко не так? eАлкивиад. Далеко не так, клянусь Зевсом! Сократ. И каково же, по-твоему, было бы государство, состоящее из искусных стрелков и флейтистов и других подобных же знатоков, а также из упомянутых нами раньше людей, разбирающихся в том, как надо воевать или убивать, и из мужей-ораторов, лопающихся от спеси, причем все эти люди не обладали бы знанием наилучшего и не было бы в этом государстве человека понимающего, когда и для чего можно наилучшим образом использовать любого из них? 146Алкивиад. Я сказал бы, что это скверное государство, Сократ. Сократ. Я думаю, ты укрепился бы в этом мнении, когда бы увидел, насколько каждый из них честолюбив ц считает, что самой важной “частью” государственной жизни является та, в которой ...сам себя он может превзойти [10]. Я утверждаю, что в своем искусстве самом по себе такой человек – наилучший; что же касается наилучшего для государства и для него самого, то здесь он совершает множество промахов, ибо, будучи лишен ума, он b доверяется кажимости. При таких обстоятельствах разве не правы мы будем, если скажем, что подобное государство преисполнено множества смут и беззаконий? Алкивиад. Правы, клянусь Зевсом. Сократ. Но разве нам не казалось необходимым прежде всего считать, что мы знаем, или действительно знать то, что мы без колебаний собираемся сказать либо сделать? Алкивиад. Да. Сократ. Значит, если бы кто из нас сделал то, что он знает или думает, что он это знает, и с этим было бы связано понимание пользы, мы получили бы выгоду для государства и для самих себя? cАлкивиад. Как же иначе? Сократ. Если же произошло бы нечто противоположное, то, думаю я, из этого не воспоследовало бы выгоды ни для государства, ни для того, кто бы действовал? Алкивиад. Конечно, нет. Сократ. Что ж, тебе и сейчас это так представляется или как-то иначе? Алкивиад. Нет, именно так. Сократ. Но ведь ты признал, что считаешь большинство неразумными, разумными же – немногих? Алкивиад. Да. Сократ. Значит, мы опять-таки скажем, что большинство ошибается в понимании того, что является наилучшим, поскольку большей частью, как я думаю, за отсутствием ума доверяется кажимости. dАлкивиад. Да, подтвердим это. Сократ. Следовательно, большинству людей выгодно и не знать, и не думать, будто они знают: ведь они будут изо всех сил стараться сделать то, что они знают или думают, будто знают, и эти старания большей частью принесут им скорее вред, чем пользу. Алкивиад. Ты говоришь сущую правду. Сократ. Теперь ты понимаешь, насколько я был прав, когда утверждал, что обладание прочими знаниями без знания того, что является наилучшим, по-видимому, редко приносит пользу, большей же частью вредит тому, кто владеет такими знаниями. eАлкивиад. Даже если я раньше так не думал, то теперь я с тобою согласен, Сократ. Сократ. Поэтому нужно, чтобы и государство и душа, желающие правильно жить, держались этого знания – совершенно так, как должен больной держаться врача или человек, желающий совершить безопасное плавание, – кормчего. Ведь без этого знания, чем 147 яростнее стремится человек к удаче в наживе, в приобретении телесной силы или в каких-либо других подобных вещах, тем более резким, видно, бывает в силу необходимости промах. Тот же, кто приобрел так называемое многознание и многоумение, но лишен главного знания, действует всякий раз, руководствуясь одним из указанных многочисленных знаний, но при этом поистине не пользуется попутным ветром судьбы, ибо он, думаю я, b плывет в открытом море без кормчего, и такое жизненное плавание длится недолго. Отсюда и вытекает, по-моему, изречение поэта, обвиняющего некоего человека в том, что “многие знал он дела, но знал их все очень скверно” [11]. Алкивиад. А как сюда относятся эти слова поэта, Сократ? Мне кажется, здесь нет ничего подходящего по смыслу. Сократ. Напротив, даже очень подходящее; только, мой милый, он, как почти все поэты, говорит здесь загадками. Ведь поэзия по самой своей природе загадочна и не раскрывается первому встречному. c Но к этому ее природному свойству добавляется еще то обстоятельство, что, когда поэтическим вдохновением бывает охвачен человек скупой, не желающий поделиться с нами своей премудростью и стремящийся запрятать ее возможно глубже, нелегким делом бывает распознать скрытый смысл его слов. Ведь не можешь же ты думать, что Гомер, божественнейший и мудрейший из поэтов, не знал, что невозможно “знать скверно” (не кто иной, как он, сказал, что Маргит знал многое, но знал все это скверно), однако он говорит намеками, заменяя слово “зло” словом “скверно”, а слово “знать” – словом “знал”. d Если подставить те, первые, слова, стих утратит размер, но смысл у него будет тот, что был угоден поэту, а именно: Маргит знал много дел, но знать все это было для него злом [12]. Итак, ясно, что, раз многознание было для него злом, значит, он был человеком никчемным и глупым, – если только полагаться на сказанное нами раньше. Алкивиад. Мне правится твое объяснение, Сократ; если я не поверил бы этим твоим словам, то другим и подавно. eСократ. И ты прав, что им веришь. Алкивиад. Я снова с тобой согласен. Сократ. Но скажи, ради Зевса (ты ведь видишь, сколь велико здесь затруднение, и, мне кажется, ты его со мной разделяешь, ибо ты без конца бросаешься из одной крайности в другую и то, что уже с уверенностью признал, снова отбрасываешь и отказываешься от этого мнения): 148 если бы и сейчас тебе явился бог, к чьему храму ты направлялся, и вопросил бы тебя, раньше чем ты сам обратил бы к нему мольбу, доволен был бы ты, если бы получил то, о чем шла речь вначале, или если бы он предоставил тебе возможность самому вознести к нему свою мольбу, – что, полагаешь ты, из полученного тобой от бога либо вымоленного у него принесло бы тебе удачу? Алкивиад. Клянусь богами, я, пожалуй, не знаю, что тебе сразу ответить на это, Сократ! Да это было бы, думаю я, безумием, и поистине нужна большая осторожность, дабы не вымолить себе невзначай зла, b полагая, что молишь о благе, и дабы вскоре после этого не пойти, как ты говоришь, на попятный, отказавшись от всего того, о чем молил прежде. Сократ. Так разве не больше нас понимал тот поэт, чье слово пришло мне на память вначале? Он побуждал бога отвратить жалкую долю и от того, кто сам о ней молит. Алкивиад. Я с тобой согласен. Сократ. Этому поэту, Алкивиад, стали подражать и лакедемоняне, поскольку они избрали для себя следующий обычай: и в частной жизни, и в общественной c они всегда возносят примерно такую же молитву – чтобы боги даровали им в придачу к хорошему еще и прекрасное [13]; но никто не слышал, чтобы они просили чего-нибудь большего. Во всяком случае до сих пор они пользовались не меньшим счастьем, чем прочие люди; если же и случались у них какие-то неудачи, то не по вине их молитвы: ведь от богов зависит, полагаю я, даровать то, о чем просит молящий, или же прямо противоположное. Я хочу тебе разъяснить и еще кое-что: d слышал я от неких людей, старших, чем я, что, когда между афинянами и лакедемонянами возник раздор, судьба была нашему городу ни в одной битве – ни на суше, ни на море – не иметь успеха и никогда не одержать победы. Афиняне пришли из-за этого в негодование, но не знали, с помощью какого средства отвратить e свалившиеся на них беды. Тогда им пришло в голову, что лучше всего отправить посольство к Аммону [14] и вопросить его. Заодно они хотели получить от Аммона ответ, почему боги предпочитают даровать победу лакедемонянам, а не им, приносящим богам самые многочисленные и великолепные жертвы среди эллинов и посвящающим в их храмы такие дары, какие не приносит никто другой; вдобавок, говорили они, мы ежегодно устраиваем в честь богов дорогостоящие и пышные шествия и тратим на это столько денег, сколько не тратят все 149 эллины, вместе взятые. Лакедемоняне же – было поручено им сказать – никогда не делали ничего подобного и проявляют по отношению к богам такую небрежность, что приносят им всякий раз в жертву увечных животных, да и во всех остальных почестях выказывают гораздо большую скупость, чем мы, притом что они располагают ничуть не меньшими средствами, чем наш город. После того как они это сказали и задали вопрос, что им следует делать, дабы избежать нынешних бед, b прорицатель не сказал ничего иного – ему явно запретил это бог, но, воззвав к богу, молвил: “Аммон говорит афинянам такие слова: ему гораздо более угодно молчаливое благочестие лакедемонян, чем все священнодействия и обряды эллинов”. Вот все, что он сказал, ничего более. Под молчаливым благочестием, думаю я, бог разумел не что иное, как их молитву: действительно, она весьма отлична от всех других молитв. Ведь все остальные c эллины, принося в жертву богам быков с позолоченными рогами или же оделяя их жертвенными дарами, просят за это взамен все, что вздумается, – благое ли это или дурное. Но боги, слыша, как они богохульствуют, не приемлют все эти роскошные дары и жертвоприношения. Думается мне, надо с великой опаской и осмотрительностью подходить к тому, что дозволено произносить в молитвах, а что – нет. У Гомера ты также можешь найти нечто подобное сказанному сейчас; он говорит о располагающихся лагерем троянцах, что они d ...сожигали полные в жертву богам гекатомбы, и “их благовоние ветры с земли до небес возносили облаком дыма”, но боги блаженные жертв не прияли, Презрели их: ненавистна была им священная Троя, И владыка Приам, и народ копьеносца Приама [15]. eТак что напрасны были жертвоприношения и дары троянцев – они им не помогли: боги от них отвернулись. Ведь, я полагаю, это не в обычае богов – дать, подобно жалкому ростовщику, переубедить себя с помощью даров. И мы болтаем сущие глупости, когда считаем, что таким образом превосходим лаконцев. Ведь было бы очень странно, если бы боги смотрели на наши дары и жертвоприношения, а не на наши души – благочестивым ли и справедливым ли является человек. 150 Думаю я, они гораздо больше внимания обращают на это, чем на роскошные шествия и жертвы: ведь ничто не мешает ежегодно совершать жертвоприношения как частным лицам, так и городу, пусть даже они и очень сильно погрешили против богов и против людей. Боги же, будучи неподкупными, презирают все это, как и дал понять бог устами своего прорицателя. Очевидно, и у богов и у людей, имеющих ум, должны особенно почитаться справедливость и разумение: разумные же и b справедливые – это именно те, кто знает, что должно делать и говорить, обращаясь как к богам, так и к людям. Я хотел бы услышать и от тебя, что ты можешь на это сказать. Алкивиад. Но я, мой Сократ, полностью согласен с тобою и с богом. Негоже мне было бы разойтись с ним во мнении. Сократ. Припоминаешь ли ты, что сказал, будто находишься в большом затруднении, как бы, моля о благах, невзначай не вымолить себе зла? cАлкивиад. Припоминаю. Сократ. Теперь ты видишь, что для тебя небезопасно идти к богу с намерением ему помолиться: ведь может случиться так, что бог, услышав от тебя кощунственные слова, не примет твоего жертвоприношения и ты нечаянно получишь от него совсем не то, что просил. Поэтому, кажется мне, всего лучше проявить сдержанность. Я думаю, ты в силу своей заносчивости (именно так мягче всего назвать неразумие) не пожелаешь воспользоваться молитвой лаконцев. Поэтому надо выждать, пока тебя не научат, как следует относиться к богам и к людям. dАлкивиад. А когда же это время наступит, Сократ, и кто будет моим учителем? Я с радостью бы узнал, кто этот человек. Сократ. Это тот, кого заботят твои дела. Но думается мне, подобно тому как Гомер говорит об Афине, что сначала она должна была снять пелену с глаз Диомеда, дабы он ... ясно познал и бога, и смертного мужа [16], e так и этому человеку надо сначала снять с твоей души пелену мрака, сейчас ее окутывающую, с тем чтобы после этого указать тебе, каким путем ты придешь к познанию добра и зла. А до тех пор, кажется мне, ты не будешь на это способен. Алкивиад. Пусть, если может, снимает эту пелену или что ему будет угодно другое: я готов не избегать ни одного из его наставлений – кто бы этот человек ни был, – коль скоро я хочу стать лучше. 151Сократ. Но этот человек исполнен в отношении тебя дивного рвения. Алкивиад. Тогда я отложу мое жертвоприношение на то время: это кажется мне наилучшим. Сократ. И правильно кажется: ведь гораздо безопаснее поступить так, чем подвергаться столь страшному риску. bАлкивиад. Ну так что же, Сократ? Вот этим венком я увенчаю тебя, потому что ты дал мне прекрасный совет. Богам же я принесу венки и все прочее, что положено, когда увижу, что наступил этот день. Коль пожелают боги, он недалек. Сократ. А я принимаю и этот твой дар, и любой другой с радостью получу из твоих рук. И как сказал у Еврипида Креонт, увидевший Тиресия [17] с венком на голове и услышавший от него, что венок этот – жертвенный початок военной добычи, полученный им за его искусство: c За добрый знак победный твой венец приму я, В пучине пребывая бед, – ты это знаешь [18], – так и я буду считать это твое мнение обо мне добрым предзнаменованием. Я думаю, что пребываю в такой же бездне, как Креонт [19], и хотел бы одержать прекрасную победу над твоими поклонниками. Перевод С.Я.Шейнман-Топштейн. В кн.: Платон. Диалоги. М.: "Мысль", 1986 ОГЛАВЛЕHИЕ Примечания А.А.Тахо-Годи Подлинность диалога, хотя он и был внесен Фрасиллом в перечень произведений Платона, еще в древности подвергалась сомнению. Он даже приписывался Ксенофонту, как свидетельствует писатель III в. н.э. Атеней (XI 506с // Athenaeus. The deipnosophists / By Ch.В.Gulick. London, 1957). Принято, однако, ставить этот диалог рядом с "Алкивиадом I" – несомненным произведением Платона, поскольку и в том и в другом диалоге главный персонаж – одно и то же лицо. Во всяком случае в "Алкивиаде II" с очевидностью представлен круг сократических идей в платонической интерпретации. У Ксенофонта в "Воспоминаниях..." (I 3, 2) есть мысль о том, что Сократ учил быть осмотрительным в молитвах к богам и не злоупотреблять чисто житейскими просьбами. Как известно, Сократ вообще не любил всуе клясться именем божества (см.: Апология Сократа, прим. 19). Идея о том, что обращаться к богам с просьбой следует осторожно и благоговейно, была широко распространена в античности, особенно у философов платоников и стоических платоников. Наиболее выразительно об этом рассуждает Плутарх (I в. н.э.) в ряде работ о дельфийском оракуле. Видимо, вследствие того что данная тема была широко распространена в античной литературе, древние, сомневаясь в авторстве Платона, не называли определенно и никакого другого автора. [1] Алкивиад (ок. 450-403), афинский государственный деятель и полководец, часто менял политическую ориентацию и прибегал к прямым авантюристическим действиям в сложных взаимоотношениях конца V в. между греками и персами, афинянами и спартанцами. Отец Алкивиада Клиний погиб в 447 г., и опекуном мальчика (а также его брата Клиния – см.: Алкивиад I, прим. 27) стал его родственник Перикл (см.: Феаг, прим. 19). Впоследствии Алкивиад женился на сестре известного афинского богача Каллия (см. также: Апология Сократа, прим. 11; Алкивиад I, прим. 8) – сына жены Перикла от первого брака. Алкивиад славился своей красотой (Ксенофонт. Воспоминания... I 2, 24) и честолюбием. Ксенофонт отмечал также его "невоздержанность, заносчивость, склонность к насилию" (там же I 2, 12). Алкивиад принадлежал к аристократической молодежи, так же как и Хармид (см.: Феаг, прим. 25) и Критий (см.: Хармид, прим. 4), которая посещала и Сократа, и софистов, изучая практику жизненных отношений, ораторское искусство, диалектику и эристику (мастерство спора). Алкивиад питал далеко идущие замыслы, вплоть до государственного переворота. Однако политические обстоятельства сложились таким образом, что в конце концов он был вынужден уйти в изгнание, где и погиб. Алкивиад является действующим лицом диалога "Пир", где он произносит знаменитое похвальное слово Сократу (215а – 222b). См.: Плутарх. Алкивиад // Сравнительные жизнеописания. Т. 1. См. также: Алкивиад I, прим. 3. [2] Эдип, мифологический герой, сын фиванских царей Лаия и Иокасты, происходил из рода, проклятого богами за нечестие. По воле дельфийского оракула Эдип убивает отца и женится на своей матери. Став владыкой Фив, благополучно правит долгие годы, пока его преступления не раскрываются, так что Иокаста кончает жизнь самоубийством, а Эдип ослепляет себя и уходит из города. У Эдипа и Иокасты было две дочери – Антигона и Исмена и два сына – Этеокл и Полиник. У Еврипида (Финикиянки 66-68) Иокаста вспоминает, как разгневанный на сыновей Эдип просил богов сделать так, чтобы сыновья мечом стали делить отцовское наследие (см. также прим. 17). [3] Борьба за власть в Фивах между сыновьями Эдипа показана в трагедии Эсхила "Семеро против Фив". Оба сына погибают. Последовавшие далее события – воцарение брата Иокасты Креонта, смерть Антигоны, ее жениха Гемона (сына Креонта) и жены Креонта Евридики – представлены в "Антигоне" Софокла. [4] Об Архелае см.: Феаг, прим. 13. Здесь в диалоге явная несообразность. Архелай умер в 399 г., т.е. в год смерти Сократа, когда Алкивиада уже не было в живых, и недавние события, о которых здесь говорит Сократ, никем не могли быть рассказаны юному Алкивиаду. [5] Т.е. доносчиков. [6] Сократ здесь несколько перефразирует стихи Гомера (Одиссея I 32-34). Зевс, обращаясь к богам, говорит: Странно, как люди охотно во всем обвиняют бессмертных! Зло происходит от нас, утверждают они, но не сами ль Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством? Пер. В.В.Вересаева Сократу важно, что Гомер осуждает дерзость человека, идущего против судьбы. [7] Стихи неизвестного автора (см.: X 108 Beckby), пер. С.Я.Шейнман-Топштейн. [8] Орест убил свою мать, мстя за убийство своего отца (см.: Эсхил. Орестея; см. также: Феаг, прим. 10; Кратил, прим. 20). Алкмеон, сын Амфиарая и Эрифилы, убил мать, мстя за смерть отца, которого она против его воли заставила участвовать в сражении (Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972. См.: III 6, 2; 7, 5). [9] О Перикле см.: Феаг, прим. 19 и Менексен, прим. 8. О его опекунстве см. также прим. 1. [10] Стих из трагедии Еврипида "Антиопа" (fr. 183 N.-Sn.). В более полном виде он встречается в "Горгии" (484е). Сыновья Антиопы, Зет и Амфион, защищают: один – жизнь практическую, другой – созерцательную. Амфион, несмотря на свою "непрактичность", воздвиг город Фивы: камни под его музыку сами складывались в стены. [11] Здесь цитируется строка из пародийного эпоса "Маргит", однако Сократ вкладывает свой смысл в этот стих, что видно из дальнейшего текста. [12] Рассуждения Сократа близки известной мысли Гераклита, что "многознание не научает уму" (В 40 Diels), а также Демокрита – что надо воспитывать в себе "многоумность", а не "многознание" (В 65 Diels). [13] Здесь вспоминаются стихи, приведенные выше (143а). [14] Аммон, верховное божество Египта, почитался и греками. В дальнейшем идентифицировался у них с Зевсом. Храмы и прорицалища Зевса Аммона имелись в Олимпии, Спарте, Фивах и других местах. Подробнее см.: Законы, кн. V, прим. 15. [15] Гомер. Ил. VIII 548-552, пер. Н.И.Гнедича. [16] Там же, V 127. [17] О Креонте см. прим. 3. Тиресий – слепой прорицатель в Фивах, сын нимфы Харикло. Юношей он случайно увидел Афину во время купания, был ослеплен ею и в то же время получил от богини дар духовного зрения. С тенью Тиресия, по мифам, беседовал в Аиде Одиссей (Гомер. Од. XI 90-137). Тиресий играет важную роль в истории царя Эдипа. См.: Софокл. Царь Эдип; Антигона; Еврипид. Финикиянки. [18] Еврипид. Финикиянки 858 сл., пер. С.Я.Шейнман-Топштейн. [19] Креопт за один день потерял сына, убившего себя после гибели невесты, и жену, с горя покончившую с собой (см. прим. 3). |
Платон
|
Спевсипп
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1...B8%D0%BF%D0%BF
Материал из Википедии — свободной энциклопедии Спевси́пп (греч. Σπεὐσιππος) (409 до н. э. — 339 до н. э.) — древнегреческий философ, племянник и ученик Платона. После смерти Платона руководил Платоновской академией. Упомянут Аристотелем в трактате Метафизика[1]. Спевсипп был сын Евримедонта, афинянина, из дема Мирринунта, и Потоны, Платоновой сестры. Сопровождал Платона во время третьей поездки на Сицилию. Воздвигнул изваяния Харит в святилище Муз, основанном Платоном в Академии. Спевсипп не принял или не понял учения Платона об идеях и превратил платонизм в пифагореизм. В области этики Спевсипп проповедовал «несмутимость» (греч. αοχνησια), с которой вполне сопоставима развитая концепция «невозмутимости» (αταραξια) Эпикура. В области логики на материале биологии и ботаники проводил логическое различение родовых и видовых признаков. Покончил жизнь самоубийством. Примечания ↑ Аристотель. Метафизика, кн.12, 1072b32 ↑ Спевсипп ↑ Древняя Академия Источники Спевсипп Афинский (недоступная ссылка с 12-05-2013 (440 дней)) Лосев А. Ф. История античной эстетики. Высокая классика Литература Античная философия: Энциклопедический словарь. М., 2008. С.694-698. ISBN 5-89826-309-0 (ошибоч.) Мочалова И. Н. Философия ранней академии. СПб.,2007.-144 с. ISBN 978-5-8290-0712-6 Диллон Дж. Средние платоники. СПб.,2002. С.23-34. Delattre D. Speusippe, Diogene de Babylone et Philodeme // Cronache Ercolanesi. Bollettino del Centro internazionale per lo studio dei Papiri Ercolanesi. Napoli. 23, 1993, p.67-86 Halfwassen J. Speusipp und die metaphysische Deutung von Platons Parmenides//Hen kai Plēthos: Festschrift für Karl Bormann. -Würzburg, 1993. -S. 339—373. Falcon A. Aristotle, Speusippus, and the method of division//Classical quart. -Oxford, 2000. -N 50. -Р. 402—414. Fischer, M., De Speusippi Atheniensis vita et scriptis, Rastadii, 1845 |
Ксенократ из Халкидона
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A...BE%D0%BD%D0%B0
Материал из Википедии — свободной энциклопедии В Википедии есть статьи о других людях с именем Ксенократ. Ксенократ Ξενοκράτης https://upload.wikimedia.org/wikiped...Xenocrates.jpg Ксенократ Дата рождения: 396 до н. э. Дата смерти: 314 до н. э. Направление: платонизм Ксенократ (др.-греч. Ξενοκράτης) — из Халкидона Вифинского (на Боспоре) (396 до н. э. — 314 до н. э.) — древнегреческий философ, ученик Платона; схоларх Академии с 339 до н. э. по 314 до н. э. Содержание 1 Биография 2 Учение 3 Примечания 4 Литература 5 Ссылки Биография Ксенократ был родом из Халкидона на Босфоре. Смолоду он стал слушателем Платона. Сопровождал своего учителя во время повторного посещения Платоном Сицилии. После смерти Платона вместе с Аристотелем покинул Академию. После поражения афинян в Ламийской войне участвовал в 322 году до н. э. в посольстве к Антипатру. Плутарх в жизнеописании Гая Мария приводит легенду, что Ксенократ отличался мрачным нравом, и Платон советовал ему для исцеления приносить жертвы харитам. Учение В своём учении он, если судить по свидетельствам различных авторов (из его собственных сочинений не сохранилось ничего), напирал особенно на пифагорейские элементы в философии Платона, содержащиеся в диалоге «Тимей»: единство и двойственность признавал началом всех вещей, душу определял как самодвижущееся число, много занимался демоническими и божественными существами, находя их и в стихиях, к числу которых, вместе с Филолаем, присоединял «пятое тело» — эфир. Первый разделил философию на физику, этику и логику. Вошедшие в доксографические компендии «мнения» Ксенократа было очень популярны в период Среднего платонизма. Список его сочинений приводит Диоген Лаэртский (IV, 2). Примечания Ксенократ // НФЭ Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Книга вторая (рус.) Литература Дёмин Р. Н. Девятиэлементная матрица у Платона, Ксенократа и в текстах древнекитайской культуры //AKADHMEIA: Материалы исследования по истории платонизма. Межвузовский сборник. Вып. 1. СПб., 1997. С.117-120. Диллон Дж. Наследники Платона: Исследование истории Древней Академии (347—274 гг. до н. э.). Пер. с англ. Е. В. Афонасина. СПб., 2005. С.108-181. Мочалова И. Н. Ксенократ Халкедонский как интерпретатор диалогов Платона // Универсум платоновской мысли: Вопросы познания. Процедуры правильного мышления. Докса и ноэсис. СПб., 1997. С.86-94. Мочалова И. Н. Философия ранней Академии. СПб., 2007. Мочалова И. Н. От Ксенократа к Аристотелю: формирование физики как теоретической науки в Академии Платона // Вестник Ленинградского государственного университета имени А. С. Пушкина. СПб., 2012. — № 3. Том 2. Философия. — С. 19-30. — ISSN 1818-6653. Boyance P. Xenocrates et les Orphiques //Revue des etudes anciennes. 1948. 50: 218—231. Pines S. A new fragment of Xenocrates and its implications //Transactions of the American Philosophical Society. 1961. 51: 3-33. Isnardi Parente M., Le Perì ideon d’Aristote: Platon ou Xénocrate?, «Phronesis» 26 (1981), pp. 135–152. Ссылки Ксенократ При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907). |
Полемон
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F...BC%D0%BE%D0%BD
Материал из Википедии — свободной энциклопедии Полемон — древнегреческий философ-платоник, схоларх Платоновской Академии в Афинах (IV в. до н.э.) |
Крантор
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A...82%D0%BE%D1%80
Материал из Википедии — свободной энциклопедии Крантор (Κράντωρ) — философ из Киликии, прибыл в Афины около 320 до н. э. и поступил в школу Ксенократа и Полемона (старейшая академия), учась вместе с Кратетом Афинским. Его сочинения, из которых сохранились значительные фрагменты — комментарий на Платонова «Тимея» и книга о печали. Он различал в душе, кроме чувственного и умопостигаемого начала, также «само» и «другое». Нравственность требует разумного ограничения душевных движений и страстей, а не упразднения их. Высшее благо жизни есть добродетель, за нею следует здоровье, потом наслаждение и на последнем месте богатство. Литература Античная философия: Энциклопедический словарь. — М.: Прогресс-Традиция, 2008. — 896 с. — С. 429. — ISBN 5-89826-309-0 (ошибоч.) |
Кратет Афинский (философ)
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A...D0%BE%D1%84%29
Материал из Википедии — свободной энциклопедии Кратет Афинский (греч. Κρατής) (ум. ок. 268/265 г. до н. э.) — древнегреческий философ, афинянин. Один из представителей старейшей академии, вместе с Крантором был учеником Полемона. По свидетельству Цицерона, строго придержался платоновых преданий. Из его разнообразных сочинений до нас не дошло ничего. При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907). |
Клеарх
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A...B0%D1%80%D1%85
Материал из Википедии — свободной энциклопедии Клеарх (др.-греч. Κλέαρχος) — Клеарх — ученик Платона, тиран Гераклеи Понтийской. |
Философия Платона
http://www.grandars.ru/college/filosofiya/platon.html
Выдающееся место в истории древнегреческой философии принадлежит Платону (428 — 347 гг. до н. э.). Платон родился в Афинах в аристократической семье. В юношеские годы подружился с Кратилом, одним из учеников Гераклита, и это дает основание полагать, что в этот период он познакомился с его идеями. В юношеские годы Платон хотел посвятить себя политической деятельности, что не удивительно, так как среди политиков того времени у него были родственники и друзья. Но судьба распорядилась по-другому. В двадцатилетнем возрасте он познакомился с Сократом, и это знакомство стало решающим в его последующей жизни и деятельности. До последнего дня жизни Сократа, в течение восьми лет, Платон оставался восторженным учеником и последователем своего учителя, которого он впоследствии называл “самым достойным и справедливым человеком”. После периода странствий Платон создал знаменитую Академию, где прожил всю оставшуюся жизнь, и которая просуществовала почти тысячу лет. Объективный идеализм http://www.grandars.ru/images/1/revi...a0708c56db.jpg Свои идеи Платон излагает в форме диалога. Такой литературный прием выбран не случайно. Диалог, по мнению Платона, — это более или менее адекватное отображение “живой и одушевленной речи знающего человека”. Платона не случайно считают родоначальником объективного идеализма, поскольку принципы идеализма и, в частности, примат сознания, идеи над бытием, явлением изложены им достаточно последовательно и глубоко. Более того, этот принцип хорошо просматривается в его основных диалогах. У Платона нет работы или работ, специально посвященных разработке проблемы познания, бытия или диалектики. Его идеи по этим проблемам высказаны во многих диалогах. Учение о бытии в основном изложено в диалогах “Государство”, “Теэтет”, “Парменид”, “Филеб”, “Тимей”, “Софист”, “Федон”, “Федр” и письмах Платона. В основу учения о бытии Платоном положены три субстанции: единое, ум и душа. Однозначно определить сущность этих понятий невозможно, так как Платон дает общую характеристику сущностей этих понятий, которая очень противоречива и, порой, содержит суждения, взаимно исключающие друг друга. Попытка определить природу происхождения этих первооснов окажется трудновыполнимой из-за приписывания этим сущностям свойств, нередко несовместимых и даже исключающих друг друга. С учетом этих предварительных замечаний проанализируем сущность отмеченных первоначал. Единое трактуется Платоном, главным образом, как основа всякого бытия и действительности, как первоначало. Единое не имеет никаких признаков или каких-либо свойств, по которым можно было бы определить его сущность. Оно не имеет частей и, следовательно, не может иметь ни начала, ни конца, ни середины. Одновременно единое не есть бытие, а выступает как ничто. Единое выступает как единое, но одновременно как многое и бесконечное множество. В конечном итоге единое трактуется Платоном как нечто, о чем вообще ничего определенного сказать нельзя, так как оно выше всех доступных человеческому разуму пониманий — превосходит всякое бытие, любые ощущения и всякий уровень мышления. Главное, что с определенностью можно сказать о едином, отмечает Платон в “Пармениде” — это то, что “если единое не существует, то и иное не существует”. Первопричиной всякого сущего — явлений и вещей — у Платона выступает также ум. Разумеется, ум трактуется Платоном не только онтологически, но и гносеологически. Рассматривая ум как одну из первопричин, Платон говорил, что именно ум вместе с другими первопричинами составляет суть Вселенной, и поэтому мудрецы считают, что “ум у нас — царь неба и земли...”. Ум не только одна из основных составляющих Вселенной, он также вносит порядок и разумение в нее. “Ум устрояет (устраивает) все”, в том числе явления, достойные “мирового порядка — Солнца, Луны, звезд и всего круговращения небесного свода”. У Платона встречаются высказывания, в которых ум выступает как жизнь, как нечто живое, но, в действительности, ум рассматривается не как какое-либо живое существо или свойство, а скорее как рациональное родовое обобщение всего того, что живет, обладает способностью жить. Выражено это в достаточно обобщенной, можно сказать, метафизической форме. Третья основная онтологическая субстанция у Платона — душа, которая подразделяется на “мировую душу” и “индивидуальную душу”. Естественно, что в качестве субстанции выступает “мировая душа”. Происхождение души трактуется Платоном неоднозначно. Как и при характеристике сущности двух предыдущих субстанций у Платона встречается немало противоречивых суждений. С учетом сказанного платоновскую “мировую душу” можно представить как нечто созданное из смешения вечной сущности и той сущности, которая зависит от времени. Душа выступает как сущее для того, чтобы объединить мир идеи с телесным миром. Она возникает не сама по себе, а по воле демиурга, под которым подразумевается “вечносущий бог”. Подытоживая онтологическое учение Платона, следует сказать, что в качестве первопричины всего сущего он рассматривает идеальные субстанции — “единое”, “ум”, “душу”, которые существуют объективно, независимо от сознания человека. Теория познания Платона базируется не на чувственных знаниях, а на познании, любви к идее. Схема этой концепции строится по принципу: от вещественной телесной любви по восходящей линии к любви души, а от нее к чистым идеям. Платон считает, что ни чувства, ни ощущения в силу своей переменчивости никогда и ни при каких условиях не могут быть источником истинного знания. Самое большее, что могут выполнить чувства, — это выступить в качестве внешнего стимулятора, побуждающего к познанию. Результат ощущений чувств — это формирование мнения о предмете или явлении, истинное знание — это познание идей, возможное только с помощью разума. Большое внимание Платон уделяет разработке вопросов диалектики. При этом следует учесть, что его отношение к диалектике менялось по мере эволюции его философских взглядов вообще. Наиболее полно свое учение о диалектике Платон выразил в диалогах “Парменид” и “Софист”. Если в целом резюмировать его взгляды по этой проблеме, то следует отметить, что диалектика у него рассматривается как основная наука, так как с ее помощью определяется сущность всех других наук. Достигается это благодаря тому, что диалектика выступает и как наука, и как метод. В качестве метода диалектика выступает благодаря тому, что помогает четко разделять единое на многое, сводить многое к единому, позволяет представить целое как раздельно-единую множественность. Вот какой путь исследования предлагает Платон философу-диалектику: “Различать все по родам, не принимать один и тот же вид за иной и иной за тот же самый — неужели мы не скажем, что это (предмет) диалектического знания? — Кто, таким образом, в состоянии выполнить это, тот сумеет в достаточной степени различить одну идею, повсюду пронизывающую многое, где каждое отделено от другого; далее он различает, как многие отличные друг от друга идеи охватываются извне одною и, наоборот, одна идея связана в одном месте совокупностью многих, наконец, как многие идеи совершенно отделены друг от друга. Все это называется уметь различать по родам, насколько каждое может взаимодействовать (с другим) и насколько нет”. Социальная философия Большой интерес представляет социальная философия Платона. По существу, он был первым из греческих мыслителей, кто дал систематическое изложение учения о государстве и обществе, которые он, судя по всему, в действительности, отождествлял. Государство Платона Государство, по Платону, возникает из-за естественной потребности людей к объединению с целью облегчения условий своего существования. Согласно Платону, государство “возникает..., когда каждый из нас не может удовлетворить сам себя, но нуждается еще во многом. Таким образом, каждый человек привлекает то одного, то другого для удовлетворения той или иной потребности. Испытывая нужду во многом, многие люди собираются воедино, чтобы обитать сообща и оказывать друг другу помощь: такое совместное поселение и получает у нас название государства...”. Разрабатывая концепцию идеального государства, Платон исходит из того соответствия, которое, по его мнению, существует между космосом в целом, государством и отдельной человеческой душой. В государстве и в душе каждого отдельного человека имеются одни и те же начала. Трем началам человеческой души, а именно, разумному, яростному и вожделеющему, в государстве соответствуют три аналогичных начала — совещательное, защитное и деловое, а последнее в свою очередь формирует три сословия — философов-правителей, воинов-защитников и производителей (ремесленников и земледельцев). Государство, по Платону, может считаться справедливым лишь в том случае, если каждое из трех его сословий выполняет в нем свое дело и не вмешивается в дела других. При этом предполагается иерархическая соподчиненность этих начал во имя сохранения целого. В государстве могут существовать три основные формы правления — монархия, аристократия и демократия. В свою очередь, каждая из них делится на две формы. Законная монархия — это власть просвещенного царя, незаконная — тирания; власть просвещенных и немногих — аристократия, власть немногих, думающих только о себе, — олигархия. Демократия как власть всех может быть законной и незаконной. Симпатии Платона однозначно на стороне царской власти. Каждая форма государства, по Платону, гибнет из-за внутренних противоречий. Поэтому, чтобы не создавать в обществе предпосылок для волнений, Платон ратует за умеренность и средний достаток и осуждает как чрезмерное богатство, так и крайнюю бедность. Управление государством Платон характеризует как царское искусство, главным для которого будет наличие истинного царского знания и способность управлять людьми. Если правители имеют такие данные, то будет уже неважно, правят ли они по законам или без них, добровольно или против воли, бедны они или богаты: принимать это в расчет никогда и ни в коем случае не будет правильным. |
Жизнь Платона
http://www.bm-info.ru/pages/39.htm
Платон, согласно заслуживающим доверия указаниям Гермодора и Аполлодора и как гласит древнее предание — 7-го Фаргелиона этого года (26–30 мая). Его родители, Аристон и Периктиона, принадлежали к древним знатным родам. Говорят, что вначале он был назван по своему деду Аристоклом. Общественное и политическое положение его семьи обеспечивало тщательное развитие его высокоодарённого духа, и вместе с тем оно должно было с самого начала склонить к аристократии эту благородную натуру. Художественное дарование, которое восхищает нас в сочинениях Платона, сказалось в поэтических опытах его юности. В философии он пользовался сначала преподаванием Кратила; на двадцатом году его жизни началось его общение с Сократом, в дух которого он в течение восьмилетней тесной близости проник глубже, чем кто-либо иной. Но, по-видимому, этими годами он воспользовался также и для того, чтобы ознакомиться с учениями более ранних философов. После смерти Сократа (при которой он будто бы не присутствовал — так гласит его — вероятно измышленное — свидетельство в «Федоне» 59 В.) он вместе с другими последователями Сократа отправился в Мегару к Евклиду (согласно неоспоримому свидетельству Гермодора, прежде всего, чтобы избегнуть возможного преследования); но, по-видимому, он жил в Мегаре недолго и отправился затем в путешествие, во время которого он посетил Египет, Кирену и, быть может, уже тогда познакомился с пифагорейцами в Нижней Италии. Из этого путешествия он вернулся в Афины и долго действовал здесь не только в качестве писателя, но и в качестве учителя, прежде чем отправился на Сицилию (около 388 г., в возрасте сорока лет). Здесь вероятно через посредство Диона, он попал ко двору старшего Дионисия, но впал в такую немилость у последнего, что был передан им спартанцу Поллису, который привёз его на рынок рабов в Эгину. Выкупленный киренцем Анникеридом, он вернулся в Афины, где открыл (или возобновил) свою школу в гимнасии Академа; позднее он перенёс эту школу в свой сад, находившийся по соседству. Наряду с философией он преподавал также и математику и принадлежал к первым её знатокам своего времени; кроме диалогического преподавания, он читал и связные лекции (это с достоверностью установлено, по крайней мере, для позднейшего времени); личная связь научного кружка выражалась в ежемесячных сисситиях (общих обедах). Он воздерживался от политической деятельности, так как не находил почвы для неё в тогдашних Афинах. Но когда после смерти старшего Дионисия Дион пригласил его посетить его преемника, он последовал этому приглашению, и, несмотря на его неблагоприятный исход, он ещё раз посетил Дионисия, по-видимому, ради Диона, в 361 г.; при этом, однако, благодаря недоверию тирана, он подвергся опасности, из которой его освободили лишь Архит и его друзья, тогдашние руководители могущественного тарентинского государства. Вернувшись в Афины, он продолжал свою научную деятельность с неослабленными силами вплоть до своей смерти. Он умер в 347 г. до P. X. на 81 году своей жизни. О его характере древний мир говорит с почти единодушным почитанием. Из его писаний перед нами выступает образ духа, постоянно устремлённого, несмотря на все разочарования, на идеальное, — духа, достигшего нравственной красоты в гармоническом равновесии всех сил и возвышающегося с олимпийским спокойствием над миром явлений. И это представление о нем нашло себе выражение в тех мифах, которые уже давно поставили философа в связь с дельфийским богом. |
Сочинения Платона
http://www.bm-info.ru/pages/40.htm
Литературная деятельность Платона простирается на период более чем в 50 лет. Она началась, вероятно, вскоре после смерти Сократа и продолжалась вплоть до его собственной смерти. Все сочинения, которые он сам предназначал для опубликования, сохранились; но к подлинным сочинениям примешалось немало подложного. Наше собрание объемлет, кроме семи мелких диалогов, признанных уже в древности подложными, 35 диалогов, сборник определений и 13 писем. Часть этих сочинений, наряду с внутренними основаниями подтверждается свидетельствами Аристотеля. «Республика», «Тимей», «Законы», «Федон», «Федр», «Пир», «Горгий», «Менон», «Гиппий» (меньший) приводятся Аристотелем отчасти определенно в связи с именем Платона, отчасти в такой форме, которая ясно предполагает их Платоново происхождение; «Теэтета», «Филеба», «Софиста», «Политика», «Апологию» он столь явно принимает во внимание, что нельзя сомневаться ни в его знакомстве с этими сочинениями, ни в том, что он приписывал их Платону; и сходно обстоит дело с «Протагором» и «Критоном». Менее достоверно это в отношении «Лисида», «Хармида», «Лахета», «Кратила» и большего «Гиппия»; «Евтидема» упоминает лишь «Евдемова этика»), «Менексена» — по-видимому, интерполированная цитата. Но так как нельзя утверждать, что Аристотель должен был в своих, дошедших до нас трудах, упомянуть все известные ему сочинения Платона, то из того обстоятельства, что он не цитирует какого-либо сочинения, можно было бы умозаключить к его незнакомству с ним лишь в том случае, если бы было возможно доказать, что в случае знакомства с ним он непременно цитировал бы его в определённом месте; а такого доказательства фактически невозможно представить. Что касается внутренних признаков для отличения подлинного от подложного, то не нужно упускать из виду следующих соображений: с одной стороны, умелое подражание в подложном сочинении может ему придать вид подлинности; с другой стороны, даже Платон не мог создавать только одинаково совершенные произведения; кроме того, такой богатый гений не должен был ограничиваться однородной формой изложения; в отдельных диалогах он мог ограничиваться подготовительными рассуждениями, оставляя невысказанным своё последнее слово; далее, его воззрения, как и форма изложения должны были изменяться в течение полустолетия; наконец, многое кажется нам странным, быть может, лишь потому, что мы не знаем, по какому поводу написано то или иное произведение и кого оно имеет в виду. Из новейших учёных все или почти все признают подлинность Протагора, Горгия, Федра, Федона, Теэтета, Республики, Тимея. Софист, Политик и Парменид отвергаются Зохером (Socher) и Шаршмидтом (Schaarschmidt), отчасти также Зуковом (Suckow), Ибервегом (Ueberweg), Виндельбандом и др., Филеб—Шаршмидтом, Горном и Дерингом, Кратил—Шаршмидтом, Менон и Евтидем — Астом (Ast) и Шаршмидтом; однако, эти диалоги достоверны отчасти своим внутренним характером, отчасти свидетельствами Аристотеля и ссылками на них в других произведениях Платона; и то же можно сказать о Критии, который отвергают 3охер и 3уков, и об Апологии и Критоне, которые отвергает Аст [Критона в последнее время также Мейзер (Meiser)]. Хорошо засвидетельствованный «Гиппий меньший» также может быть по внутренним основаниям признан юношеским произведением Платона, равно как «Евтифрон», подлинность которого ещё недавно оспаривал Наторп; ещё менее трудностей в этом отношении представляют «Лисид», «Хармид» и «Лахет». Напротив, «Менексену» вряд ли удастся устоять против критики; и веские основания говорят против подлинности «Иона», и ещё более — против подлинности «Большого Гиппия», «Первого Алкивиада» и «Клитофона». «Второй Алкивиад», «Феаг», «Антерасты», «Эпиномис», «Гиппарх» и «Минос» признаются почти только одним Гротом (на основании предполагаемой им достоверности александрийских списков; точно так же почти всеми признана подложность «Определений», а из «Писем», возникших в разное время, ни одно не имеет автором Платона. Время составления произведений Платона лишь относительно немногих из них может быть приблизительно установлено на основании упоминания в них современных событий или на основании достоверных показаний. Порядок их составления можно объяснить либо заранее составленным планом, либо собственным развитием Платона, либо случайной зависимостью от отдельных мотивов и поводов, побудивших к составлению каждого произведения; первое из этих объяснений было односторонне выставлено Шлейермахером, второе — Германом, третье — Зохером и Астом, тогда как большинство новейших исследователей признают относительную правомерность всех трёх объяснений, но впрочем весьма различно судят о роли каждого из этих оснований в общем итоге. Для разрешения этого вопроса и определения порядка, в каком были составлены отдельные произведения, нам не приносят помощи перешедшие из древности разделения диалогов, в том числе трилогии, на которые разделил пятнадцать диалогов Аристофан из Византия (около 200 г. до P. X.) и тетралогии, на которые разделил все диалоги Фрасилл (в эпоху императора Тиберия). Поэтому, если оставить в стороне скудные хронологические данные, то у нас имеются только внутренние признаки, из которых вернейшие опорные точки дают ссылки, прямые или косвенные, одних диалогов на другие и обнаруживающееся в каждом диалоге состояние философских воззрений; наряду с этими признаками приходится принимать во внимание характер художественного изображения и языка; с другой стороны, доселе ещё не удалось заимствовать из двух последних указаний решающее мерило для всего распорядка Платоновых сочинений; наконец, допущение Мунка, что порядок диалогов определяется возрастом, в котором выведен в каждом из них Сократ, совершенно не выдерживает проверки. На основании этих признаков мы можем, прежде всего, отнести вместе с Германом часть диалогов к «сократовскому» периоду Платона, т. е. к эпохе, когда он по существу стоял ещё на точке зрения своего учителя и когда ещё изложение также носит некоторый отпечаток сухости сократовских бесед. Сюда относятся «Гиппий Меньший», «Евтифрон», «Апология», «Критон», «Лисид», «Лахет», «Хармид» и, в качестве высшей и завершительной точки этого ряда, — «Протагор». Напротив, уже в «Горгии», «Меноне» и «Евтидеме», и ещё определённее в «Теэтете», «Софисте», «Политике», «Пармениде» и «Кратиле» выступают учения об идеях, о предсуществовании, бессмертии и странствиях души, и вместе с тем доказательства знакомства с пифагореизмом; поэтому мы не имеем права, вместе с Германом, относить «Евтидема», «Менона», «Горгия» ещё к «сократовскому» периоду, диалектические диалоги (Теэтет и пр.) — к «мегарскому» периоду — для которого не имеется достаточно исторических данных, — выводить знакомство Платона с пифагорейской философией из его сицилийского путешествия и помещать «Федра» в эпоху после этого путешествия (3871/6 до P. X.). Напротив, если и нельзя, вместе со Шлейермахером, считать «Федра» первым произведением Платона, или относить его даже, как это делает Узенер (Useпег, Rhein. Mus. XXXV, 131 и сл.), к 402/3 г. до P. X., то все же многое говорит за то, что он составлен непосредственно вслед за «Меноном» (который, согласно хронологической дате, выводимой из одного его места — 90 А, не мог быть написан ранее 395 г.) и «Горгием», около 394 г.; 2 поэтому надо полагать, что главным образом намерение методически обосновать свое учение и потребность защитить его (против Антисфена и Евклида) заставили Платона лишь постепенно, шаг за шагом, развивать в диалектических диалогах те исследования, результат которых он суммарно возвестил в «Федре». Из этих диалогов «Теэтет», вероятно, составлен около 391 г.; 3 в ближайшие годы после этого по-видимому, написаны «Софист», «Политик» и «Парменид». «Пир» написан не ранее 385 г., но, вероятно, и не позднее 384 г.; после, него, по-видимому, идут «Федон» и «Филеб». К последнему примыкает «Государство», которое, быть может, не появилось одновременно во всем своём объёме, но которое мы не имеем оснований, вместе с Германом, Кроном, Пфлейдерером, Виндельбандом, Узенером, Роде, Иммишем, Дерингом и др., раздроблять на разнородные части, не объединенные общим планом. Вслед за «Государством» идёт «Тимей», продолжение которого — «Критий» — осталось незаконченным, вероятно, вследствие последнего сицилийского путешествия Платона. «Законы», самое обширное из произведений Платона, занимали престарелого философа, без сомнения, в течение ряда лет и были изданы ишь после его смерти. |
Характер, метод и части платоновской системы
http://www.bm-info.ru/pages/41.htm
Философия Платона есть одновременно и продолжение, и восполнение философии Сократа. Платон столь же мало, как и его читатель, имел в виду одно только теоретическое исследование: всё поведение людей должно быть проникнуто и руководимо мыслями, которые находит философ, вся нравственная жизнь людей должна быть реформирована наукой; и вместе с Сократом он убеждён, что )та реформа может быть основана только на знании, и что истинное знание — лишь то, которое исходит из познания понятий. Но он хочет развить это знание в систему; при этом он первый среди греческих философов принимает во внимание всех своих предшественников и пользуется всеми точками соприкосновения с прежними учениями; тем самым в развитии системы он выходит далеко за пределы сократовского философствования: из сократовской диалектики вырастает его учение об идеях, из этических принципов его учителя — развитая система этики и политики; и то и другое он дополняет не только антропологией, тесно связанной с его метафизикой и этикой, но и философией природы, которая, в согласии с его общей точкой зрения, восполняет самый существенный пробел Сократовой философии. Этой потребности в систематике соответствует то, что научные приёмы Сократа не только фактически расширяются и углубляются Платоном при образовании и развитии понятий, но что и правила этих приёмов точнее определяются, — и этим подготовляется появление аристотелевской логики. Однако в сочинениях Платона удерживается сократовская манера диалогического развития мыслей, ибо истина не даётся в готовом виде, а ею можно обладать, лишь если самостоятельно добываешь её; но личная беседа заменяется здесь художественно измышленным диалогом, и последний постепенно все более приближается к характеру длительной лекции. Центральной фигурой этих бесед является Сократ: Платон употребляет этот приём частью из пиетета, частью из художественных соображений, частью и главным образом потому, что философию, как живую силу, можно изобразить лишь в лице совершенного философа. Оживлению этого изображения содействуют также мифы, в которых, как и в остроумной драматической обстановке многих диалогов, сказывается поэтическая натура Платона; но вместе с тем эти мифы свидетельствуют о пробелах в его системе, так как они вторгаются обыкновенно именно там, где предмет не допускает более точного научного определения. Ксенократово деление философии на диалектику, физику и этику, если не по форме, то по существу встречается уже у Платона; но этим систематическим изысканиям предшествуют пропедевтические, которые занимают наибольшее место в произведениях его ранней юности и встречаются ещё и в позднейших произведениях. |
Пропедевтическое обоснование платоновской философии
http://www.bm-info.ru/pages/42.htm
Чтобы установить правомерность и задачу философии, Платон показывает, что как обычному сознанию, так и софистическому просвещению, которое хотело стать на его место, присущи недостатки, которых может избегнуть лишь философское познание и жизнь, основанная на последнем. Обычное сознание в теоретическом отношении есть представляющее сознание, оно ищет истины частью в восприятии, частью в представлении или мнении; его практический характер выражается в обычной морали и в господствующих нравственных принципах. Платон со своей стороны показывает, что знание не состоит ни в восприятии, ни в правильном представлении; ибо восприятие показывает нам не каковы вещи в их бытии, а лишь каковыми они нам кажутся, и именно поэтому предметам восприятия присущи самые изменчивые и противоположные определения; представление же, даже если оно правильно по своему содержанию, не сознает своих оснований; кто сообщает представление, тот не поучает, а только уговаривает слушателя, и потому представлению всегда грозит опасность превратиться в заблуждение; в то время как знание всегда истинно, представление может быть как истинным, так и ложным; но даже правильное представление есть лишь нечто среднее между знанием и незнанием. Совершенно так же, по мнению Платона, обстоит дело и с обычной добродетелью. Опираясь на привычку и правильное представление, а не на знание, и потому не имея подлинных учителей, добродетель) отдана на волю случая и она так мало отдаёт себе отчёт в самой себе, что разрешав творить не только добро, но и зло (в отношении друзей — добро отношении врагов — зло), и так нечиста по своим мотивам, что ум обосновывать нравственные требования лишь на удовольствии и позе. Лишь знание даёт обеспечение правильности поведения, потому что поведение всё определяется намерением действующего, и никто не бывает добровольно дурным и поэтому Платон в своих ранних произведениях сводит вместе с Сократом все добродетели к знанию не объясняя, можно ли, — и если да, то в каком смысле — тем не мене" говорить о многих добродетелях; и точно так же он объявляет познание единственной целью жизни человека, за которую а должен отдать все остальное. Но это познание не может быть найдено у тех, кто сами объявляли себя учителями добродетели — у софистов; к последним Платон не может отнестись вполне объективно, ибо чувствует настойчивую потребность отделить себя от них; напротив, их учение способно, по его мнению, разрушить все основы знания и нравственности. Положение, что человек есть мерило всех вещей, что истинно все, что каждому кажется истинным, уничтожает всякую истину и тем самым свою собственную истинность; его можно также опровергнуть, сопоставив мнения о будущем. Утверждение, что удовольствие есть высшая цель знаний, что каждому дозволено всё, что ему нравится, смешивает добро с приятным, существенное и неизменное с преходящим, не допускавшим никакого точного отграничения, безусловно ценное — с тем, что может быть и хорошим, и дурным, и что обыкновенно обусловлено наличностью своей противоположности — неудовольствия. Софистику, устанавливающую эти принципы, как и риторику, пользующуюся ими с практическими целями, следует признать противоположностью всякого истинного искусства жизни, всякой истинной науки, — одним из тех вырождений искусства или противо-научных способностей, которые ставят видимость на место бытия. Лишь философия действительно даёт то, что обещает софистика. Корнем её является эрос, стремление смертного возвыситься до бессмертия — стремление, которое, переходя постепенно от чувственного к духовному, от единичного к общему, находит свою истинную цель лишь в созерцании и изображении идей. Средством же к познанию идей является отвлечённое или диалектическое мышление, которое имеет двойную задачу: образование понятий, с помощью которого мы восходим от единичного к общему, от обусловленного к безусловному, и разделение понятий, которое методически ведёт нас, через естественные промежуточные звенья, от общего к частному, и тем самым даёт нам знание о взаимном отношении между понятиями, их согласуемости или несогласуемости, их подчинении и соподчинении. В образовании понятий Платон следует тем же принципам, что и его учитель, только формулируя их более отчётливо; при этом своеобразным вспомогательным средством ему служит проверка гипотез по их выводам; в диалоге «Парменид» этот приём, под влиянием Зенона, приобретает форму антиномического развития понятий. В отношении разделения понятий Платон требует, чтобы оно основывалось на качественных различиях вещей и подвигалось вперёд непрерывно, не пропуская промежуточных членов, диалектическое и эристическое ведение рассуждений) и поэтому он отдаёт предпочтение делению надвое перед иными родами деления. Диалектику, как показывает Платон в «Кратиле», принадлежит также решение вопроса о правильном словоупотреблении, так как правильность словесного выражения всецело зависит от того, в какой мере оно способно изобразить сущность обозначаемой вещи; с другой стороны, было бы нелепо искать в словах объяснения, которые даёт лишь понятие вещи. — Если у Сократа отвлечённое познание и нравственное поведение теснейшим образом связаны между собой, то так же обстоит дело и у Платона: по его воззрению, философия да только объемлет всякое знание, поскольку оно правильно осуществляется, но она — и она одна — безусловно обеспечивает также выполнение нравственных задач. Она есть подъятие всего человека из чувственной жизни, обращение духа к идее; все остальное воспитание и образование является лишь подготовкой к ней: таково воспитание характера с помощью музыки и гимнастики, которое приучает людей творить добро и любить прекрасное, воспитание мышления через математические науки, основная задача которых состоит в том, чтобы вести человека от чувственного к нечувственному; но истинный орган философии есть искусство отвлечённого мышления, диалектика, и истинным предметом этого мышления являются идеи. |
Диалектика или учение об идеях
http://www.bm-info.ru/pages/43.htm
Если Сократ объявил, что лишь познание понятий даёт истинное знание, то Платон переходит к дальнейшему утверждению, что лишь то, что мыслится в понятиях — формы вещей или идеи — обладает истинным и первичным бытием. Это положение явилось выводом из положения Сократа в силу предпосылки, которую Платон разделял с Парменидом, а именно, что лишь сущее, как таковое, может быть познаваемо и что поэтому истинность наших представлений обусловлена реальностью их предмета и невозможна без последней, что, следовательно, объект мышления должен столь же резко отличаться от объекта представления, как само мышление — от представления. С этой точки зрения реальность идей являлась необходимым условием для возможности научного мышления. Но тот же самый итог получался и в рассмотрения бытия как такового. Всё, что мы воспринимаем, подлежит (как показал Гераклит) непрерывному изменению; оно всегда колеблется между противоположными состояниями и никогда не выражает чисто и сполна ни одного из своих качеств; пребывающим, тождественным самому себе, ни с чем не смешанным может быть только то, что, будучи недоступно чувственному восприятию, познаётся одним лишь мышлением. Всё единичное многообразно и разделено; но отдельные вещи становятся тем, что они суть, лишь через общую им сущность, улавливаемую в понятии. Всё становящееся имеет своей целью некоторое бытие: оно таково, потому что ему следует быть таковым (мир, как учили Анаксагор и Сократ, есть творение разума); и точно так же всё наше действование должно служить разумной цели. Но эти цели могут заключаться лишь в осуществлении того, в чем мышление усматривает неизменные образцы вещей — в осуществлении понятий. Таким образом, во всех отношениях, как полагает Платон, мы вынуждены видеть единственное подлинное бытие в нечувственной сущности вещей и отличать её от их чувственного проявления. Эту сущность вещей философ, как это явствует уже из вышесказанного, усматривает в их форме, т. е. в общем, в том, что одинаково присуще ряду единичных существ, в их общем понятии. «Мы принимаем идею там, где мы обозначаем множество отдельных вещей одним и тем же именем». Напротив, единичная вещь как таковая (например, душа, — как это полагал Риттер и др.), никогда не может быть идеей. Но это общее, согласно Платону — спор которого с Антисфеном вращается вокруг этого пункта — существует не только в нашем мышлении, и не только в мышлении Божества. Напротив, оно существует само по себе и в себе, сохраняет всегда одну и ту же форму, недоступно никакому изменению; будучи вечным прообразом отдельных вещей, соучаствующих в нем, оно отделено от последних, и созерцаемо лишь разумом; идеи суть, как их обычно называет Аристотель, (обособленное); и именно в этом своём самостоятельном бытии они образуют единственную подлинную и первичную реальность, которой все становящееся и преходящее обязано той долей реальности, которая ему присуща. Поэтому Платон называет их сущностью, подлинно сущим или существом вещей, и так как для каждого класса вещей существует лишь одна идея, то они называются также (единицами или монадами). Таким образом, они противостоят множественности вещей своим единством, их изменчивости — своей неизменностью. Если в чувственном мире мы вместе с Гераклитом можем найти лишь становление, то идеи показывают нам бытие, в котором Платон, вместе с высоко ценимым им Парменидом, видит единственный предмет науки. Но все же он не мыслит это бытие, подобно элейцам, лишённым всякого различия: в диалоге «Софистов» он показывает, что всякое сущее, в качестве определённого, несмотря на своё единство обладает множеством качеств, и в своём отличии от всего остального содержит в себе бесконечно много небытия (т. е. инобытия), что поэтому в отношении всякого понятия надлежит исследовать, с каким другим понятием оно может или не может вступать в общение; и в диалоге «Парменид» он косвенным путём опровергает как допущение, что существует только множественность без единства, так и противоположное допущение, что существует одно единство без множественности. Поэтому в позднейшем своём периоде он, примыкая к пифагорейцам, обозначал идеи как числа; в его произведениях эта форма изложения ещё не встречается, но все же к ней приближается «Филеб», так как в нём с явственной ссылкой на пифагорейское учение (и в частности на Филолая), утверждается, что не только вещи, но и внутренне единые вечные сущности состоят из единого и многого, содержат в себе предел и беспредельность. И точно так же неизменность идей не должна быть понимаема так, чтобы было невозможно постигнуть их как причины становящегося и изменчивого. Ведь последнее может приобрести бытие, в котором оно соучаствует, лишь от идей; и действительно, Платон в «Федоне» называет идеи причинами, в силу которых все становится тем, что оно есть — идея блага есть причина всего совершенства, всего бытия и познания; с благом же совпадает божественный разум, и на том самом месте, которое обычно занимают идеи, мы встречаем в Филебе «причину», от которой происходит всякий порядок и разум в мире. Ещё определённее показывает «Софист» — истинно сущее должно мыслиться как действенная сила, и что поэтому ему следует приписать движение, жизнь, душу и разум. Но как это согласуется с неизменностью идей, — это Платон не пытайся указать, и чем более он развивал свои мысли в систему, тем более данамическое понимание идей, как действующих сил, должно было отступать на задний план перед онтолого-телеологическим пониманием, согласно которому они суть неизменные формы и прообразы вещей. Так как идеи суть не что иное, как общие понятия, гипостазированные и превращённые в метафизические реальности, то должны иметься идеи всего, что может быть сведено к общему понятию и обозначено одинаковым именем. И Платон действительно сделал этот вывод. Мы встречаем в его произведениях идеи всего возможного, не только субстанций, но и качеств, отношений и деятельностей, не только идеи естественных вещей, но и идеи произведений искусств, не только идеи ценного, но и идеи дурного и ничтожного: величину саму по себе, двоицу саму по себе, имя само по себе, кровать саму по себе, раба самого по себе, идеи грязи, несправедливости, небытия и т. д. Лишь в позднейший период Платой ограничивал идеи естественными вещами. Все эти идеи стоят между собой в определённом отношении, систематическое изложение которого есть задача науки. Однако не только мысль об априорной конструкции этой системы понятий чужда Платону, но почти не даёт и зачатка логического её изложения. Более подробно он высказался лишь о высшей вершине этой системы, признав за таковую идею блага. Все в мире таково, как оно есть, потому что так было лучше всего ему быть, и все можно действительно понять, лишь если свести его к благу, как его высшей цели. Эта мысль приобретает для Платона ту форму, что благо есть последняя основа всего бытия и познания, что идея блага, возвышаясь над бытием и познанием, дарует сущему его реальность, познающему — его разумность и знание. Таким образом, благо, как абсолютна; основа всего бытия, совпадает для него с божеством, которое в «Тимее: характеризуется теми же чертами, как и благо, а в «Филебе» отождествляется с божественным разумом. Но, конечно, благо, как и все идеи, должно было бы быть общим, и, в качестве высшей идеи, самым общим, высшим родовым понятием, и потому возникает вопрос, как оно одновременно может быть божеством или личностным существом. Однако Платон, без сомнения, столь же мало возбуждал этот вопрос, сколь мало он вообще поднимал вопрос о божестве как личности. |
Физика Платона. Материя и мировая душа
http://www.bm-info.ru/pages/44.htm
Если каждая идея едина, то объемлемых ею вещей неопределённо много; если идея вечна и неизменна, то вещи возникли, преходящи и находятся в непрерывном изменении; если идея чисто и сполна совпадает со своей сущностью, то относительно вещей этого никогда не бывает; если идее присуще совершенное бытие, то вещи витают между бытием и небытием, подобно тому, как представление, предметом которого они являются, есть нечто среднее между знанием и незнанием. Это несовершенство чувственного бытия, по мнению Платона, может быть объяснено лишь тем, что оно лишь отчасти происходит от идеи, отчасти же — от иного начала; и так как все, что в нем есть реального и совершенного, исходит от идеи, то сущность этого второго начала можно искать лишь в том, что отличает чувственное явление от идеи; его можно мыслить только как неограниченное, безусловно изменчивое, не-сущее и непознаваемое. Таковы именно определения, которые Платон приписывает этой основе чувственного бытия, которую принято называть с помощью обозначения, ведущего начало от Аристотеля, платоновской материей. Он описывает её как неограниченное позднее (согласно Аристотелю) он называл её «большим и малым» он говорит о ней, как о том, что само по себе бесформенно, лежит основе изменчивых форм явлений и принимает их в себя, как о пространстве, которое даёт убежище всему становящемуся; он описывает её как нечто, что не может быть познано ни мышлением, ни восприятием и представлением, но что может быть лишь с трудом выведено посредством (смутного рассуждения); и с этим согласуется, что, согласно Аристотелю, Евдему и Гермодору он обозначал её прямо как не-сущее. Ведь уже Левкипп и Демокрит отождествили пустое пространство с не-сущим, и если в чувственных вещах смешано бытие и небытие, и все бытие имеет своим источником идеи, то на долю второй их составной части, материи, остаётся лишь небытие; если мыслящее познание направлено на безусловно сущее, представление и восприятие на то, что стоит посередине между бытием и небытием, то только небытием может быть то, что не познаётся ни тем, ни другим путём. Поэтому под так называемой материей Платона мы должны понимать в его смысле не массу, заполняющую пространство, а только само пространство; и он нигде не называет её тем, из чего возникают вещи, а всегда — тем, в чем возникают вещи: тела образуются, по его мнению, в силу того, что некоторые части пространства объемлются формами четырёх элементов; что они не возникают из телесной массы, — это с очевидностью вытекает из утверждения Платона, что при переходе друг в друга элементы разлагаются на мельчайшие, ограничивающие их поверхности и затем снова складываются из них. Конечно, строгое проведение этой теории было трудно, и потому Платон изображает дело и так, что божество, когда оно приступило к образованию элементов, имело перед собой «все видимое» как хаотическую, беспорядочно движущуюся груду. Однако, это изображение ни в коем случае не может быть принято в буквальном смысле, ибо оно не подходило бы и к заполняющей пространство массе, в остальном лишённой всякой формы и определённости, ибо такая масса, согласно категорическому заявлению Платона, не была бы видима и не могла бы даже временно отпечатлеть на себе «следы» элементов. Но раз уж приходится различать эту форму изложения от собственного мнения Платона, то ничто не мешает нам отнести и изображаемое здесь сгущение пространства в материю к мифическим чертам, которыми так изобилует «Тимей». Поскольку вещи отличаются от идей только наличным в них не-бытием, реальное тождественно в тех и других, и вещи обязаны всем бытием, которое в них есть, присутствию идей или своему соучастию в идеях. Поскольку, с другой стороны, это «не-сущее» обусловливает все же все качества, которыми телесное отличается от бестелесного, в нем необходимо признать второй род причинности, наряду с причинностью идей, — именно слепую, неразумную необходимость, которая относится не к целям природы, а к условиям их осуществления и ограничивает разум в последних; наряду с тем, что вещи заимствуют от идей, в них есть другая составная часть, которой мы также должны приписать бытие, но лишь иного рода, чем бытие идей: идеи и вещи отделены друг от друга, первые суть прообразы, вторые — отображения. С одной точки зрения платоновская система является если не пантеистической (ибо многие идеи не суть только части или эманации одной высшей идеи), то монистической или чистым идеализмом: вещи имманентны идеям. Рассматриваемая с другой точки зрения, она представляется дуалистической: идеи отделены от вещей, как и вещи от идей. Но своеобразие платоновской системы можно понять, лишь уяснив себе, что Платон не мог воздержаться ни от одной из этих точек зрения и потому не мог ни последовательно провести одну из них, ни без противоречий примирить их между собой. Но если телесное отделено от идеи таким большим расстоянием, как это принимает Платон, то тем более необходимо промежуточное звено, которое соединяло бы то и другое, и таковым может быть только душа. Только душа, как самодвижущее начало, может быть основанием движения и жизни для телесного мира; лишь посредством души может быть внедрён в телесный мир разум и может быть создан порядок во вселенной, способность представления и мышления в отдельных разумных существах. Тимей даёт изображение образования мировой души, изукрашенное многими фантастическими чертами; в качестве подлинного мнения Платона можно признать лишь то, что душа стоит посередине между идеями и телесным миром и соединяет то и другое, что она бестелесна и тождественна самой себе, подобно миру идей, но распространена в телесном мире и с помощью присущего ей первичного движения движет последний. Кроме того, она объемлет в себе все отношения числа и меры и производит всю закономерность и гармонию в мире; и точно так же весь разум и все познание как в мироздании, так и в единичных существах, обусловлены её разумностью и её познанием. Напротив, вопрос о личном характере души, очевидно, совсем не поднимается Платоном. — То же положение, какое здесь занимает мировая душа, в «Филебе» приписывается «пределу», который также должен быть основанием всякого порядка и всякой меры; а по аристотелевскому изложению учения Платона, это место принадлежит «математическому», исследование которого и у самого Платона служит переходной ступенью к созерцанию идей; только здесь посредствующим звеном между идеей и явлением служит форма, тогда как в отношении души таким посредником является движущая и оживляющая сила. И хотя Платон непосредственно не отождествил обоих этих понятий, но все же нельзя не подметить близкого сродства между ними. |
Мироздание и его части
http://www.bm-info.ru/pages/45.htm
Чтобы объяснить мир из его последних оснований, Платон пользуется в «Тимее» традиционной формой космогонии. По его изложению, мироустроитель (демиург), созерцая прообраз живого существа, создаёт мировую душу, смешивая её из её составных частей, затем придаёт её составу форму четырёх элементов и в заключение строит из них мир и населяет его органическими существами. Однако, не только подробности этого изображения по большей части мифичны, но и в целом оно носит столь мифический характер, что трудно определить с точностью, что в этом изложении выражает действительные научные убеждения Платона. Что он усматривает истинную причину мира в разуме, идеях, божестве, — это стоит вне всякого сомнения; но различение мироустроителя (демиурга) от идей (или точнее: от высшей идеи) принадлежит уже к мифическим чертам; и если, изображая возникновение «мира во времени, он, по-видимому, не отдаёт себе ясного отчёта, что то есть лишь конкретная форма для выражения мысли о зависимости всех вещей от идеальных оснований, то все же оно стоит в столь явном противоречии с иными сторонами его учения, главным образом, с вечностью человеческого духа, что необходимо допустить, что по существу ему важно было только доказать эту мысль; нужно ли для этого возникновение мира во времени, и мыслимо ли последнее само по себе — этого вопроса, надо полагать, он совсем не ставил. Но тем более важна эта общая мысль. В качестве творения разума, мир устроен совершенно целесообразно: лишь конечные причины дают истинное объяснение явлений, материальные же причины суть только условия, без которых не были бы возможны первые. Поэтому Платон придаёт телеологическому пониманию природы гораздо более высокое значение, чем физическому; в «Тимее» он выражает это тем, что внешним образом отделяет одно объяснение от другого и предпосылает второму первое. Первым шагом к образованию мира было составление его основных веществ — четырёх элементов. Платон даёт двоякое выведение последних. С телеологической точки зрения огонь и земля необходимы как условия видимости и осязаемости тел; и далее необходима связь между этими двумя элементами, которая должна состоять в двух пропорциональных величинах, так как дело идёт о телах; и он обозначает вместе с Филолаем четыре из пяти правильных геометрических тел как основные формы огня, воздуха, воды и земли; но затем, идя уже дальше Филолая, конструирует сами эти тела, слагая их из мельчайших прямоугольных треугольников, из которых составлены ограничивающие их поверхности; при переходе одного элемента в другой (что возможно лишь в отношении трёх высших тел) они разлагаются на эти треугольники и вновь слагаются из них. Каждый элемент имеет своё естественное место, к которому он стремится; совокупностью элементов сплошь заполнено все пространство в мире. Мироздание Платон представляет себе как совершенный шар Землю — так же, как шар, покоящийся в середине мироздания; звёзды укреплены на сферах или кольцах (последнее, по-видимому, относится к планетам), вращение которых увлекает их за собой. Когда все звезды возвращаются в своё первоначальное положение, тогда истекает великий мировой год (равный 10 000 лет); по-видимому, Платон ставил в связь с этим мировым годом допускаемые им опустошения Земли через наводнения и пожары. Звёзды суть разумные, блаженные существа, «видимые божества»; и точно так же космос есть воспринимаемое божество, объемлющее в себе все остальные существа, — отражение сверхчувственного божества, не преходящее и не стареющее, совершеннейшее и прекраснейшее из всех творений. |
Антропология Платона
http://www.bm-info.ru/pages/46.htm
Для совершенства мира необходимо, чтобы он так же, как его прообраз, содержал в себе все живые существа. Однако, из этих существ для Платона имеет самостоятельный интерес только человек: растениям и животным он лишь мимоходом посвящает довольно несущественные замечания. Более подробно занимается он в Тимее" человеческим телом; но лишь немногие из этих филологических допущений стоят во внутренней связи с платоновской философией. Душа человека по существу однородна с душой мирового целого, из которой она происходит; имея простую и бестелесную природу, она, в силу присущего ей самостоятельного движения, есть источник движения для своего ела; будучи неразрывно связана с идеей жизни, она не имеет ни конца, ни начала своего существования. Нисходя в земное тело из «лешего мира, души, если они вели чистую жизнь, обращённую к высшему, снова возвращаются туда после смерти; тогда как души, нуждающиеся в исправлении, частью подвергаются загробным наказаниям, частью осуждены на странствие по человеческим и животным телам. В своём прежнем бытии наш дух созерцал идеи, о которых он вспоминает при взгляде на их чувственные отображения. Дальнейшее развитие этих положений Платон дал в мифической форме, относительно которой он сам намекает, что он не придаёт научного значения её отдельным чертам, часто несогласованным между собой; но сами эти положения выражают его действительное убеждение, и лишь в отношении странствования душ возникает вопрос, допускал ли Платон серьёзно вступление человеческих душ в тела животных. Если же, напротив, пытаться отрицать (вместе с Тейхмюллером), что Платон признавал личное бессмертие и предсуществование души, то приходится прибегнуть к совершенно недопустимым перетолкованиям объяснений и доказательств философа, и признавать простой метафорой или приспособлением к обычным взглядам то, что он излагает так своё решительное научное убеждение. При этом также упускают из виду, как тесно связана у Платона вера в бессмертие со всей его философией: она связана, с одной стороны, через посредство учения о воспоминании, с его теорией познания, с другой стороны, через посредство допущения загробного возмездия, с его этикой и теологией, и наконец, через противоположность между вечным, духовным бытием и телесными, преходящими явлениями — со всей его метафизикой. Согласно этим воззрениям, Платон может находить истинную сущность души лишь в её духовной природе, в её разуме. Лишь разум есть божественная и бессмертная часть души; только при вступлении в тело с ним соединилась смертная часть души; и только в мифе, излагаемом в «Федре», предсуществование принадлежит и смертной части. Смертная душа имеет в свою очередь две части: аффективную. Разум пребывает в голове, аффективная часть — в груди, вожделение — в нижней части живота. Как, однако, с этим делением души на три части согласимо единство личной жизни, к какой части души принадлежит самосознание и воля, как в бестелесной душе может все же иметься склонность к чувственному миру, как телесные состояния и физическое происхождение могут иметь то решающее влияние на характер человека, которое им приписывает Платон, — на все это Платон не даёт никакого ответа. Столь же мало находим мы у него исследования о природе самосознания и воли; и если он решительно утверждает свободу воли, то он опять не даёт никакого объяснения, как с ней соединимо столь же решительно утверждаемое им сократовское положение, что никто не бывает добровольно дурным. |
Этика Платона
http://www.bm-info.ru/pages/47.htm
Этика Платона получила своё научное содержание и свой идеальный характер через связь, в которую вошли этические принципы его учителя с его собственной метафизикой и антропологией. Так как душа по своей истинной сущности принадлежит к сверхчувственному миру и так как только в последнем можно найти подлинное и устойчивое бытие, то обладание добром или блаженство, которое есть высшая цель человеческой жизни, может быть достигнуто только через подъятие в этот высший мир. Напротив, тело и чувственность суть могила и темница души; душа получила свои неразумные части лишь через соединение с телом, и тело есть источник всех вожделений и всех нарушений духовной деятельности. Поэтому истинное назначение человека состоит в бегстве из земного бытия, и это бегство, согласно «Теэтету», состоит в том, чтобы через добродетель и знание уподобиться божеству, — или в том философском умирании, к которому «Федон» сводит жизнь философа. Но поскольку, с другой стороны, видимое есть все же отражение незримого, возникает задача использовать чувственное явление как вспомогательное средство для созерцания идей и внести это созерцание в чувственный мир. Из этой точки зрения Платон исходит в своём учении об эросе и в исследовании Филеба о высшем благе. Находя самую ценную часть высшего блага в разуме и знании, он все же считает нужным включить в его понятие не только опытное знание, правильное представление и искусство, но даже и удовольствие, поскольку оно совместимо с духовным здоровьем; и с другой стороны, в отношении страдания он требует также не бесчувственности, а властвования над чувством и укрощения его. Но если в этих положениях и признается значение внешних условий для человека, то все же существенным условием человеческого счастья является по Платону его духовное и нравственное состояние, его добродетель; и последняя является условием счастья не только потому, что ей обеспечена награда как в здешнем, так и в загробном мире; нет, даже если бы боги и люди относились к праведному так, как того заслуживает неправедный, и к неправедному, как того заслуживает праведный, то все же праведный был бы счастливее неправедного: творить несправедливое хуже, чем терпеть несправедливость, и быть наказанным за свои проступки желательнее, чем оставаться безнаказанным и, следовательно, не исправляться. Ибо, в качестве красоты и здоровья души, добродетель непосредственно есть и блаженство; она несёт в себе самой свою награду, точно так же, как порок несёт в себе свою кару; она есть властвование божественного начала в человеке над животным и в качестве такового она одна только может делать нас свободными и богатыми, доставлять нам длительное удовлетворение и душевное спокойствие. В самом своём учении о добродетели Платон вначале тесно примыкает к Сократу; он совершенно не признает истинной добродетелью обычную добродетель, так как она не основана на знании; со своей стороны, он сводит все добродетели на знание и вместе с их единством утверждает их доступность обучению. Таково его учение в «Лахете», «Хармиде» и «Протагоре». Но уже в «Меноне» он признает, что, наряду со знанием, к добродетели может подвигать и истинное представление, а в «Государстве» он находит, что эта несовершенная добродетель, основанная только на привычке и правильных представлениях, есть необходимая предварительная ступень для высшей добродетели, основанной на научном познании. Вместе с тем он не только признает теперь, что отдельные склонности, спокойный и пылкий темперамент, чувственность, сила воли и способность мышления неравномерно распределены среди отдельных лиц и целых народов, но его психология даёт ему также возможность согласовать с единством добродетели множество добродетелей, отводя каждой из основных добродетелей определённое место в душе. Этих основных добродетелей он насчитывает четыре: он первый пытался дать их логическое выведение и, по-видимому, первый точно установил их число. В правильном устройстве разума состоит мудрость; в том, что аффективная часть души поддерживает, вопреки удовольствию и страданию, решение разума о том, чего следует и чего не следует бояться, — состоит мужество; в согласованности всех частей души в том, кто из них должен повелевать и кто — повиноваться, — состоит самообладание; в этом отношении, как целом, — в том, что каждая часть души выполняет свою задачу и не выходит за её пределы, состоит справедливость. Платон не пытался развить эту схему в детальную систему учения о добродетели; в своих случайных замечаниях о нравственных действиях и обязанностях он только выражает этику своего народа в самой благородной её форме; правда, в некоторых отдельных положениях, например в запрещении причинять зло врагам, он возвышается над обычной моралью, но в других отношениях, например в понимании брака, в пренебрежении к ремеслу, в признании рабства, он не выходит за её пределы. |
Учение Платона о государстве
http://www.bm-info.ru/pages/48.htm
К эллинским чертам Платоновой этики принадлежит прежде всего её тесная связь с политикой. Но, тогда как древнегреческое воззрение почти целиком растворяло нравственные задачи в политических, Платон, наоборот, сводит политические задачи к нравственным. Вместе с Сократом он убеждён, что человек прежде всего должен работать над самим собой, и лишь во вторую очередь — на пользу общества. Не только при господствующих условиях он не находит места для политической деятельности философа, но и в своём идеальном государстве он рассматривает политическую деятельность как жертву, приносимую философом обществу; он считает вообще государственную жизнь необходимой лишь потому, что она есть единственное средство сохранить в мире добродетель и доставить ей господство. Поэтому основная цель государства есть добродетель и тем самым блаженство граждан, и основная его задача — воспитать народ к добродетели; и если государство возникает первоначально из физической потребности, то все же общество, которое ограничивалось бы только удовлетворением потребностей (как напр. государство в духе киников) не заслуживало бы названия государства. Но всякая истинная добродетель основана на научном познании, на философии. Поэтому основным условием всякого здорового государства является господство в нем философии или — что то же самое — господство философов. Это господство должно быть абсолютным, и оно может быть доверено лишь немногим людям, способным к этому, ибо философия не есть дело толпы. Поэтому устройство платоновского государства есть аристократический абсолютизм, не ограниченное никаким внешним законом господство разумных философов. Чтобы это сословие правителей имело надлежащее могущество и чтобы государство было защищено от внешних врагов, должно существовать второе сословие — воины; наконец, народная масса, земледельцы и ремесленники, образуют третье сословие, которое не должно принимать никакого участия в политической деятельности и занято добыванием жизненных средств. Платон обосновывает это разделение сословий принципом разделения труда; но подлинный его мотив лежит в убеждении, что лишь меньшинство людей способно к развитию, необходимому для отправления высших политических функций; и так как он, далее, предполагает, что соответствующие задатки обычно передаются по наследству, то различие между сословиями приближается у него к кастовому обособлению; он сам сравнивает три сословия с тремя частями души и распределяет между первыми общественные добродетели так же, как добродетели отдельного человека распределены между частями души. Для того чтобы оба высших сословия удовлетворяли требованиям своей профессии (об образе жизни и воспитании третьего сословия аристократически настроенный философ не заботится), их образование и порядок их жизни должны быть всецело в руках государства и быть приспособлены к его целям. Государство заботится о том, чтобы его граждане рождались от самых способных родителей и при наиболее благоприятных условиях; оно воспитывает их посредством музыки и гимнастики, и в этом воспитании, как и позднее в политической и военной деятельности принимают участие также и женщины; оно подготавливает будущих правителей для их должности, обучая их математике и диалектике, и затем, после многолетней практической деятельности, если они во всех отношениях выдержали испытание, на 50-м году жизни включает их в первое сословие, члены которого поочерёдно управляют государством. Но государство вынуждает их также всецело принадлежать ему, уничтожив для них частную собственность и семью и тем устранив в них личные интересы, которые суть главный враг государства. Что Платон совершенно серьёзно относился к этим проектам, что они казались ему не только благотворными, но и выполнимыми, — это стоит вне сомнений; и все остальные формы государства (которых он насчитывает в «Государстве» (VIII, IX) четыре, в «Политике» (300 и сл.) — шесть), кроме своей собственной, он называет неверными. Для объяснения этих мыслей Платона недостаточно сослаться на пример аналогичных спартанских и пифагорейских учреждений, или на реакцию против крайностей афинской демократии; их последнее основание лежит в том, что весь характер системы Платона мешает ему усматривать в чувственной и индивидуальной стороне человеческой жизни что-либо иное, кроме препятствия для истинной нравственности, и не даёт ему возможности понять их как естественное средство для осуществления идеи. |
Взгляды Платона на религию и искусство
http://www.bm-info.ru/pages/49.htm
Отношение Платона к религии и искусству его народа определяется также его нравственно-политическими соображениями; со своей стороны, религия и искусство стояли в теснейшей связи между собой в стране, где поэты замещали богословов и давали религиозные откровения и где театр был составной частью культа. Собственная религия Платона была тем философским монотеизмом, для которого божество совпадает с идеей блага, вера в провидение — с убеждением, что мир есть творение разума и отображение идеи, почитание божества — с добродетелью и познанием. Такой же характер имеют и его популярные суждения о Боге или богах; впрочем, эти суждения, в особенности в отношении веры в провидение и теодицеи, выходят за пределы строго последовательных выводов его системы; в мировоззрении Платона это тем более легко, что он не сравнил критически логическую и конкретную форму этой веры между собой, и, в частности, не ставил вопроса — возникшего гораздо позднее — о личностном характере божества. Наряду с божеством в абсолютном смысле, Платон называет идеи вечными богами, а космос и звезды — видимыми богами; в то же время философ не скрывает, что божества мифологии он считает созданиями фантазии, и высказывает резкое порицание многим мифам, имеющим безнравственное и недостойное божества содержание. Тем не менее он хочет сохранить эллинскую религию, как религию своего государства, а её мифы делает первой основой воспитания, под условием, что они будут очищены от указанных вредных примесей; он требует не вытеснения, а только реформы народной веры. Что касается искусства, то Платон оценивает его, как и религию, прежде всего с точки зрения его этического влияния. Именно потому, что он сам был художником-философом, он неспособен оценить чистое искусство, не служащее никакой посторонней цели. Понятие прекрасного он сводит на сократовский лад, без более точного расчленения его своеобразия, на понятие блага; искусство он рассматривает, как подражание, но подражание не существу вещи, а лишь её чувственному проявлению; и он упрекает искусство в том, что, порождаемое неясным вдохновением, оно одинаково требует нашего интереса к ложному и истинному, дурному и хорошему, что во многих своих созданиях, как особенно в комедии, оно льстит нашим низшим склонностям и своей пёстрой игрой наносит ущерб простоте и принципиальности характера. Чтобы получить высшее оправдание, искусство должно подчиниться задачам философии; на него надлежит смотреть как на средство нравственного воспитания; высшая его задача должна состоять в том, чтобы внушать любовь к добродетели и отвращение к пороку. Этим мерилом должны руководиться государственное управление и надзор, которым Платон в своих двух больших политических трактатах хочет подчинить искусство и, главным образом, поэзию и музыку, вплоть до мельчайших подробностей; то же мерило применяет и он сам, изгоняя из своего государства не только все безнравственные и недостойные рассказы о богах и героях, но и всякую изысканную и изнеживающую музыку, а также всю подражательную поэзию, а следовательно, также и Гомера. Точно так же Платон требует, чтобы ораторское искусство, обычное упражнение в котором он решительно отвергает, было преобразовано во вспомогательное средство для философии. |
Позднейшая форма платоновского учения. «Законы»
http://www.bm-info.ru/pages/50.htm
Система философии Платона, как она рисуется нам на основании сочинений вплоть до «Тимея» и «Крития», испытала существенные изменения в последний период жизни Платона, приблизительно со времени его возвращения из его последнего сицилийского путешествия. Согласно Аристотелю, Платон в ту пору, когда Аристотель слушал его, ограничивал число идей родами естественных существ. Сами идеи он обозначал как числа, но отличал эти идеальные числа от математических тем, что первые, по его мнению, не составлены, подобно последним, из однородных единиц, и потому не могут быть счисляемы; из идеальных чисел по его теории возникали идеальные величины, из математических — математические величины; ибо математическое начало он полагал посередине между идеями и чувственным миром. Далее, он не ограничивался теперь тем, что обнаруживал в идеях последнее основание явлений, а задавался вопросом о составных началах самих идей, и усматривал последние в единице, которую он отождествлял с благом, и в неограниченном, которое он называл «большим и малым», потому что оно не ограничено ни сверху, ни снизу, — или, поскольку из него происходят числа — множественностью или «неопределенной двоицей». Он, по-видимому, не исследовал, как относится это «неограниченное» к тому, что есть основа телесного мира, и тем возбудил мнение, что (как это полагает Аристотель) он утверждает их полное тождество. Вместе с пифагорейцами, к которым он приближался во всех этих утверждениях, он отличал теперь эфир, как пятое тело, от четырёх элементов. В тот же период, которому принадлежит эта форма учения, Платон пытался в «Законах» показать, как и на почве существующих отношений, вне условий государства философов, от выполнимости которого он теперь отказался, возможно достигнуть существенного улучшения состояния государства. Здесь уже нет речи о господстве философии, которое, согласно «Государству», есть единственное средство, способное помочь человечеству: место философов-правителей занимает теперь союз наиболее рассудительных граждан, без должностных полномочий; место диалектики, как научного познания идей, занимает частью математика, частью религия; и если последняя по своему содержанию вполне соответствует принципам Платона, то все же она во всех отношениях ограничивается той этически очищенной религией, которая в «Государстве» предназначалась лишь для толпы, в качестве замены диалектики. Точно так же руководительство душой личности не принадлежит здесь мудрости в высшем смысле слова: её место занимает здесь практическое разумение, которое почти не отличается от рассудительности (софросины), тогда как мужество по сравнению с первыми двумя добродетелями решительно оттеснено назад. Наконец, что касается общественного устройства, то Платон в своём позднейшем труде заменяет отмену частной собственности её законодательным ограничением и неизменным сохранением определённого числа земельных участков; отмена семьи заменяется тщательным надзором за браками и домашней жизнью; принцип общественного воспитания, равного для обоих полов, сохраняется, сношения с иными государствами подчиняются боязливому надзору и ограничениям. Торговля, промыслы и земледелие должны находиться исключительно в руках метэков и рабов, так что из трёх сословий «Государства» здесь остаётся, в качестве активных граждан, лишь второе. Основой государственного устройства является равномерное сочетание монархических или, вернее, олигархических начал с демократическими; как органические государственные законы, так и гражданские и уголовные законы устанавливаются Платоном во всех деталях разумно и со знанием дела. Всякому закону должно предшествовать обосновывающее его вступление; это есть уступка требованию поступать не из слепого повиновения, а из собственного убеждения. |
Древняя Академия
http://www.bm-info.ru/pages/51.htm
Научный союз, который основал и которым руководил Платон, сохранился и после его смерти в Академии под руководством собственных схолархов; и этим для всего позднейшего времени была предуказана форма организации научного преподавания. По своему внешнему характеру и правовому положению эти философские союзы составляли товарищества для совместного поклонения музам; сам Платон передал главенство в школе и пожизненное обладание имуществом союза по завещанию, позднее то и другое передавалось по избранию. Первым преемником Платона был его племянник Спевсипп, за которым в 339/8 г. последовал его сотоварищ Ксенократ из Халкедона; среди остальных непосредственных учеников Платона наиболее известны — оставляя в стороне Аристотеля — следующие: Гераклид из понтийской Гераклеи, Филипп из Опунта, Гестиэй из Перинфа и Менедем Пирреец. Все эти мыслители, насколько нам известны их воззрения, держатся, примыкая к пифагорейцам, того направления, который приобрела философия Платона в последний период его жизни. Спевсипп, по-видимому, придавал опытному знанию большее значение, чем Платон, и даже совершенно отказался от учения об идеях в его платоновской форме и в его резкой противоположности обычному способу представления: место идей у него занимают математические числа, которые он, однако, мыслил отделёнными от вещей; вполне пифагорейский характер носит сохранившийся от него фрагмент о декаде. Соответственно этому, он признавал, в качестве высших основ, единое и множественность; но он различал единое как от мироустрояющего разума — который он, по-видимому, мыслил как мировую душу и комбинировал с центральным огнём пифагорейцев, — так и от благого и совершенного; последнее, по его мнению, есть не основание всего бытия, а его цель и результат, и стоит не в начале, а в конце мирового развития. Из единства и множественности он прежде всего выводил числа; для пространственных величин и души он устанавливал особые аналогичные принципы; но вместе с тем нам сообщают, что он поставил математические науки в тесную связь между собой. Вместе с пифагорейцами (и Платоном) он присоединяет к четырём элементам эфир; быть может, в интересах учения о переселении душ он держался мнения, что и низшие части души сохраняются после смерти. В своей этике он следует этике Платона и уклоняется от последней лишь в том отношении, что признает наслаждение прямо злом. Не столь далеко в сближении с пифагореизмом шёл Ксенократ, человек чистого и достойного характера, но тяжёлого ума, плодовитый писатель и, без сомнения, главный представитель академической школы, во главе которой он стоял в течение 25 лет. Он, по-видимому, впервые различил три основные части философской системы: диалектику, физику и этику. Первоосновами он считал, примыкая к пифагорейцам, единое или нечет и неопределённую двоицу или чёт (первое он называл «отцом», вторую — «матерью богов»); и единое он отождествлял с разумом или Зевсом. Их первое творение суть идеи, которые, однако, вместе с тем суть математические числа. Для выведения величин из чисел он пользовался гипотезой мельчайших, т. е. неделимых линий. Через присоединение к числу «тождественного» и «иного» возникает (мировая) душа, которую Ксенократ (опираясь на «Тимея») определял как самодвижущееся число; но, по-видимому под влиянием Аристотеля, он полагал, что это происхождение души нельзя мыслить как процесс во времени. Силы, действующие в различных частях мира, на небе, в элементах, он, по-видимому, называл богами; наряду с ними у него, как и в народной вере и у пифагорейцев, играли большую роль добрые и злые демоны. Элементы, к которым он также присоединял эфир, состоят, по его мнению, из мельчайших телец. Вместе со Спевсиппом он утверждал, что после смерти сохраняются также неразумные части души, а может быть, и души животных; он советовал воздерживаться от употребления мясной пищи, так как через него на нас может оказать влияние неразумие животных. Свои этические воззрения он изложил в многочисленных сочинениях; все, что нам известно о них, свидетельствует, что он остался верен духу нравственного учения Платона; блаженство он полагал «в обладании добродетелью и необходимыми для неё средствами». Более определённо, чем Платон, он различал научное и практическое разумение; и только первое он (как и Аристотель) называет мудростью. Скорее математиком, чем философом был Филипп, — если судить о нем по псевдо-платоновскому «Эпиномису», который, по всей вероятности, есть его произведение. Высшее знание дают, по его мнению, математика и астрономия; в их постижении состоит мудрость, а на мудрости, в связи с правильными представлениями о небесных богах, основано все истинное благочестие. Богов мифологии Филипп отвергает вместе с Платоном; но тем большее значение имеют для него, в качестве посредников нашего общения с богами, демоны, которых он насчитывает три класса. О человеческой жизни и о земных вещах он держался низкого мнения; и вероятно именно он внёс в «Законы» злую мировую душу. Наряду с добродетелью, главным образом математика и астрономия возносят нас над бедствиями земной жизни и обеспечивают нам в будущем возвращение на небо. — Гораздо далее, чем Филипп, уклонялся от учения Платона знаменитый астроном Евдокс из Книда, который, согласно Аполлодору, жил приблизительно между 407–355 гг. и слушал Платона и Архита; он полагал, что идеи примешаны к вещам, как вещества; кроме того, он объявлял вместе с Аристиппом наслаждение высшим благом и пытался логически обосновать это учение Гераклид Понтийский, который основал около 339 г. собственную школу на своей родине, заимствовал у пифагорейца Экфанта гипотезу мелких телец, что вероятно значит: раздельные массы), из которых божественный дух сотворил мир, а также учение о ежедневном обращении Земли, которое он ещё дополнил гипотезой, что Меркурий и Венера вращаются вокруг Солнца; душу он считал субстанцией из эфирного вещества. Напоминает пифагорейцев то легковерие, с которым относился к чудесам и прорицаниям этот учёный и богатый воображением, но некритический мыслитель. — О Гестиэе мы знаем, что он принимал участие в тех метафизико-математических умозрениях, о которых нам сообщает Аристотель, рассказывая о школе Платона. Преемник Ксенократа, афинянин Полем он, руководил Академией от 314/3 до 270/69 года. Он славился как моралист. Этические принципы, в которых он сходился с Ксенократом, он объединял в требовании естественной жизни. — Из его учеников самый знаменитый — Крантор из Сол в Киликии, который, однако, слушал ещё Ксенократа и умер до Полемона; он был первым комментатором «Тимея», в толковании которого он вместе с Ксенократом отрицал временное происхождение души, и автором прославленных этических сочинений, по содержанию всецело совпадающих с нравственным учением древней Академии, в том числе сочинения («О скорби»), которое положило начало литературному роду «утешений» (consolationes). После Полемона руководство Академией перешло к Кратету из Афин. Преемник Кратета Аркесилай придал философии этой школы существенно иной характер. |
Александрийская школа платонизма
http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_p...9A%D0%90%D0%AF
1) Александрийская школа платонизма—название, условно объединяющее ряд философов-платоников 1 в. до н. э.— начала 5 в. н. э., не связанных единообразно с определенным институтом, но учивших в Александрии. Платоновские тексты попадают в Александрию, вероятно, уже в период основания Музея; предметом специального рассмотрения и комментирования они становятся у Стефана Александрийского (ум. 180), сгруппировавшего их по трилогиям, выделившего неподлинные диалоги и, вероятно, осуществившего издание корпуса (Diog. L. Ill 61—66). Среди александрийских филологов Платон сначала был оценен за литературные достоинства (известное слово Панэтия, назвавшего Платона “Гомером философов”). В 87 в Александрии— Антиох Аскалонский, провозгласивший отказ от академического скепсиса и возвращение к догматизму Древней Академии. Возможно, с кругом его учеников так или иначе был связан Евдор Александрийский, который, отказавшись от свойственного Антиоху стоического материализма в толковании сверхчувственного мира и от безусловного приятия аристотелевской логики, развил пифагорейские моменты в платонизме, обратился к непосредственному толкованию текстов Платона (в частности, “Тимея”) и тем самым открыл т. н. средний платонизм. О том, что платонизм в Александрии продолжал развиваться на рубеже старой и новой эры, можно судить по сочинениям Филона Александрийского. В духе александрийского платонизма философствовал Аммоний, учитель Плутарха (ум. ок. 80 н. э.), который перенял от учителя интерес к пифагорейской числовой символике и восточным вероучениям. Вероятно, сходный комплекс идей—но при гораздо более развитом мистическом начале—развивался в кружке Аммония Саккаса, учителя Плотина и ряда других платоников (Оригена, которого не следует смешивать с учителем Церкви; Геренния; колдуна Олимпия, и др.)! Однако ок. 242, вероятно, после смерти Аммония, кружок его учеников распался. В кои. 4—нач. 5 в. в Александрии преподавала Гипатия (ум. 415); хотя “Суда” сообщает, что Гипатия читала публичные лекции о Платоне, Аристотеле и др. философах, тем не менее сведений о философских сочинениях Гипатии у нас нет, и по тому же “Суде” вероятнее всего заключить, что прямой специальностью Гипатии, дочери и ученицы математика Феона, была геометрия и астрономия. Учеником Гипатии был Синесий Киренский, с 411 епископ Птолемаиды, сочинения которого представляют собой смещение христианства и платонизма, затронутого влиянием Плотина. |
Платон
http://filosof.historic.ru/books/ite...96/st022.shtml
Платон (427—347 до н. э.) — сын афинского гражданина. По своему социальному происхождению принадлежал к афинской рабовладельческой аристократии и потому был своим человеком и кружке Сократа. В молодости был слушателем кружка сторонника учения Гераклита — Кратила, где познакомился с принципами объективной диалектики, на него также оказала влияние и тенденция Кратила к абсолютному релятивизму. Когда в возрасте 20 лет Платон готовился участвовать в соревновании как автор трагедии, случайно перед театром Дионисия он услышал дискуссию, которую вел Сократ. Она настолько его увлекла, что он сжег свои стихи и стал учеником Сократа (хотя и не перестал быть поэтом). Было это примерно в то время, когда афинский флот одержал последнюю значительную победу в Пелопоннесской войне. Платон разделял со всем кружком Сократа отвращение к афинской демократии. В период власти 30 тиранов (404—403 до н. э.) во главе кружка становится ученик Сократа Критий, который придерживался тех же взглядов, что и Сократ. После осуждения и смерти Сократа, в период, когда демократы снова вернулись к власти, Платон отправляется к одному из старших учеников Сократа — Евклиду — в Мегару, которая была традиционной соперницей Афин. Вскоре, однако, он возвращается в Афины и принимает участие в ее общественной жизни. После возвращения в Афины он предпринял первое путешествие в Южную Италию и на Сицилию. В Сиракузах Платон попытался реализовать свои идеи и принял участие в политической жизни на стороне местной аристократии, возглавляемой тогда Дионом, зятем Дионисия Старшего, сиракузского тирана. Дион был последователем пифагорейской философии и в своей общине представлял крайне реакционное крыло. Политическая деятельность Платона не была, однако, успешной. Дионисий выдал его, как военнопленного, послу Спарты. На рынке рабов острова Эгина Платона выкупают его друзья, и он вновь возвращается в Афины. В Афинах Платон интенсивно работает в области философии. Во время своих странствий он познакомился с пифагорейской философией, которая повлияла на него во многих отношениях. Диоген Лаэртский даже считает, что учение Платона является синтезом учений Гераклита, Пифагора и Сократа 18. В этот же период Платон в саду, посвященном полубогу Ака-дему, основывает свою собственную философскую школу — Академию, которая становится центром античного идеализма. В период правления в Сиракузах тирана Дионисия Младшего Платон вновь пытается включиться в политическую борьбу. Однако и на этот раз его стремление провести свои мысли в жизнь не находят ожидаемого понимания. Подавленный политическими неудачами, он возвращается в Афины, где и умирает в возрасте 80 лет. Платон оставил обширное философское наследие. Кроме «Апологии Сократа», «Законов», писем и эпиграмм он написал еще 34 работы в форме диалога (что касается 27 из них, то авторство Платона бесспорно, относительно оставшихся семи можно допустить и возможность подлога). Творчество Платона имеет приблизительно три этапа. Началом первого является смерть Сократа. При жизни Сократа Платон, вероятно, не писал никаких философских произведений. В этот период он находился под непосредственным влиянием не только мыслей, но и образа жизни своего учителя. Лишь после его смерти, во время пребывания в Мегаре, он создает первые диалоги и трактат «Апология Сократа». Форма всех диалогов Платона в основных чертах сходна. В диалогах всегда выступает Сократ, который говорит с кем-то из видных афинских или других граждан. Определенным, однако, исключением является диалог «Пир» («Симпозион»), в котором участников разговора больше, чем в других. Сократ в диалогах «не поучает», а, как правило, задает вопросы тому, кто считается знатоком предмета. Искусно выбранными вопросами Сократ принуждает своего партнера по дискуссии точно и однозначно формулировать мысли. При этом обнаруживается, что в ответах партнера содержится много «противоречий» и нелепостей. Сократ же последовательно, взвешивая все «за» и «против», делает определенный вывод. Диалоги первого периода творчества Платона, заканчивающегося приблизительно с основанием Академии, как правило, не выходят за рамки философских воззрений Сократа. Платон в этот период находится под сильным влиянием своего учителя и, видимо, только после его смерти глубоко понимает смысл учения Сократа. Прямым прославлением учителя являются «Апология Сократа» и диалог под названием «Критон». Следующий период творчества Платона совпадает с первым путешествием в Южную Италию и на Сицилию, Постепенно изменяются содержание и способ философствования Платона. Он отходит от собственно сократического «этического идеализма» и закладывает основы объективного идеализма. Видимо, в этот период в мышлении Платона несколько усиливается влияние философии Гераклита и пифагорейского подхода к миру. Объективно-идеалистическая концепция Платона весьма тесно связана с острой критикой «линии Демокрита» , т. е. всех материалистических воззрении и мыслей, которые встречались в античной философии. Во второй половине этого периода, который приблизительно можно ограничить первым и вторым путешествиями в Сиракузы, Платон дает цельное позитивное изложение своей системы. Лучше всего оно представлено в работе «Закон» («Политея»), где его филодофские, политические, этические и эстетические взгляды объединяются в единое целое. Большое внимание в этот период Платон уделяет вопросам метода познания идеи. Он использует для его определения термин «диалектика» и приравнивает этот метод к трению дерева о дерево, которое в конце концов приводит к возникновению искры познания. В этот период Платон вновь обращается к жизни Сократа и к его осуждению афинской демократией (в диалоге «Федон»), но уже как зрелый идеалист. В его понимании, Сократ добровольно выбирает смерть, ибо он убежден в нематериальности и в неуничтожимости (т. е. вечности) души. Знаменательным переломом в развитии взглядов Платона является диалог «Парменид». Этот диалог большинство исследователей считают началом третьего, заключительного периода творчества Платона. В нем Платон подвергает переоценке свое прежнее понимание идеи, рационализирует его, придавая ему характер общности. Вместе с тем понимание идеи приобретает определенную косность (застылость). Видимо, в этот период проявляется ранее подавленное влияние элейской школы (о чем можно судить не только по названию диалога, но и по его содержанию). Характерным для этого периода является объединение теории «идей» с пифагорейской мистикой чисел. Это, между прочим, связано и с укреплением личных связей с пифагорейцами, установившихся во время путешествия Платона в Сиракузы. В трудах Платона своеобразным способом отражены почти все элементы прежних идеалистических философских учений 21. Однако по сравнению с ними философия Платона является качественно более высокой ступенью развития идеалистической мысли. Идеализм до Платона проявлялся лишь «в намеках» и во многом имел интуитивный характер. Платон же создает рациональную идеалистическую систему с рационально обоснованными принципами. Основной вопрос философии он решает однозначно — идеалистически. Материальный мир, который нас окружает и который мы познаем своими чувствами, является, согласно Платону, лишь «тенью» и произведен от мира идей, т. е. материальный мир вторичен. Все явления и предметы материального мира преходящи, возникают, гибнут и изменяются (и поэтому не могут быть подлинно сущими), идеи являются неизменными, неподвижными и вечными. За эти свойства Платон признает их подлинным, действительным бытием и возводит в ранг единственного предмета подлинно истинного познания. Возможность возникновения этой формы идеализма, как об этом говорил В. И. Ленин в «Философских тетрадях», заключена уже в первой элементарной абстракции («дом» вообще наряду с отдельными домами) 22. Платон объясняет, например, подобие всех существующих в материальном мире столов наличием идеи стола в мире идей. Все существующие столы — лишь тень, отблеск вечной и неизменной идеи стола. Это, как говорил В. И. Ленин, является переворачиванием действительности. В действительности идея стола возникает как абстракция, как выражение определенного подобия (т. е. абстрагирование от отличий) многих отдельных, конкретных столов. Идею Платон отрывает от реальных предметов (единичных), абсолютизирует и провозглашает априорной по отношению к ним же. Идеи суть подлинные сущности, существуют вне материального мира и не зависят от него, объективны (ипостась понятий), материальный мир им лишь подчинен. В этом — ядро объективного идеализма Платона (и рационального объективного идеализма вообще). Между миром идей, как подлинным, реальным бытием, и небытием (т. е. материей как таковой, материей в себе) существует, по Платону, кажущееся бытие, производное бытие (т. е. мир действительно реальных, чувственно воспринимаемых явлений и вещей), которое отделяет истинное бытие от небытия. Действительные, реальные вещи представляют собой соединение априорной идеи (подлинного бытия) с пассивной, бесформенной «принимающей» материей (небытием). Отношение идеи (бытия) и реальных вещей (кажущегося бытия) является важной частью философского учения Платона. Чувственно воспринимаемые предметы не что иное, как подобие, тень, в которых отражены определенные образцы — идеи. У Платона можно встретить и утверждение противоположного характера. Он говорит, что идеи присутствуют в вещах. Это отношение идей и вещей, если его интерпретировать согласно взглядам Платона последнего периода, открывает определенную возможность движения к иррационализму. Много внимания Платон уделяет, в частности, вопросу «иерархизации идей». Эта иерархизация представляет определенную упорядоченную систему объективного идеализма. Выше всего стоит, по Платону, идея красоты и добра. Она не только превосходит все реально существующее добро и красоту тем, что совершенна, вечна и неизменна (так же, как и другие идеи), но и стоит выше других идей. Познание, или достижение, этой идеи является вершиной действительного познания и свидетельством полноценности жизни. Наиболее подробно учение Платона об идеях разработано в главных работах второго периода — «Пир», «Закон», «Федон» и «Федр». Возвратимся, однако, к Платоновому понятию кажущегося, производного бытия, которым является реальный, чувственно воспринимаемый мир. В нем, как уже говорилось, существует возникновение и гибель, единое и многое, развитие. Диалектика этого мира определена вечным конфликтом бытия и небытия, идеи и материи. Это мир, в котором нет ничего (вечного), ибо все течет (изменяется, развивается, возникает и гибнет). В этом случае явно прослеживается влияние воззрений Гераклита. В диалоге «Парменид», знаменующем начало третьего периода творчества Платона, диалектика идей определена конфликтом бытия и небытия, который происходит прямо в царстве идей. Тем самым в царство идей вводится движение и развитие. Диалектика идей была призвана поддержать идеалистический монизм Платона, в котором заключалась вершина его рационализма. В последующих трудах проявляется все большее влияние пифагорейской философии, усиливающей его мистицизм и иррационализм. Последовательно идеалистическую позицию занимает Платон и в вопросах теории познания. Она изложена, в частности, в диалогах «Федр» и «Менон». Здесь Платон отрывает чувственное познание от рационального. Чувственное познание, предметом которого является материальный мир, выступает как вторичное, несущественное, потому что информирует нас лишь о кажущемся бытии, но ни в коем случае не о бытии подлинном. Истинное, настоящее познание, согласно Платону, — это познание, проникающее в мир идей, познание разумное. Ядром его гносеологических концепций является теория воспоминания. Душа вспоминает идеи, с которыми она встречалась и которые она познала в то время, когда еще не соединилась с телом, когда свободно существовала в царстве идей. Эти воспоминания тем сильнее и интенсивнее, чем больше душе удается отстраниться от телесности. В диалоге «Менон» теорию воспоминания Платон демонстрирует на примере разговора Сократа с неким юношей. Последний, хотя никогда не изучал математику и не имел никакого образования, правильно выбранными вопросами был подведен к самостоятельному формированию теоремы Пифагора. Из этого Платон делает вывод, что его душа раньше, в царстве идей, встретилась с идеальным отношением, которое и выражено теоремой Пифагора. Научить в этом случае — это не более чем принудить душу к воспоминаниям. На основе теории воспоминания Платон производит и определенную иерархизацию души, о чем еще будет сказано. Критике материалистических и сенсуалистских решений проблем познания посвящен диалог Платона «Теэтет». Гносеологические и онтологические взгляды Платона перекликаются с его понятием души. Душа бестелесна, бессмертна, она не возникает одновременно с телом, но существует извечно. Тело однозначно подчиняется ей. Состоит она из трех иерархически упорядоченных частей. Высшей частью является разум, затем идут воля и благородные желания и, наконец, третья, самая низшая часть — влечения и чувственность. В соответствии с тем, какая из этих частей души преобладает, человек ориентируется либо на возвышенное и благородное, либо на дурное и низкое. Души, в которых преобладает разум, поддерживаемый волей и благородными устремлениями, продвинутся наиболее далеко в процессе воспоминания. «Душа, увидевшая всего больше, попадает в плод будущего поклонника мудрости и красоты или человека, преданного музам и любви; вторая за ней — в плод царя, соблюдающего законы, в человека воинственного или способного управлять; третья — в плод государственного деятеля, хозяина, добытчика; четвертая — в плод человека, усердно занимающегося упражнением или врачеванием тела; пятая по порядку будет вести жизнь прорицателя или человека, причастного к таинствам; шестой пристанет подвизаться в поэзии или другой какой-либо области подражания; седьмой — быть ремесленником или земледельцем; восьмая будет софистом или демагогом, девятая — тираном». Последовательным идеализмом отличались и космологические представления Платона. Он отвергает учение о материальной сущности мира. Свои взгляды по этому вопросу он излагает в диалоге «Тимей», который приходится на последний период его творчества. Космос «только один», он не вечен, ибо был сотворен. Он конечен и имеет шаровидную форму. Центром космоса является Земля, окруженная планетами и неподвижными звездами, которые находятся на седьмой отдаленной сфере. Небесные тела Платон считает одушевленными существами, богами. И движение небесных планет вызвано именно их душами. Создатель, которого Платон называет демиургом, сообщил миру определенный порядок и последовательность. Создание мира Платон видит следующим образом: «...пожелавши, чтобы все было хорошо и чтобы ничто по возможности не было дурно, бог позаботился обо всех видимых вещах, которые пребывали не в покое, но в нестройном и беспорядочном движении; он привел их из беспорядка в порядок, полагая, что второе, безусловно, лучше первого. Невозможно ныне и было невозможно издревле, чтобы тот, кто есть высшее благо, произвел нечто, что не было бы прекраснейшим; между тем размышление явило ему, что из всех вещей, по природе своей видимых, ни одно творение, лишенное ума, не может быть прекраснее такого, которое наделено умом, если сравнивать то и другое как целое; а ум не может обитать ни в чем, кроме души. Руководясь этим рассуждением, он устроил ум в душе, а душу в теле и таким образом построил Вселенную, имея в виду создать творение прекраснейшее и по природе своей наилучшее. Итак, согласно правдоподобному рассуждению, следует признать, что наш космос есть живое существо, наделенное душой и умом, и родился он поистине с помощью божественного провидения» 24. Вопросам упорядочения общества Платон посвящает два обширных произведения: «Закон» («Поли-тея»), приходящийся на центральный период его творчества, и «Законы» («Номой»), написанные в третьем периоде. Государство, по Платону, возникает потому, что человек как индивид не - может обеспечить удовлетворение своих главных потребностей. Платон не стремится к познанию реального общественного процесса и не занимается исследованием пробле уподобления общества. Он строит теорию идеального государства, которое в большей или меньшей степени являлось бы логическим следствием его системы объективного идеализма. Идеальное государство возникает как общество трех социальных групп. Этими группами являются правители — философы, стратеги — воины, задача которых стоять на страже безопасности государства, и производители — земледельцы и ремесленники, которые обеспечивают удовлетворение жизненных потребностей. Эти три сословия соответствуют в принципе трем частям души, о которых уже упоминалось раньше. У философов преобладает разумная часть души, у воинов определяющей частью души является воля и благородная страсть, у ремесленников и земледельцев преобладают чувственность и влечения, которые должны, однако, быть управляемыми, умеренными. Трем основным сословиям соответствуют также три из четырех основных добродетелей. Мудрость является добродетелью правителей и философов, храбрость — добродетель воинов, а умеренность — добродетель народа. Четвертая добродетель — справедливость — не относится к отдельным сословиям, но является «надсословной», некоей «державной» добродетелью. С позиций своего идеального государства Платон классифицирует существующие государственные формы на две большие группы: приемлемые государственные формы и регрессивные — упадочные. Первое место в группе приемлемых государственных форм, ,естест-венно, занимает Платоново идеальное государство. Из существующих государственных форм ближе всего к нему стоит аристократия, а именно аристократическая республика (а не аристократическая монархия). К упадочным, нисходящим государственным формам он относит тимократию, которая, хотя ее и нельзя отнести к приемлемым формам, стоит к ним ближе всего. Это власть нескольких личностей, основанная на военной силе, т. е. на добродетелях средней части души. В античной Греции этому типу наиболее соответствовала аристократическая Спарта V и IV вв. до н. э. Существенно ниже тимократии стоит олигархия. Это власть нескольких личностей, опирающаяся на торговлю, ростовщичество, которые тесно связаны с низкой, чувственной частью души. Главным предметом раздражения Платона являются демократия, в которой он видит власть толпы, неблагородного демоса, и тирания, которая в античной Греции начиная с VI в. до н. э. представляла диктатуру, направленную против аристократии. В социальных теориях и воззрениях на государство на первый план выступают, в частности, классовые корни идеализма Платона. Этика Платона построена, исходя из идеалистического понимания души. Ее основой является осознание врожденных добродетелей, характерных для отдельных общественных сословий. Соблюдение этих добродетелей ведет к справедливости. Кроме этого Платон подчеркивает значение набожности и почитания богов. Важное место, которое в Платоновых социальных концепциях занимает религия, определено уже в его иерархии идей, ибо идея набожности стоит весьма близко к идее добра и красоты. Социальной функции и общественному призванию идеального государства соответствует и предложенная Платоном система воспитания. Она направлена прежде всего на воспитание стражей и правителей. Важное место в ней занимает гимнастика — телесное воспитание. Следующим элементом воспитания является обучение чтению, письму и мусическим предметам (до того уровня, который позволен в области искусства идеальным государством). Вся система завершается изучением арифметики, геометрии, астрономии и теории музыки. Это тот уровень образования, который достаточен для воспитания стражей. Те же, кто предопределен к тому, чтобы стать правителями, должны изучать также философию, и в частности «диалектику». Искусство Платон оценивает весьма низко. Он считал его лишь подражанием материальному миру, т. е. неподлинному бытию. А так как чувственно воспринимаемый мир Платон считает подобием мира идей, то искусство для него лишь подражание подражанию. Это по сути презрительное отношение Платона к искусству логически вытекает из основных принципов его системы объективного идеализма. Определенную роль здесь сыграл, видимо, и тот факт, что период расцвета античного греческого искусства совпадает с периодом расцвета рабовладельческой демократии, которую всей душой ненавидел Платон. Осознавая силу и действенность искусства, Платон допускал его существование в идеальном государстве, подчиняя, однако, его социальные функции государству. Искусство должно служить укреплению могущества государства и развитию религии. Несмотря на свое негативное отношение к искусству, Платон выдвинул ряд мыслей (идея красоты, прекрасного, социальная функция искусства и т.д.), которые объективно способствовали дальнейшему развитию теории искусства. Хотя последующие годы творчества Платона отличаются тенденцией к иррационализму и мистицизму, его философия является первой рационально, логически построенной системой объективного идеализма. При ее оценке следует иметь в виду мысль Ленина о том, что «умный идеализм ближе к умному материализму, чем глупый материализм». Богатый категориальный аппарат дал возможность Платону постичь, хотя и в идеалистической форме, ряд объективно существующих диалектических отношений. Объективные идеалисты в основном ссылаются на те места в учении Платона, которые направлены против материалистического мышления. В этом смысле Платон и платонизм играют определенную консервативную роль (стоит вспомнить конфронтацию реализма и номинализма в средневековой философии). С другой стороны, его диалектика, пусть даже как постижение развития в мире кажущегося бытия (т. е. в материальном мире), или как диалектика идей, сделала его концепции привлекательными для философии Ренессанса, давая ей во многом опору в конфронтации со схоластикой, аристотелевско-томистическим видением мира. |
| Текущее время: 09:51. Часовой пояс GMT +4. |
|
Powered by vBulletin® Version 3.8.4
Copyright ©2000 - 2026, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot