*611. О национальной демократии, государственничестве и патриотизме
 

http://www.rus-obr.ru/lj/18778
сб, 30/06/2012 - 23:41.
http://www.rus-obr.ru/files/1111111111111111_0.jpg
Надлежит сказать несколько слов о национально-демократическом отношении к государству.

В этом вопросе врагами национальных демократов создано немало враждебных мифов, а сами н-д часто ленятся их развеивать.

Например, распространяется дезинформация о том, что национальные демократы питают патологическую ненависть к государству, к чиновникам, являются едва ли не анархистами или, по крайней мере, минархистами.

Соответственно любое, даже нейтральное высказывание, наши враги пытаются подать как "антигосударственное".

Поэтому необходимо дать по данному вопросу некоторые пояснения.

1. Национальные демократы выступают за мирную трансформацию РФ в Россию - национальное государство русского народа. Соответственно, как и любые националисты, русские национальные демократы - государственники. Националист не может не быть государственником, поскольку обладание своим национальным государством является одной из важнейших политических задач любой нации. Русский националист не за то, чтобы государство Россия прекратило свое существование или было слабым, а за то, чтобы оно было сильным и национальным.

2. Поскольку мы демократы, то это значит, что как полноценную и эффективную форму государственности мы рассматриваем современную демократию - институционально развитую, обладающую разнообразными инструментами защиты интересов нации в целом и прав конкретных граждан. Авторитарные формы государственности и квазигосударственности мы рассматриваем как элемент ослабления государства, а не его усиления.

Это важно подчеркнуть, поскольку в политической демагогии, популярной в современной РФ очень часто выстраиваются ложные уравнения - "сильное государство=авторитарное государство", "демократия=слабое государство". Это совершенно ложно. Особенно абсурдно выслушивать такие рассуждения со ссылками на РФ 1990-х годов как на пример демократии. РФ того периода - это диктаторский режим, установленный в 1993 году при помощи государственного переворота и кровавой бани в центре столицы. В этой диктатуре фальсифицировались результаты выборов - президентских и парламентских, шли систематические убийства по политическим и экономическим соображениям, отсутствовала свобода слова, монополизированного кастой "уникальных творческих коллективов", расхищалась государственая и частная собственность, формировались регионы с тотальной гражданской дискриминацией русского населения, а в некоторых местах проводилась его этническая чистка, доминировала неподконтрольная никакому закону олигархия. Представлять как образец демократии диктатуру, основанную на насильственном попрании демократического волеизъявления, - это, конечно, креативно, но методологически просто нечестно.

Примеры хорошо устроенных демократических государств показывают, что как правило это сильные государства, контролирующие свою внутриполитическую ситуацию, эффективно принуждающие всех граждан и проживающих неграждан исполнять свои законы, проводящие внешнюю политику в соответствии со своими интересами. Такие государства иногда способны на чрезвычайно жесткие меры по своей самозащите. Таким образом, приписывать национальным демократам концепцию слабого государства на основании защиты ими демократических ценностей нет никаких оснований.

При этом необходимо сразу устранить некоторую политическую омонимию в понятии "демократия". Демократией сейчас именуется не только демократическое государственое устройство в интересах большинства граждан, но и сколь угодно насильственный, антинациональный и антидемократический строй, который _нравится_ демократическим странам Запада. Сами страны Запада при этом имеют достаточно развитые демократические режимы, но при этом исходят их предположения, что в других странах такие режимы не обязательны, достаточно, чтобы там были режимы проводящие политику нравящуюся западным демократиям. Поскольку режим Ельцина западным странам в целом нравился, то его и именовали "демократией", а мы его ненавидели как "демократию".

Сразу рассеем это недоумение. Русские национальные демократы выступают за формирование в России развитой демократии, аналогичной тем, которые имеют западные страны, но никак не за формирование политического режима, который нравится западным странам. Более того, мы отдаем себе отчет в том, что скорее всего формирование подлинной демократии в России западу совершенно не понравится, поскольку, во-первых, повысится контроль русской нации за ресурсами и финансовыми потоками, а во-вторых демократическая Россия будет проводить независимую внешнюю политику, которая может и не совпасть с интересами Запада, поскольку будет проводиться в национальных интересах русских.

При этом национальные демократы выступают против политики бессодержательного и безвредного внешнеполитического троллинга запада, выражающегося в пустой риторике о "многополярности", в символических конфронтационных акциях, в демонстративной поддержке самых отвратительных политических режимов. Этот политический троллинг не имеет ничего общего с реальной защитой национальных интересов, поскольку, как уже неоднократно было замечено, символический конфликт сопровождается реальными тотальными уступками (характерный пример Ливия), а взаимная порча отношений не окупается никаким реальным результатом. При этом антизападническая риторика вкупе с прозападной политикой имеют лишь тот результат, что она направляется на дискредитацию понятий демократии, правового государства, прав человека и т.д., поскольку к ним апеллирует в своей империалистической политике Запад. А в противоположность им апологизируются авторитаризм, произвол, деспотизм, коррупция, как якобы нечто "антизападное" и едва ли не выражение "русского духа". Национальные демократы, подчеркну еще раз, против такой символической конфронтации в сочетании с реальным капитулянством. Мы исходим из предположения, что спокойная, дружественная, чуждая элементов "троллинга" и нарочитой конфронтационности политика основаная на реальном и последовательном жестком проведении национальных интересов России, базирующаяся на осознании реальной ограничености наших возможностей и направленная на то, чтобы сделать наши возможности больше, будет гораздо более эффективной.

3. Претензия национальных демократов к существующему государству РФ, равно как и к его правящему слою и чиновничеству, которое пытается отождествить себя с государством, состоит не в том, что это государство есть, или что оно сильное и на многое посягает. Претензия национальных демократов к РФ состоит в том, что по сути этого государства нет - это невнятное, антинациональное, местами и временами полуанархическое-полуфеодальное политическое образование, которое старается более казаться чем быть. Его чиновничество постоянно проводя антигосударственную политику, разрушающую государство, тем не менее требует, чтобы мы отождествляли его с государством и хочет, чтобы мы переносили принцип уважения к государству на разрушающих государство чиновников. Для нас это неприемлемо. Точно так же как неприемлемо требовать от граждан "во имя патриотизма" соглашаться и поддерживать антипатриотическую политику.

К сожалению, за последнее время антипатриоты научились чрезвычайно искусно манипулировать патриотической риторикой. Прошли те времена, когда государственные интересы предавались под барабанный бой "вступления в мировое цивилизованное сообщество". Теперь они чаще всего предаются под пятикратно более сильный бой: "Не сдадим ни пяди государственных интересов! Еще теснее сплотимся вокруг... Всякий, кто критикует и сомневается - изменник, предатель и враг...". Собственно вступительный бой про "не сдадимся" необходим для мощной коды "всякий кто критикует - враг". Поскольку это позволяет устранить как врагов большую часть тех, кто будет препятствовать реальной измене государственных интересов. От нас требуют "во имя патриотизма" не противодействовать антипатриотическим действиям.

Конечно национальные демократы в такую игру играть не хотят и не могут. Если мы видим расхождение между словами и делами - мы об этом говорим.

4. Чтобы избежать подобных коллизий национально демократическое мировоззрение выстраивает определенную иерархию взаимоотношений нации и государства, национализма, патриотизма и государственничества.

А именно...

Нация является для националиста высшей социальной целью и ценностью. Любые личные цели и ценности - Бог и вера, совесть, справедливость, свобода, националист стремится социально привязать именно к нации.

Высшей целью и ценностью для русского националиста является русская нация. Если кто-то именует себя русским националистом, но предпочитает интересы другой нации, то он не националист.

Нация устойчива и жизнеспособна только тогда, когда обладает сособственным государством, являющимся инструментом ее самозащиты, саморазвития, самообеспечения и исторического самовыражения. Стремиться к формированию своего национального государства для националиста нормально.

Русские националисты исходят из обоснованного предположения, что в созданной историческим подвигом русской нации стране под названием Россия должно существовать национальное государство русского народа.

Для национальных демократов в высшей степени желательно, чтобы самоорганизация нации в государство происходила при помощи демократических механизмов, позволяющих, во-первых, максимально учесть права и интересы каждого конкретного представителя нации (а нация это не абстрактная категория, а совокупность живых личностей), во-вторых, при помощи механизмов народного контроля предовратить трансформацию национального государства в ненациональное, измену национальным и государственным интересам и т.д. Спору нет, даваемые демократией гарантии часто несовершенны. Но при авторитарной форме правления их вообще нет и быть не может.

Соответственно, Нация для нас является высшей земной ценностью, государство - важнейшей ценностью для нации в той мере в которой оно служит интересам нации, демократия - важнейшим принципом для государства в той степени в которой этот принцип усиливает государство и позволяет ему более эффективно служить интересам нации.

Сама по себе, без национального государства, демократия ценна для русских националистов в той степени в которой позволяет защищать конкретные интересы конкретных русских граждан, отстаивать позиции русского национализма и интересы русской нации. Другими словами, вненациональная демократия нам симпатичней антинациональной диктатуры. При этом мы исходим из предположения, что если демократия реальна, то быть антинациональной она не может. В той степени, в которой демократия антинациональна, она отходит от принципов демократии (приведем конкретный пример - реформу парламентской системы во Франции с переходом от пропорциональной к мажоритарной именно для того, чтобы не допустить в парламент национальную партию Национальный фронт).

5. Из вышесказанного следует, что мнимая "враждебность национальных демократов к государству" есть на деле активное неприятие антинациональной политики проводимой от имени этого государства присвоившим его чиновничьим слоем, вкупе с нежеланием ловиться на крючок требований подчиниться антинациональной государственой политики из соображений патриотизма.

Претензия русских национальных демократов к государству РФ состоит не в том, что оно существует и функционирует, не в том, что чиновники какие-то "вечные враги" русского народа.

Претензия русских национальных демократов к государству РФ состоит в том, что оно проводит политику систематического нанесения ущерба русской нации.

Это политика демографического замещения русских нерусскими при помощи стимулирования внешней и региональной миграции, следствием которой является захват исконных русскихъ областей лицами не просто другого этнического происхождения, а другой культуры, другого менталитета, не останавливающихся перед насилием, самосудом, мафиозными сговорами и т.д.

Это политика дискриминации русских в вопросах гражданства РФ, от которого оказались фактически отсечены десятки тысяч наших единокровных братьев, в то время как выходцы из Средней Азии получают гражданство Росси сотнями тысяч.

Это политика "антиэкстремизма" и "толерантности", ведущая к жестокому подавлению любых протестов русских и выражения ими недовольства.

Это бюджетное и юридическое неравенство регионов, ведущее к тому, что в то время как в одних, русских, регионах отсутствует нормальная дорожная сеть, в других строятся межрайонные шестиполосные шоссе.

Это политика разрушения экономической базы русского народа, распродажи его сельхозугодий, передачи промышленных активов и т.д. в руки иностранцев или региональных лоббистов, которые направляют, к примеру, прибыли выжатые из труда русских рабочих Пермского края на поддержку дорогостоящего дагестанского футбольного клуба.

Это политика юридического неполноправия простых русских граждан, когда перед лицом полиции, прокуратуры, судов, они оказываются гражданми четвертого сорта по сравнению с привелегированными категориями представителей других национальностей, чиновников и богачей. Это юридическая незащищенность, бесправность, сочетающаяся с демонстративным унижением человеческого достоинства.

Это политика торможения гражданского и демократического развития русских, когда в большинстве случаев граждане не имеют возможности сменить коррумпированных, некомпетентных, проводящих антинациональную политику руководителей всех уровней. Когда на пути наиболее естественной и мирной формы протеста против неверной политики - протеста при помощи избирательного бюллетеня стоят мощные фильтры из коррумпированных избиркомов, фейковых партий, дискриминационных избирательных законов, манипулирующих СМИ.

Собственно тот факт, что правящая элита РФ обеспечила себе практически полную несменяемость, вынуждает нас говорить о конфликте между национальными демократами и государством, а не о конфликте в рамках политической системы государства между представителями разных взглядов.

Но еще раз, конфликт между безнаказанным чиновничьим слоем и национальными силами - это не конфликт с государством как таковым.

Мы выступаем не за крах, а за оздоровление и нормализацию государства.

Мало того, по каждому конкретному вопросу мы всегда готовы видеть и различать проявления здорового функционирования государства (увы, все более редкие) и проявления антинациональной политики.

А главное - мы, как национальные демократы, никогда не должны путать причину и следствие.

К примеру мы возмущаемся тем, что в том же Демьяново полиция фактически защищала дагестанцев и дозволяла им палить в русских из-за собственных спин. Такие события формируют у нас, понятное дело, негативное отношение к полиции. Мы начинаем рассматривать их как вольных или невольных изменников и своему долгу перед государством и русской нации.

Но, если те же самые или другие этномафиози начнут расстреливать эту же самую полицию как чем-то не угодившую или в чем-то помешавшую их интересам, если они начнут оказывать ей сопротивление при задержании и отстреливаться, как делали "маймониды", то со стороны русских националистов буедт и глупостью и самоотречением от принципов не то что поддерживать этномафии, но хотя бы сомневаться в выборе стороны.

Совершенно очевидно, что в конфликте с преступниками из "Маймонида" российский ОМОН выступает ровно в той функции для которой он и существует в государстве, в то время как избивая мирно протестующих русских он выступает в противоположность своей государственной роли и национальному призванию.

Точно так же, как в деле об убийстве "чеченским предпринимателем" главы района в Волгоградской области, сопровождавшемся обвинением этого главы в коррупции. Интонация "отличный мужик, правильно сделал с продажным чинушей" для русских националистов и национальных демократов не уместна.

Во-первых, потому, что одна из наших основных претензий к "продажным чинушам" состоит именно в том. что они всегда и всюду идут на поводу у "чеченских бизнесменов", обслуживают их интересы, помогают им обворовывать русских, сквозь пальцы смотрят на убийства и самосуды, если убийца - выходец с Кавказа.

Поддерживать субъект А. в расправе над субъектом Б. на том основании, что субъекты класса Б. вызывают наше острое неудовольствие тем, что не оказывают сопротивления субъектам класса А. и выдают нас им на поругание и расправу - это верх шизофрении.

Максимум что тут можно сказать - это то, что субъекта Б. убило то, чему он поткал и служил. Но убившее его зло от этого не станет добром.

Во-вторых, в данном конкретном случае, по имеющимся у нас данным чиновник был убит _именно за то_, что _противодейтстовал_ той деятельности (скупке земель), непротиводействие чиновников которой и вызывает наше ими возмущение. То есть, получается, что чиновник был убит за проведение той политики, которой мы хотели бы от своих чиновников. И если это так, то любой, кто одобряет его убийство, - мерзавец, а русский националист так высказывающийся, еще и предатель.

В-третьих, даже если бы речь шла об убийстве действительно коррумпированного чиновника, то нет никаких оснований одобрять или даже снисходить к этому убийству. Даже если кто-то одобряет внесудебные расправы над коррумпированными чиновниками, то и в этом случае, если он русский националист, он не может признать такое право за Вагаповым. Здесь не его "охотничьи угодья". Мы вынуждены и обязаны тут придерживаться двойных стандартов и проповедовать их, потому что иначе любые наши благопожелания будут разрушены разницей культурных кодов о которых я как-то писал в эссе "Убить Элвиса". Когда русский предприниматель Иванов приходит в приемную чиновника и убивает его из Макарова, то, скорее всего, он говорит этим самым: "Довели меня до последней черты. Терпения больше нет. Сяду, но выносить дальше это унижение со стороны этой наглой рожи не буду". Когда горский предприниматель, назовем его Махмудов, приходит в то же место и делает тот же выстрел, то он хочет сказать совсем другое: "Я буду жить здесь по закону гор. Если ты перешел мне дорогу, то я тебя убью. Если у меня не осталось другого выбора - то я тебя убью. Сейчас наше время, наша сила, дадут небольшой срок, или оправдают. Но по любому я поступлю как горец".

Именно тут разница по которой многие националисты сочувственно относятся если не к поступкам "приморских партизан", то к причинам на них толкнувшим, но в то же время нет никого, кроме психически больных, кто бы сочувственно относился к поступкам чеченских или дагестанских "партизан" убивающих русских солдат и полицейских, захватывающих заложников.... Понятно, что в одном случае речь идет о локальном разогревании холодной гражданской войны идущей в нашем обществе, а в другом о попытках взорвать наше общество и уничтожить его.

Другими словами, тот ,кто апплодирует Вагапову, выступает за установление на русской земле чужого закона. И не важно оправдан или не оправдан поступок того, кто устанавливает этот чужой закон. Если мы допустим его установление, то после этого против нас будут совершены миллионы "оправданных" с точки зрения пришельцев и совершенно неоправданных с нашей точки зрения поступков.

При этом, разумеется, мы должны в каждом случае отделять правду от лжи и не попадаться на демагогические крючки. То есть мы не должны прощать ОМОН-у на том основании, что он отлавливает маймонидов, разгонов мирных русских протестов. Первое никак не оправдывает второго. Точно так же, как наличие чиновников, которые стараются защищать русские интересы, если таковые удивительные факты имеют еще место, никак не снимает наших общих претензий к государственной политике и к нравам этого сословия. То есть мы не можем от конкретной позиции в конкретной ситуации, где государство так или иначе совпадает со своими задачами и своей идеей переходить к апологетике общей политики, которая ведет к уничтожению нации и разрушению государства.

Но не должно быть и обратного. Мы не должны позволять внешним врагам или пришельцам разрушать государство. На развалинах возникнет не наше более лучшее государство, а лишь их оккупационный режим, который будет еще более кровавым и жестоким (там, где им это удалось, как в дудаевской Чечне, они очень хорошо показали ждущую русских судьбу).

Задача национальных демократов состоит в том, чтобы спасти и освободить нацию укрепив и оздоровив государство. Ничего общего с анархией это не имеет.

Игра «Сдай Ленинград»
 

http://izvestia.ru/news/564842
29 января, 21:49 | 30 января 2014, 00:01 | Общество

О том, что допустимо и недопустимо при обсуждении альтернатив истории

История с опросом «Дождя» о блокаде Ленинграда на глазах превращается в новое дело Pussy Riot. Огромное количество неглупых людей упускает прекрасную возможность промолчать и торопятся явить миру свое неразумие.

Кто-то незамысловато разводит руками: «Ребята, вы невежды и идиоты, но я всё равно с вами». Андрей Дубровский на «Эхе Москвы» признается, что «как историк» он знает, что сдача привела бы как к уничтожению самого города на Неве, так и к гибели его жителей, но «как человек» он не может дать ответа на вопрос, сдавать или не сдавать. Притом что выбрать между позором, при котором погибнут все, и сражением, в котором погибнут некоторые, — не такая уж сложная этическая дилемма.

Другие бросаются за тусовку в атаку с шашкой наголо. Андрей Козенко на Lenta.ru требует у всех, кто критикует «Дождь», немедленно за одну бессонную ночь прочесть «Блокадную книгу» Алеся Адамовича и Даниила Гранина и осознать, что сдать город было просто необходимо. То, что сам Даниил Гранин на сей счет придерживается другого мнения, автора не смущает, он предпочитает встать на точку зрения ленинградского партсекретаря Григория Романова, запрещавшего «Блокадную книгу» именно за то, что «мысли Гранина клонятся к сдаче». Мнения агитпропа партийного и агитпропа либерального снова совпадают друг с другом во всем, кроме знака «минус» или «плюс».

Еще одна непременная интеллигентская тема — культ Одной Книги, в которой написана Вся Правда. «Мастер и Маргарита», «Архипелаг ГУЛАГ», «Открытое общество и его враги»… Бесконечные вариации «Бюхнера с Молешоттом» тургеневско-лесковских нигилистов — «книга, где написано, что Бога нет». Это фундаментальный порок того сословия, которое по какому-то недоразумению рассматривает себя в качестве сочных интеллектуалов на русском сероземе. Интеллектуал — это тот, кто прочел хотя бы две книги, сравнил их содержание, обнаружил расхождения и попытался включить свой разум, чтобы их разрешить. Западноевропейский интеллектуализм начался со скандальной книги Петра Абеляра «Да и Нет», где он собрал противоречащие друг другу фрагменты из Писания и святых отцов именно для того, чтобы молодые схоласты поучились сравнивать, согласовывать, доказывать и объяснять.

Именно поэтому я рекомендую Андрею Козенко для анализа еще одну книгу — «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова. Бессонную ночь гарантирую. Как и «Блокадная книга», это художественно-документальное повествование о городе, который в отличие от Ленинграда был сдан немцам — точно по методе «Дождя». По разным подсчетам, в Бабьем Яру было уничтожено от 70 тыс. до 150 тыс. жителей Киева, в котором до войны жило 900 тыс. человек. Поскольку сейчас на майдане резвятся идейные наследники тех, кто подносил патроны в Бабьем Яру, данное чтение приобретает дополнительную актуальность. Той же была судьба жителей дважды переходившего из рук в руки Харькова, сданных Одессы, Смоленска, Минска.

Наконец, есть сторонники версии о «провокации Кремля», который, раздув «малозначащий» повод в виде опроса, решил «расправиться со свободным телеканалом и со свободой слова». Понятно, что у «Дождя» и его политического патроната есть сильные противники. Понятно, что они готовы использовать любой удобный случай, чтобы с этим каналом расквитаться. Но ведь случай-то был предоставлен и вправду преудобнейший! Оскорбительное для множества людей, начиная от рядовой блокадницы и заканчивая ленинградцами президентом и премьером, исторические безграмотное, смердяковское по духу высказывание, представленное в форме интерактивного опроса: игра «Сдай Ленинград понарошку».

Помнится, на самой заре интернета мне попалась американская компьютерная игра «Дилемма Сталина» — нужно было просто вбивать цифирки в разные колонки при планировании первых пятилеток. А потом нажать на кнопку, и машина подсчитывала тебе, сколько миллионов человек потерял СССР при выбранном тобой варианте развития.

Решения в капитулянтском духе, предложенном «Дождем», неизменно обходились в человеческих жизнях очень дорого. Впрочем, давайте — игра так игра. Нажав «сдать Ленинград», аудитория «Дождя» убила Иосифа Бродского, одного из братьев Стругацких, академика Лихачева и множество других кумиров той самой либеральной интеллигенции. Оборона города, внезапно оказавшегося в блокаде, была непременным условием эвакуации.

Бывают такие пограничные ситуации, когда избежать прихода полицейского возможно лишь в одном случае — при полном единодушии общества и способности решить проблему самим. Такой случай наступил в феврале 2012 после выходки Pussy Riot. Тогда представителям либерального лагеря нужно было сделать только одно: дружно осудить это безобразие, жестко от него отмежеваться, выразить солидарность с Церковью и обозначить моральную готовность наказать хулиганок медийно, общественным презрением и т.д. При такой позиции полицейскому в этой истории ловить было бы нечего.

Именно благодаря истеричной поддержке либеральным лагерем Pussy Riot сложилась ситуация, в которой тема «Пусси» превратилась в универсальную грязь для замазывания всего и вся. Разговор консервативного христианского демократа с либеральным секулярным демократом немедленно прекращался. Городовой с городничим могли распоясаться по полной в уверенности, что защищают святое дело.

Есть все основания полагать, что казус «Дождя» ждет та же судьба. Стайное вписывание в пользу заведомой некомпетентности, нетактичность и непристойность приведет лишь к одному — у тех, кто историю Второй мировой войны знает и для кого слово «блокада» в ценностном плане не пустой звук, возникнет желание откопать топор войны. Дождь этой войны ценностей станет кислотным, он будет затапливать все проблемы, связанные со свободой слова и мысли, обсуждением острых исторических вопросов. Любой, кто такие вопросы ставит, будет немедленно получать: «Ты, что ли, из этих?» Непременно появятся основания для появления и прокурора, и следователя, и до судьи может дойти.

Административный ход событий — это, конечно, поражение общества в целом. Потому что историческая дискуссия с документами в руках делает человека умнее, а историческая дискуссия с прокурором оглупляет. Она способствует консервации самых дремучих мифов (вроде сказки о том, что достаточно было бы сдать Ленинград — и немцы бы всех накормили), а не их выветриванию. А поддержка нравственных ценностей и исторической памяти следственным комитетом ведут лишь к инфляции этих ценностей.

Но надо понимать, что никто так не содействовал тюрьме для Толоконниковой и Алёхиной, как кидающаяся «калошами» в патриарха Кирилла Ксения Собчак, так и сегодня — ничто не является большим врагом реальной свободы слова, чем групповщина в поддержке заведомой пошлости и невежества.

Читайте далее: http://izvestia.ru/news/564842#ixzz2rtNaOjUs

Отягощенные Родиной
 

http://izvestia.ru/news/565299
6 февраля 2014, 14:46 | Общество
Об одной неудобной идеологии

Что такое Родина?

Родина — это когда ты, загруженный перестройкой-демократизацией-гласностью пятнадцатилетка, сидя на раките, посаженной дедом, читаешь Набокова, слушаешь Би-би-си и ешь яблоки с яблони, посаженой прадедом.

Родина — это когда ты потом берешь два десятилитровых ведра, спускаешься километр под горку к «барскому колодцу» и несешь воду бабушке.

Родина — это когда тебя тайком крестят в церкви соседней деревни. Ты еще не веришь в Бога, но уже весело плюешь на сатану.

Родина — это когда ты точно знаешь, сколько Никол от Холмогор до Колы.

Родина — это когда дома на стене икона, перечеркнутая штыком безбожника, оставленная тебе бабкой-старообрядкой, которую звали Олимпиада.

Родина — это когда на твое «до якой години працуете» в ужгородском кафе тебе отвечают: «У нас тут не Львов, говорите нормально».

Родина — это когда ты летишь 9 часов на остров Сахалин и понимаешь, что тут живут точно такие же русские, как и ты, и ты понимаешь, что готов за этот остров умереть.

Навязшую в зубах формулу: «Патриотизм (религия, любовь, национальность — нужное вписать) — это слишком интимное чувство, чтобы показывать его посторонним» придумали ленивые злые люди, чтобы никто не заставлял их симулировать добрые чувства.

Разумеется, любовь к Родине, как и любовь к Богу и ближнему — чувство общественное. Эмоция, которую следует выражать публично. Помните пасхальный канон? «Радостию друг друга обымем!» Попробуйте последовать этому призыву в одиночестве.

То же и с супружеской любовью. Да, мы в курсе, что бывает брак без любви, но никому еще не пришло в голову таким браком гордиться, а с облегчением разводов и браков таких стало меньше. Даже секс-меньшинства требуют признавать их союзы, ссылаясь именно на то, что «раз двое любят друг друга, то всё остальное неважно». И здесь «интимная» эмоция становится общественным фактом.

Если кто-то говорит вам, что его вера никого не касается, он боится признаться, что ни во что не верит. Если кто-то говорит, что его любовь к Родине — это личное, он боится сказать вам, что вашу Родину не любит, а любит либо какую-то чужую, либо никакую.

Впрочем, в последнее время признаваться не стесняются. «Я не патриот» — это сегодня звучит гордо. Можно понять — когда депутат петербургского заксобрания в один день обличает один из телеканалов за оскорбление блокадников, а на следующий называет тех, кто проголодал меньше четырех месяцев, «недоблокадниками», то потреблять «патриотизм» такого разлива как-то не хочется.

Однако в основе антипатриотической фронды лежит совершенно ложный тезис, который повторяют все кому не лень, даже не пытаясь его проанализировать: «Патриотизм — это любовь к государству и принесение в жертву государству себя и других». Поэтому можно услышать, к примеру «Я не патриот, я националист. Я не за начальников, а за народ».

Авторов этой мантры кто-то обманул. Формула «всё для государства, всё во имя государства, ничего помимо государства» принадлежит Муссолини, и это не патриотизм, а фашизм. В лучшем случае — этатизм.

Формула патриотизма совсем другая. Она принадлежит великому Цицерону: «За очаги и алтари». Патриотизм — это любовь к Отечеству.

Отечество — это не государство ни в суверенно-территориальном, ни тем более в бюрократическом смысле. Отечество — это сообщество, объединенное унаследованной от предков и передаваемой потомкам совокупностью общественных отношений и принципов их устроения. Если говорить языком римлян: Patria — это res publica, существующая в длительной временной протяженности — aevium.

Никакого тождества между Отечеством и государством, тем более — политическим режимом нет и быть не может. Долг патриота, считали греки и римляне, — сопротивление тирании. На протяжении всей античности, даже при императорах, тиражировалась во множестве копий статуя «тираноубийц» Гармодия и Аристогитона.

Их покушение на жизнь тиранов Гиппия и Гиппарха рассматривалось как образцовый патриотический подвиг. Англичане до сих пор гордятся Славной Революцией 1688 года в ходе которой «патриоты» виги свергли абсолютно законного короля Якова II за переход в католичество, профранцузскую политику и нарушение прав граждан и парламента.

Отечество для патриота гораздо выше государства. Он готов критиковать власть и даже сражаться с нею во имя патриотизма, указывая на то, что политика власти Отечеству вредит. Так происходит везде. Даже на Украине и в 2004-м и в 2014-м — «злочинну владу» обвиняют в антипатриотический деятельности и предательстве интересов «громадян».

Сегодняшняя Россия составляет поразительное исключение. Только сегодня у нас критики власти единодушно отдали ей стопроцентную монополию на патриотизм и даже не пытаются ее нарушить, вместо этого признавая: «Патриот обязан любить начальство. Кто не любит начальство, тот не патриот, я вот — не патриот».

Объяснение этого парадокса довольно просто. Современные «антипатриоты» имеют конфликт не с режимом и не с государством, а именно с Отечеством. Они не приемлют не столько текущую политику, сколько ту совокупность общественных отношений, которая унаследована нами в длительной временной протяженности. Выражается это у всех по разному: «Рашка достала», «стран рабов», «поганый ватник», «воевали за Сталина и совок». Всё это резюмируется формулой «Всё в этой стране всегда будет так».

Притязание российской бюрократии на то, чтобы патриотизм был формой холопства, поддерживается антипатриотом в полной мере.

Патриотизм в современной России — крайне неудобная идеология именно потому, что сражаться приходится на два фронта. С одной стороны — за очаги и алтари с теми, кто считает их чем-то не стоящим и достойным оплевания. С другой — с бюрократией, которая считает подлинный, не по инструкции патриотизм угрозой чреватой мятежом. Оба противника полагают, что в наследство от предков нам не досталось ничего, кроме рабства, плетки, страха, казенного пустого блеска, напрасных жертв, ненужных подвигов, сизифова труда. Что патриотизм — это грамотное объяснение того, почему мы в очередной раз должны сидеть взаперти и дохнуть с голода ради бессмысленной цели.

Иногда мы устаем и, чтобы избавиться от этой войны на два фронта, готовы даже согласиться.

Но вот только…

Родина — это когда много лет интересовавшись Засечной Чертой, вдруг узнаешь, что твоя деревня входила в зону её обеспечения.

Родина — это когда ты в детстве тайком гордишься, что Жукова звали Егором и он тоже калужанин. А потом уезжаешь из Москвы за 101-й километр в Калужскую область.

Родина — это когда ты сорокалетним отцом плачешь от дикой боли, узнав, что в Холмогорах голодают дети, и срочно начинаешь что-то делать.

Родина — это когда ты залез купаться на Херсонесе и вдруг мимо проходит крейсер «Москва».

Родина — это когда в другом ужгородском кафе самые красивые в мире девушки приносят самый вкусный мусс, а в динамиках звучит рэп «Я москаль».

Родина — это когда узнаешь, что Алексей Исаев на зарплату программиста заказывает ксероксы немецких архивов и пишет свои книги про войну в отпуск.

Родина — это когда на Куликовом поле 1 мая залезаешь в воду у слияния Дона и Непрядвы, а жена отговаривает тебя от попыток «испить шеломом Дону».

Родина — это когда потом ты крестишь сына в Боголюбово, а твои друзья Дима и Юля, которые в крестных, венчались в Покрова на Нерли.
Написать комментарий

Читайте далее: http://izvestia.ru/news/565299#ixzz2sYHEzAMT

Возвращение Жар-Птицы
 

http://izvestia.ru/news/565502
10 февраля 2014, 12:58
O мировой русской культуре, которую мы неожиданно узнали

Думаю, мало кто из людей, не обделенных элементарной честностью, будет спорить, что презентация России и русской культуры на открытии Олимпиады удалась. Теперь 3 млрд телезрителей, то есть половина жителей планеты, точно знает, что…

Россия великая огромная прекрасная страна. Эта страна расположена на Острове, который на самом деле — чудесный Кит. Время от времени Кит погружается под воду, и тут всё исчезает, а потом появляется вновь.

В России живут русские, похожие на них этнографические группы, а также северные олени (они запомнились детям больше всего — не угадали вот с олимпийским символом). Русские — это люди, у которых пряники превращаются в соборы, а соборы сложены из пряников. Если вам что-то не нравится — Петрушка скачет к вам на расписной филимоновской свистульке.

У русских великая культура. Если вы не согласны — Чайковский, Стравинский и Толстой летят к вам. Русские, кстати, летают по небу на тройке, военных кораблях и паровозах.

Россия — составная часть Европы. Даже когда у нас получалось Как Всегда, мы хотели Как Лучше. Если кто не согласен — к нему с десантом из героев войны 1812 года уже плывет Петр Первый на корабле аргонавтов. Привязать русскую цивилизацию к греческой через аргонавтов и эллинские колонии в Скифии — гениальный ход, который обязательно надо подхватить.

«Россию основали аргонавты, как Рим — троянцы» — и никак иначе.

Нам внятно всё — и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений. Мы даже в ваших ЛГБТ-ценностях кое-что понимаем. Когда в Англии посадили в тюрьму Оскара Уайлда, Александр III платил Чайковскому персональную пенсию (Петр Ильич, конечно, геем не был, но в этом, увы, никого не убедить).

Именно Дягилеву и Нижинскому — не кому-нибудь — удалось шокировать безнравственностью безнравственный Париж. Но, поймите, наш мир — это мир любви, семей и детей. Нам нужно много детей.

Если кто не согласен — к нему идут беременная Исинбаева, жертва травли за свои высказывания в защиту семьи, и великая Роднина, которая не боится ни пошутить над Обамой, ни последовавшей истерической кампанейщины.

Новый образ старой России понравился и миру, и нам самим. Но все-таки на внутреннем культурном фронте последовали некоторые недоумения, причем совсем не там, где ожидалось.

С брюзжанием квазилибералов, что «роль сталинских репрессий не раскрыта», справились довольно легко. В конечном счете англичане, на своей Олимпиаде-2012 задавшие новый стандарт национального исторического шоу, показали превращение своего Шира в индустриальный Мордор, но не показывали ни огораживаний, ни виселиц закона о бедных, ни работорговли, ни работных домов, ни первых в истории концлагерей подлой англо-бурской войны.

Не так просто, как ни странно, оказалось справиться с недовольными патриотами. Главные квазипатриотические претензии звучали так: «Почему какой-то Стравинский? Где Прокофьев? Где Шостакович? Что за какие-то безродные космополиты Малевич и Кандинский с Шагалом? Где наши Шишкин с Левитаном?»

Левитан, кстати, был: церквушка на русском острове — очевидная реплика на «Над вечным покоем».

Необходимо понимать, что за ХХ век у нас нашей советской (а таковой она остается до сих пор) системой образования сформирована весьма превратная иерархия ценностей и приоритетов в оценке русской культуры. Из неё тщательно вымарывалось всё то, что не вполне напоминало социалистический реализм.

Древнерусская литература была почти элиминирована, как и икона, за исключением Андрея Рублева. Из XIX века вычеркивалось или принижалось всё то, что не вело к Максиму Горькому и Александру Фадееву. Абсолютные литературные ничтожества вроде Чернышевского раздувались до масштаба, равного с Достоевским. Гиганты поэзии, как Тютчев, редуцировались до одной строчки «умом Россию не понять» (нас вообще отучали понимать Россию умом).

Полученный результат жутковат. Мы абсолютно уверены в том, что Запад русскую культуру не знает, не любит и не ценит, стремится любой ценой её принизить. А потом выясняется, что в код общеевропейской культуры вшиты на ведущих позициях десятки русских имен. Но только это не всегда те имена, к которым нас приучили. Мы имеем совершенно провинциальное представление о собственной национальной культуре, и даже образованному русскому приходится переоткрывать свою культуру заново.

Потрясающий пример этого провинциализма — непонимание масштаба фигуры Игоря Стравинского, доминирование которого в музыкальной теме Олимпиады некоторым не понравилось. Этот человек входит в число 10 самых влиятельных композиторов всех времен и народов. Если измерять культуру не популярностью, не шедевральностью, а именно концентрацией творческого духа, движением вперед, той самой креативностью, о которой так много сегодня говорят, то как раз творчество Игоря Федоровича Стравинского является величайшим достижением русской музыки и одним из величайших в истории музыки вообще.

Когда американцы отправляли музыкальное послание инопланетянам на «Вояджере», музыкальную классику представляли четыре композитора: Бах, Моцарт, Бетховен и Стравинский. Вся современная музыкальная культура выросла из его «Весны священной», как Толстой и Достоевский выросли из гоголевской «Шинели». Есть красивый культурный ширпотреб, есть локальные вкусы, которых иностранцу не понять, а есть культурный хай-тек.

Стравинский был русским культурным хай-теком такого класса, что история музыки делится на до и после Стравинского. Работая над «Русскими сезонами» вместе с Дягилевым, Нижинским, Фокиным, Бакстом, Стравинский, ученик Римского-Корсакова, сделал русскую музыкальную культуру, базирующуюся на русском народном фольклоре, неотменяемым фактом мировой культуры.

Русь «Жар-Птицы» и «Петрушки» — это культурное сокровище для всего мира уже навсегда. Но еще более важно, что Стравинский создавал ту технологию музыки, на которой базируется всё — от «Танца рыцарей» Прокофьева до He is a Pirate Ганса Циммера. Стравинский опережал своё время на столетие, и сейчас он понят еще не вполне.

К сожалению, его период после эмиграции неизвестен у нас слушателям чуть более чем полностью. А ведь это не только неоклассицизм балетов на темы греческих мифов, как гениальный «Аполлон Мусагет». Это не только эксперименты за гранью даже и модернизма в «Истории Солдата» и неожиданный перехват серийной техники главного эстетического противника Стравинского — Арнольда Шёнберга (они доходили до личных выпадов друг против друга) — на мой взгляд, эстетическая вершина этого периода в балете «Агон».

При этом русский ум Стравинского неизменно внутренне гармонизирует, приводит к действительному эстетическому совершенству модернистские эксперименты. Стравинский — это музыка вместо сумбура. Наконец, это работа в традиционном для русских композиторов жанре духовных песнопений. Настоящий шедевр — его «Верую». Символ веры, который поется быстро, радостно и утвердительно, в темпе джаза.

Хотите понять, что такое Православие не как пресловутая «унылая фофудья», слушайте духовные песнопения Стравинского.

В «нашем новом мире», где вместо музыки царил агитпроповский сумбур, Стравинскому место, разумеется, нашлось только на периферии, где-то между подзабытым Скрябиным и вписанным в чиновное кресло Хренниковым. И дело было не в том, что он эмигрант. Рахманинов тоже был белоэмигрантом, а Стравинский как мало кто охотно выступал в СССР.

Дело было не в модернизме самом по себе. Последователи Стравинского Прокофьев и Шостакович тоже были модернистами. Но они согласились стать «попроще», чтобы быть понятыми широкими массами рабочих, крестьян и партийных чиновников. Стравинский же работал, создавая совершенно новые музыкальные формы и форматы.

Он работал там, где любой компромисс был равен окончанию творчества.

Сегодня в Амстердаме есть улица Стравинского, в Париже фонтан и площадь Стравинского, в Монтрё — вообще улица «Весны священной». У нас — нет. Как нет и памятника. Это позор. Не замечать русского, который произвел революцию в мировой музыке и бухтеть, что ему отведено слишком много места, — это очень по-нашему, к сожалению...

Но если раньше нам форматировал мозги агитпроп, теперь мы успешно делаем это сами.

В современном мире недостаточно обложиться ракетами, взлетать в космос, иметь много нефти и собирать кучу золотых медалей. Современный мир — это культурная гегемония. Кто не может доказать своего культурного превосходства, кто позволил себе провалиться в гуманитарное отставание, тот проиграл.

Поэтому мы не можем себе позволить ни малейшего культурного провинциализма и самоуслаждения непонятой «собственной гордостью». Если у нас есть гордость, она должна быть понята миром.

Утвердить культурное величие России в мире можно, только если грамотно эксплуатировать то, что уже этим миром признано, — как Рублев и Кандинский, Толстой и Достоевский, Чайковский и Стравинский, — и при этом продвигать то, для чего мы хотим добиться признания.

Если мы считаем принципиально важным то или иное культурное явление, нам следует добиваться его общеевропейского признания и американского тиражирования. Сейчас, на мой взгляд, это прежде всего древняя русская культура, незнание и неосознание которой Западом превращает нас в его глазах в очень молодую нацию, этакого исторического парвеню.

Еще, на мой взгляд, заслуживает специальных усилий продвижение как композитора мирового значения Георгия Свиридова. Именно на его музыку был поставлен этот великолепный супрематический балет. Я смотрел его и думал, что теоретически его музыка из «Метели» идеально подошла бы ко всем эпизодам этого шоу. «Тройка», «Марш», «Вальс». Очень идеологичный, очень техничный композитор, настоящий художник в музыке, способный музыкальными средствами выразить и образ, и отвлеченную идею. Пламенный русский патриот.

При этом, как Чайковский, умевший с легкостью делать вещи, понятные массам, «попсовый» в лучшем смысле слова. Подняв Свиридова со статуса национального на статус мировой, мы, думаю, много выиграем.

Кстати, сами Стравинский и Дягилев сумели в свое время добиться именно такого продвижения Чайковского, которого Запад не признавал, считая ниже, «попсовей» Бородина. Французы говорили, что Чайковский «вульгарен». Такой вот парадокс: создатели национальной и даже националистической музыки Римский-Корсаков, Бородин и Мусоргский прославились в Европе раньше, чем европеец и западник по музыкальной школе и техническим приемам Чайковский.

Но Дягилев и Стравинский научили Запад любить Чайковского, а сегодня Чайковский учит любить Россию.

Есть чудесная книга американки Сюзанны Масси «Земля Жар-Птицы. Краса былой России» — невероятно вкусное, плотное повествование, способное убедить любого (включая даже скептичного русского интеллигента) в том, что русская культура с древности представляет собой невероятно увлекательное и драгоценное явление. Не случайно эта книга названа в честь балета Стравинского. Русская культура для всего образованного и цивилизованного мира — это не оскалившийся медведь с водкой и огнестрельной балалайкой.

Это чудесная невообразимая Жар-Птица. Пора бы ей уже восстать из пепла и для нас.

Право на Крым
 

http://izvestia.ru/news/567140
6 марта 2014, 21:02 | Политика
O том, имеет ли русский регион право быть с Россией

События вокруг референдума Крыма о воссоединении с Россией зеркально напоминают историю с отделением Украины от СССР в 1991 году. Напомню, 24 августа 1991 года Верховный совет УССР провозгласил независимость Украины, немедленно поддержанную США. К 1 декабря, когда состоялся референдум об отделении от Украины, это было фактически независимое государство, где три месяца продолжалась обработка населения прессой и ТВ, антисоветская и антирусская истерия, моральный, а порой и физический террор.

Именно это событие — отделение Украины — было реальным концом СССР, а Беловежские соглашения — лишь последней судорогой агонии.

Сегодня тот же сценарий — сначала решение Верховного совета, потом референдум — повторяет Крым. Повторяет к возмущению нелегитимных ни с какой, кроме американской, точки зрения властей Украины и сочувствующего им российского «креативного класса», который рассматривает воссоединение Крыма едва ли не как личное поражение, что еще раз говорит разногласия у этих граждан не с Путиным, а с Россией и русским народом.

Разумеется, такое решение должно было состояться еще в 1991–1992 годах, поскольку Крым никогда не хотел находиться в составе Украины и все это отлично знают. Но тогда российская политическая элита предала крымчан, предала президента Мешкова и премьера Сабурова. Предала, поскольку вообще не связывала своих интересов в непосредственными территориальными интересами русского народа. Поэтому неизбежное затянулось практически на четверть века.

Заметим, что срок между решением Верховного совета Крыма (6 марта) и референдумом (16 марта) настолько мал, что вынудить, запугать, убедить кого-то проголосовать на нем иначе, чем он думал в последние годы, будет просто технически невозможно. Это не обработка украинцев в сентябре–декабре 1991-го. При всем при этом никто не сомневается в сокрушительно пророссийских результатах голосования, потому что настроения Крыма никогда не менялись — вынужденное нахождение в составе Украины осознавалось всеми русскими и даже многими из украинцев в Крыму как оккупация иностранным государством.

На этом фоне абсурдно говорить о «территориальной целостности Украины», как осмелился высказаться от имени не поручавших ему этого всех фракций российского парламента председатель комитета по международным делам достопочтенный господин Слуцкий. Начнем с того, что не существует документов, обязывающих Россию уважать территориальную целостность Украины в отношении Крыма. Передача Крымской области УССР решением Президиума Верховного Совета СССР в 1954 году была незаконной.

Верховный Совет РСФСР не принимал такого решения, не было получено его согласие, между тем по Конституции РСФСР согласие Верховного Совета РСФСР было обязательным. «Статья 16. Территория РСФСР не может быть изменяема без согласия РСФСР». При создании Карело-Финской ССР эта норма в 1940 году была соблюдена, при передаче Крыма в 19540-м — нет. Еще интереснее с Севастополем, который, будучи городом республиканского подчинения РСФСР, не входя в передаваемую УССР Крымскую область, вообще никогда не передавался в состав УССР и был захвачен ею явочным порядком.

То, что было незаконным в составе СССР, не могло, разумеется, стать законным, после того как Украина, тоже не слишком законным путем, приобрела независимость. То, что Крым может послужить камнем преткновения при получении независимости Украиной, прекрасно сознавали сами украинские националисты. Командовавший Чернорморским флотом в 1992–1996 годах адмирал Э.Д. Балтин рассказывал автору этих строк, что лидер «Руха» Вячеслав Черновол носился с идеей предложить Крым в аренду России, так как только это сможет заставить ее признать суверенитет над ним Украины. Как оказалось, сложных маневров не понадобилось, достаточно было «козыревской» дипломатии.

Однако даже в рамках этой дипломатии уступок Россия так никогда и никак не пошла на признание неприкосновенности украинских границ де-юре, хотя многократно подписывала с Украиной договоры, в которых признавала эти границы как факт. Пресловутый Будапештский меморандум 1994 года, на который постоянно ссылаются в последнюю неделю как на якобы гарантию Россией, США и Великобританией границ Украины, мало того что не ратифицирован — Владимир Путин признал прописанные в нем обязательства несуществующими в связи с государственным переворотом на Украине и прекращением легитимной власти в Киеве.

Дело еще и в том, что Будапештский меморандум содержит при упоминании неприкосновенности границ Украины ссылки на заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). «Подтверждают Украине свое обязательство в соответствии с принципами Заключительного акта СБСЕ уважать независимость, суверенитет и существующие границы Украины» в духе Хельсинкского акта 1975 года. «Государства-участники рассматривают как нерушимые все границы друг друга, так и границы всех государств в Европе, и поэтому они будут воздерживаться сейчас и в будущем от любых посягательств на эти границы. Государства-участники будут уважать территориальную целостность каждого из государств-участников».

Дело в том, что Хельсинкский акт уже был разрушен в 1991 году признанием западными странами республик, отделившихся от Югославии. После 1999 года, когда сначала силовым путем было отделено, а затем признано странами НАТО Косово, говорить об уважении к принципам заключительного акта СБСЕ не приходится. Причем демонтаж хельсинкских принципов начали как раз США. Еще и черевичек не успела сносить Украина, как принципы СБСЕ были ликвидированы США полностью.

Было бы в высшей степени странно, если бы Украина оказалась единственным государством, на которое распространяются хельсинкские принципы, после того как они многократно и безнаказанно были нарушены в отношении многих других. Если бы Украина, уничтожив государство, которое подписало Хельсинкский акт, Украина, чье рождение само было нарушением Хельсинкского акта, оказалась бы монопольным выгодополучателем от его гарантий.

Озабоченность Украины своей территориальной целостностью, навязывание ее признания и договоров другим странам связано именно с нечистой совестью, с пониманием, что в составе Украины находится незаконно присвоенная территория, на которую у этой страны нет ни морального, ни юридического права и которую надо сохранить, по сути, обманом и дипломатическими манипуляциями.

Сохранение себя в существующих не обоснованных ни исторически, ни этнически, ни юридически «беловежских» границах превратилось в самодовлеющую доминанту украинской политики. Оно диктовало ей антироссийский вектор, стремление как можно скорее оказаться под зонтиком гарантий ЕС и НАТО. Во внутренней политике это приводило к насильственной украинизации, нелепой централизации управления и превращению федерализма в уголовное преступление (абсолютно серьезно — если украинский политик говорит «Я за федерацию», он немедленно попадает на допрос, а то и в тюрьму). Если все остальные проблемы с русским населением и русским языком на юго-востоке Украины можно было решить договорным путем, то «краденый» Крым камнем тащил украинскую государственность ко дну Черного моря (при этом тормозя развитие самого полуострова).

Под воздействием крымской фобии Украина превратилась в уникальную тоталитарно-анархическую малую империю, где слабость государства в целом компенсировалась террористическими методами «подавления сепаратизма». И я рискну предположить, что если Киев применит здравый смысл и отпустит Крым в Россию, то формирование национальной государственности Украины пойдет гораздо более успешно и цивилизованно. Тот украинский политик, который решится честно сказать «Крым не наш», станет героем украинской нации.

Те же люди в России, кто сказал «Крым — наш» заслужили звания героев нации русской. Россия наконец-то начала свою территориальную реинтеграцию на национальной и культурной основе. То, что речь идет именно о территориальной реинтеграции, причем непосредственной — без всяких воровских статусов «непризнанных республик» — очень важно. Очень долго Россия велась на мифическое «место в мировом сообществе», на некие виртуальные подачки от хозяев большой игры, которые в любой момент могли быть отыграны назад. Между тем и сейчас, хоть сейчас и не XIX век, имеет настоящее значение только одно: своя земля со своими людьми. Крым — важнейшая для русских земля, одна из основ нашей национальной идентичности, если говорить о нас как о великой нации. Это один из столпов не только русской истории, но и русской культуры.

И возвращение Крыма имеет и в самом деле историческое значение. Мы наконец-то начинаем ощущать исправление совершенной в отношении нас несправедливости. Жаль, что сегодня всё это оказалось не ясным для наших депутатов, которые сделали свои поспешные заявления. Будем надеяться, что при голосовании народные избранники станут руководствоваться другими, более принципиальными соображениями. Сегодня не поддержать восставший Крым в его стремлении слиться с Россией означает предать свою историю. И история едва ли сможет остаться равнодушной к такому предательству.

Смерть «героям», или О природе фашизма
 

http://izvestia.ru/news/570565
9 мая 2014, 17:38 | Политика |

О метафизической сущности абсолютного врага

За последние десятилетия наша интеллектуальная среда пережила волны реабилитации фашизма. Под фашизмом, уточню сразу, я имею в виду не конкретное политическое движение в Италии, созданное Муссолини, а весь спектр идейно близких ультраправых движений в Европе 1920–1940-х годов, выступавших единым фронтом в единой коалиции в годы Второй мировой войны.

Тут вместе и рядом и германский национал-социализм Гитлера, и фалангизм в Испании, и британский фашизм Мосли, и вишистский монархизм Морраса, и многие другие течения.

Консервативная мысль в России, начиная с 1990-х годов, проявляла к ним известный интерес — кого-то привлекал консервативно-революционный дух, кого-то — бескомпромиссный национализм, кого-то — радикальная эстетика, кого-то — противостояние как утомившему нас коммунизму, так и западным либеральным демократиям.

Так или иначе, одно время неофашистская мода казалась почти мейнстримом. Всё, что ненавидел постсоветский человек в своем бытии, отождествлялось с тем, с чем боролись фашисты, и, как результат, то тут то там можно было услышать о том, что Гитлер кое в чем был прав и, если бы не нападение на СССР и не «эксцессы с евреями», это был бы, пожалуй, неплохой парень.

Многим уже казалось непонятно то чувство экзистенциального ужаса и отвращения, которое испытывали к фашизму сражавшиеся с ним наши старшие поколения. Многие относили этот ужас за счет грамотной работы советской пропаганды, слепившей якобы из обычных германских захватчиков каких-то потусторонних монстров.

Одесская Хатынь поставила жестокий и страшный эксперимент, показав нам лицо фашизма как оно есть. И выяснилось, что фашизм — и в самом деле вопрос не политики, а антропологии, что экзистенциальный разрыв действительно существует и проходит поверх идеологий. Возникшее чувство отвращения к содеянному объединяет и консерватора, и либерала, и националиста, и коммуниста, и атеиста, и христианина.

И столь же пестра коалиция тех, кто поддерживает ту сторону, — тех, кого не коробит от вида тел сожженных людей, кого не возмущают шуточки про «колорадский шашлык», кому не зазорно передавать ложь украинских пропагандистов о том, что «сепаратисты сами себя сожгли», называя ее «объективной версией».

Выбор «свой-чужой» делается не в сфере идеологии, а в исповедуемой философии жизни.

Я постараюсь объяснить, что такое фашизм, в той степени, в которой сам это понимаю. И, может быть, в одесской трагедии многое встанет на свои места.

Человек — существо, остро переживающее свою неполноценность и стремящееся её устранить.

Как отмечал великий русский философ Несмелов, всё наше существование задается противоречием между нашей физической природой — слабой, ограниченной и тленной, и нашей духовной природой — безграничной, устремленной к знанию и могуществу.

По христианскому учению, эта двойственность связана с нашим грехопадением: каждый человек ощущает в себе природу и силы первозданного Адама, но наша практическая жизнь — это ежеминутное подтверждение нашего ничтожества и слабости. Всё человеческое общество, вся человеческая культура, вся человеческая деятельность — это способы разными способами заполнить разрыв между нашим царским призванием и актуальным ничтожеством.

Кто-то в молитве призывает божественное восполнение нашей немощи, кто-то надеется овладеть силами магии, кто-то создает хитроумные машины, расширяющие возможности человека, кто-то совершает подвиг, доказывая, что немощь плоти не накладывает оков на силы его духа.

Сущность фашизма как философии жизни в том, что в ней один человек утверждает собственную онтологическую полноценность, полноту своего бытия, свой статус истинного человека за счет унижения, порабощения, уничтожения другого человека.

«Я убиваю и я унижаю, следовательно, я существую». Я могу бессмысленно и бесцельно мучить другого, следовательно, я высшее существо и человек вполне. Гений Достоевского с его великим вопросом «Тварь я дрожащая, или право имею?» предугадал этот жизненный центр этой фашистской философии.

Но ответ писателя в образе Раскольникова мог породить иллюзию, что практическое воплощение этого принципа невозможно, так как будет сокрушено силами человеческой совести.

Нет смысла прибегать к передаваемой Раушнингом сомнительной цитате из Гитлера о «грязной химере, именуемой совестью», чтобы признать, что сущность фашизма как социальной технологии состояла именно в снятии совести и прочих ограничителей стремления к господству, с тем чтобы создать касту господ, возвышающуюся над кастой рабов, орден убийц, безжалостно утверждающий свое право смерти и страдания над убиваемыми.

Здесь работают также инструменты коллективного сплачивания «господ» в противостоянии низшим — национального, классового, партийного.

Здесь работает и специфический героический миф — фашистский культ героя очень развит. Однако он весьма специфичен — это не культ героя, нисходящего к людям, отирающего слезы, утоляющего боль, прикрывающего их своей грудью.

Это культ героя с презрением к смерти и толпе идущего по голова и трупам, способного, не дрогнув ни жилкой, убивать и умирать.

Характерно в этом смысле обращение фашизма к историческому образцу Древней Спарты.

Спартанский опыт может быть прочитан двояко. Либо через образ Леонида и его 300 воинов (говорят, сейчас в Славянске появился плакат «300 стрелковцев»), образ жертвы собой ради отечества, воспитания могучего воина, скованного самодисциплиной и одушевленного патриотическим духом.

Но может быть спартанский опыт прочитан и через практику криптий, через жестокое господство над илотами, через тайные убийства и атмосферу безграничного террора и насилия. И тогда подготовка идеального воина оказывается нужной исключительно для того, чтобы порабощать, унижать и убивать.

Между этими двумя гранями спартанского опыта — идеальный воин и идеальный господин-рабовладелец — большинство европейских народов выбрало первую. Фашизм выбрал вторую. Он привлекал и привлекает молодых людей героической риторикой, обещанием воспитать бескомпромиссность и силу духа, выработать из слабого слишком человека подлинного сверхчеловека.

Однако высшим актом самореализации этого сверхчеловечества оказывается убийство беззащитного, безоружного и слабого, сопровождаемое истязаниями и издевательствами. Такое убийство ставится фашистом гораздо выше, чем убийство врага в честном бою.

Победитель доказывает только то, что он — хороший воин. Каратель утверждает себя как господин.

Именно эта антропология и философия жизни фашизма оттолкнули от него большинство здравомыслящих людей Европы и мира в годы Второй мировой — ни национализм, ни империализм, ни милитаризм, ни сам по себе антисемитизм Гитлера не имели бы такого эффекта, не подняли бы такой волны отвращения и гнева, как садистская самоупоенность нацистских карателей.

Именно ответ на вопрос, кто такой человек — существо страдающее и борющееся или же мучащее и подавляющее — разделил фашизм и антифашизм поверх идеологических барьеров.

Сегодня на Украине мы видим возрождение фашизма в его антропологическом ядре. Мы видим субтильных юношей и девушек, ощутивших свой сверхчеловеческий статус, вдыхая запах сожженной плоти замученных ими в Одессе людей.

Мы читаем их признания в гордости от содеянного. Мы слышим: «Слава героям!», в котором четко проговаривается: «Слава безжалостным убийцам!». Мы слышим лжепремьера Украины, восславляющего карателей под Славянском сравнением с «героями УПА».

Мы наблюдаем за классической фашистской манипуляцией — человека превращают в «колорада», жука, а жука несложно и раздавить: дегуманизация оппонента — классический фашистский прием.

Наши кулаки сжимаются и мы говорим: «Никогда больше!». Никогда больше «сверхчеловек» не будет мучить человека. Никогда «герой» не будет наслаждаться мучениями жертвы. В нашей собственной суровости нет ни жестокости, ни стремления к чужим мучениям.

Просто «герой» должен умереть, чтобы он перестал убивать других людей. Навсегда.

P.S. Редко так случается, что жизнь почти немедленно подтверждает сделанные в философском тексте выводы. Но на этот раз случилось именно так. 9 мая нацгвардия, «Правый сектор» и военные структуры олигарха Коломойского напали на Мариуполь, открыв огонь по выполняющей свой долг милиции (тем самым, кстати, полностью развеяв миф о «легитимности» насилия хунты). Но были с позором отбиты — мариупольцы с голыми руками бросались на БТР, милиционеры под гранатометным огнем прицельно били по террористам.

И вот что по итогам первого боя карательного батальона «Днепр» пишет в Facebook прославившийся фразой «Давать мразям-сепаратистам любые обещания, а потом вешать» заместитель Коломойского Филатов: «Из наших убитых двое… Замкомбата и еще боец. Напали первыми, исподтишка… Местные мариупольские власти — подонки, кто будет облизывать любого диктатора… Подлое племя генетических рабов».

Изумление самоназначенного господина, что те, кого он записал в генетические рабы, смеют ему не подчиняться, а вместо этого нападают (тут он, впрочем, лжет, напали как раз каратели, а мариупольцы отважно защищались).

Филатов, безусловно, носитель образцового фашистского сознания. И тем характерней его ограничения — фашистам оказывается сразу очень неуютно, когда «рабы», вместо того чтобы быть безгласными жертвами, дают отпор.

Двор и Дон
 

http://izvestia.ru/news/572323
11 июня 2014, 18:44 | Политика
O том, кто такие новые «друзья порядка» и почему они воюют против русских ополченцев

Все направления консерватизма можно легко классифицировать по двум способам интерпретации знаменитого изречения Гегеля. Одни (охранители) полагают, что «всё действительное разумно». Другие (консервативные романтики) предпочитают думать, что «всё разумное действительно».

Искушение представителей консервативной революции очевидно — это утопизм, стремление сделать бытие слишком идеальным, нежелание считаться с реальностью... Это искушение по-своему величественно, но чревато разрушениями.

Искушение охранителей более банально и зачастую менее вредно, но уж больно унизительно. Это соблазн оправдания каждой запятой реальности, мышление «применительно к подлости». Охранитель такого сорта не способен бывает даже понять начальственную иронию или двоемыслие и вполне способен восхвалять как Высшую Правду изреченную специально дипломатическую ложь.

Иными словами, если консервативная романтика порой вырождается в комиссарство, то охранительство чаще всего деградирует в холуяж.

Подобный эффект мы наблюдаем порой и сегодня. Поставленная между непростым выбором — поддержка русского восстания в Новороссии и тяжелые санкции или же попытки избежать «войны» (скорее всего, безуспешные) ценой «бесчестья» — Россия молчит, хмурится, маневрирует, пытается оттянуть и разрядить кризис.

И тем страннее выглядят в этом контексте те охранители, которые сперва приписывают Кремлю низкие поступки и стремления, а затем начинают угодливо придумывать для них «обоснование».

Мол, не царь, а вы, холопы, виноваты.

Вот уже несколько дней известные и малоизвестные российские политтехнологи затянули такую песню. Оказывается донбасское восстание «угрожает внутренней стабильности России», его возглавляют сплошь смутьяны, экстремисты и карбонарии, а потому главная задача РФ — это поддержать «социально близкий» режим Порошенко и сделать так, чтобы споры донбасской «заразы» ни в коем случае не попали на территорию нашей страны.

Когда на фоне смертей, бомбежек, артобстрелов один автор заявляет, что главная задача российского консерватизма состоит в том, чтобы никто из донбасских революционеров не пересек границу России, то есть лишь слегка завуалированно призывает к их уничтожению, это звучит какой-то особой музыкой «стабильности» моему пониманию недоступной.

Но разберем эти аргументы пусть и с заслуженным гневом, но без пристрастия.

Прежде всего является ложным утверждение, что политический режим России и криминально-олигархическая хунта в Киеве (а с приходом Порошенко нелегитимный режим никуда не делся, просто добавился еще один фигурант) — это какие-то «родственные» политические образования. Некоторое родство имелось бы, если бы президентом России стал бы в результате переворота и «болотной революции», к примеру, М.Б. Ходорковский.

А так сущность политического режима России на протяжении всей ее истории начиная с реформы Государева Двора Федором Басенком в середине XV века — неизменна. Это военно-служилое государство. Оно успешно существовало в Московский и Имперский периоды. Стремительно реставрировало себя в советскую эпоху. И вновь самовосстановилось в новейший период.

С той политической корчмой на майдане, в которую выродился украинский режим, русский государев двор не имеет и не может иметь никакого социального родства.

Далее совершенно ложно утверждение, что русское восстание на Донбассе угрожает импортом нестабильности в Россию. Напротив, впервые за все последние годы мы не импортируем, а экспортируем нестабильность. Вместо того чтобы залетные иностранцы раскачивали нас, некоторые наши граждане, повинуясь своим убеждениям, раскачивают их.

Поскольку этот экспорт нестабильности касается Украины, которая и прежде проводила недружественную к России политику, а в последние месяцы и вовсе сменила ее на открыто враждебную, оснований оплакивать подобный ход событий у меня лично нет.

Все последние годы, кстати, никакой «стабильности» в РФ не существовало. Напротив, мы двигались ко все более серьезному внутреннему кризису, связанному с русским вопросом.

Межнациональное напряжение в стране, недовольство русских своим положением, рост националистических настроений по всей линейке от умеренных до крайних проявлений заметны были даже слепому. Никакого другого исхода, кроме внутрироссийского конфликта, угрожающего как минимум отделением ряда регионов, это напряжение, казалось, не имело. И вдруг — из исторического небытия воскресло классическое русское решение. Не отсоединение, а воссоединение. Не «хватит кормить», а «волим под руку царя Московского!»

Все долгое время репрессируемая энергия русской нации оказалась направленной на воссоединение.

Разумеется, такой вариант развития событий повышает, а не понижает нашу стабильность. При этом наиболее пассионарные и наиболее непокорные, вольные, агрессивные элементы нашего общества получают и пространство для своего размещения, и абсолютно оправданную для них цель.

Секрет практически безграничного расширения России состоял в том, что рядом со стальной вертикалью служилого Двора всегда рядом существовало вольное казачество. То самое, у которого с Дона выдачи нет. Многие уже забыли, что казачество — это не ряженые с лампасами и не этнографическая, а социальная и военная категория — сообщество тех, кто, признавая суверенитет России и родство с нею, был волен в подчинении и неподчинении чиновничьей иерархии. И на крыльях этой свободы распространял русский мир далеко за пределы официальных границ.

Сегодня на Северском Донце, в том самом Диком Поле, возрождается русское казачество именно в этом не ряженом социально-историческом смысле. Если Россия восстанавливает свое историческое могущество, она неизбежно должна восстановить и традиционную двуединую форму этого могущества, действующую как слаженный двухтактный механизм.

Порой казачий фактор был для русской истории и фактором нестабильности, провоцировал бунты. Но с учетом того, что 3/4 территории современной России, включая все основные источники ее современных природных богатств, приобретены казаками, жаловаться, право же, грех...

Бывали, конечно, времена, когда царь не мог принять под свою руку земли, взятые казаками, вспомним, например, героическое Азовское «осадное сидение» 1637–1642 годов. Тогда Земский собор решил, что Россия не готова воевать за Азов с турками. Но даже, наверное, самому сумасшедшему холопу не пришло тогда в голову предложить царю помочь туркам подавить и разгромить казаков на том основании, что они «бунтуют против законного султана и несут России мятеж».

Вообще, приписывание лидерам восставшего Донбасса какой-то маргинальности и оппозиционности само по себе абсурдно. Оно может родиться только в мозгу, навсегда отформатированном идеей, что «мейнстрим» — это те, кого зовут на вечеринки «Эха Москвы», а все, не прошедшие либеральный фейсконтроль, — маргиналы.

Сейчас это давно уже не так. Именовать «маргиналом» сына знаменитого философа успешного корпоративного юриста Александра Бородая или офицера Игоря Гиркина... Во всем этом сквозит некоторое... э-э-э... непонимание того, в какой стране мы живем. Это представители не «контрэлиты», а именно полноценной русской элиты, не усеченной до формата либеральной тусовки.

В том, что нестабильность, связанная с этническим ренессансом русских, начала экспортироваться из России на Украину, вина только самой Украины, выбравшей откровенно русофобскую политику. Почему об этом должна переживать Россия, впервые за много лет испытывающая хотя бы частичное снижение этнической напряженности, — мне непонятно. Но если кто боится, что, вернувшись с Донбасса и обучившись ополченческим навыкам, русские пассионарии начнут трясти за грудки здешних чиновников, то у него есть один выход.

Не придумывать отвратительные планы уничтожения восставших на российской границе, а помочь ополченцам закрепиться там, где они сражаются сейчас, беречь донбасские республики как зеницу ока, как ценнейший резервуар человеческой энергии и школу жизни.

Если мы хотим, чтобы наш Государев Двор был бы так же эффективен, как в былые времена, то нам обязательно нужен и свой Дон.

Курортофобия тоже болезнь
 

http://izvestia.ru/news/574660
31 июля 2014, 15:06 | Общество
О том, почему городу морской славы не надо стесняться принимать туристов из России

Для Севастополя день ВМФ — главный праздник, а парад кораблей — событие года. Собираться, чтобы занять самые козырные места, начинают с первым лучом раннего июльского солнца. Мы отлично устроились на парапете монумента «Штык и Парус», но вскоре пришла военная полиция и начала всех сгонять.

Раздались недовольные голоса:

- Раньше разрешали!

Кто-то буркнул:

- Вот и добро пожаловать в РФ.

- Соображения безопасности. Будут стрельбы. - весомо парировал военный.

Пока в Севастополе абсолютно ничего, кроме разговоров между людьми, не напоминает о том, что на Донбассе идет война и что если бы не «вежливые люди», то война шла бы и здесь. Зато город напряженно обдумывает свое будущее.

В одну ночь все улицы оказались заклеены рекламными щитами: «Русская весна… Что дальше?». Как человек, причастный к возникновению термина «русская весна» до степени, позволяющей поставить копирайт, я интересуюсь его бытованием и судьбой. Долго пытался я угадать, что дальше, и в итоге решил, что это хитрые дельцы интригуют и дальше будет «Русское лето на веранде нашего ресторана».

Но я ошибся. Это оказалась предвыборная кампания крупнейшей российской политической партии. И шутка не удалась. Большинство горожан восприняло вопрос «Что дальше?» то ли как издевку, то ли как проукраинский намек на то, что в судьбе города еще не всё решено. Рекламы перечеркивали, замазывали, в одном месте люди скинулись и вывесили плакат с ответом: «А дальше хоть камни с неба. Мы на Родине».

Оказалось, что за «креатив», который хотя бы параноик может принять за хотя бы отдаленный намек на дискуссию о принадлежности города, могут порвать на месте.

Но дискуссии о том, каким быть российскому Севастополю — ведутся. И их общим знаменателем всё чаще становится курортофобия.

Депутаты Севастопольского горсовета сочиняют письма президенту с предложениями закрыть город если не от иногородних, то хотя бы от иностранцев и мечтают о статусе ЗАТО и суровой военной базы.

Алексей Чалый предлагает развивать в Севастополе современную электронику и элитное виноделие (кстати, если удастся повторить успех инкермановского вина «Севастополь» 1994 года, то я всячески эту идею поддерживаю), а также отпускает ядовитые замечания в адрес курортников.

Раздражение против туристической альтернативы настолько велико, что пройдет еще немного времени и старинный севастопольский термин для обозначения туристов — «оккупанты», приобретший за время противостояния с Украиной смысл, близкий к словарному, вновь может вернуться назад.

Объективная причина этого понятна.

Город переживает настоящий стресс от наплыва гостей со всей России. Забито всё доступное жилье. Все мало-мальски приличные кафе испытывают чудовищную перегрузку. Такое ощущение, что каждый обитатель «большой земли» счел своим долгом нанести визит вежливости городу русских моряков.

В результате загнанные в угол риелторы, у которых всё давно сдано, просто не берут трубку, а если звонить особенно настойчиво, отвечают, не здороваясь: «Ничего нет!». Это нашествие в связке с откровенной неподготовленностью к нему инфраструктуры города и вызывает обратную реакцию, стремление к закрытости.

Однако культивирование этой туристофобии со стороны людей ответственных и обязанных думать — вещь чрезвычайно опасная.

Севастополь стал 18 марта третьим городом федерального значения. По сути — третьей столицей России. Южной нашей столицей. Столица не может быть закрытым городом, не может погружаться в эгоистический междусобойчик. Это нонсенс.

Севастополь должен стать нашей Меккой, нашим Иерусалимом, нашим Римом, то есть священным городом, через приобщение к которому ты приобщаешься к русской идентичности.

Поездка туда должна стать настоящим инициатическим паломничеством русского человека. Прикоснуться к священным камням Херсонеса, Малахова кургана и Сапун-горы, прийти к памятнику Нахимову и на 35-ю батарею — любой русский, и отрок и старец, переживает после этого определенное изменение сознания, которое останется с ним навсегда. И, разумеется, задача города не в том, чтобы осложнить и сделать максимально дискомфортным поездки в него, а в том, чтобы облегчить такое паломничество.

Есть и еще один аспект — затерроризированные откровенно неприличными намеками нашего Минфина на мнимое «нахлебничество» Крыма, его жители и особенно гордые севастопольцы при разговоре первым делом начинают извиняться и объяснять, что эта зависимость ненадолго, что скоро мы всё вернем и отработаем. Это навязанное чувство вины тем острее, что скачок в уровне жизни действительно заметный: пенсионерки, которые при Украине покупали себе в лучшем случае потрошки, могут теперь позволить себе мясо. Поскольку уровень цен пока еще за московским не подтянулся, то в полном смысле жить стало лучше, жить стало веселее.

Это чувство стеснения и подталкивает к мысли, что жить чёсом купюр с курортников — стыдно и надо что-то производить и всерьез работать. Мысль совершенно верная. Но только производство ничего общего с закрытостью не имеет. Большинство лучших туристических городов Европы — это в то же время крупные индустриальные и постиндустриальные центры, а зависимы от туристов на уровне туземцев с бусами только жители стран третьего мира, в каковое состояние и вгоняла Крым Украина в былые времена.

Идеология курортного «чёса» с «оккупантов» и нормальная туристическая и рекреационная инфраструктура — вещи прямо противоположные. «Чёс» — это следствие неразвитой инфраструктуры, когда загнанный приезжий вселится в любую халупу, возьмет такси за любую цену, будет есть любую дрянь. В нормальной туриндустрии хорошего города работает не так много людей, в избытки все необходимые гостям мощности, а сами туристы просто растворяются в рассчитанном специально на них пространстве и не путаются под ногами, если это не гости из перенаселенных азиатских стран.

Создание такого пространства гостеприимства — общая проблема и Севастополя, и Крыма, но если в Крыму есть надежда на «невидимую руку рынка», то особенности севастопольского менталитета таковы, что здесь может быть сделана большая ошибка. Ощетинившись насмешками над «оккупантами» и формально либо фактически закрывшись, можно добиться лишь одного: граждане России, не имеющие возможности потрогать камни Севастополя и увидеть закат над бухтой своими глазами, попросту начнут ощущать отчуждение.

Вместо символа национальной идентичности город рискует стать чем-то далеким и непонятным. Не то что чужим, но «не своим», как не своим является то, чего ты никогда не видел, где тебе было неуютно и во что ты не успел влюбиться. Не влюбиться в Севастополь, соприкоснувшись с ним, попросту невозможно. А пережив эту любовь, ты будешь защищать город, как мать защищает своего ребенка. Поэтому в нашем случае любовь к Севастополю или равнодушие к нему — это фактор стратегической безопасности. Эта любовь всей 150-миллионной нации защитит его надежнее, чем любые бастионы и реактивные системы.

Если же между русскими и южной столицей будет строиться никому не нужная стена отчуждения, то этим непременно воспользуется противник, притязания которого никуда не исчезли.

А если кому-то не нравится толстый, потный рыгающий курортник, который ноет «чё-то пляжи у вас далеко» или спрашивает «где тут Бородинская панорама», то можно проявить креативность и создать среду совсем для других людей. Огромное количество людей умственных профессий, большинство из которых отнюдь не похожи на поэтов Орлушу и Быкова, нуждается в комфортной среде, которая сочетала бы солнце и море с условиями для комфортного продолжения умственной деятельности. Постройте для них «отель-библиотеку». Или термы по образцу римских, где можно будет и искупаться, и почитать книжку.

Или воспользуйтесь поразительным сходством Северной стороны с Константинополем, а Севастопольской бухты — с бухтой Золотой Рог. Создайте в этом депрессивном районе «новый Константинополь», как бывают «новые Иерусалимы».

Есть сотни идей о том, как развивать этот уникальный город, не допуская превращения его в копию Ялты, но и не скатываясь при этом в высокомерие и отчуждение, выгодное только врагу.

Хруст русского апельсина
 

http://izvestia.ru/news/574938
6 августа 2014, 21:20 | Политика
О том, насколько благотворным для России окажется запрет продовольственного импорта стран Запада

Владимир Путин в ответ на начатую Западом торговую войну подписал указ о запрете продовольственного и сырьевого импорта из стран, присоединившихся к антироссийским санкциям. Рукопожатная общественность уже скачет в истерике, размахивая антизюгановскими плакатами образца 1996 года «Купи еды в последний раз». Телеканал «Дождь» постит фото пустых полок в магазинах, хотя одного взгляда достаточно, чтобы понять, что дело происходит где-то в Эстонии или похожей на нее стране. Убежденные, что куриные окорочка растут на хлебных деревьях в огороде у Обамы, представители креативного класса на полном серьезе начинают рассказывать, что завтра нас ждет голод.

Между тем ни одна категория наших граждан не смотрит на начинающуюся торговую войну России и Запада с такой надеждой, как те, кто занят в нашем многострадальном агропроме: крестьяне и фермеры, комбайнеры и владельцы страусиных ферм, доярки и мясники, кондитеры и виноделы. Казалось бы, обреченное на уничтожение после вступления в ВТО наше сельское хозяйство получило уникальный шанс выжить. Ограничение путем контрсанкций или через механизмы потребнадзора продовольственного импорта — это возможность дать очень болезненный ответ объявившим нам торговую войну странам ЕС и АНЗЮС, не задевая существенно интересы нашей экономики. Уж что-что, а продовольственный импорт наша земля вполне способна возместить.

Первый же удар России оказался чрезвычайно болезненным — запрет на овощи и фрукты из Польши, прежде всего на польские яблоки, выбивает из этой не слишком богатой экономики миллиард долларов. По Польше, чьи наемники сейчас интенсивно воюют в рядах карателей на Донбассе, уже прокатился гневный вопль обиды на Россию: «А нас то за что?». А ура-патриоты предложили акцию: «Ешь яблоки назло Путину». Акция чрезвычайно глупая — сколько бы яблок ни съел и ни поднадкусывал индивидуальный потребитель, он не сможет тем самым компенсировать потери от прекращения оптовых закупок.

А у российских садоводов этим летом праздник. Наконец-то появились закупщики от российских оптовиков. Покупают много. Недорого, но в противном случае те же яблоки попросту пропали бы. Итак, российскому сельхозпроизводителю от санкций стало жить хоть немного, да веселее.

О том, какое значение имеет для страны продовольственная безопасность, я уж не буду говорить. Здесь достаточно отметить смертельно опасное для страны сокращение уже 25 лет площадей и урожая принципиальной для нас культуры ржи — исторической основы нашего сельхозпроизводства.

Поговорим, однако, не о полезном, а о вкусном. Будучи человеком довольно капризным в еде, я попытался прикинуть, как бы сказались лично на моей жизни масштабные продовольственные контрсанкции России, вплоть до полной блокады западных пищевых продуктов.

Утро я начинаю с «Актимеля» и фруктового йогурта из Киржача. Йогурт из Киржача гораздо лучше, и если он вытеснит импорт полностью, я внакладе не буду.

Австралийской баранины, запретом на поставки которой почему-то пугает нас их премьер, я не покупаю. Ем обычное мясо с рынка. Наладить нормальное разведение баранины у нас в стране труда не составит. Очень люблю тамбовский окорок, карбонаты — всё от российских производителей. В последнее время всё шире на наш рынок выходят продукты из кабанины, оленины, косули и так далее — удивительно вкусная замена поднадоевшему уже традиционному мясу.

Если я очень захочу побаловать себя фуагра или стейками, то в том, что можно поиметь с гуся, наши фермеры давно разобрались; они даже страуса подковали. А лучшие стейк-хаусы в городе всё равно работают на аргентинской, то есть стратегически дружественной говядине.

Единственное, где меня, пожалуй, можно тут задеть — обожаю делать себе бутерброды с тамбовским окороком и тертым пармезаном. Вот без пармезана будет трудновато. Это единственный по-настоящему незаменимый европейский продукт.

Очень люблю икру. И красную, и — были когда-то и мы богаты — черную. Везти в Россию икру — это в Тулу с самоваром. Если дальневосточные морепродукты будут выведены на весь широкий российский рынок, мы будем жить с вами в настоящем продовольственном раю. Всё, что для этого нужно, — сделать Тихоокеанский регион по-настоящему транспортно доступным.

Фрукты-овощи. Тут вообще Россия может либо обеспечить себя сама, либо наш импорт связан с той частью мира, которая в санкционном шабаше не участвует. Но, вообще говоря, зачем нам чужие апельсины или даже зимняя клубника? 100–150 лет назад в России существовали аграрные технологии, позволявшие питаться свежими фруктами практически круглогодично.

Американка Сюзанна Масси, автор книги «Земля Жар Птицы» — завороженного очерка жизни старой России, описывает Санкт-Петербург как страну свежайших овощей и фруктов. Русские довели тепличное хозяйство до совершенства, и «к середине марта спелая клубника и черешня появлялись в витринах лучших фруктовых магазинов Невского проспекта, правда, в эту раннюю пору столь же дорогие, как жемчуг. В конце марта поспевали бобы и абрикосы, а после того, как сходил лед, суда завозили в российскую столицу инжир и апельсины. Совершенно неясно, почему в Санкт-Петербурге южные фрукты появлялись раньше и были дешевле, чем в немецких городах».

В 1858 году во время прогулок по Невскому проспекту поэт Теофиль Готье проходил мимо фруктовых магазинов, заваленных ананасами и арбузами. «Яблоки продавались на каждом углу, а апельсинами торговали вразнос. Огромное количество фруктов привозили в Петербург издалека: виноград — из Астрахани, горы яблок доставляли из Крыма, где татары выращивали их в огромных садах, развозя затем по всей России в длинных обозах». Не знаю уж, хрустела ли дореволюционная Россия французской булкой, но уж точно над петербургскими теплицами раздавался хруст русского апельсина.

Напитки. Тому, кто законодательно отлучит меня от кока-колы, я поставлю памятник. А вытеснение всей газированной рафинированной гадости квасом пошло бы здоровью нации решительно на благо. Кофе не пью. Пью чай «Гринфильд» — российский бренд, почему-то включенный в список санкций ЕС. Он меня вполне устраивает, и я готов его пить и поддерживать дальше.

Вино. Тут, конечно, мое мнение не авторитет, так как алкоголя я пью мало. Без европейских вин я как-нибудь переживу. В той малой степени, в которой я причастен Бахусу, я вполне поддерживаю крымских виноделов. Меня их продукция, безусловно, радует.

Итого. В мире без польских яблок, голландских помидоров, рижских шпрот, американской колы, австралийской говядины, английского чая я прекрасно проживу. Особенно если результатом будет заменяющая экспансия отечественного агропрома.

В случае если бы Россия начала серьезную и систематическую политику ограничения продовольственного импорта из стран Запада (кроме показавшей себя в высшей степени дружественно Венгрии), то можно ожидать настоящего продовольственного Ренессанса в России.

Наши западники часто пытаются запугивать Россию продовольственным дефицитом советских времен, рассказывая о том, как мы голодали за железным занавесом. Но это откровенная ложь.

Советский дефицит был следствием не отсутствия импорта, а следствием убогой колхозно-плановой экономики, отсутствия нормального внутреннего рынка продовольствия, регулируемого спросом. Следствием политики натурального геноцида «неперспективной» русской деревни. Именно это убило качественное сельскохозяйственное производство в России. Именно в эту-то пустыню и пришел импорт, не дающий теперь российскому агропрому подняться.

Разумеется, эту ошибку, то есть усиление административного регулирования, повторять нельзя. Напротив, единственные типы вмешательства государства, которые допустимы, — это антимонопольное, чтобы крупные супермаркеты с импортной «продукцией» всех не давили, и санитарное регулирование. В остальном в России есть все предпосылки для формирования полностью самообеспечивающегося аграрного сектора.

Из сказанного, безусловно, не следует, что к санкциям следует относиться легкомысленно. Существуют целые области, в которых из-за промышленного и научного коллапса нашей страны, длящегося уже третье десятилетие, по нам могут ударить очень больно. Это сложные промышленные технологии, сложная техника, электроника.

Наши «реформаторы» долго и старательно убивали нашу техносферу, так что здесь наша зависимость критична. Но эффект всех санкций в этой сфере — долгий, он почувствуется через несколько месяцев, а то и лет. В то время как Россия может бить контрсанкциями с быстрым эффектом, отказываясь от сотрудничества именно в тех областях, где свобода торговли, от которой внезапно отрекся Запад, бьет по нашему производителю.

Потери от этих санкций будут настолько чувствительны, что вполне могут заставить западные страны одуматься и перестать подчинять торговые связи политической озлобленности.

Закат хамона
 

http://izvestia.ru/news/575115
11 августа 2014, 16:13 | Политика

О том, как в России можно построить лучшую Европу

Над креативной Москвой стоит плач и стон. Хоронят хамон. Солонина, некогда поддерживавшая испанских моряков и конкистадоров, внезапно стала символом расслабленного «европейского» образа жизни наряду с итальянским пармезаном.

Точка зрения наших западников вполне логична. Поглощая хамон и пармезан, они приобщались к европейскому образу жизни. Лишив этих деликатесов, их — отлучили и от Европы. Возражение на это тоже логично. Сводить Европу к жратве — признак животного. Европа — это симфонии Бетховена, романы Диккенса, поэзия Гете, картины Рубенса, идеи Гегеля. Отлучить от Моцарта, а не от конфет «Моцарт», нас никто не может. Да и не пытается.

При всей верности этого противопоставления плоти и духа в него нужно внести некоторые уточнения. Западники правы в том, что Европа — это не только набор шедевров, но и определенный уровень комфорта, стандарт жизненного уровня, выработанный в течение европейской истории, в которой были Абеляр и Франциск Ассизский, Жан-Жак Руссо и Эдмунд Берк, Маркс и Ротшильд, Дуче и Дучке.

Вопрос об отношении русских к Европе довольно прост. Либо мы способны сами производить образ жизни в соответствии с этим стандартом, как оказались способны при Петре производить европейскую армию, при Чайковском и Толстом — европейские балеты и романы, а при Сталине — европейские трактора и образовательные стандарты, либо мы вечно живем на импорте.

Другими словами, мы либо европейцы, либо нет. Европеец способен воспроизвести у себя европейский образ жизни. Для импорта остаются только «специалитеты» вроде того же пармезана — регионального продукта со сложной технологией изготовления, которую воспроизвести в другом месте, конечно, возможно, но это будет «не то». Превратить такие «специалитеты» в символ европейской жизни, конечно, умно. И в самом деле, «жить не могу без пармезана» — звучит гордо, а вот «жить не могу без датской ветчины в банках» — как-то не очень.

У нас таких чисто русских «специалитетов» тоже немало. К примеру, тамбовский окорок или белевская пастила, не говоря уж о квасе и тульском прянике. Попробуйте в ЕС, где нет даже кефира, найти тульский пряник. Попробуйте прожить без тульского пряника.

Продовольственное эмбарго ставит перед нами вопрос: являемся ли мы европейской страной, способной воспроизводить определенный образ жизни полностью, отказавшись от импорта? Или мы даже не азиаты, а африканцы из зоны лихорадки Эбола? Та самая Верхняя Вольта всё еще с ракетами.

При этом важно понимать, что настоящий уровень европейского комфорта — это не хамон, а, к примеру, дороги. Хамон можно завезти. Можно без него прожить. Дороги — другое дело. Причем европейские дороги тоже бывают разные. Есть такие, как в Австрии: лишенные циклопического размаха, но идеальные как ни поверни. Есть такие, как во Франции: мощные, но очень запутанные, с неудобными и интуитивно непонятными съездами. Есть такие, как в Италии: первоклассные шоссе с удобными выходами, выводящие тебя на средненькую по качеству дорогу. А есть наши дороги. Где железнодорожная ветка намертво разрубает надвое юг Москвы, где между Киевским и Минским шоссе нет ни одного подземного переезда или моста, и все стоят в чудовищных пробках с барьерами-автоматами. Но креативному классу до дорог дела нет. Они — часть внешней инфраструктуры ненавидимой ими страны, в то время как причастие к пармезану — способ внутренней эмиграции.

По сути, перед нами мышление дикаря с его любовью к бусам и наивным карго-культом. Напротив, у протекционистов мышление европейское и сверхъевропейское. Нам нужна Европа здесь, нам нужна способность воспроизводить этот жизненный стандарт самим. Европу невозможно завезти. Ее можно только построить. Ею можно только быть.

Разумеется, это не совсем тот тип европейского мышления, какой принят сейчас в самом Евросоюзе. ЕС — это структура, которая позволяет входящим в нее странам разделить труд и освободиться от воспроизводства в своей стране всего комплекса европейских стандартов: вполне возможно завезти многое от соседа. Отсюда же строгое ранжирование брендов и гонения на их воспроизведение: шампанское строго из Шампани, коньяк строго из Коньяка, пармезан — строго из Пармы. Столкнувшись с тем, что национальные экономики в одиночку не выдерживают соревнования с США, европейцы создали ЕС, чтобы держать планку всем вместе.

Ни о каких торговых эмбарго внутри ЕС речи нет и быть не может. Вместо них система квот, ограничений на производство. РФ в принципе могла бы тоже вписаться в эту систему — зачем вам сельское хозяйство, когда есть отличные польские яблоки и голландские помидоры? Но к нашему неудовольствию система ЕС строго иерархична. Тем, кто стоит на младших позициях, запрещено производить практически всё, чтобы не составлять конкуренцию. Только импорт.

России в системе ЕС предлагалось и предлагается непропорционально низкое место. Издевательски низкое. На уровне Румынии. Ниже была бы, наверное, только Украина. Ни политических прав, ни прав экономических, кроме права услужливо обогревать соседям пятки своим газом, нам не оставалась. Как плата за пармезан нам была предложена практически полная потеря суверенитета. Спору нет, Германия тоже теряет в ЕС значительную часть суверенитета, но она там держит масть. Нам же предстояла потеря суверенитета дискриминационная. Когда наша зависимость является рычагом для принуждения то к тому, чтобы мы смирились с культурным геноцидом русских на Украине, то к тому, чтобы нас тыкали не очень снисходительным отношением к гей-парадам.

Ради чего? Ради пармезана?

Сближение с ЕС не оставляло нам возможности быть европейцами. Только европариями. Европейцами мы можем быть только сами, создав собственную машину для производства уровня жизни. А это значит — избавление от импортозависимости; это значит — эффективное государство и неподатливое гражданское общество. Почему-то думают, что неподатливое значит либеральное, в то время как наше подлинное гражданское общество довольно консервативно. Еще нужна открытость инновациям. Потому что если этой инновационной составляющей не станет, то это будет не Европа, а чучхе.

Способ быть европейцами для нас довольно прост: держи рынки закрытыми, а ум открытым. У нас должна быть нулевая дистанция при освоении новых технологий и практик, при осмыслении и анализе новых идей. Но у нас должен быть высокий забор для тех вещей, которые мы можем сделать сами. Мы должны быть первыми в курсе, что англичане ружья кирпичом не чистят. Но ружья у нас должны быть со своих заводов и своей модели, а не с английских.

Сегодня Россия находится в поразительном положении. Мы больше способны узнать о внешнем мире и понять о нем, чем внешний мир о нас. Мы видим их смыслы, усваиваем или фильтруем их изобретения. Они не видят наших и не считают их достойными и значимыми. То есть мы становимся умнее от них. Они держат нас за дураков и умнее от нас не становятся. Я вижу в этом очевидное наше конкурентное преимущество.

Эмбарго представляет нам уникальный шанс развития. Но у нас есть и две серьезные опасности. Во-первых, стать бабуинами с бусами, то есть поклоняться пармезану и хамону, выдавая региональные «специалитеты» за некий обобщенный образ Европы. Во-вторых, стать бабуинами с бананом, то есть ментально закрыться, зомбировать себя заклинаниями о духовности, а на деле начать умственно и технологически загнивать. Либо мы используем этот шанс и создадим за нашими окнами лучшую Европу, либо любители хамона, как и 500 лет назад, окажутся нашими конкистадорами.

Развод в Малиновке
 

http://izvestia.ru/news/575659
22 августа 2014, 16:54 | Политика

О том, от каких иллюзий следует отказаться российской дипломатии

Решение России начать движение гуманитарного конвоя от погранперехода «Изварино» к Луганску без продолжения согласований с Украиной — событие историческое. Перед нами крупнейший провал украинской внешней политики, имеющий долгосрочные стратегические последствия.

Две недели Россия, идя на чудовищные унижения, пыталась убедить Украину принять гуманитарный груз, оформить по всем правилам и со всеми признаками государственного суверенитета, пропустить его через свою территорию. Россия была готова даже организовать такое оформление «по-украински» в районе контролируемых ополченцами пограничных переходов.

Согласие украинской стороны на этот вариант означало бы серьезное политическое поражение восставших республик Донбасса. Россия демонстративно обозначила бы свое непризнание «сепаратистов», подчеркнула бы незыблемость восточных границ Украины и лояльность к киевскому режиму. Помощь фактически была бы оказана «пострадавшим гражданам Украины».

Однако Киев, изобретая бредовые обвинения, высказывая беспочвенные подозрения, развернув пропагандистскую кампанию с обвинением гуманитарной колонны в перевозе едва ли не танков и ракет, сделал всё, чтобы свою победу упустить. В итоге конвой отправился к Луганску без разрешения киевских властей, минуя комплекс украинских пограничных процедур, в сопровождении ополчения ЛНР. Киев фактически вынудил нас проигнорировать украинский суверенитет над границей и признать Луганскую Народную Республику как субъект если не международного, то гуманитарного права.

Разумеется, Россия не могла поступить иначе. Луганск, оставшийся без света, воды, еды, превращенный террористическими артобстрелами в город-призрак, взывал о помощи. Нерешительность в передвижении конвоя и так уже вызывала самую серьезную критику в наших внутриполитических обсуждениях: «Не можете и не хотите помочь ополченцам оружием — хоть мирным людям едой, водой и электрогенераторами помогите!».

Конвой был обречен оказаться в Луганске. Режим Порошенко мог обернуть этот факт к своей выгоде, но истеричная ненависть к России привела к тому, что принцип целостности и неприкосновенности границ Украины вновь оказался поколеблен.

Тем самым Киев серьезно навредил и той части российской элиты, которая выступала и выступает за переговоры Россия–Украина, рекомендуя принять существование Украины в границах 1991 года как не подлежащую сомнению аксиому, требуя «отказаться от утопий» о свободном Донбассе, «Новороссии» и т.д.

Даже диалог по гуманитарному вопросу с нынешним украинским режимом оказался невозможен. Получилось, что дешевле, проще и гуманнее проигнорировать суверенитет Киева, чем его уважать. Если, конечно, кому-то еще надо что-то доказывать после сравнения Крыма, где этот суверенитет был проигнорирован и где не было ни одной жертвы, и Донбасса, где Россия попыталась его уважать, и это привело к тысячам смертей среди женщин, стариков и детей.

Прежде чем вести переговоры с Порошенко в Минске и вообще предпринимать какие-то дальнейшие действия в украинском кризисе нам необходимо сначала ответить для самих себя о нашей долгосрочной стратегии. Является ли Украина-91 для нас не оспариваемой аксиомой, даже мыслить о демонтаже которой (и, тем более, о содействии этому демонтажу со стороны России) недопустимо? Или же мы рассматриваем Украину как некое переходное политическое образование, состоящее из разнородных частей, нуждающихся в цивилизованном разводе? Таких образований в истории Восточной Европы было немало — можно не вспоминать империи типа Австро-Венгрии или кроваво распавшуюся Югославию, можно вспомнить мирно разошедшуюся Чехословакию.

Долгое время все усилия нашей дипломатии были направлены на то, чтобы как-то сделать это государство дружественным России. Если не самым близким другом, то хотя бы не врагом. И все эти усилия разбивались об идеологическую конструкцию украинского национализма, заточенного против Москвы и «москаля». Если Украина существует как суверенное государство, то в его основе должна лежать нация.

Если существует украинская нация, то существует украинский национализм. Украинский национализм — это всегда грушевско-петлюровско-бандеровско-ляшковский национализм, то есть национализм, заточенный на русофобию. Единственная естественная идеология для «суверенного государства Украина» — это русофобский украинский национализм. Иначе непонятно — почему «Украина не Россия». Все попытки изменить этот баланс, поставить нерусофобский режим ни к чему не привели.

Альтернативная концепция, не строящаяся на аксиоме целостности Украины, исходит из того факта, что в этой стране живет довольно большое количество русских и русскоязычных граждан, которые не хотят быть украинскими националистами бандеровского толка. Земли, населенные этими людьми, могут возвратиться в состав России, как Крым, могут создать буфер между Россией и вестернизированной Украиной — Новороссию, могут приобрести в рамках федеративной Украины большие права, которые позволят им не допустить проведения антироссийского курса.

Сегодня нам необходимо понять. Чего и от кого мы хотим? Прежде всего чего мы хотим от самих себя?

Мы можем, конечно, и дальше гнаться за утопией «единой, дружественной, нейтральной Украины» и ради нее жертвовать жизнями тех, кто восстал, поверив в то, что Россия поможет. В итоге мы получаем последствия более тяжелые, чем самый негативный сценарий реагирования Запада на наши решительные действия.

«Патриотическим» вариантом той же идеологемы является вера в то, что Украина не выдержит войны на истощение и погрузится в пучину хаоса, в Киеве произойдет пророссийская революция, а ополчение Новороссии сможет в конечном счете «антифашистским маршем» дойти до Львова и Ужгорода. При этом поддержка существующего восстания на Донбассе начинает казаться с высоты этой мечты делом второстепенным и даже не важным. «Даешь Киев, сдай Луганск!»

На мой взгляд, и то, и другое, и великая утопия либералов, и великая утопия патриотов, — миф. «Украинская Украина» пропитана ненавистью к России и русским. Жовто-блакитным карателям искренне нравится убивать жителей Донбасса и воображать, что они разгромили «российских десантников». Представить себе этих съехавших с катушек граждан «единой пророссийской Украины» — так же невозможно, как представить ополченцев Донбасса гражданами Украины бандеровской.

Мы можем сколько угодно убеждать себя в том, что речь идет о гражданской войне в соседнем государстве. Но факт останется фактом — речь идет о войне несовместимых ценностей.

Либо в этой войне победит набор ценностей, представленных киевским режимом: петлюро-бандеровский украинский национализм, русофобия, но этого Россия допустить не может, так как это чревато катастрофическими для нас геополитическими последствиями, либо победит набор ценностей, представленных донбасским ополчением: антифашизм, единство русского мира. В своих интересах Россия должна этой борьбе содействовать.

И надо понимать, что те российские элиты, которые выступают против помощи Донбассу, выступают именно против коренных стратегических интересов России, а не против «империалистических фантазий патриотов».

Но победа ценностей Донбасса исключает, к сожалению, распространение их на всю Украину. Запад Украины сегодня болен неизлечимо, и в краткосрочной перспективе не приходится надеяться даже на ремиссию. А это значит, что содействие победе Донбасса со стороны России — это содействие цивилизованному разводу. Точнее превращение нынешнего кровавого и смертоубийственного разрыва в дипломатический и гуманный развод.

Руководствоваться любым другим вариантом — попыткой убедить Порошенко и иже с ним вдруг стать лояльными и нейтральными к России, или утопической надеждой переломить ситуацию в масштабах всей Украины, значит, вести дело к очередному дипломатическому провалу, который вновь обойдется тысячами нечуждых нам жизней жителей Донбасса.

Будущее Югобритании
 

http://izvestia.ru/news/576439
9 сентября 2014, 14:14 | Мир |

О том, чем может обернуться для Англии и мира отделение Шотландии

Впервые за время кампании в пользу независимости Шотландии опросы зафиксировали превышение числа сторонников отделения над противниками. Если учесть, что еще в августе за независимость выступали всего 39%, то скорость роста популярности идеи отделения оставляет единой Британии не так много шансов: возможно, на референдуме 18 сентября большинство шотландцев скажет независимости «да».

Надежда у сторонников единой Британии лишь на то, что в последний момент не определившиеся все-таки выберут консерватизм, являющийся, впрочем, английской, а не шотландской добродетелью.

Называть шотландское движение за отделение сепаратизмом не совсем корректно. Кельты-шотландцы и этнически, и психологически резко отличаются от англичан. Большую часть своей тысячелетней истории Шотландия была независимым королевством, отчаянно и довольно успешно сражавшимся за независимость от Англии. Объединение двух корон в руках дома Стюартов в XVII веке было мирным и представляло собой личную унию. А по-настоящему в завоеванную страну Шотландию превратил Кромвель. Только в 1707 году шотландский парламент согласился на «Акт об Унии», создавший Великобританию. Окончательное падение идеи шотландской независимости относится аж к 1745 году, когда потерпело поражение второе якобитское восстание во главе с «красавчиком принцем Чарли».

В исторической конъюнктуре XVIII века и кроется секрет прочности англо-шотландского единства. Шотландцы ненавидели Англию и стремились сражаться с нею. Однако идея Британской империи для них показалась невероятно привлекательной. Для небольшого, но энергичного народа, жившего на скудной земле, а потому постоянно отправлявшего искателей приключений по Европе и миру (что, кстати, подарило России Лермонтовых, Баркли де Толли, адмиральский род Грейгов), империя была шансом, подарком судьбы.

Если верить Ниалу Фергюсону, автору книги «Империя. Чем современный мир обязан Британии», механизм британской мировой гегемонии был отстроен не столько англичанами, сколько шотландцами, и именно они были его основными выгодополучателями. Быть нищей, но гордой и независимой нацией или быть тайными владыками мира? Для большинства шотландцев вопрос так даже не стоял: конечно второе! Иначе считали разве что поэты-романтики подобные Вальтеру Скотту, но и их ностальгия по шотландской свободе не столько угрожала Британии расколом, сколько дополнительно, через механизм навязывания англичанам исторической вины, повышала акции шотландцев в Соединенном Королевстве.

Мало того, у шотландцев быстро выработалась имперская хватка и пренебрежение к историческим неудачникам. Невозможно передать, с каким презрением и расистским отвращением знаменитый шотландский историк ХIX века Томас Маколей пишет об ирландцах и их борьбе за свободу от британского гнета. Ирландцы для него полулюди, заслуживающие лишь пуль и кандалов.

Проснувшийся сегодня шотландский национализм в этом смысле не имеет ничего общего с национально-освободительной борьбой некогда порабощенных народов как в Европе, так и за ее пределами. Скорее это новый плод жесткого шотландского прагматизма, сделавшего их строителями империи. Империя умерла. Имперское наследство из актива превращается в пассив, и многие шотландцы хотели бы сбросить этот пассив, превратившись в уважаемую и интегрированную в Евросоюз независимую нацию. Ориентация на Францию была характерна для шотландской политики на протяжении всего периода независимости: «старый союз» двух королевств позволял держать Англию в постоянных геополитических клещах.

А все издержки «атлантизма», нагрузку особых отношений с США и особой британской гордости перед Европой, ответственность перед странами, некогда бывшими британскими колониями, пусть тащат на себе англичане.

Скорее всего, отделение Шотландии, если оно состоится, нанесет Британской империи финальный «удар милосердия». Оно изменит место в мире не только самих шотландцев, но и англичан. Великобритания прекратит свое существование, уступив место Югобритании, как исторически назывался юг острова — Англия и Уэльс до соединения с Шотландией. Крайне сомнительно, что Югобритании удастся удержать под своим контролем Северную Ирландию. Скорее всего, с теми или иными оговорками относительно прав протестантского населения ее придется передать в состав Ирландской Республики.

По большому счету, от Великой Британии, так и не ставшей «еще более великой» (так назывался проект создания общего государства из Британии, Канады, Австралии и Новой Зеландии популярный в начале ХХ века) останется лишь добрая старая Англия.

Англия как таковая, а не как Британия или Империя, последний раз выступала на исторической сцене так давно, что мы уже и забыли о том, что это за субъект мировой политики. Между тем обретение англичанами своей малой субъектности, вынужденное пробуждение английского, а не британского национализма, может иметь очень серьезные последствия.

Прежде всего, Англия — гораздо более европейская страна, чем Британия. Британия — это остров посреди атлантических морей, гордый своей «блестящей изоляцией». По сути — малая Америка. Англия же — это страна европейской геополитической системы, заинтересованная в экспансии, традиционно враждебная к Франции, благожелательная к Германии и имеющая амбиции в средиземноморском регионе. Фактически лишь поражение в вековом конфликте с Францией вытолкнуло англичан в Британию, заставило их всерьез заняться подчинением Шотландии и Ирландии и увело к созданию трансокеанской империи. Окончательное и довольно бесславное завершение имперского цикла вытолкнет англичан снова в Европу, и многим придется потесниться.

Англия рискует стать полем серьезных этнических конфликтов, так как большая часть постимперской миграции из Индии, Африки и с Ближнего Востока осела именно в пределах Югобритании. Оставшись наедине с собой, англичане неизбежно зададут вопрос: а почему, собственно, они должны расплачиваться за былое имперское наследие. Тот факт, что главными выгодополучателями империи были шотландцы, может превратить новый английский национализм в резко антиимперский.

Имперское, великобританское наследие значительно глобализировало англичан. Его утрата может привести и к новому всплеску тех консервативно-романтических настроений, выразителем которых сто лет назад был Гилберт Кийт Честертон, для коего старая добрая католическая Англия баронов, монахов и сквайров была гораздо ценнее Англии финансистов, адмиралов и имперских чиновников.

Многие из произведений Честертона — это своеобразный призыв к пробуждению собственно английского «молчащего» начала и отречению от империализма. «Отделывайтесь от нас кивком, грошом или взглядом косым, Но помните: мы — английский народ, ‎и мы слишком долго молчим!». Интересно, что наступление в Англии века исламизации и «шариатских патрулей» Честертон тоже иронически предсказал в романе «Перелетный кабак».

Возможно, британской элите в последний момент удастся переломить настроения в Шотландии и предотвратить отделение. Но если шотландцы все-таки скажут отделению «да», то самым значимым следствием этого события станет не независимая Шотландия, а возвратившаяся из имперского инобытия Англия.

Большая рыба
 

18 сентября 2014, 16:58 | Экономика
О том, на что Россия должна ориентировать свои взоры и свои аппетиты

Нерпа... Наглая — жуть! Сама ловить не хочет — обленилась. Всё время приплывает к сетям, съедает всю рыбу, а сети рвет. Постоянно приходится сторожить — ее отгонять.

Энергичная женщина, судя по внешности — нивха, сидящая в резиновой лодке, прикрикнула на кого-то в воде и замахнулась колотушкой. Раздались фырканье, всплеск и недовольная несостоявшимся обедом черная точка начала удаляться к другим таким же точкам, расположившимся на песчаной банке-«кошке», отделяющей мелководный и тихий Набильский залив от бурлящего Охотского моря.

Именно где-то здесь летом 1849 года впервые подошел к берегу Сахалина транспорт «Байкал» капитана Невельского — началась короткая и блистательная эпопея присоединения Сахалина, Приамурья и Приморья к России, совершенного всего за 5 лет усилиями меньше чем сотни солдат и крестьян с семьями, полдюжины офицеров, одного энергичного командира и одного решительного государственного деятеля — Н.Н. Муравьева.

Произошло это как нельзя вовремя — в 1853 году наряду с «открывшей» Японию экспедицией коммодора Перри США отправили вторую — как раз на Сахалин и в Приморье, с твердым намерением занять удобные гавани. Встреча с русским флагом, который, как справедливо резюмировал Николай I, «где раз поднят — спускаться не должен», была для американцев полным сюрпризом.

То, что Россия всей своей державной мощью установила контроль за биоресурсами севера Тихого океана — одного из самых богатых водных пространств планеты, раздражало наших геополитических конкурентов уже давно.

Гораздо раньше, чем Запад осознал, что, забрав мрачную и холодную Сибирь, Россия схватила нефтегазового бога за бороду, Киплинг недовольно писал в «Балладе о трех котиколовах»:

Теперь закон Московитов утвержден огнем и сталью;

Когда придете на их острова — котиков вам не видать.

Пока я вспоминал об этих, как нельзя более актуальных сегодня геополитических параллелях, лодка с женщиной подошла к берегу и хозяйка вытащила на берег огромную рыбину — кижуча, которым нельзя было не залюбоваться. Первым движением моим было достать деньги и попросить продать мне эту рыбину, которую прямо здесь, при мне выловили, отбив у проказницы нерпы...

А потом я начал считать: «6 часов до поезда — 12 часов поезд — 6 часов до самолета — 9 часов самолет — 2 часа до дома». Не доживет. Так и погибла моя мечта о большой рыбе. Ее сестер я, конечно, прикупил на рынке в Южно-Сахалинске вместе с икрой, гребешками и всем прочим, чем обычно запасаешься улетая с Сахалина, но надо понимать: прилетев оттуда на Большую землю, ты воспринимаешься знакомыми, как вернувшийся с другой планеты с инопланетными сокровищами.

Норвежский лосось, канадский омар, французские устрицы — оказались гораздо ближе для нас, чем курильская икра, камчатский краб, сахалинский лосось.

Огромные биоресурсы Дальнего Востока практически не доступны для большей части наших потребителей. На свете нет ничего вкуснее добытой на Курилах в море (а не на нересте в реке) курильской икры или свежесваренного сочного краба. Но 90% из нас знают об этом из рассказов редких побывавших на месте счастливчиков.

Иногда хорошие дальневосточные рыбные бренды выходят на общероссийский рынок, но почти сразу же их скупают московские инвесторы, которые быстро подсчитывают, что проще под маркой «камчатская икра» продавать неизвестно где произведенное не пойми что, чем действительно везти икру с Камчатки.

На днях Владимир Путин заговорил на госсовете о субсидировании дальневосточных рыбопроизводителей, чтобы они смогли выйти на рынок Европейской России. Субсидии производителям — дело хорошее. Но прежде всего необходимо решение транспортной и административной проблем.

Сегодня вывезти дальневосточные морепродукты в сколько-нибудь товарном количестве и с сохранением главного их качества — свежести в Европейскую Россию попросту нереально. Понятно, что невозможно надеяться на появление между Москвой и хотя бы Хабаровском скоростных железнодорожных магистралей. Но нет и по-настоящему развитого товарного авиасообщения. Аэропорты работают на пределе мощностей и связаны погодой.

Даже на нефтегазовом Сахалине только теперь приступают к созданию сети асфальтовых дорог, которая свяжет север и юг острова. Ждать строительства мостового перехода на материк там уж и устали надеяться. Впрочем, и этот мостовой переход в экономическом смысле окажется дорогой в никуда — мостом к столь же неразвитой транспортной инфраструктуре Приамурья.

Разумеется, в выигрыше оказывается тот, кто ближе. Япония получает не только продукцию своих рыболовов, вылавливающих всё живое в нашей экономической зоне с помощью дрифтера — «стены смерти». Япония получает и львиную долю продукции наших рыболовов. Просто потому, что, кроме как в Страну восходящего солнца, везти эту продукцию некуда.

Сахалин — остров миллионеров. Но все эти миллионеры — подпольные, поскольку их бизнес — контрабанда рыбы и морепродуктов в Японию — категорически не предполагает легализации. В последние годы наши методы борьбы с контрабандой стали более жесткими, но по-настоящему искоренить ее не удастся, пока дальневосточным рыболовам не откроется серьезный рынок в России, сравнимый по объему с японским.

Пока транспортные возможности для Дальнего Востока не созданы — нужны не столько субсидии (фактически это окажется субсидированием японского рынка), сколько облегчение налогового и административного пресса, истребляющего всякое желание связываться с легальным выходом на российский рынок. Но главное — это строить дороги, запускать новые аэропорты, восстанавливать железнодорожные линии, продумывать технологии ускорения прохождения Севморпути. Другими словами, всеми силами ускорять прохождение товаров, для сохранения качества которых каждый час имеет значение.

Русская кухня традиционно была рыбной. Строгие постные ограничения, накладываемые православием, оставляли рыбу, икру, «черепокожных» крабов, креветок и моллюсков единственной утехой. А потому русский рыбный стол был всегда чрезвычайно богат и прихотлив. Царь-рыбой Европейской России был осетр (который теперь с таким трудом и с помощью строгих запретов приходится восстанавливать), но, оказавшись на берегах восточных морей, русские люди быстро полюбили тамошние морские дары.

Однако советская установка на количество в ущерб качеству привела к тому, что наш человек убедился: «Лучшая рыба — это колбаса». Кто помнит советские «рыбные дни» и вкус печени минтая, тот поймет. Но даже это не смогло уничтожить русского вкуса к рыбе — секрет успеха у нас в последние десятилетия японской кухни не в том, что она японская, а именно в том, что она — рыбная.

Хорошая рыба и морепродукты — важнейшая составляющая русского национального представления о качестве жизни.

Если не верите — наберите в поисковике слова «Жизнь удалась», и вам прежде всего попадется знаменитый плакат с икрой. А сегодня качественная рыба — это прежде всего рыба морей Дальнего Востока, пока что полузабытая нами и безумно расхищаемая нашими соседями, самый населенный из которых пока еще даже не включился в гонку.

Вопреки мифу о нашей сухопутности на деле — Россия призвана быть «владычицей морскою» — самая протяженная морская граница, самый обширный континентальный шельф. Даже визуально Россия может показаться похожей на большую рыбу-кит или гигантского краба, залегшего у берега океана. Когда Вадим Цымбурский писал об «Острове России», он пытался передать в словах геополитической теории это ощущение водной доминанты России, ее океанского призвания, океанского будущего.

Увы, наши моря неудобны для транспортировки из точки А в точку Б. Однако ответ на это дан в размышлениях великого строителя русского океанского флота — адмирала С.Г. Горшкова: море — это водная пустыня, пригодная для транспортировки; а вот океан — это пространство освоения ресурсов — биологических, минеральных, энергетических.

Это океанское пространство освоения у России почти столь же огромно, как и наша суша. И Дальний Восток в нашем океанском уборе — настоящая жемчужина. Если, конечно, мы сами ее не потеряем.

Два года счастливой весны
 

23 сентября 2015, 16:02 | Политика | Егор Холмогоров | написать авторам
http://izvestia.ru/news/591933

О том, что такое политический проект «Недевяностые»

Затеянный «Фондом Ельцина» сетевой флешмоб памяти 1990-х годов меньше всего, кажется, поспособствовал светлой памяти самого Ельцина. Почти все подчеркивают своё негативное отношение к политическому режиму той эпохи и личности, стоявшей в его главе.

С неизбежностью вспоминаются очень неприятные для поклонников Ельцина факты — от расстрела парламента до нетрезвых выходок. Приходят на ум откровения Д.А. Медведева 2012 года: «Вряд ли у кого есть сомнения, кто победил на выборах президента в 1996-м. Это не был Борис Николаевич Ельцин».

Даже позитивные воспоминания о том, как молоды мы были, ни Ельцина, ни его политических наследников (и тем более — соучастников) ни капли не реабилитируют. Значительная часть нашей молодости была той эпохой просто украдена. Пронизывавшее всё и вся чувство нищеты и небезопасности отравляло самые невинные радости вроде прогулки с девушкой по ночной Москве.

Особенно раздражает циничная болтовня об «испытании свободой», которое якобы наша страна не выдержала. Свобода — это совокупность возможностей что-то сделать, сказать или подумать, а также совокупность ограничений этих возможностей. В девяностые формальных ограничений было меньше, поскольку меньше было возможностей. Главным ограничением были чувство голода и страх за собственную безопасность. Я тогда работал учителем и помню, как на традиционную выпускную прогулку выпускников приходилось выводить едва ли не колонной в затылок с охранением из учителей-мужчин по сторонам, так как иначе можно было «нарваться на гопоту».

Радикальные изменения в ситуации произошли лишь в конце десятилетия. Очень многие, когда говорят о том, что «в 1990-е не всё было так уж плохо», зачастую имеют в виду 1998, 1999 годы. На мой взгляд, зачислять этот период в одну историческую эпоху с классическими девяностыми неверно. 1998–2000 годы были в известном смысле антидевяностыми, недевяностыми — эпохой, которая порывала со многим худшим, что было в предшествующем периоде.

Жить в недевяностые действительно было интересно. Было ощущение своеобразной революции, прорыва, пожалуй, даже реванша. Это был «выпрямительный вздох», как бы сказал Мандельштам. Насколько лично я не готов ассоциировать себя с девяностыми, настолько эти недевяностые были моим временем.

Первые признаки смены эпох появились в начале 1998 года и были связаны с технологической революцией. В Россию провели интернет.

Девяностые были временем малочисленных, локальных, почти безгласных сообществ личных знакомых, между которыми была ледяная пустыня, залитая водкой, криминалом и рекламными роликами из телевизора. Среди немногочисленных «своих» было уютно, люди старались поддерживать друг друга, чтобы как-то выжить вместе. Однако уровни, которые позволили бы человеку подняться над своей локальностью, контролировались ельцинскими медиа, где работал распределенный по различным теле- и радиостанциям, газетам и журналам единый «уникальный творческий коллектив», — чрезвычайно сплоченный, агрессивный, не допускающий отступлений от партийной линии.

Появление нового средства коммуникации, которое не контролировалось ни Березовским, ни Гусинским, в котором ничего не значили ни многозначительное мычание Евгения Киселева, ни трескотня Светланы Сорокиной, радикально изменило ситуацию. Начали формироваться сети надлокальных коммуникаций вокруг форумов и гестбуков, а вместе с ними — надлокальные сообщества, где свободно обсуждались политические и мировоззренческие вопросы.

Выяснилось, что большинство тех, кто тогда вышел «онлайн», отнюдь не разделяли ценностей диктуемых «ящиком» и газетами: вместо западничества — достаточно жесткий реваншистский антиамериканизм, вместо рыночного либерализма, поделенного на автохтонную клептократию, — реваншизм научно-технической интеллигенции и части выросшего из нее же тогдашнего среднего класса, вместо русофобии — патриотизм вкупе с желанием рассчитаться за унижение в 1996 году в Чечне. Всё это кипело, бурлило, сливаясь в некую общую шедшую по телефонным проводам ярость.

Августовский дефолт поставил ельцинский режим в очень опасную ситуацию. Если бы тогда удалось протащить через Думу правительство Черномырдина, не исключено, что Москва вскоре столкнулась бы с ранней версией «Twitter-революции», только созывали бы на митинги при помощи интернет-форумов. Люди, особенно тот самый разоренный манипуляциями олигархов первый средний класс, были настроены решительно.

Вместо этого Ельцину и его группе пришлось признать парламентскую революцию, возведшую в премьеры Примакова. Роль правительства Примакова – Маслюкова в начале экономического роста, в появлении первых проблесков самостоятельной внешней политики вряд ли нуждается в напоминании. Но что забыто в деятельности этих благородных мужей, так это то, что их поддерживал созданный новыми коммуникациями социум, связывавший с ними определенные надежды. Увеличение информационной и социальной мобильности накладывались друг на друга и искали выхода, который в итоге обнаружился в массовых антиамериканских и просербских настроениях весны 1999 года.

Ельцин воспринимался как политический объект, обреченный сойти с орбиты. Но его окружению следует отдать должное — коллеги быстро сориентировались. С одной стороны, жесткие мероприятия по ликвидации угрозы со стороны политических конкурентов — Примакова и Лужкова и их публичное уничтожение при помощи лошадиных доз «телевизора». С другой — скоростное принятие новой повестки: конституционный порядок, а по сути — война-реванш в Чечне, новый стиль власти, надежда на новую политику.

Группа Примакова, со своей стороны, тоже допустила ошибку, понадеявшись на админресурс региональных «ханов» во главе с Лужковым, а также явно недооценив потенциал нового информационного пространства и не нащупав группы поддержки. Как политический проект недевяностые скоро закончились, сменившись нулевыми.

Но как эпоха с совершенно особым вкусом к жизни недевяностые запомнились надолго. Выключенные из системы официально одобренных рукопожатных взглядов мыслители обнаруживали у себя множество последователей. Их неполиткорректные речи становились новым стандартом мнений. Незнакомые люди испытывали радость знакомства и чувство обретения единомышленников. Всюду обнаружилось множество красивых женщин, которые не боялись размещать анкеты и отвечать на письма, иногда — так вообще писать первыми. Затевались какие-то проекты, и люди готовы были идти на риск. Во всем, что тогда говорили и делали, чувствовался напор какой-то расплывчатой, но чрезвычайно энергичной патриотической убежденности. Собственно, не быть патриотом, причем вполне определенного — «реваншистского» — толка было невозможно. Иногда это доходило до гротескных картин, вроде «российская армия возрождается в Чечне» из уст отца приватизации, бывшего тогда лидером либерального «Союза правых сил».

Это ощущение жизни отлилось в итоге в гениальном «Брате-2», вышедшем на экраны тогда, когда эпоха почти уже отцвела. Но фильм безупречно передает интонации 1999 года с его желанием показать американцам, что сила — в правде, рассчитаться с бандеровцами за Севастополь, желанием выпить за то, что мы домой летим. И знаменитое детское стихотворение о Родине не случайно начиналось с «Я узнал…». Главным в недевяностые было ощущение внезапного открытия для себя огромного мира своей Родины. И патриотичный национализм той эпохи был естественным следствием восстановления надлокальной коммуникации.

В нулевые эта надлокальность сменилась резким индивидуализмом, нашедшим точный технологический коррелят в эпохе блогов, в известном смысле продолжающейся и до сих пор. Экстаз коллективных «форумных» разговоров улетучился, сменившись обменом утверждающими лишь «я» монологами. Но календарные девяностые закончились именно на этой эйфорической ноте раскрывшихся горизонтов.

Сегодня, вспоминая ту эпоху, особенно если мы младше 40, мы часто путаем атмосферу недевяностых, продержавшуюся не более двух лет, с тяжким маревом ельцинщины. Но это две разных эпохи. Если девяностые были адом, то недевяностые — коротким счастливым сном, короткой весной. Впрочем, в нашем климате весна никогда не бывает долгой.

Остров порядка
 

http://izvestia.ru/news/592239
29 сентября 2015, 17:02

О том, как Россия противостоит распространению зон хаоса по планете

Если бы ООН была парламентом, то речь Барака Обамы сошла бы в нем за выступление главы стремительно теряющего популярность правительства. Речь Владимира Путина выглядела бы как энергичные нападки лидера оппозиции, подвергающего ошибки кабинета уничтожающей критике и предлагающего программу выхода из кризиса. Председатель Си Цзипин напоминал бы лидера влиятельной третьей партии, которая набирает все больше голосов, но ее влияния все же недостаточно, чтобы сформировать правительство, а в коалиции она не вступает. Наконец, Петр Порошенко сошел бы за лидера карликовой радикальной партии-скандалиста, которую почти не таясь субсидирует правительство, чтобы нападать на оппозицию.

«Троллинг» со стороны украинских деятелей вышел, откровенно говоря, не убедительный. Никого не заинтересовали ни выступление самого Порошенко, ни инцидент с развернутым на балконе, а затем стремительно убранным охраной жовто-блакитным флагом из «Иловайского котла». В последнем случае еще и символика подкачала. Для устроивших это шоу украинских активистов флаг должен был служить «постыдным напоминанием о российской агрессии».

Но вот «зрада», - в России события под Иловайском воспринимаются совершенно иначе. Иловайский котел – несомненно, выдающаяся победа ополченцев Донбасса и российски[ добровольцев, над карателями, рвавшимися к Донецку, чтобы убивать, сжигать живьем, расстреливать дома с мирными гражданами (причем не скрывавшими этих намерений в своих монологах в соцсетях). Карателей в итоге покарали и размахивать их флагом, чтобы устыдить Россию, так же странно, как, к примеру, размахивать флагом частей вермахта, погибших в Сталинграде. Если так можно вызвать стыд, то разве что за самих украинских активистов.

Никакой «дуэли» России с Украиной не получилось и получиться не могло. Украина была глубоко ниже ватерлинии. Единственными одноуровневыми оппонентами были Обама и Путин. Речь Обамы свелась к тезису: мы моральная империя демократических ценностей и потому мы всегда и во всем правы, а наши решения не подлежат оспариванию. Суть речи Путина лучше всего выразил риторический вопрос: «Вы хоть понимаете теперь, что вы натворили?». Вопрос вполне уместный, поскольку Россия непрерывно предупреждала о последствиях, которые непременно должны наступить за «арабской весной» и майданом.

Ответ на вопрос Путина тоже хорошо известен и много раз озвучен западными политиками: это не мы натворили, а вы. Если бы вы не спорили и не сопротивлялись, то всюду все прошло бы гладенько, и воцарилась бы импортная демократия. Этот аргумент, что в катастрофе в Сирии и Донбассе виноваты не те, кто раскачал лодку, а те, кто решил им сопротивляться вместо подчинения, общее место западного политического дискурса. Но это очевидная ложь.

Россия в период предыдущего президентства не оказала сопротивления в Ливии, не поддержала Каддафи. Теперь государство в Ливии уничтожено в еще большей степени, чем в Сирии, оно попросту отсутствует, а страна является главным экспортером и транзитным пунктом для беженцев. Степень коллапса в той или иной стране обратно пропорциональна силе сопротивления оказанного завозной революции – быстро стабилизировавшийся Египет, способный сегодня аж закупать «Мистрали», еще одно тому доказательство.

Самым ценным в речи Владимира Путина является та ясная консервативная политическая философия, на которую он опирается. Основой нормальной человеческой жизни и свободы является суверенная государственность. Именно государство обеспечивает право человека на жизнь, гарантии собственности и правосудия, основы ясного и предсказуемого порядка, возможности деятельности, то есть всё то, что является фундаментом демократических свобод. Такие свободы выживают сколько-нибудь длительный срок только в очень крепком и устойчивом государстве. Поэтому взрывать государственность той или иной нации ради ее свободы так же нелепо, как взрывать дом ради того, чтобы проветрить застоявшийся воздух.

Американцы вместе со своими соучастниками из ЕС взорвали дома народов Ирака, Ливии, Сирии, Украины. Степень свободы в каждом из этих случаев катастрофически понизилась: началась гражданская война, убийства несогласных без суда и следствия, распад государства как в Ливии или его маразм как на Украине, наконец, чудовищная раковая опухоль из головорезов-вандалов-работорговцев в лице ИГИЛ, появление которого и заставило по крайней мере часть западных деятелей взяться за остатки ума.

Весьма справедливо, что Владимир Путин не стал сосредотачиваться на «борьбе с ИГИЛ» как на некоей самодостаточной политической миссии, не стал строить из себя хорошего парня, который сейчас начнет таскать каштаны из огня для провалившегося «демократического мира». Сама по себе военная победа над ИГИЛ ничего не изменит, если США не откажутся от установки на разрушение суверенных государств.

Ключевые слова речи Владимира Путина – «восстановление государственности». Именно здесь рецепт минимальной нормализации положения в регионах, растоптанных буянящим «мировым гегемоном». Восстановить государство в Ливии, поддержать правительство Ирака, ориентирующееся на единственную реальную опору – Иран, решительно изменить отношение Запада к Башару Асаду.

Превращенный западной пропагандой в кровавого упыря доктор Асад, чья вина состояла лишь в том, что он пытался быть менее авторитарен, нежели его отец Хафез, проявил огромную волю и мужество, чтобы сохранить государство хотя бы на части сирийской территории. Всякий может засвидетельствовать, что всюду, где в Сирии есть контроль Асада, в полной мере функционирует и государство.

Поддержка Асада – и долг нашей страны, вытекающий из давнего юридически оформленного военно-технического союза, и требование, вытекающее из предложенной Владимиром Путиным программы по восстановлению нормальной государственной системы. Уже очевидно, что эта программа будет осуществляться Россией при содействии Ирана без участия США, но, похоже, сила обстоятельств принуждает Обаму к нейтралитету, тем более Президент Путин гарантировал, что наземная интервенция России в Сирию исключена.

Последнее обещание заставит выдохнуть и наше общество: многих всерьез беспокоила перспектива отправления наших солдат в чужую страну, в войну за все-таки довольно абстрактные геополитические интересы. Не помочь напрямую Донбассу и отправить танки воевать в Сирию было бы очень странно. Потери в такой войне воспринимались бы как абсолютно неприемлемые.

Но очевидно и то, что, пообещав вмешаться и посеяв в мире надежды, нам придется действовать предельно решительно и эффективно. Не будет ничего более нелепого, чем, если, сделав заявку на роль лидера коалиции против ИГИЛ и покровителя Асада, Россия затем будет месяцами топтаться на месте, торговаться с американцами и не покажет успехов. Вступив в эту игру, следует победить и компенсировать свои усилия адекватным укреплением геополитических позиций.

В связи с этим довольно странно звучат реплики некоторых патриотических авторов, что, мол, «Россия пытается урвать свой кусок от Сирии», и это почему-то плохо. Целью России, как и Ирана, безусловно является восстановление целостности и государственности Сирии. Но если это по каким-то причинам не удастся, то сохранение под российским протекторатом хотя бы части Сирии, создание там христианско-алавитского государства, которое могло бы стать убежищем для всех терроризируемых христиан востока и опорой российского влияния в регионе, которое уж точно конструктивнее американского – это было бы безусловное благо.

Давление США на мировой порядок слишком серьезно, и распространение зон хаоса по планете, вполне вероятно, продолжится. Но если в качестве встречной стратегии России вместе с её политическими единомышленниками удастся создавать среди зон хаоса острова порядка, то это станет огромным вкладом в то, чтобы жизнь хотя бы части людей на планете Земля не превратилась в ад.

Русь на Каспии
 

http://izvestia.ru/news/592787
8 октября 2015, 15:42 | Политика |

О мести русской географии глобалистскому мировоззрению

Ракетный удар, нанесенный российскими кораблями по позициям боевиков ИГИЛ, вызвал в мире и особенно на Ближнем Востоке определенный шок и растерянность. Но всё дело в том, с какого именно моря нанесены были удары по точкам в сирийской провинции Идлиб, расположенным в нескольких десятках километров от моря.

Удар последовал не с побережья Средиземного моря, а с Каспия.

26 ракет комплекса «Калибр» вышли с кораблей российской Каспийской флотилии, находившихся в иранской части Каспия, прошли над территориями Ирана и Ирака, сделали несколько разворотов и поразили 11 целей на территории Сирии, включая ее присредиземноморскую часть. Радиус полета ракет составил около 1,5 тыс. км. При таких условиях Россия с Каспия может дотянуться до большей части Ближнего Востока. А если учесть предположения, что предельная дальность «Калибров» новейшей модификации достигает 2,4 тыс. км, то это означает возможность России контролировать с того же Каспия обстановку во всей Передней и Центральной Азии и даже на севере Африки.

Не будем торопиться с замахом. Достаточно того, что уже доказанная ударами по ИГИЛ дальность российских ракет создает принципиально новую конфигурацию не только на Ближнем Востоке, но и в Европе.

Наряду с дальностью ракет важное значение имеет то, на чем они размещаются. У «Калибров» есть много вариантов размещения, включая такой экзотический, как контейнерный — Club-K, который может размещаться на железнодорожных и автомобильных платформах, что гарантирует высочайшую скрытность перемещения на стартовые позиции. Но в данном случае удар наносили сторожевой корабль «Дагестан» и три малых ракетных катера «Углич», «Град Свияжск» и «Великий Устюг».

Эти три катера относятся к классу кораблей «река–море», которые могут свободно входить в судоходные российские реки и выходить из них в озера и моря. Это значит, что их маневр в европейской части России практически неограничен — они могут свободно перебрасываться с Каспия на Балтийское, Черное, Азовское и Баренцево моря, могут оказаться у Мурманска, на озере Ильмень под Псковом, на Днепре у Смоленска и дальше — куда Родина прикажет.

Обширная система внутренних водных путей, которая создала некогда на немыслимом для Средневековья пространстве единое Русское государство и которая затем совершенствовалась правителями от Петра Великого до Сталина путем строительства каналов, внезапно заиграла совсем новыми красками. По ней оказался возможен маневр небольшими кораблями, имеющими оружие стратегического наступательного значения. В любом военном конфликте удары крылатых ракет могут иметь огромное значение.

Мир и прежде всего США внезапно оказались перед фактом, что Америка перестала быть единственной аэрократией на планете. Между тем вся американская стратегия последних лет строилась на том, что «мы можем вбомбить вас в каменный век, а вы нас нет». Некоторый дискомфорт американцев вызывали лишь российские системы ПВО и возможность их поставки другим странам. Но саму Россию как аэрократию американцы списали со счетов. Как выяснилось — преждевременно.

Презентация возможностей российской аэрократии на примере Сирии проходит более чем успешно. Главным сюрпризом оказались не только хорошее состояние и точность ударов российских Военно-космических сил, но и наша высочайшая географическая мобильность. Оказывается, гонять по океанам авианосцы — не единственный способ обеспечить реальное воздушное превосходство. Существуют и другие пути.

Особым сюрпризом, конечно, стало использование Каспия в качестве ударной площадки. Величайшее в мире озеро, закрытый водоем, где нет и не может быть никакого иностранного военного присутствия и никаких «международных вод». В случае сердечного согласия России и Ирана, каковое, видимо, станет долгосрочным фактором мировой политики, это озеро в стратегическом отношении принадлежит России. Ни авианосцев, ни подводных лодок, ни эсминца «Дональд Кук» туда не подтянешь.

И вдруг выясняется, что с помощью Каспия Россия может протянуть руки очень далеко — в Сирию, Аравию, даже в тот же Афганистан. Современное поколение вооружений это позволяет. Так Каспий становится первостепенным стратегическим фактором для определения дальнейших судеб Востока.

Показательно, что и здесь, как и в случае с использованием кораблей, способных к речному маневру, в случае стратегического использования Каспия, мы наблюдаем то, что американский исследователь Роберт Каплан назвал «месть географии». Географические карты, которые так долго игнорировала глобалистская политика США и их либеральных союзников, внезапно начала мстить. Древние историко-географические архетипы внезапно оказываются актуальной политикой.

Сирийские войска и фанатики ведут борьбу за античную Пальмиру. Россия возвращает Крым, обосновывая это в числе прочего сакральной географией. Русские появляются в Сирии, и тут вспоминается, что они тут уже были ровно тысячу лет назад, помогая византийскому императору в борьбе с сарацинами.

И вот — задействование еще одного мощного историко-географического архетипа, связанного с самыми истоками русской истории. Сцепление использования русских рек и Каспийского озера-моря напоминает, что Россия вопреки европейским и евразийским геополитикам — это не суша и не «Хартленд», а Остров — сложно организованная система внутренних водных путей — рек, озер, морей, которые резко повышают нашу внутреннюю связанность и предоставляют возможности, которых у сухопутной державы нет.

Русь началась с синтеза славянского владения искусством использования внутренних водоемов с умением викингов организовывать стратегические плавания на дальние расстояния и осуществлять грабительские набеги, приносившие богатую добычу. На рубеже IX–X веков почти одновременно состоялась «премьера» русских набегов на Черном море, на Константинополь и Корсунь, и на Каспии, где русские корабли наводили ужас. «Оставали русы много месяцев на этом море и не было возможности ни у кого из народов пройти этим морем», — описывал ситуацию около 920 года арабский географ Масуди.

Надолго осталось в памяти прикаспийских народов нашествие русов на столицу Кавказской Албании Бердаа в 943 году. Это событие старались не отображать в советских учебниках истории, дабы не задеть братских чувств азербайджанского народа, на территории которого Бердаа и находился. Завоеватели пришли с Каспия рекой Курой, несколько месяцев жестоко грабили покоренную страну, отбивая все атаки местных правителей, а затем, забрав с собой добычу, ушли.

По своему стилю это был классический набег викингов, но с «речной» составляющей и вдалеке от привычных для европейской истории маршрутов таких походов. Но шок от него надолго врезался в память. Спустя два столетия великий Низами Гянджеви, живший недалеко от Бердаа, выдумал эпическую битву Александра Македонского с русами, ведшуюся почти на равных, и дал такое описание грозного народа: «Услыхал Искендер, славный сын Филикусов: / «Повелитель! В Албании толпища русов. / И они всю Дербентскую заняли высь, / И до моря по рекам они добрались... / Города завоюют и целые страны: / Лишь на битвы способны их грозные станы, / Не умеют они расстилать скатертей, / Но о смелости их много слышим вестей. / Покоривши наш край, в своем беге угрюмом / Завладеют они Хорасаном и Румом!».

Далеко не каждый народ оставляет о себе столь грозную память, хотя в последующие столетия Каспий становится пространством не вражды, а торговли и сотрудничества России и Ирана. После того как Россия овладела всем течением Волги и прочно обосновалась в Астрахани, город превратился в один из центров всей восточной торговли. Не случайно большинство доспехов в Оружейной палате Кремля — именно иранской выделки.

Но западных купцов Россия туда не допускала, требуя перекупать восточные товары у русских на Нижегородской ярмарке. Путь в Персию был одним из русских национальных секретов, ревниво охранявшихся национальных преимуществ, и не случайно первый русский корабль европейского образца, сожженный бунтовщиками Стеньки Разина, «Орел» предназначался именно для Каспия.

Казавшийся в эпоху «советской евразийской империи» периферийным внутренним морем, Каспий вновь напомнил о своем стратегическом значении, указав нам путь на Восток. Альянс России и Ирана, соединенных Каспием, вполне способен к лучшему изменить многое в делах этого измученного искусственной дестабилизацией региона.

Забытый русский юбилей
 

http://izvestia.ru/news/594319
29 октября 2015, 11:38 | Культура |

О 50-летии «русской партии»

50 лет назад, в 1965 году, было создано Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры — первая и единственная легальная русская общественная организация советской эпохи.

ВООПИК стал центром притяжения сторонников «русской партии» в кругах советской элиты и интеллигенции. Его значок долгие четверть века был опознавательным символом, по которому русские патриоты отличали своих. Возникла больше чем организация, возникло широкое течение русского этнического возрождения, ставшее важнейшим культурным фактом периода между 1965 и 1980 годами.

Сигнал движению дал манифест «Берегите святыню нашу» писателя Леонида Леонова, художника Павла Корина и скульптора Сергея Коненкова, в котором прозрачно осуждалась хрущевская антирелигиозная кампания, сопровождавшаяся разрушением памятников русской старины.

Манифест и сегодня поражает резкостью публичной оценки действий официальных властей.

«В последние годы довольно усердно производится разгром памятников нашей национальной старины... Потомки никогда не простят уничтожения памятников русской национальной культуры... Из души, из сердца каждого русского человека исходит требование: «Остановитесь! Берегите нашу святыню!»

Публикация этого воззвания в органе ЦК ВЛКСМ — журнале «Молодая гвардия» — возможна была, конечно, только при высоком покровительстве, которое оказывал патриотам основной политический соперник Брежнева Александр Шелепин.

Но само движение было выражением чувств и мыслей тысяч и тысяч людей, в том числе и с самого верха иерархии советского общества (хотя не власти). Юрий Гагарин выступил на пленуме комсомола с осуждением сноса храма Христа Спасителя. Первый космонавт, отличавшийся независимостью суждений, личным обаянием идеального русского и политическими амбициями, был одной из надежд «русской партии», и это, возможно, один из ключей к его трагической гибели.

Манифест трех художников и создание ВООПИКа знаменовали начало настоящей культурной революции, в мире, созданном которой, мы живем и по сей день. По сути, русский этнос был пересоздан заново после разрушившей его базовые культурные структуры большевистской эпохи. Произошло то, что британский социолог Эрик Хобсбаум назвал изобретением традиций, лежащим в основе любой национальной идентичности.

Петр Вайль и Александр Генис, наблюдатели отнюдь не беспристрастные и не дружественные, отмечают: «Переломным можно считать 1965 год... На обложках популярных журналов появились монастыри; в газетах — статьи о пряниках и прялках, истории о том, как Ротшильда потряс Суздаль; в стихах замелькали находки из словаря Даля: бочаги, криницы, мокреть... в ресторанах вместо профитролей подавали расстегаи».
Читайте еще:
[Прогресс во благо?]
Прогресс во благо?
Пойдет ли развитие индустриальных технологий на пользу цивилизации — большой вопрос

Это была эпоха, когда, как иронично подметили в фильме «Москва слезам не верит», Рудольфы вдруг стали Родионами, «простое русское имя». Не было, наверное, ни одной образованной семьи, где не висел бы плакат или календарь с церковью Покрова на Нерли, превратившейся в эталон, икону русскости. В литературе оформилось движение деревенщиков, и по сей день остающееся последним крупным литературным направлением в нашей словесности.

Началась мода на «почерневшие доски» — иконы, пусть поверхностная, но переворачивавшая все эстетические представления модернизма начала 1960-х.

В ноябре 1967-го «Советская культура» начинает печатать цикл очерков публициста Юрия Бычкова «Золотое кольцо», дающее своеобразное оформление символическому ядру новой идентичности — Владимиро-Суздальская Русь, ее белокаменные церкви и кремли, стала основой и для показа России иностранцам и для укрепления собственного этнического самосознания. Вместо монументальности тоталитарного модерна и футуристического конструктивизма, в России внезапно стало больше воздуха, света, зеленой листвы, пушистого снега, больше церковных маковок, старинных палат и резных деревенских наличников.

Русское этническое возрождение было движением общественным, этим отличаясь от казенной державной русофилии первых послевоенных лет. Оно имело много общих черт с этническими возрождениями в странах Западной Европы и Америки, где они касались в основном народов политически не представленных. И это тоже было не случайно: сами русские оказались в интернационалистическом контексте СССР таким непредставленным народом, поскольку советская модель интернационализма, вроде бы русифицируя все остальные народы СССР, при этом дерусифицировала, лишала традиции самих русских.

Такой формат общественного движения за восстановление традиций, культурной преемственности и идентичности в определенной степени коррелировал и с социально-экономическими процессами той эпохи. Советская власть собственными руками создавала средний класс, слой собственников, владельцев частного жилья. Восстановление роли частного капитала, сосредоточенного в руках эгалитарного и образованного среднего класса, имеющего жилую недвижимость, было общим содержанием «Золотого тридцатилетия» (1945–1975) и на Западе, и у нас.

Новый класс требовал и новой идеологии, а в советском случае — криптоидеологии.

И в 1960-е их обозначилось целых две — это либеральное неозападничество, идеология шестидесятников, и национал-традиционализм «русской партии». Каждая из них отражала логику новых собственников, но одна — через идею либерализации и возвращения западного рынка, а другая — через укрепление наследственности (а культурная традиция и наследование собственности по своей сути неразрывны).

Официальная советская идеология, возглавлявшаяся Сусловым, вынуждена была вертеться как уж на сковородке под огнем схватившихся за преемство фракций. Причем первое время казалось, что «русская партия» побеждает.

В 1970 году устоявший под атаками советских охранителей либеральный «Новый мир» пал под ударами патриотов, поплатившись за публикацию ортодоксально-марксистской статьи с нападками на «подмену классового подхода национальным» у публицистов «Молодой гвардии». В 1973-м будущий прораб перестройки Александр Яковлев, и.о. отдела пропаганды ЦК КПСС, опубликовал в «Литературке» статью «Против антиисторизма», где нападал на представителей русского направления за такие грехи, как воспевание полководца Скобелева, тоска о разрушенной русской деревне или перепубликация стихотворения славянофила Языкова «К ненашим».

Выпад Яковлева вызвал бурю возмущения — в ЦК звонили академики, маршалы, писатель Шолохов. «Он хочет поссорить нас с русской интеллигенцией», — якобы отреагировал Брежнев, и Яковлев уехал послом в Канаду.

Апофеозом влияния «русской партии» был 1980 год, когда параллельно с космополитичной Олимпиадой и ничуть не затмеваемые ею проходили торжества по случаю 600-летия Куликовской битвы, устроенные ВООПИКом. Это была точка предельной концентрации национально-патриотических сил и предельного накала как позитивного национализма, утверждавшего величие подвига русских людей, так и негативного отрицания чуждых начал — от бездуховного агрессивного Запада до Востока с его «паразитической, денационализированной и космополитической расовой смесью монголов» (выражение публициста Юрия Селезнева).

Но будучи достаточно массовым и организованным движением, «русская партия» давно потеряла аппаратные позиции в политбюро. Напротив, шедший к всемогуществу шеф КГБ Юрий Андропов начал решительные гонения на русских националистов, ритуальной жертвой среди которых был выбран влиятельный идеолог Сергей Семанов. «Если бы Андропов процарствовал еще год-два-три, то русское патриотическое движение уничтожили бы под корень», — резюмировал публицист Марк Любомудров. Быстрый уход генсека избавил «русскую партию» от физического уничтожения, но аппаратный разгром ее был полный, что сказалось в начавшуюся перестройку.

Однако силой «русской партии» был именно массовый, иногда даже бессознательный характер начатого ею движения пересборки русской этнической идентичности. Движение собиралось и пересобиралось вновь вне зависимости от своих аппаратных позиций и сегодня, 50 лет спустя, пожалуй, может праздновать свой реванш у победивших четверть века назад «западников». Но горькая ирония истории состоит в том, что этот реванш происходит в мире весьма своеобразного отношения к собственности и архитектурному наследию.

Московские чиновники поздравили ВООПИК с юбилеем, решив выселить его из исторического Дома Телешова на Покровском бульваре.

Как провожают самолеты
 

http://izvestia.ru/news/594570
1 ноября 2015, 10:10 | Политика |

О реакции на трагедию в небе над Египтом

Говорят, что риск погибнуть в авиакатастрофе несравнимо меньше, чем риск разбиться в автокатастрофе. Это не совсем так — по соотношению погибших и перевезенных пассажиров уверенно лидирует именно авиация. Но дело даже не в этом — мысль об авиакатастрофе холодит душу ужасом уже потому, что такая авария не оставляет никому шансов на выживание. Нигде, наверное, люди не молятся Богу с той же истовостью, как под минометным огнем и в зоне турбулентности.

Авиакатастрофы, пожалуй, главное memento mori наших дней. Да и не только о смерти они напоминают, но и о том, что человек не рожден для полета и наш технический прогресс — дело противоестественное, а потому требующее непрерывных усилий, контроля и надзора, чтобы ничего не случилось. Поддержание авиации в работоспособном состоянии требует постоянных усилий, и любая ошибка оплачивается десятками смертей.

Поэтому любая катастрофа наряду с трауром отмечается и бурными дискуссиями о состоянии нашей гражданской авиации. Так произошло и на сей раз.

Первая мысль у всех была о теракте: война с исламистами в Сирии, в которой Россия взяла на себя роль лидера, противостояние египетской армии и «Братьев-мусульман» на Синае, наш горький опыт терактов на самолетах и в аэропортах, недавние политические манипуляции с гибелью «Боинга»...

Всё могло бы быть вполне прозрачным, если бы это был теракт. Но это не теракт. Все официальные инстанции и авиационные эксперты полностью исключают внешнее вмешательство в судьбу лайнера. И от этого особенно страшно, потому что одно дело — на войне как на войне и совсем другое, когда безответственная авиакомпания, рейсом которой приходится лететь, потому что с ней договор у турагентства, или нет других билетов, или приходится экономить, вполне может выписать вам билет в один конец.

Ужасные отзывы пассажиров «Когалымавиа», жалобы самих пилотов на состояние самолета, информация о состоянии авиапарка и судьбе погибшего аэробуса, который футболили как неродной от авиакомпании к авиакомпании по всему миру, — всё подтверждает, что если с тем или иным перевозчиком лететь страшно, то лучше с ним не летать.

Дробление российского рынка авиаперевозок привело к созданию множества мертворожденных и потому закономерно умирающих авиакомпаний, экономящих буквально на всем, летающих на допотопных машинах, рискующих безопасностью ради даже не прибыли, а хоть какого-то сведения баланса. Казалось вполне логичным, что после авиакатастрофы в Казани пойдет процесс добровольно-принудительной ликвидации сомнительных авиакомпаний и объединения их в 2–3 конкурентоспособные авиамонополии.

Но вместо этого началось показательное разрушение той российской авиакомпании, которая заявляла, что безопасность перевозок является ее абсолютным приоритетом и которая и в самом деле за четверть века не угробила ни одного пассажира. Но оставим специалистам разбираться с причинами катастрофы, а чиновникам — со стратегией развития гражданских авиаперевозок.

То, что требуется от рядового гражданина, помимо заботы о собственной безопасности, — это сочувствие, человеческое участие к жертвам и их родным и близким. Немного человеческого тепла, сдержанности и хотя бы чувства приличия. И тут все оказалось неожиданно плохо.

Когда в соседней стране интернет-публика заходится от восторга — это предсказуемо. Украину мучит совесть и за сбитый Ту-154 в 2001 году, и за прошлогоднюю трагедию в небе над Донбассом. И нечистую совесть адепты майдана лечат гаерством и хамством, слетаясь как стервятники на любую русскую трагедию. Удивило скорее то, как много оказалось и в Киеве, и в Харькове тех, кто не побоялся взять цветы и принести их к российским посольствам и консульствам.

Тут хотелось бы высказать надежду на протрезвление, но, увы, украинские телеканалы гордо демонстрируют прилепленный плакат следующего содержания: «Мы другие и можем сочувствовать даже врагу». Подозреваю, что сами телевизионщики это сочинение и приклеили, чтобы разъяснить гражданам Украины: «как надо понимать». Не можешь предотвратить — возглавь.

Но с одним не поспоришь — те, кто работает в пропагандистском обеспечении киевской хунты, и в самом деле «другие». Я не могу себе представить, чтобы, случись подобная трагедия с украинскими гражданами (впрочем, и на Синае разбились трое граждан Украины, о чем в Киеве молчат), и в России, пусть на телевидении, пусть в интернете, кто-то сопровождал бы слова сочувствия оговорками про «врагов». Так что до протрезвления еще далеко.

Впрочем, нетрезвых полно и у нас. Ничего, кроме чувства стыда и растерянности, не испытываешь, читая издевки имам-хатыба соборной мечети в Вологде Наиля Мустафина о том, что погибшие вместо «Крыма по команде» полетели в Египет и тем самым являются, с точки зрения государства, «саботажниками».

На этом примере позорного поведения священнослужителя очень хорошо видно, как устроено мышление нашей «демшизы». Они сами выдумывают абсурдные идеи от имени государства и сами же ими возмущаются и над ними издеваются. Не так давно премьер России призывал граждан отдыхать в Египте, который является одним из важных партнеров нашей страны на Ближнем Востоке. Но ерничающий имам не знал этого или забыл. Надеюсь, впрочем, что в своей должности он теперь пробудет недолго.

Однако как быть с теми, кто в ночь траура отправляется праздновать и без того мрачноватый Хэллоуин? Нормальные вроде бы люди. Не во Львове живут и русофобскими течениями в исламе не увлекаются.

Всё дело в том, что последние десятилетия отучили нас чувствовать себя единой нацией, единым организмом. Нация — это большая общность, которая воображает себя тесным кругом людей, семьей или общиной. Средства коммуникации и общие символы создают у миллионов людей степень близости, которая в былые времена была только у маленьких групп. Сейчас миллионы и миллионы могут иметь общие радости, общие скорби, поддерживают друг друга в дни беды.

Но в нашем обществе это чувство единства сильно подорвано. Каждый сам по себе и живет лишь своим мирком, воспринимая то, о чем сообщают в телевизоре или интернете, как его лично не касающееся. Человек не чувствует ни малейшего угрызения совести от того, что у него дурацкий праздник, пока у всей страны печаль, поскольку он уверен, что большинство других единиц, составляющих эту страну, воспринимают этот траур, так же как он, – как официоз, адресованный лишь непосредственно пострадавшим и их личным знакомым.

Эта раздробленность нации, отсутствие того воображения, которое позволяет нам пережить горе и радости своего народа, делают нас слабыми и уязвимыми. Пора уже перестать считать, что нас слишком много, чтобы всех знать и переживать за незнакомцев. Мы маленький народ — капля в море китайцев и индийцев, меньше американцев, чуть больше живущих на крохотных островах японцев. Мы живем в маленькой (за вычетом непригодных для жизни пространств) стране. Мы просто обязаны держаться друг к другу поближе, единой семьей — иметь общие радости и горести, иметь общих друзей и врагов, иметь общие цели и надежды.

Наверное, самое примечательное в этой трагедии — наряду с равнодушием есть множество проявлений общественного внимания к погибшим. Впервые на моей памяти жертв катастрофы поминают не общим списком — у них есть имена, лица, судьба и биография. Возможно, тут дело еще и в том, что среди погибших очень много детей. Судьба на сей раз оказалась немилосердна, ставя перед нами мучившие еще Достоевского вопросы о безвинном страдании детей.

Наш сегодняшний мир оказался окрашен не только в серые цвета равнодушия, но и во все оттенки невероятной нечеловеческой жестокости, казалось бы, немыслимой еще не так давно. Людей сжигают заживо в Одессе и Мосуле, дети гибнут от бомб и снарядов в Йемене и Горловке. И на этом фоне авиакатастрофа может показаться чем-то почти заурядным. Но бессмысленная жестокость жизни все-таки сломала лед равнодушия. И если у нас появится чуть больше тепла и к ушедшим, и к живым, то, значит, эта трагедия нас чему-то научила.

Исход из Египта
 

http://izvestia.ru/news/595137
7 ноября 2015, 09:51 | Политика |
О примате принципа безопасности над дипломатией и туриндустрией

Присоединение России к списку стран, которые отменили авиационные перелеты в Египет, означает, что игнорировать высокую вероятность террористической угрозы против туристов в этой стране далее невозможно. Ситуация сложилась во многом парадоксальная – именно трагедия с нашим самолетом стала причиной авиаблокады Египта США и Великобританией, которые настаивают на версии о теракте чрезвычайно энергично.

Напротив, Москва стремилась до последнего помочь Каиру спасти лицо.

Другими словами, сложившаяся сейчас вокруг Египта ситуация имеет отношение не только к авиационной и антитеррористической безопасности, но и, прежде всего, ко все более запутывающемуся ближневосточному узлу глобальной политики.

Но начнем, все-таки, с безопасности. Её на рейсах из Шарм эль Шейха попросту не было, что могут клятвенно подтвердить сотни тысяч побывавших там туристов. Что угодно можно было пронести или отправить в багаж практически без досмотра. Египетские власти забыли о том, что живут на Ближнем Востоке, что у них самих в стране действуют и террористы на Синае, и многочисленные группировки «братьев мусульман», не так давно даже захватившие власть в стране и с большим трудом от нее отстраненные.

В стране без особых проблем могут действовать и агентура ИГИЛ, и «Аль Каеда».

Египетским властям требовалось чрезвычайно ужесточить режим безопасности, расшатавшийся после свержения Хосни Мубарака. Они этого, к сожалению, не сделали, за что и они, и мы поплатились. Египетская сторона отрицала и продолжает отрицать версию о теракте.

Признание проблемы и принятие энергичных мер безопасности, как это сделал Мубарак после чудовищной бойни в Луксоре в 1997 году, спасло бы репутацию страны, а вот уход в «несознанку» посеял в мире самые серьезные сомнения в безопасности поездок в Египет.

Для Египта отмена авиаперелетов из западных стран и России означает крах его туристической отрасли, которая создает 11% ВВП страны, фактически это означает экономическую блокаду. Понимая это, Москва прилагала максимум усилий, чтобы помочь Каиру спасти лицо, но это значило лишь отсрочку, тем более, что англо-американцы вцепились мертвой хваткой.

И в их действиях есть несомненная политическая составляющая – Египет сбросил политический режим, навязанный ему «арабской весной», проводит в высшей степени дружественную по отношению к России политику, выступил полезным посредником в деле о «Мистралях». Понятно, что и теракт, и прерывание сообщения значительно ухудшат наши отношения, поскольку даже при понимании всех обстоятельств «осадок» останется.

И здесь, пожалуй, главная геополитическая ловушка этой ситуации. В том, почему жертвой теракта (если это был теракт) стал наш самолет, особых разночтений нет – это месть за антитеррористическую операцию в Сирии, но вот, отвечая на вопрос, почему ударили именно в Египте – можно строить самые разные версии. Возможно, дело было в небезопасности Шарм-эль-Шейха, а, возможно, Египет был выбран с расчетом, что теракт ударит рикошетом по отношениям наших стран, а экономические трудности подтолкнут к реваншу исламистов в этой стране.
Читайте еще:
[Прогресс во благо?]
Прогресс во благо?
Пойдет ли развитие индустриальных технологий на пользу цивилизации — большой вопрос

И в связи с этим возникает главный вопрос – кто мог устроить эту провокацию? ИГИЛ слишком удобный «козел отпущения», чтобы задерживаться только на этой версии. К тому же, «халифат» до сих пор никогда не совершал международных терактов, а свои зверства творит с крайней театральностью. Взорвать самолет, а потом молчать (все заявления от имени ИГИЛ о своей ответственности оказались явным фейком) – на стиль этих шоуменов-головорезов совершенно непохоже.

В ходе операции в Сирии на сегодняшний момент главные потери несут те бандформирования, которые связаны с Саудовской Аравией и Турцией, поэтому гораздо логичней искать их след, а может быть и след их покровителей в странах, традиционно спонсирующих терроризм и уже пытавшихся «общаться» с Москвой при помощи взрывов в самолетах и аэропортах в 2004 и 2010 годах. Нельзя в полной мере исключать и грязной игры «покровителей покровителей».

Именно с серьезным, системным характером провокации и связана, скорее всего, выдержанная Москвой пауза. Теракты совершаются именно для того, чтобы жертва в прямом эфире рвала на себе волосы и рыдала в голос. Если этого не происходит, то теракт цели не достиг. В нашем случае политические клакеры должны были шумно кричать: «Вот нам за Сирию, выводите оттуда скорее войска, а то нас всех тут перевзрывают! А мы предупреждали!».

Но, в итоге, информационная картина была сформирована так, что кликушам было особо не развыступаться.

Молчание, выдержка и отказ записываться в жертвы были единственной разумной тактикой, хотя она и связана с известными рисками, главный из которых – угроза повторения «для непонятливых». Поэтому нахождение сейчас российских туристов в Египте и аналогичных странах чрезвычайно рискованно и лучше сделать паузу.

Окажет ли то, что произошло, существенное влияние на политику России на Ближнем Востоке? Нужно, чтобы не оказало. Разумеется, не может идти речь о том, чтобы прекращать операцию наших ВКС в Сирии. Ошибочными являются поспешные суждения, что якобы наступление сирийской армии «завязло», а стратегия воздушных ударов оказалась неверна.

Никакого «блицкрига» в Сирии не было и быть не могло. Можно спорить, правильно ли делают сирийцы, пытаясь наступать на всех направлениях одновременно, а не сосредоточившись на одном фронте, но не было никаких оснований считать, что противники Асада разбегутся от первых же ударов. На их работу есть платежеспособный спрос, а, значит, они будут держаться и даже контратаковать. Для сирийских правительственных войск это тоже работа – трудная работа на много месяцев, и нужно их поддерживать, вооружать и повышать их боеспособность.

Но величайшей ошибкой было бы из «мести за погибших в теракте» переходить красную черту и втягиваться в операцию наземными силами России. Провокация, вполне вероятно, рассчитана именно на такую спонтанную реакцию. Кому-то очень хотелось бы, чтобы мы увязли поглубже. Знать бы – кому? Тогда бы мы били именно по нему. Но по этому вопросу, если и есть ясность у наших спецуслужб, то публично они ответа не разглашают. Махать шашкой, вместо тихого и жесткого ответа было бы очень глупо.

Российская операция в Сирии чрезвычайно подняла геополитические ставки. Фактически наша страна вернулась в число сверхдержав. А место в этом клубе сопряжено с чрезвычайными рисками. Граждане США регулярно становятся жертвами терактов по всему миру, а американцы разворачивают в ответ сложную многоуровневую систему обеспечения их безопасности. Такую систему придется отстраивать и России, чем скорее тем лучше. Такова природа современных войн, что врагам гораздо проще ударить по беззащитным туристам, чем по забетонированным бункерам.

Стало ли от этого положение мирных жителей менее безопасным? Пожалуй, все-таки, нет. Сегодня стали маловероятными, к примеру, массовые бомбардировки, как в Ковентри, Сталинграде и Лейпциге, за несколько часов уносящие жизни десятков тысяч людей. Даже Украина, по каким-то причинам, резко передумала применять свои ВВС против Донбасса и возможно именно с этим и была связана провокация с Боингом.

Стоит ли геополитическая мощь слезинки ребенка? Так, вопрос, к сожалению, не стоит. Слабых бьют. Мы все отлично помним времена, когда нас били не потому, что мы сильны, а потому, что мы слабы. Человекобомбы взрывались в метро, на концертах и в аэропортах, заложников захватывали на мюзиклах, в школах и автобусах, казалось, что этот кровавый путь никогда не кончится. Но, в итоге, практически все, кто нас убивал, умерли смертью лютой, их организации – разгромлены.

Не скажу, что сегодня терроризм внутри России вообще невозможен, но, несомненно, заниматься им гораздо сложнее, а эффективность – ниже. Так что если работать хладнокровно и методично, то пройдет не так уж много времени, прежде чем никому даже в страшном сне не придет в голову сделать что-либо против нашего самолета и наших туристов.

Россия слишком долго была слаба. В последние годы мы пережили немало горьких разочарований, уткнувшись в свою слабость как в потолок возможностей, который оказался недостаточен, например, для того, чтобы защитить наших людей от расправы в Одессе. Вместо быстрого и решительного принуждения к миру мы дипломатничали, а мирные люди в Донецке и Горловке продолжали гибнуть. Чувство постыдного бессилия не оставляло многих из нас эти полтора года.

И сильная Россия, которая рождается в дыму и крови, несмотря на все террористические угрозы, будет, в конечном счете значительно более безопасным местом. Но для того, чтобы она появилась, нам суждено пройти через эти ужас и боль на Синае.

Смертельно опасная миграция
 

http://izvestia.ru/news/595502
11 ноября 2015, 17:04 | Общество |

О том, почему для гармонизации социальных отношений необходимы визовый режим и контроль въезда
Смертельно опасная миграция

Помню, как 12 лет назад у нас кипели жаркие общественные дискуссии вокруг гибели в Северной столице таджикской девочки. И вот настала очередь трагедии с таджикским мальчиком. Представители среднеазиатских диаспор и их группа поддержки взволнованно говорят о преступлении российских мигрантофобов. Под преступлением понимается отнятие полицией у родителей маленького Умарали Назарова, который после этого умер в больнице.

Полицейские настаивают, что действовали по закону; врачи — что ребенок поступил тяжело больным, после ненадлежащего ухода; родители и их защитники — что мальчик был абсолютно здоров, отобран у матери-мигрантки и погублен врачами в больнице. Любые утверждения о том, что ребенок был заражен цитомегаловирусом и тяжело болен, фактически — при смерти, объясняются этой стороной стремлением спасти честь полицейского мундира и белого халата.

Разобраться в этом клубке непросто. Прежде всего, когда детей без самой крайней необходимости отбирают у родителей, это плохо, и все сорняки «ювенальной юстиции» надо выкорчевывать. Когда дети при этом погибают, это в любом случае катастрофа. Но насколько объективны обвинения в том, что трагедия произошла, если полиция и врачи и впрямь были виноваты, из-за предполагаемой мигрантофобии? Или же с русской семьей из социально неблагополучного контингента поступили бы так же?

Я вижу в этой трагедии повод для серьезного анализа именно потому, что уверен: точно такое же могло случиться не только с мигрантами, но и с петербуржцами. Но нет никакого оправдания для кампанейщины, навязывающей нам чувство вины, обвиняющей нас в мигрантофобии, представляющей наш «недостаточно толерантный» народ едва ли не коллективным убийцей таджикского мальчика.

Когда одни и те же люди в соседних записях в соцсетях обличают петербургских полицейских за пренебрежение жизнями мигрантов и настаивают, что Варвара Караулова отправилась в ИГИЛ «в поисках путешествий и любви», мне становится не по себе. Меня поразила крайняя агрессивность представителей диаспор, которые вскакивали с мест в студии Останкино во время обсуждения этой трагедии, размахивали руками, оскорбляли собеседников «фашистами». Оппоненты настолько не скрывали своего желания «разобраться» с теми, кто не спешит радоваться незваному гостю, точно чувствуют за своей спиной какую-то жесткую и неумолимую силу.

Продавливалась установка, что национальное большинство всегда априори виновато перед мигрантами, а мигранты всегда априори правы. Нас подводили к мысли, что если Средняя Азия поголовно вступит в исламистские ряды, то виновата будет якобы наша русская нетолерантность и нежелание широко держать двери открытыми. Мол, молодые выходцы из Узбекистана, Таджикистана, Туркменистана покидают негостеприимную Россию с опаленным сердцем и готовы стать экстремистами. А потому нужно больше гостеприимства.

Куда уж больше! Криминальная хроника сегодня выглядит как сводки с театра боевых действий, причем на острие удара как раз дети. «В Бирюлево задержан педофил из Средней Азии, напавший за один день на двух 12-летних девочек», «Педофил из Таджикистана напал на 13-летнюю жительницу Дмитрова», «Мигрант из Кыргызстана подстерег и изнасиловал 11-летнего мальчика за торговым центром в Протвино», «Самара: уроженец Узбекистана хитростью проник в дом, изнасиловал двух 11-летних девочек и ограбил квартиру». Всё это новости последних двух недель. И на этом фоне сообщается об обеспокоенности правозащитников: «У нас воспринимают мигрантов как какую-то опасность».

Указание на этот клокочущий хаос часто пытаются парировать тем неотразимым доводом, что граждане России тоже совершают преступления. Вот именно. Преступность «местного» происхождения никуда не девается. Криминальная хроника говорит о том, что по мере нарастания экономических трудностей Москва превращается в опасный криминальный регион, на фоне чего особенно странно выглядит сокращение штата полиции. Но только теперь горкой сверху к этому добавляется еще преступность импортная, которая не вытесняет, а дополняет локальную, особенно по тяжким статьям.

Столь же беспомощно звучит аргумент «они работают вместо вас». Вместо нас — это вместо миллионов безработных? Огромное количество людей в стране сейчас с удовольствием работали бы вместо мигрантов за ту же зарплату.

Да и как работают? Выразительная сцена этого лета: по московскому парку идет маленький худенький мальчик и опрастывает урны с мусором в тележку, которую толкает перед собой. Ему лет 10–11, то есть он не может и не должен работать. Тут же рядом в траве в группке валяющихся на газоне пузом кверху гастарбайтеров его брат или отец, который и получает зарплату за детский труд. Но если с мальчиком на работе что-то случится — он простудится или его придавит чем-то тяжелым, то обвинят опять же «нетолерантное» российское общество.

Кампанейщина лишь подогревает неприязнь к приезжим у граждан России, поскольку смерть ребенка-мигранта используется исключительно для того, чтобы сконструировать из мигрантов новую привилегированную группу в нашем обществе, очевидно по образцу беженцев в ЕС. Мы отлично знаем, как функционируют наши госслужбы, — в первую очередь они обращают внимание на тех, за кем кто-то стоит и от кого могут быть неприятности. Подавая через ТВ сигнал «От мигрантов могут быть неприятности», мы добьемся лишь одного — в случае появления такого ребенка в больнице всё внимание персонала будет сосредотачиваться на нем, ради его родителей будут нарушаться порядок и карантин. И всё это в ущерб всем остальным. Тем, за кого некому заступиться.

Летом 2013 года мы с Анатолием Вассерманом сделали репортаж о сокращении роддомов в Ярославской области. Роженицу несколько часов возили между Весьегонском, Рыбинском и Ярославлем, прежде чем приняли в роддом. Ребенок погиб. Заступиться за этих сокращенных детей в списанной в утиль русской глубинке оказалось некому. Может быть, это совпадение, может быть — нет, но наша передача после этого закрылась.

В связи с тяжелейшим вирусным диагнозом погибшего Умарали и, возможно, его родителей важен еще один аспект. Не один я заметил, что в последние годы вирусные инфекции стали всё жестче, мучительнее и опаснее. Очевидно, мы имеем дело с приходом новых вирусов. Откуда? Именно из глубин Азии. А массовая миграция пробивает иммунный барьер, поскольку иммунитет и санитарная безопасность — явления коллективные. В случае дальнейшего штурма нашего санитарного барьера мы рискуем оказаться в положении индейцев, которым европейцы после Колумба принесли смертельные болезни. А степень готовности нашей медицины к отражению атаки понятна как раз из трагической истории с Умарали. Мы не готовы. Только выводы из нее следуют противоположные тем, что делает миграционное лобби.

Определенная миграционная закрытость повышает уровень жизни в стране. А чем выше уровень, тем больше ценят мигранты возможность сюда переселиться, тем на большие жертвы готовы пойти, тем большую лояльность они согласны проявить к стране, в которой хотят жить и работать. То есть закрытая, культурно целостная Россия сможет гораздо более эффективно влиять на соседей и защищать себя от угрозы ИГИЛ, чем нынешняя — с границами нараспашку.

Гораздо больше гармонизации отношений способствовали бы жесткие меры, такие как визовый режим и контроль въезда. Они сократили бы скорость ротации мигрантов и позволили бы уже прибывшим освоиться в России, выучить русский язык хотя бы в объеме словарного запаса Эллочки Людоедки, начать аккультурацию и ассимиляцию. Сейчас же всё движение в этом направлении разбивается: каждая новая волна мигрантов обновляет кишлачный уклад предыдущей.

При этом характерно вот что. Миграционные правила для граждан Украины, которые, как ни крути, куда для нас ближе в культурном плане, с 1 ноября ужесточены, за исключением жителей Донбасса. Возникает вопрос, а как быть с жителями сожженной Одессы, куда деваться тем, кто не хочет жить в Днепропетровске? По сути повторяется судьба русских изгнанников из Средней Азии, и снова им никто не рад.

Получается какая-то гонка преследования. В 1990-м на площадях Душанбе, Ташкента, Бишкека, скандировали: «Русские, убирайтесь!». Русские убрались. Качество жизни в этих странах стремительно упало. Те люди с площадей отправились вслед за русскими. И вот они уже в эфире наших телеканалов грозят с нами «разобраться». Только на этот раз нам уже некуда убираться.

Элизиум смертей
 

http://izvestia.ru/news/596488
19 ноября 2015, 15:23 | Политика |
О том, чем закончилась попытка гедонистической цивилизации превратить национальные государства в «государства комфорта»

Когда-то отважные французские шевалье-крестоносцы шли в атаку с кличем: "Монжой Сен-Дени!". Могли ли они себе представить, что не в далекой Сирии, а у самих ворот Сен-Дени разыграется битва не с англичанами, не с тевтонцами, не с русскими казаками, а с сарацинами? Сегодня название северного пригорода Парижа ассоциируется с неблагополучием, беспощадно вытесняющей коренных жителей миграцией и терроризмом. В ходе спецоперации французской полиции в Сен-Дени были схвачены несколько радикальных исламистов.

Оказавшись несколько лет назад у порога знаменитого собора - усыпальницы французских королей – я был поражен. В округе не было ни одного европейского лица. Резвилась ребятня всех оттенков кожи, кроме светлого. Руины франкской мечети им были явно безразличны, тем более что в своих учебниках они читали не "наши предки галлы были светловолосыми и голубоглазыми", а "наши многонациональные предки были мультирелигиозны и поликультурны".

Я неслучайно сказал "руины". Большинство из исторических гробниц - новодельные кенотафы под которыми нет даже костей. Подлинники были разрушены, а кости разметаны в 1793 году революционными толпами, провозглашавшими "Свободу, Равенство, Братство". Между тем, что произошло тогда, и тем, что происходит в Париже сегодня, есть очевидная связь.

Алексис де Токвиль, подводя итоги революционной эпохи увидел её корень не в свободе и не в братстве, а в равенстве. "Постепенное установление равенства условий есть предначертанная свыше неизбежность. Этот процесс отмечен следующими основными признаками: он носит всемирный, долговременный характер и с каждым днем все менее и менее зависит от воли людей; все события, как и все люди, способствуют его развитию".

Франция, пронизанная духом уравнительного эгалитаризма, дальше всего зашла по пути теоретического утверждения равенства во всех его формах. Равны король и гражданин. Аристократ и крестьянин. Равны рабочий и буржуа.

Именно мэрам-коммунистам пришла в голову идея реализовать в Сен-Дени широкомасштабную программу строительства бесплатного муниципального жилья для бедных. Как настоящие интернационалисты они не могли и подумать в том, чтобы отказать в жилье представителям других народов, рас и вероисповеданий. Внезапно оказалось, что Сен-Дени превратился из рабочего пригорода в мигрантский. Рабочих-европейцев в нем практически не осталось, зато широко раскинулся шумный восточный базар, по закоулкам которого, как мы видим, бегают шахидки с бомбами.

Европейская социальная и политическая мысль соблазнилась тем,с какой легкостью удалось из лестницы сословий и клубка противоборствующих классов создать единые и граждански равноправные нации, служащие единому государству.

Когда-то рабочие из пригородов казались такой же чумазой, дикой, опасной толпой, как и мигранты сегодня. Но центральное водоснабжение, социальные страховки, кинематограф и всеобщая воинская повинность приручили этого "зверя". Интеграция классов и равенство позволили западным нациям выиграть соревнование у провозглашавшего равенство СССР.

Казалось, нет ничего невероятного в том, что после краткого периода мучений и взаимной притирки точно так же адаптируются друг к другу европейцы с мигрантами, что гастарабайтеры пройдут по тому же пути, что и рабочие до того. Немного времени на обучение французскому языку, немного на преодоление глупых архаичных предрассудков и усвоение принципов светской ревспублики и вот - новые граждане во всем равны прежним, а кто считает иначе – расист.

Маркс говорил, что у пролетариев нет Отечества. Действительно пролетарии не образовывали никакой замкнутой национальной общности. У мигрантов же отечество было и они совершенно не собирались его забывать. Как пел предводитель "нелегалов" Клопен в мюзикле "Нотр Дам де Пари": "Моя страна что я несу в своем сердце, в моем теле. Твоя страна что мне приносит несчастья и смерть".

На новом месте мигранты поддерживают сообщество и стараются наложить санкции на тех, кто стремится интегрироваться в европейскую среду и из сообщества выпадает. Сообщество и идентичность означают особые ценности, особую культуру, особый образ жизни и поведения. То есть всё то, что противоположно рационально-уравнительному республиканскому духу Франции.

Что это за ценности? Это ценности обществ Юга и Востока, которые никуда не делись, наоборот, дошли до реставрации неоархаики в своем исходном ареале, а теперь захлестывают и Европу через мигрантские сообщества.

Ничто так не шокирует европейцев, ни о чем они не говорят с такой тревогой, как о том, что террористы убили обычных людей, которые вышли посидеть в кафе, веселиться, развлекаться. Наверное, расстреляй убийцы прихожан в церкви, они бы вызвали меньшее возмущение. Люди просто наслаждаются жизнью? За что их так.

В этом смысле и впрямь для Запада и тех, кто пропитан западным ядом до степени самовозгорания у нас, нет и не может быть никакого сравнения между погибшими в самолете русскими и погибшими за столиками кафе французами. Русские в их представлении подобны солдатам на войне. Французы - обитателям Рая, которые по определению неприкосновенны.

Вот уже два столетия как Париж назначен Островами Блаженных, Елисейскими полями этого мира. Это звание было выдано Парижу в утешение после принудительной отставки Бонапарта,в виду того, что его притязания быть политическим центром мира навсегда отвергнуты и перешли к Лондону, затем Нью-Йорку. Но Париж исполнял роль Элизиума со всей тщательностью.

Парижане - это несомненно эльфы. Эльфы созданы веселиться и наслаждаться жизнью за всех. Это их прямая профессиональная обязанность. Они живут на своем эльфийском острове под сенью Эльфовой Башни и пьют кофейный нектар с волшебными круассанами. Вы можете представить себе, чтобы орки ворвались в королевство эльфов и перебили вкушающих нектар?

Парадокс состоит в том, что обитатели рая сами разрешили себя перебить. Они впустили к себе чужаков и сказали им: "Делай как я! Не думай ни о чем! Просто наслаждайся!". Такие рекомендации чрезвычайно опасны, если предварительно не уточнить, в чем состоит наслаждение в рамках той культурной модели, к представителю которой ты обращаешься.

Те, кто убил веселящихся парижан, тоже веселились и наслаждались. Просто в их поведенческом коде насилие и убийство есть форма наслаждения жизнью. Не все "беженцы" в Европеиз числа "умеренной оппозиции" успели перешить свои аккаунты в социальных сетях,и европейцы с ужасом обнаружили там радостные фото с отрезанными головами. Нет никакой технической необходимости в век огнестрельного оружия отрезать врагу голову и фотографироваться с нею. Это именно форма наслаждения.

Поэтому так глупо выглядят надежды идеологов толерантности "разложить" дух исламских фанатиков при помощи привития им вкуса к гомосексуальным сношениям и разврату, как это предложил известный эстет господин Усков. На Востоке традиция таких сношений превосходит европейскую на тысячелетия и доведена до патологической утонченности. Но только эта традиция связана с насилием, доминированием, властью и подчинением. То есть они от магистра разврата научатся, а затем изнасилуют его и убьют. Впрочем,может быть и не убьют - Лоуренса Аравийского вот группой изнасиловали, но не убили же?

Нелепая мысль о том,что извращенные и обычные плотские удовольствия отвращают от насилия,показалась бы странной и османским султанам, и гашишинам, и ассирийским царям. Это Европа со своей философской и христианской аскезой проработала идею отказа от насилия как одного из удовольствий и воспитала, вбила в подкорку каждому от Лиссабона до Владивостока установку, что убийство может быть необходимостью, но не может быть удовольствием.

Сегодня можно быть палеоевропейцем и считать смыслом бытия постижение Абсолютного Духа, а удовольствие - тем началом,которое нужно подчинить духу. Можно быть порноевропейцем и считать удовольствие смыслом жизни,а смысл аскезы полагать в том, чтобы не мешать никому со своей моралью и не препятствовать получению удовольствия другими. Но нельзя быть толерантным идиотом. Нельзя думать,что можно разрешить получение удовольствия каждому независимо от его культурного кода. Чье-то удовольствие состоит в сыре, чье-то в сексе, чье-то в молитве, чье-то в токатте и фуге, чье-то в вине, а чье-то в убийстве, насилии и причинении боли.

Здесь объективное противоречие, делающее заведомо проигрышными все попытки переосновать европейскую цивилизацию на гедонизме, превратить национальные государства в "государства комфорта". Не только моральное единение, но и представления о комфорте могут быть основаны на общности ценностей, обеспечиваемой общностью культуры. Не той культуры, которая изучается в старших классах школы, а той, что воспитывается с первым материнским "Нельзя!" и отцовским "Запрещаю!". Действительные свобода и равенство возможны только в рамках обществ с действительно едиными ценностями.

В противном случае,широко раскрыв двери для тех, кто воспитан на мысли, что высшее наслаждение - отрезать голову неверному врагу, и сказав ему "Наслаждайся!", можно почувствовать лезвие клинка на своей шее.

Украинское затмение
 

http://izvestia.ru/news/596777
23 ноября 2015, 08:11 | Политика |

Публицист считает, что время пряников по отношению к Киеву прошло, наступает время кнута

Когда так называемая блокада Крыма крымско-татарскими экстремистами и «Правым сектором» только начиналась, большинство из нас смотрело на нее со здоровым чувством юмора. Казалось, что этот балаган является частью выполнения украинской стороной требований Минского процесса — радикалов выводили с Донбасса туда, где они могли быть опасны разве что для помидоров.

Блокада и в самом деле быстро приобрела анекдотический характер, сведясь к сбору дани с ехавших в Крым грузовиков. А с введением уже российской стороной эмбарго на поставки украинских продуктов и вовсе потеряла свой смысл. Но вот сами активисты оказались не столь безобидны и безопасны, а обещания Киева разрядить обстановку были обычной ложью, о чем многие предупреждали с самого начала.

Вместо бессмысленной и бесполезной продуктовой блокады Крыма началась энергетическая, гораздо более рискованная. Весь советский период инфраструктура полуострова отстраивалась так, что он оставался зависим от энергосетей и водных сетей Украины. Это казалось и ближе, и логичнее — «страна-то ведь одна». Собственно, именно инфраструктурными соображениями и обосновывалась роковая передача Крыма в состав УССР в 1954 году. Предположить распад СССР и возникновение необходимости тянуть ЛЭП с Кубани тогда, конечно, никто не мог.

Вот эта временная энергетическая уязвимость Крыма и была использована в интересах международного терроризма. А никто не должен сомневаться — это именно он.

Подрыв опор линий электропередач с целью обесточивания Крыма и последующую блокаду их так называемыми активистами с целью воспрепятствовать починке, можно квалифицировать только как террористический акт, что, собственно, и было сделано уже главой Крыма Сергеем Аксеновым. Целью террористов было нарушение жизнеобеспечения полуострова опасное для его жителей. Представим себе внезапные остановки оборудования в реанимациях, внезапно вставшие лифты и подъемники, внезапно выключившиеся светофоры.

Это был риск жизнью множества людей, и террористы, несомненно, желали такого развития событий и планировали его.

Нет никакого сомнения в том, что власти Украины выступают в качестве соучастников теракта. Перед нами не спонтанная хулиганская акция, а тщательно спланированное по времени и месту деяние. Как раз на днях центр и восток территории контролируемой Киевом были подключены новой ЛЭП, построенной от Ровенской АЭС, что позволяет минимизировать потери от возникшей ситуации самой Украины.

Завершение первой очереди энергомоста через Керченский пролив было не за горами, что делало бы энергоблокаду бессмысленной. То есть время теракта выбирали лица гораздо более осведомленные, чем «правосеки» и сторонники «Меджлиса».

Впрочем, и сами так называемые активисты представляют собой именно террористические организации. Идеология Бандеры, которую исповедует «Правый сектор», ставит террор на первое место в числе орудий борьбы за украинство. Крымско-татарский «Меджлис», возглавляемый Джемилевым и Чубаровым, весьма тесно связан со спецслужбами Турции и ближневосточных стран. На этом направлении вообще приходится ожидать массы сюрпризов в будущем.

Что речь идет именно об антироссийском терроризме, выдает и еще один надежный маркер — реакция наших либеральных СМИ. Они, как известно, всегда, начиная еще с Буденновска, играют за террористов, если террор направлен против России и ее граждан. И тут не подвели. В то время как аккаунты «правосеков» и поддерживающих их деятелей вплоть до бойцов «батальона имени Дудаева» лопаются от фотографий подорванных ЛЭП и полны радостного визга о перемоге, российские либеральные СМИ выглядят так, как будто свет отключили едва ли не российские власти.

«Новая газета»: «Во всем Крыму отключили электроэнергию»; «Дождь»: «В Крыму отключили электроэнергию»; Slon: «Весь Крым отключили от электричества». Но всех, конечно, превзошла в цинизме русская служба BBC: «Поставки электричества в Крым прекращены из-за поломки ЛЭП».

Итак, против территории и граждан России совершена агрессия в форме террористического акта. При этом не имеет никакого значения, что подрыв ЛЭП произведен на территории Украины. И террористы, и украинские власти (даже если это не одно и то же) прекрасно понимали, что целью является именно обесточивание Крыма.

Киевский режим не принял никаких адекватных мер по защите ЛЭП, а теперь, мягко говоря, не торопится с ремонтом.

Не имеет никакого значения и то, что Киев и его покровители в США рассматривают Крым как «украинскую территорию». Не говоря уж о том, что жители Крыма определились с планами на ближайшие несколько тысячелетий, Киев не имеет никакого права отрезать свет и воду ни у своих граждан, ни у чужих. Если бы в результате аналогичного теракта была бы обесточена Львовская область — это было бы столь же преступным деянием.

Акт направленного против России терроризма требует адекватной реакции. Только в пятницу депутаты обеих плат российского парламента на совместном заседании заклеймили терроризм. Много раз было повторено, что в соответствии с 51 статьей Устава ООН наша страна имеет право на самооборону. Было бы странно с нашей стороны применять эту статью избирательно — только вдали от наших границ, а вблизи их от «найдем и уничтожим» переходить к мычанию про «наших дорогих партнеров».

Очевидно, что именно Крым является символом суверенитета и возросшего международного значения и самоуважения России. И именно его защита является первостепенной государственной задачей.

Можно спорить, уместно ли применять Вооруженные силы для защиты людей, ставших жертвами произошедшего на Украине государственного переворота и волны неонацистского террора. Этому спору суждено возродиться вновь, коль скоро Киев фактически вышел из Минских соглашений, развернув полноценные артиллерийские атаки против Донецка. Позиция автора этих строк неизменна: для защиты русских, где бы они не жили, необходимы и оправданны любые средства. А бить по террористам, атакующим наших людей, оправданно и в Ракке, и в Донецке и на Перекопе.

Но несомненно, что Россия просто обязана применить в данном случае весь комплекс правовых и экономических мер по противодействию терроризму, направленному против Крыма. Прежде всего — «Правый сектор» и джемилевский «Меджлис» должны быть внесены в перечень террористических организаций, для чего есть все формальные основания.

Пока против этих организаций и конкретных террористов Киевом не предпринято никаких мер, Украина должна рассматриваться как государство, содействующее терроризму. Не может и не должно идти речи ни о каком списании долгов. Напротив, список санкций против Киева должен расширяться — идет ли речь о поставке газа, угля, промышленной продукции. Правительству давно пора потребовать от российских бизнес-структур, и в особенности банков, свернуть бизнес на Украине и прекратить обогащать ее все скудеющий бюджет.

Миллионы инвестиций в Киев при фактическом соучастии крупнейших российских банков в санкциях против Крыма — это позорная страница в истории нашей финансовой системы.

Вот уже больше года мы фактически проводим в отношении киевского режима политику пряника. Объяснения этой политики выдвигаются самые фантастические, хотя речь идет об обычном страхе перед западными санкциями. Эти санкции оказались настолько удобным инструментом давления на Москву, что их продляют и продляют, как бы ни велики были наши заслуги в деле борьбы с международным терроризмом.

Россия же только в последние месяцы подошла к постановке вопроса о серьезной санкционной политике в отношении Украины — авиаперевозки, продовольствие. В связи с энергоблокадой Крыма встает вопрос и об энергоблокаде Киева. Мне представляется, к вопросу следует подойти серьезно: российская дипломатия должна приложить усилия для того, чтобы санкции против Украины носили международный характер, чтобы к ним формально или неформально присоединились как можно больше государств по всем у миру.

Время пряников явно прошло — настало время кнута.

О мнимом праве лгать ради революции
 

http://izvestia.ru/news/599245
15 декабря 2015, 00:39 | Политика |

О том, кем были декабристы на самом деле и кого они в итоге разбудили

14 декабря — хороший повод поговорить о декабристах, несмотря на смену календарных стилей и некруглую вроде бы дату — 190 лет. Декабристы постоянно оказываются на знамени проповедников великих потрясений.

Сначала «дворянские революционеры» были прославлены «комиссарами в пыльных шлемах». Затем декабристские мундиры примерили на себя потомки расстрелянных при новом самодержавии комиссаров. Репетиловское «шумим, братец, шумим» диссиденты относить к себе явно не намеревались, резонно считая, что их злые языки, в конечном счете, будут страшнее пистолета.

Победа «неодекабристов» в 1991 году, увенчанная роспуском СССР, который, в свою очередь, прекратил существование 26 декабря, то есть как раз 14 декабря по старому стилю, изрядно сказалась на репутации декабристов былых. Последовавшие 25 лет в нашем общественном сознании набирала силу монархическая, охранительская оценка мятежа на Сенатской площади. Люди, живущие в эпоху перемен на руинах трех революций, приходили в ужас от самой мысли, что кто-то мог устроить России «перемены» уже в XIX веке.

Но вот «болотные» оппозиционеры вновь охотно отождествляют себя с вышедшими на Сенатскую площадь. «Мы как декабристы» слышал я как-то лично от Ксении Собчак. Мол, власть Владимира Путина превратилась в покрытое паутиной самодержавие, а мы, младое незнакомое племя, несем на своих хипстерских очках блики свободы. Простое наблюдение за этой публикой в условиях национального подъема русского народа в 2014–2015 годах убедило, что очередная победа самодержавия над декабризмом была к лучшему.

Но заслуживают ли исторические декабристы такой оценки, которую дает прицепившаяся к ним партия разрушения России? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо отказаться от множества исторических мифов вокруг декабризма. Прежде всего мятеж 14 декабря на Сенатской площади не был логичным увенчанием общественного движения, которое мы теперь именуем декабризмом. Напротив, это была грандиозная провокация, поставившая точку в перевороте санкт-петербургского генерал-губернатора Милорадовича.

Александр I исполнил свою давнюю мечту: отказался от престола и «умер» в Таганроге (количество историков, разделяющих версию о старце Федоре Кузьмиче, растет с каждым днем). Его желание передать престол брату Николаю, объяснявшееся чисто биологическими соображениями сохранения династии — у Николая уже был сын, а Константин был бездетен, — шло не только против ожиданий общества и элиты, но и против павловского закона о престолонаследии. Поэтому Милорадович принудил Николая и все высшие чины столицы присягнуть Константину.

Однако константиновская эра не состоялась — верный завещанию брата, провозглашенный император отказался от власти, что, кстати, было логично, если брат и впрямь был жив. Николай Павлович решился взять рычаги управления в свои руки. Вот почему тема «обширного противогосударственного заговора» оказалась удобным политическим инструментом.

Подавив декабрьский путч, Николай символически расправился и с гипотетическими притязаниями Константина, и с группой Милорадовича. Вольно или невольно «декабристы» взяли на себя роль сакральной жертвы. Этим объясняются многие странности в восстании на Сенатской — бесчисленные опоздания, неявки и промедления. Странная пуля Каховского, поразившая именно Милорадовича — того единственного человека, который реально мог угрожать власти нового императора.

«Декабристское движение» возникло на стадии следствия — во многом в интересах маскировки подлинных событий междуцарствия — и соткалось из разговоров, дружеских пьянок, масонских кружков и офицерских тайных обществ, которые скорее мечтали о политическом обновлении России, нежели готовились к реальному заговору. Кипящее, как пунш, варево людей и мнений превратилось усилиями следователей в разветвленный военный заговор. По пути следствия пошли и историки, особенно советские.

На деле декабристское движение было оппозицией не русскому самодержавию как таковому, не исторической России, а многочисленным непорядкам и злодеяниям александровского царствования — будь то военные поселения, антинациональная политика «Священного союза», когда великая империя плясала под английскую и даже австрийскую дудку. Только однажды будущие декабристы всерьез задумались о военном мятеже и цареубийстве — это стало реакцией на намерение Александра I даровать Польше конституцию, которой русские на заслужили, а заодно и отдать Варшаве большую часть возвращенных Екатериной русских земель.

Этот план был пощечиной всем русским патриотам, на которую каждый реагировал в меру своего радикализма. Например, Карамзин написал Александру взволнованное «Мнение русского гражданина»: «Вы поступили бы еще беззаконнее, если бы вздумали загладить несправедливость Екатерины разделом самой России... у Вас потребуют и Киева, и Чернигова, и Смоленска».

Национальное утверждение России было в центре декабристских споров и проектов. «Русская правда» Пестеля посвящена прежде всего методам слияния проживающих в империи народов в единую русскую нацию с общим языком и обычаями. Причем Пестель проявляет здесь недюжинную глубину геополитического и этнополитического анализа. Его мнения вряд ли бы понравились нашим украинствующим «неодекабристам».

«Никакаго истиннаго различия не существует между разрядами Коренной Народ Русский составляющими, и что малыя оттенки замеченныя должны быть слиты в одну общую форму. А по сему и постановляется правилом чтобы всех жителей населяющих Губернии Витебскую, Могилевскую, Черниговскую, Полтавскую, Курскую, Харьковскую, Киевскую, Подольскую и Волынскую истинными Россиянами почитать и от сих последних никакими особыми названиями не отделять».

Николаевское царствование оказалось в итоге гораздо более декабристским, чем мы могли бы предположить по сентенциям из учебников о «духе реакции». Многие декабристы, не замешанные в военном заговоре, сделали карьеру. Выдающиеся государственные роли играли даже те, кто рассматривался самим царем как лица, близкие к заговорщикам, — адмирал Мордвинов и Сперанский, или входивший в декабристский круг П.Д. Киселев, осуществивший знаменитую реформу государственных крестьян. Николай регулярно сверялся с запиской о предполагавшихся декабристами преобразованиях.

Значит ли это, что мы должны безусловно оправдывать «восстание»? Думаю, что нет — революционный заговорщический дух присутствовал в тайных обществах. Не будь его, декабристы не втянулись бы в нелепую авантюру сенатского мятежа. При этом о последствиях для реальной исторической России — новом Смутном времени — они явно не задумывались. Все революционные проекты в России не учитывают недостаточную сформированность гражданской среды, в которой идея преобразования была бы понята минимально.

Заговорщики с их мечтами о свободе, просвещении и национальном возрождении Отечества, если бы их мечты о перевороте сбылись, оказались бы попросту заперты в Петербурге перед лицом консервативного сопротивления и разгулявшихся бесчисленных пугачевщин. Нашлись бы у России свои якобинцы-большевики, которые железом и кровью водворили хотя бы революционный порядок? Вряд ли, но если и нашлись, точно ли их власть была бы лучше царской?

Декабристская программа в принципе могла реализоваться лишь в одном случае, если бы осуществлялась самодержавием и от имени самодержавия, принималась бы народом как царская воля. Однако ни республиканец Пестель, ни конституционный монархист Никита Муравьев такого варианта не рассматривали. В лучшем случае они намеревались лгать народу, выпуская революционные распоряжения от имени царя. Именно на лжи покоилось и участие обманутых командирами солдат в бунте на Сенатской и в мятеже Черниговского полка.

Эта черта — попытка сделать революцию не за счет народной сознательности, но за счет обмана — и является самой несимпатичной в декабризме. Именно она унаследована революционирующими самозванцами-«декабристами» в полной мере.

Когда сегодня Ходорковский зовет к революции, он отлично сознает, что обращается к людям, врагом национальных и экономических интересов которых он был и остается.

Отличается ли это ото лжи про «Константина и жену его Конституцию»? Да нисколько. Однако есть разница — Ходорковский, как и все революционеры последних моделей, явно не готов отвечать за свой призыв головой.

Мясо для гильотины
 

http://izvestia.ru/news/601832
17 января 2016, 19:34 | Политика |

Публицист — о том, когда надоедает чувствовать себя беспомощной жертвой либерального террора

Как часто вы чувствуете себя котлетой?

Лично я — раз пять на дню. Каждый раз, когда я читаю в блогах, и не только в блогах, но и в статьях на вполне респектабельных ресурсах кандидатов в наши «освободители от диктатуры» про то, как меня, таких, как я, повесят, сотрут в порошок, отправят в цепях в Киев, на худой конец — люстрируют, я не то чтобы беспокоюсь, но вынужден считаться с тем печальным обстоятельством, что это не городские сумасшедшие обсуждают на завалинке дурдома свои фантазии.

В помянутом выше недальнем городе тоже бегали припадочные и рассказывали всем, как будут убивать врагов, а довольные жизнью знатоки местной политики объясняли, что ничего подобного быть не может, там «другая политическая культура» и все со всеми договорятся. Припадочные в итоге захватили власть, уничтожили всю оппозицию и начали-таки убивать врагов. Некоторые самоуспокоенные знатоки местной политики теперь побираются по парадным в Москве, другие — популярно разъясняют: почему убивать врагов — мудро, сжигать их «коктейлями Молотова» — справедливо, и в подходящих местах пускают пену, не отличимую от натуральной.

Мне не хотелось бы оказаться ни в категории сжигаемых, ни в категории побирающихся, ни в категории пускающих пену. Поэтому я вынужден относиться к желанию провернуть меня на фарш серьезно. И читателю рекомендую ту же серьезность, поскольку с вероятностью 86% он, так же как и я, является «ватником», «рашистом» и «быдлом», которое предполагаемые «14%» сейчас «поставят в стойло».

Достаточно проследить за последними (к сожалению, least, but not last) дискуссиями в либеральном секторе нашего политикума, чтобы обнаружить: другие темы, кроме мясной кулинарии, не обсуждаются.

Каспаров дискутирует с Кашиным о том, какова будет «постпутинская Россия» в плане всевозможных запретов «недобитым путинистам». Никакой постпутинской России не будет, потому что без Путина Россия самоликвидируется, и это хорошо, уговаривает спорщиков Денис Драгунский, с детства выучивший, что тайное становится явным и лучше не играть в шпиона Гадюкина, а говорить всю правду сразу.

На «Эхе Москвы» валькирии революции публично обсуждают, кого и как будут люстрировать. А глава этой радиостанции, все еще являющейся «национальным достоянием», проводит голосования о том, кто и как войдет в загадочный Комитет общественного спасения: Каспаров, Кудрин, Навальный или Ходорковский. Поскольку Комитет общественного спасения — учреждение серьезное (в революционной Франции он заведовал арестами и гильотиной), то и лидирует в венедиктовском опросе в качестве кандидата в Робеспьеры Михаил Ходорковский, который не только пешки на доске умеет двигать, но и мэров «люстрировать». Редактор уговаривает меня, что опрос главы «Эха» — это юмор, но нам, потенциальным котлетам, не до шуток.

Во всей этой вакханалии фантазий о люстрации, декапитации и полном «уестествлении Россиюшки» смущает вот что: я никак не могу представить себе подобные разговоры с противоположной стороны. Речи о том, как придут патриоты и шлепнут вожделеющих гильотины в патоку, а любителей люстраций сошлют в монастырь под надзор протопресвитеров и иеромонахов, считаются недозволенными уже лет «дцать». Не так давно один мой знакомый сочинил очень осторожный текст о перспективах организованного сопротивления в случаях государственного переворота, аналогичного украинскому, и хотел его где-то опубликовать.

«Батенька! Сотрите немедленно! — закричал на него один его знакомый. — И диск отформатируйте! Забудьте о том, что вы это написали! Такие темы можно обсуждать только шепотом в подвале! И именно поэтому, если такое, не дай бог, с Россией случится, у них будут отмобилизованные сотни боевиков, а мы будем не готовы... Но если обсуждать — вы просто сядете».

Не так давно высокий государственный чиновник сказал, что никаких экстремистов на выборах в Думу власть не допустит. И заметим — никто не отнес это высказывание к тем экстремистам, которые публично, ни от кого не скрываясь, обсуждают, как будут судить и вешать сторонников этой власти. Все сочли, что угрозы относятся исключительно к тем «экстремистам», у которых расхождений с главой государства — по крайней мере по фундаментальным стратегическим вопросам — нет.

Пока наша политическая система давит все остатки неофициозного лоялизма, количество горючего материала на той стороне прибывает. Многие обратили внимание на шумный разрыв экстремистов в Киеве (учтем, что в Киеве экстремизм является мейнстримом) с залетными экстремистами из Москвы. Киевляне сказали названным братьям по ненависти к «колорадам», что никакие они не братья, а все те же «рашисты» и «путинские рабы».

Выглядит это комично, особенно забавляет мина разочарования на лицах тех, кто уже почти выучил мову и воображал себя, вслед за Марией Гайдар, замами губернаторов западенских областей. Наверное, они уже и «гайдаровский форум» унтер-гауляйтеров запланировали. И тут такой облом.

Но для нас в этом разрыве ничего хорошего нет, так как вся эта масса непринятых в гетманы-вертухаи ломанется через границу назад в Москву и будет себе добывать зипуны (простите — вышиванки) здесь. Не преуспев в Киеве, они попытаются превратить в Киев Москву. И в мире достаточно тех, кто готов им охотно помочь.

И давайте будем честны, мы не готовы сегодня не то что к сопротивлению этой опасности (а суть госдеповских революций в том, что доверить сопротивление правоохранительным органам нельзя, им не дают приказа или они разбегаются), мы не готовы даже всерьез к обсуждению того, что мы, как граждане, будем делать, если нас придут освежевывать... простите — освобождать.

Изненасилование
 

http://izvestia.ru/news/603561
8 февраля 2016, 00:00 | Общество | «Известия» |

Публицист — о воспевателях гнусности и их либеральных почитателях

У меня зазвонил телефон. Говорил главный редактор «Новой газеты» Дмитрий Муратов. Его чрезвычайно оскорбила запись в моем Facebook. Так оскорбила, что он даже готов подать на меня в суд.

Вспоминая многолетнюю травлю, ведшуюся нашей рукопожатной общественностью против «Известий», я позволил себе заметить, что при этом существуют «респектабельные» газеты, например «Новая», где можно воспевать изнасилования малолетних, и рукопожатная общественность в ус не дует.

Я имею в виду текст Дмитрия Быкова «Насильное», опубликованный «Новой газетой» 31 января сего года. Текст посвящен истории с исчезновением и предполагаемым изнасилованием девочки Лизы из берлинского «русского квартала» Марцан, будоражащей и Германию, и Россию уже почти месяц.

Сперва страсти кипели вокруг того, было ли изнасилование, как утверждает адвокат семьи девочки, или же «она всё врет» и речь шла лишь о «добровольном совокуплении» с бойфрендом — на чем настаивает берлинская полиция. Потом спор перешел на то, является ли случай Лизы продуктом «российской пропаганды», как утверждают германские СМИ и их российские неофициальные филиалы, или же речь идет о типичном проявлении тенденции к замалчиванию германской полицией преступлений мигрантов, в чем уверено множество немцев — и «русских», и самых обычных — немецких.

Но Дмитрию Быкову с его корпулентным литературным талантом удалось вывести спор на новый уровень: можно ли вообще писать о подобных историях с интонацией грязной издевки, публично унижая малолетнюю жертву сексуального преступления (в чем бы это преступление ни состояло)? Есть ли предел той грязи, которую может вылить на человека и общество либеральный автор, лишь бы встать вопреки «российской пропаганде»? Цитировать это у меня рука не поднимается — найдите и прочитайте сами.

Маленькая девочка, в лучшем случае совращенная в 12 лет, в худшем — подвергшаяся насилию в 13, — это «героиня порнодрам», для Быкова она «не чище, чем садисты», а значит, совершенное с нею насилием не является. Были ли основания у меня счесть, что, опубликовав этот текст, «Новая газета» «воспевает изнасилования малолетних»? Считаю, что полное (и мои адвокаты так считают, так что господин Муратов может смело строчить иск в суд).

12 и 13 лет — это возраст заведомо ниже возраста согласия, принятого в подавляющем большинстве стран мира, включая Германию и Россию. И по закону, и по здравому смыслу никакого «добровольного» полового сношения в этом возрасте у ребенка быть не может и не должно — и любой врач, психолог, следователь объяснит вам, почему это так. Даже культовая у эротоманов набоковская «Лолита», если переписать ее языком милицейского протокола, — это история о том, как совратитель разрушил жизнь взрослой женщины, 12-летней девочки и свою.

Сексуальный контакт в этом возрасте может быть только насильственным. А что делает Быков? Он его воспевает. Быков считает себя поэтом, ему положено воспевать. «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына», — говорит первое классическое произведение мировой литературы. Из этого не следует, что Гомер восхваляет и одобряет гнев Ахиллеса. Он перелагает рассказ о нем словами, оставшимися в веках.

Быков тоже, конечно, теперь прославлен в веках. Дмитрий Львович наконец добился своего — его пасквиль точно останется в русской поэзии грязным клеймом на неприличном месте. Не надо было, оказывается, писать пренаитолстеннейшие романы, читать путаные лекции про «сперматический бульон» в прозе Розанова, жить по принципу «ни дня без строчки». Достаточно было назвать 13-летнюю испуганную девочку грязной порноактрисой. Секрет гениальности в простоте.

Классический прием «обвинения жертвы» имени всех творцов геноцида, холокоста и просто сексуальных маньяков во главе с Андреем Чикатило — его малолетние жертвы были в его глазах развратными, грязными проститутками. Лиза в глазах Быкова «героиня порнодрам» и «не чище, чем садисты» (то есть грязна — мотив грязи вообще в лирике Быкова столь силен, что в его текстах обычно хочется заткнуть нос).

Автор склоняет мигрантов к новым и новым невозбранным ночам с лизами — главное, чтобы мама мигранта разрешила, а германская полиция прикрыла, — культ германской полиции у российских либеральных поэтов для меня всегда был немного загадочен.

Что ж, поэт Быков найдет сегодня в европейских новостях обильный материал для одописания. «Ода на копуляцию Ахмеда Триждыбежавшего с отроком Францем на водах Дуная» (иракский мигрант изнасиловал 10-летнего мальчика в туалете одного из бассейнов Вены), «Ода на взятие бельгийской девы пятью воинами секс-джихада при помощи кружки пива» (пять беженцев напоили и изнасиловали бельгийскую девочку). Кстати, в Бельгии секс-джихадистов нашли по видео, на которое они сняли свое глумление над жертвой. Сильно ли отличается глумление Быкова от таких видео?

С Быкова, впрочем, скажу сразу, спрос невелик — я имел неудовольствие работать с ним 13 лет назад в одной газете, и его готовность составлять длиннющие вирши по любому поводу, не слишком заморачиваясь темой, уже тогда меня поражала. Появился соцзаказ обгадить Лизу, а заодно «путинскую пропаганду» — и он пишет, руководствуясь скорее ражем «противостояния путинской пропаганде», чем личными чувствами. Никаких этических тормозов у него нет.

Но, что еще важнее для поэта, у Быкова нет никаких эстетических тормозов. По этой причине он в начале 1990-х почти сразу же выпал из «Ордена куртуазных маньеристов». Степанцов и другие тоже писали и пишут подчас рискованные эротические стихи, но они приправлены иронией и пронизаны культом женской красоты, хоть и воспринятой глазами себялюбивого мужчины. Достаточно сравнить пасквиль Быкова и стихотворение Степанцова «Владимир». Там, где у Степанцова зло и порок наказаны, там у Быкова они торжествуют. «Насильное» Быкова — это не только этическое, но и эстетическое преступление касательно преступления уголовного.

Это преступление могло бы остаться личной тайной Быкова, если бы господин Муратов проявил хотя бы немного ответственности и сказал: «Знаешь, Дима, мы это публиковать не будем». Но он опубликовал, тем самым совершив хуже, чем преступление, — ошибку. Он видит реакцию общества, отлично сам осознает, что совершил ошибку, а потому выдает защитную реакцию — бросается на тех, кто на это указывает. В частности, на меня, видимо, я показался удобной жертвой.

Я, конечно, не откажу себе в удовольствии припечатать и автора пакостного памфлета, и его публикатора в суде. Во-первых, они напрасно решили, что всё дозволено. Во-вторых, вызвавший всеобщее отвращение текст Быкова так и должен быть заморожен в этом качестве, чтобы никто не подумал, что это нормально — приставать к 13-летней девочке или глумиться над жертвой в рифму.

И, наконец, самое важное. «Дело Лизы» для нас не просто обычное дело в Германии, в далекой стороне. Немцы, как и австрийцы, как и многие другие народы в ЕС, столкнулись с настоящим предательством своих государств — все уверены, что полиции дано указание скрывать преступления мигрантов и так называемых беженцев, идет активное запугивание тех, кто призывает к сопротивлению и самообороне.

«Дело Лизы» началось именно с подозрений, что берлинская полиция хочет замять дело и запугать жертву, чтобы не портить отчетность по мигрантам. Создавалось и создается впечатление, что герр полицмейстер врет и признает под давлением лишь те факты, которые уже нельзя не признать. Так что я не исключу и того, что история с девочкой, зашедшей к мальчику в гости, в конечном счете трансформируется даже в изложении полиции во что-то еще более близкое к «русской пропаганде». Начинали, напомним, с «она всё выдумала» — теперь уже ищут двух турок.

Здесь еще надо учесть место действия — Марцан, квартал немцев из России в Берлине. В Германии культивируется, скажем откровенно, дискриминационное, по сути, расистское отношение к этим людям. Недавно я участвовал в одной дискуссии как раз о «деле Лизы» и был просто поражен, насколько расистскими в отношении русских немцев были высказывания защитника толерантности из Германии. Сразу стало понятно, что иракский беженец кажется ему бесконечно ближе этих русских, «приехавших к нам за пособиями».

Если за этих людей не вступится Россия, то за них никто не вступится. «Сами виноваты». Им ясно дали понять, что они куда больше люди Русского мира, чем Европейского союза с мигрантами. Мы здесь прошли жестокую и трудную школу — школу кондопог, манежек, бирюлевых, которая отучила нас от логики «Рафик всегда неуиноуный», отучила скрывать этнопреступность, приучила к принципу «русский помоги русскому» — и этот принцип, кстати, оказался неожиданно интернациональным.

Русские помогают русским всех национальностей и во всех странах. Россия сегодня «взрослее» Европы в том, что касается противостояния общества этнопреступности. И оказать поддержку хотя бы своим — наш долг.

Добро пожаловать в зомбиэкономику!
 

http://um.plus/2016/05/24/dobro-pozh...mbi-ekonomiku/
http://um.plus/wp-content/uploads/2016/05/0-9.jpg
В последние дни российские экономические либералы стращают нас целым ворохом апокалиптических прогнозов. По мнению господина Кудрина, определявшего экономический климат страны более десятилетия, никаких перспектив экономического роста в России нет, мы достигли дна и провалимся еще глубже без загадочных «структурных реформ». В чем должны состоять эти загадочные «структурные реформы» о которых наши либералы говорят уже два десятилетия и что мешало их проводить, пока они были в правительстве всевластны – получить ответ на этот вопрос не так просто.

Впрочем, после некоторого изучения, выясняется, что «структурные реформы» — это повысить пенсионный возраст, сократить социальные расходы, приватизировать все недоприватизированное, закрыть все «убыточные» предприятия реального сектора, в сто первый раз провозгласить борьбу с инфляцией и под этим лозунгом лишить экономику любых оборотных средств. В общем повторить еще раз все те же телодвижения, что уже привели нас на грань пропасти.

Аналогичные кудринским рассуждения звучат и от его единомышленников в минэкономразвития, рассуждающих, что никакое возобновление экономического роста в прежних темпах невозможно, от господина Грефа, который проклинает загадочных нелибералов, которые предлагают «включить печатный станок» (хотя говорить в XXI веке о «печатном станке» — значит держать своих слушателей за тех самых мамонтов, каковым глава Сбербанка почувствовал себя в Калифорнии) вместо того, чтобы провести «налоговые реформы которые простимулируют инвестиции» (читай, снизить налоги для богатых). Настоящая новая экономика, по мнению Грефа, это выпускать фильмы, как американская Netflix и качать биткойны.

Зачем нашим экономическим либералам это повторение слоганов, изрядно поистершихся 25 лет со времен гайдаровых? Понятно, что они хотят добиться от президента утверждения своей «кудринской» программы экономических реформ, но не могут найти новых слов и аргументов. Не могут, потому что являются представителями «зомби-экономики», как выразился австралиец Джон Куиггин.

Экономическая история последнего десятилетия наглядно опровергла те постулаты, которые навязали миру как самоочевидные экономисты-рыночники 80-х годов, которые лежали в основе катастрофического реформирования экономики России в 90-е, и которые в 2000-ные привели глобальную экономику к потрясению, после того как в 2007-2008 лопнул ипотечный пузырь. Потрясению, которое заставило западную экономическую мысль начать пересматривать ключевые постулаты.

Те принципы, самоочевидные истины, и неявные предпосылки, к которым апеллируют Кудрин, Греф и их единомышленники, рассматриваются среди «просвещенных мореплавателей» как позавчерашний день.

«Неоклассическая» либеральная экономика, на которую ориентировано мышление российских либеральных бюрократов, рассматривается сегодня не как самоочевидная для всех «экономикс», а как одна из многих школ, теории которой даже когда они справедливы являются частным случаем более сложных экономических реальностей. Даже у нас затхлая интеллектуальная атмосфера, когда существовало лишь два мнения: либеральная истина и вылазки недобитых марксистов-коммунистов, существенно прочистилась.

Поэтому главной надеждой либералов является сегодня тот эффект, который в свое время зафиксировал Джон Мейнард Кейнс: политики, которые считают, что не имеют никакой экономической теории, а руководствуются здравым смыслом, являются заложниками идей кого-либо из экономистов прошлого, которые они и принимают за «здравый смысл».

В чем российские «рыночники» и в самом деле преуспели, так это в формировании у нашего истеблишмента убеждения, что либеральная картина мира является «здравым смыслом», а единственной альтернативой – марксистская плановая экономика, которая ведет к дефициту, отставанию и прочим ужасам

Что существует огромный мир экономических идей, который не сводится к марксизму и либерализму (являющимся теоретическими близнецами-братьями), что именно эти идеи – меркантилизм, экономика развития, институционализм, кейнсианство, шумпетерианство и являются тем интеллектуальным материалом на котором взросли германское, японское, корейское и прочие экономические чудеса – всё это нашему истеблишменту практически неведомо.

Слава Небесам – политические обстоятельства немного прибавили нашим элитам здравого смысла. В ответ на санкции пришлось вводить контрсанкции, которые выполняют протекционистскую функцию. В ответ на ограничение доступа к финансовым рынкам – пришлось разрабатывать собственные платежные системы и заботиться о независимости наших финансов. В ответ на блокаду – задумываться об импортозамещении и развитии собственного производства.

Однако это принуждение к экономическому реализму суровой матушкой-историей по прежнему сопровождается весьма малоадекватными теоретическими подходами. Проводя протекционистскую политику наши элиты застенчиво опускают глаза, как будто делают что-то неправильное и непристойное. Произнося «импортозамещение» тут же начинают оправдываться, что мол не будем доводить до фанатизма, просто жизнь заставляет.

Особенно показательна была история прошлого года с публичными сожжениями «санкционной» контрабанды. Элементарная протекционистская мера с показательным исполнением вызвала настоящее беснование: «готовятся уморить нас голодом», «лучше бы раздали еду бедным», «отечественное всегда второсортное», «пенсионеры без импорта вымрут»… Весь этот набор благоглупостей был точно выписан из сочинений английских и французских «фритредеров» начала XIX века, вроде «Экономических софизмов» Фридерика Бастиа. Беда в том, что возразить с противоположной стороны, выступив хотя бы с цитатником из классиков протекционизма – Фридриха Листа, Д.И. Менделеева, было просто некому. В этот момент я искренне порадовался тому, что у нас государственная власть независима от журналистов. Протекционизму иначе было бы не спастись. Слишком уж глубоко вбиты за четверть века мнимые экономические «аксиомы», создающие параллельный реальному воображаемый мир либеральной экономической пропаганды.

Главная либеральная аксиома от которой стартует любой «рыночный» канкан: экономика имеет дело с перераспределением ограниченных ресурсов и решает задачу их оптимального использования.

Наверное, вы заметили, что наши либеральные экономисты постоянно стараются у кого-то что-то отнять – повысить пенсионный возраст, урезать зарплаты, снять с финансирования «неэффективные» отрасли (особенно, почему-то они ненавидят наш автопром). Фетишем политики кудринского минфина было создание денежного дефицита, якобы позволяющего ужать инфляцию. В настоящее заклинание превратились слова из песенки Окуджавы, что «пряников сладких всегда не хватает на всех». Российские либералы мыслят экономику как игру с нулевой суммой.

Экономический рост это не к ним. К ним – это как бы отжать еще ресурсов у недостаточно эффективных участников экономического процесса (пенсионеров, рабочих, бюджетников, в общем всех, кроме менеджеров и креаклов).

Наши либералы всё это выдумали не сами, а почерпнули из «неоклассических» экономических учебников, которые начинаются с тезиса о редкости ресурсов как базовой проблемы экономики. В добавок к этому вся либеральная классика базировалась на тезисе об убывающей отдаче как краеугольном факте экономической теории. На этом тезисе базировался и «железный закон заработной платы» Дэвида Риккардо, согласно которому если рабочим платить больше, они будут только быстрее размножаться и беднеть, и надежды Маркса на революцию в результате прогрессирующего обнищания рабочего класса. Сегодня мы постоянно слушаем рассказы о том, что нефть скоро кончится, земля опустошится, а потому надо жить скромнее (не богатым, конечно, а рядовым людям).

Мир либеральной экономики, в пределе, это мир устремленный к энтропии. Количество благ в нем задано и распределено между людьми и странами раз и навсегда и может только обмениваться и расходоваться, то есть уменьшаться. Поэтому, разумеется, там, где либералы-рыночники получают власть, там и конфигурация жизни приобретает знакомые очертания: производство сжимается, экономика падает, земля скуднеет

Задача реальной экономики – увеличение количества доступных ресурсов, расширение количества доступных товаров и услуг в сочетании с их удешевлением за счет возрастающей отдачи, технологическая замена проблемных ресурсов до того как они исчерпаются.

Принцип возрастающей отдачи, который лежит в основе промышленности в противоположность обычному сельскому хозяйству и добыче ископаемых, сформулировал итальянский экономист-меркантилист Антонио Серра:

«В ремеслах продукция может умножаться и соответственно увеличиваться барыш, что невозможно в сельском хозяйстве, поскольку его продукция не может по желанию умножаться. Так, например, если на определенной площади можно посеять 100 мер пшеницы, то никто на этой площади не сможет посеять 150 мер. В промышленности же дело обстоит как раз наоборот. Ее продукция может быть не только удвоена, но даже возрасти сторицей и с пропорционально меньшими издержками. Вывоз промышленных изделий более надежен, чем вывоз сельскохозяйственных продуктов; следовательно и барыш обеспеченнее. Вывоз их более надежен уже потому, что, как очевидно, сельскохозяйственные продукты могут с трудом быть предохранены от порчи».

Промышленность это форма экономической деятельности в которой за счет технологического прогресса и организационных усовершенствований выпуск каждой следующей единицы продукции требует меньших, а не больших издержек, сырья и труда. До начала в Европе промышленной революции экономический рост в мире был чрезвычайно медленным, так как все результаты экономической деятельности на аграрной основе (а значит связанные с убывающей отдачей) поглощались демографическим ростом. Число людей росло, пока не поглощало все ресурсы, после чего очередной демографический коллапс сотрясал социальную систему (этот механизм прекрасно описан в работе Сергея Нефедова «Война и общество»). Относительно богато жили лишь те области, которые как Фландрия, Северная Италия, тюдоровская Англия стимулировали промышленное развитие.

Однако только с началом промышленной революции, когда созданы были машины, «генерировавшие» возрастающую отдачу, экономический рост стал многократно превышать рост демографический (и это несмотря на то, что промышленная революция шла одновременно с впечатляющим демографическим скачком). Промышленность, индустрия, превратили жизнь современного человека в рай, если взглянуть на нее глазами его средневекового предка. Мы живем очень долго, наши дети не умирают в младенчестве, мы вкушаем яства со всего мира, у нас над головой прочная крыша, на кровати тонкое белье, нас не едят вши и клопы, мы ездим на чудо-повозках и за три часа прилетаем туда, куда раньше было ехать три месяца…

Название того чуда, которое сделало простого человека богаче короля – Индустрия. Индустрией мы можем считать любую форму экономической деятельности, где имеет место эффект возрастающей отдачи: будь то воспетое Адамом Смитом производство булавок, автомобильная и авиационная промышленность или производство компьютерных программ и столь восхитивших Грефа сериалов Netflix.

Любая индустриальная отрасль – благо. Нет такой отрасли промышленности наличие которой оказалось бы хуже ее отсутствия. Очень подробно этот факт разобран в замечательной работе Эрика Райнерта «Как богатые страны стали богатыми и почему бедные остаются бедными…». Нигде, никогда, никому деиндустриализация, проведенная по рекомендациям МВФ и в рамках преодоления социалистического наследия не принесла экономических выгод. В Перу, Эквадоре, Монголии, Латвии, России разгром промышленности ухудшил все основные экономические показатели и показатели человеческого развития.

Но, могут сказать, а как же постиндустриализм – светлое будущее человечества? Ведь каждому продвинутому человеку известно, что футболки, авторучки, телефоны, телевизоры и прочий ширпотреб производится в Китае, в то время как развитые западные страны зарабатывают на образовании, финансовых услугах, ландшафтном дизайне и прочем. Так что, если мы хотим себе места в будущем, нам нужно нашу либеральную деиндустриализацию 90-х превратить из провала в преимущество.

Постиндустриализм – грандиозный фейк. Западные страны не выпустили из своих рук ни производство средств производство, ни передовые НИОКР. Так что если они захотят, то «мировая фабрика» в Азии встанет за несколько месяцев, попросту оставшись без значительной части оборудования. Мало того, развитие роботизации запустило обратный процесс – ТНК переносят производства из Китая и других регионов третьего мира назад в страны западного ядра.

Доля промышленного производства в большинстве западных стран снизилась отнюдь не так значительно, как полагают постиндустриалисты. Исключение составила Великобритания, поставившая после тэтчеристской деиндустриализации на производство услуг и финансовый сектор. Но она же за это и поплатилась: мировой финансовые кризис на долгие годы отбросил средние зарплаты в Британии к уровню середины 90-х.

На самом деле, снижение производства товаров в ВВП развитых стран по сравнению с производством услуг, в значительной степени является иллюзией подсчета. Дело в том, что товары, по мере развития производства в логике возрастающей отдачи дешевеют (и это, кстати, увеличивает реальные доходы людей). В то время как большинство услуг дешеветь по определению не может, так как эффект возрастающей отдачи в отраслях услуг как правило невозможен, а экономить на издержках можно только снижая качество. Парикмахер может подстричь вас быстрее только машинкой налысо. Таксист может везти вас быстрее только нарушая правила, рискуя вашей жизнью, а в пробках и это не поможет. К тому же, значительная часть услуг имеет спрос только в высоко индустриализованных и развитых на этой основе странах. Если страна не создает дохода, то вряд ли в ней разовьются финансы. Если она ничего не производит, то ей вряд ли грозит стать лидером интернет-торговли. Постиндустриализм на деле является над-индустриализмом, то есть приятной надстройкой над совокупной производительной мощью страны, обеспечиваемой индустрией.

Если мы хотим себе иной судьбы, нежели обещанный Кудриным отсутствующий экономический рост, сокращение зарплат и увеличение пенсионного возраста, экономическое сжатие из-за санкций и коллапса рынка углеводородов, то нам остается единственный путь, приводящий к реальному экономическому росту – это путь развития экономики возрастающей отдачи, то есть индустриализация. И нам необходимо будет отбросить все идеи и ложные постулаты, которые толкают нас в противоположную сторону

Нам необходимо отбросить постулат о свободном глобальном рынке, в который нужно вписываться, вместо протекционистской защиты своей индустрии. Такой искусственно сконструированный «свободный рынок» выгоден только уже богатым и развившимся странам, которые удерживают свое положение «вышибая лестницу» (по образному выражению преподающего в Кембридже корейского экономиста Ха-Джун Чанга) из под развивающихся стран. Вышибатели лестниц запрещают всем остальным как раз ту экономическую политику – протекционизм, государственное стимулирование промышленности, кейнсианскую денежно-кредитную политику, которая привела их самих к успеху. «Свобода торговли» и рецепты МВФ убили экономический рост всех развивающихся стран, пошедших по этому пути и практически убили нашу экономику, не случись на наше счастье санкционной войны, в одночасье разрушившей у нас мифы о свободной торговле. В интересах нашего экономического развития, конечно, чтобы эта война продлилась подольше, — раз уж судьба, перефразируя стоиков, не может вести нас как умных, пусть хотя бы тащит как глупых.

Нам необходимо отбросить расистский миф о том, что наша страна не годится для развития сложных технологических отраслей – мол нам никогда не сделать Ладу лучше Лексуса, Сухой лучше Аэробуса, не выпустить нормального телефона или телевизора и наша судьба либо поставлять на Запад сырье и полуфабрикаты, либо искать «точечные» области прорыва. Индустриальный успех – результат усилий и целеустремленности.

В 1950-е годы на американский рынок вышла некая фирма с совершенно нелепым, анекдотичным автомобилем, который никто не хотел покупать. Выходить на американский рынок с автомобилем тогда было примерно как ехать в Тулу со своим самоваром – в стране Форда, «Дженерал Моторс» и «Крайслера» любой иностранный конкурент был обречен. Прошло два десятилетия, в течение которого правительство вкладывало в эту фирму огромные субсидии, а сама компания совершенствовала свои машины, и настал момент, когда её продукция буквально затопила американский рынок, несмотря даже на покровительственные пошлины Вашингтона. Фирма, как возможно вы догадываетесь, называлась «Тойота». Та самая, «Лексус» которой сейчас служит символом глобализации и уровня производства, которого «нам никогда не достичь».

По иному сложилась судьба конкурента «Тойоты» — «Лады». Несмотря на ошибку с закупкой не слишком перспективной линии «Фиата», несмотря на абсурдную конфигурацию внутреннего рынка в СССР, тормозившую развитие отечественного автопрома, «Лада» скоро превратилась в очень популярную машину на внешнем рынке. Не всем нужен был «лакшери», особенно в третьем мире, и на простую и сравнительно недорогую советскую машину был хороший спрос. Первый в истории «кроссовер» — «Нива» и вовсе оказался технологическим прорывом. В 1980-е на канадских автозаправках была популярна надпись «Ладу не обслуживаем, пока Брежнев не выведет войска из Афганистана», откуда нетрудно заключить, что «Лад» на эти заправки в развитой капиталистической стране приезжало достаточно, чтобы бойкот имел смысл.

Вместо требовавшихся с переходом к капитализму довольно скромных государственных инвестиций в «доводку» нашего автопрома, его начали уничтожать, скандируя лозунги о его «неэффективности» и «неконкурентоспособности». Удивительно, что даже сегодня его не совсем добили, но потеряны были четверть века развития. Те самые четверть века за которые «Лада» могла бы стать и не хуже «Лексуса».

Никакой неизменяемой предназначенности тех или иных народов и стран к тем или иным видам производства не существует. Даже природные ограничения, имеющие значение лишь для сельского хозяйства, весьма относительны. Выращивать цитрусовые за полярным кругом – глупо. Но если представить себе, что против нас введена полная блокада, не дозволяющая ввозить в Россию ни единого лимона, то открыть где-нибудь под Норильском лимонные парники, питаемые от атомного реактора, вполне возможно будет более верным экономическим решением, нежели страдать всей страной от недостатка витаминов. А создав масштабное лимонное производство мы, не исключено, со временем обнаружим рынки, где полярные атомные лимоны за их дешевизну или по каким-то еще причинам, ценятся выше южных.

Я нарочно довожу до абсурда, но это показывает, что в менее экстремальных чем южные плоды случаях, тем более в сфере промышленного производства, считать, что «мы не можем что-то производить» — это небезопасная глупость. Небезопасная, поскольку ведет нас в дебри либерального тезиса о «сравнительном преимуществе», который является основой колониальной системы «свободной торговли», когда одним странам якобы «предназначено природой» производить айфоны, а другим – бананы.

Нам необходимо отбросить постулат о «вреде государственного вмешательства». Любая индустриализация совершается усилиями государства. Любые новые отрасли и перспективные научные разработки ведутся при подавляющем государственном финансировании. Иногда государство может творить чудеса, создавая с нуля успешные компании и целые отрасли там, где с точки зрения логики «рынка» они были просто невозможны

Например, усилиями отца корейского экономического чуда генерала Пак Чжон Хи (вот с какого генерала нам бы брать пример, а не с любимого либералами Пиночета), в Корее, где железных руд просто нет, была создана государственная сталилитейная компания POSCO сейчас являющаяся вторым производителем стали в мире. Сырье – чужое. Технологии первоначально – импортные. Стимуляция государства – стопроцентная. Классический рецепт, если верить либеральным экономистам, загнивающего бесполезного производства, продукта индустриальной гигантомании. И результат опровергающий все постулаты о вредности госвмешательства.

Приватизирована государственная POSCO была лишь в конце 1990-х, когда корейское правительство охватила та же либеральная рыночная мания, что и большую часть остального мира. Никаких успехов Южной Корее это рыночное увлечение не принесло – темпы развития страны замедились. Но созданная государством, на деньги государства и в интересах государства и вопреки всем рыночным постулатам компания стоит прочно.

Тот же Пак Чжон Хи фактически угрозами заставил фирму «LG» заняться электрическими кабелями, а «Хёнде» судостроением, что совершенно не входило в их планы и противоречило рыночной логике. Результат известен – «LG» стала одним из лидеров рынка электроники, а «Хёнде» одним из ведущих судостроителей.

«Неэффективность» государственного вмешательства в российскую экономику связана не с тем, что оно государственное, а с тем, что целью вмешательства является зачастую не развитие производства и не внедрение новых отраслей и технологий, а создание зон чиновничьего кормления. Наши чиновники, зачастую по идеологии стопроцентные «рыночники» ни в какой промышленный рост не верят, а смысл своего вмешательства видят в паразитировании (государственном или личном) на «естественных» рыночных процессах. Разумеется, от такого «вмешательства» рынок должен быть свободен, но не потому, что дерегуляция рынка лучше регуляции, а потому, что никакой «регуляции» тут нет – есть паразиты от которых нужно чистить организм, если он хочет жить.

Но, опять же, нам следует покончить с мифом, что, якобы, «борьба с коррупцией» является приоритетной экономической задачей, без которой никакого экономического роста не достичь. Коррупция может быть злом для экономического роста, если средства для коррумпированного класса приобретаются за счет разрушения экономической инфраструктуры, как в России 90-х. Может не иметь существенного влияния на экономический рост, если страна развивается устойчиво и индустриализуется. Чиновники просто оказываются в числе тех, кто снимает пенки с роста. Прославленный своей коррупцией первый британский премьер Роберт Уолпол был одним из тех, кто заложил основы британского промышленного и торгового могущества.

Наконец, коррупция может даже способствовать экономическому росту, если позволяет преодолеть абсурдные бюрократические препоны и предубеждения. Как писал Сэмуэль Хантингтон «С точки зрения экономического роста хуже общества с жесткой, сверхцентрализованной, бесчестной бюрократией может быть только общество с жесткой, свехцентрализованной, честной бюрократией».

Экономически развитое общество становится менее терпимым к коррупции и более требовательным в области демократии и прав человека. Но натянутые на общество демократия и «чистота рук» отнюдь не гарантирует экономического роста. А его отсутствие вскоре приведет и к схлопыванию демократии

Итак, существует только один рецепт экономического роста. Производить. Создавать индустриальные производства с возрастающей отдачей и высоко добавленной стоимостью. Создавать и совершенствовать эти производства при помощи целенаправленного государственного вмешательства, поддерживать всеми доступными нам средствами из протекционистского арсенала, впихивать продукцию этих отраслей и компаний на мировые рынки с помощью всех ухищрений торговой дипломатии. И уж на почве этой индустрии надеяться на процветание каких-то постиндустриальных цветов (за которыми тоже надо ухаживать как в хорошем саду).

Таков простой и единственный существующий в мире рецепт экономического роста. И этот рецепт господину Кудрину и Компании явно не известен, судя по тому, что весь свой срок в минфине Алексей Леонидович отчаянно противился всем движениям именно в этом направлении, заколдовывая деньги на счетах при помощи заклинания «инфляция» и игнорируя тот факт, что при промышленном росте инфляция не чувствительна для экономически активных групп населения, а остальным вполне может оказать поддержку правительство. В итоге соцобязательства так и остались. Инфляция, при первых же признаках кризиса, оказалась значительной, а промышленного роста практически не было, а теперь и совсем и нет. И вот с этой философией запрограммированного экономического краха Кудрин предлагает нам отправиться на второй круг. Только на этот раз еще и с протянутой шляпой (в новостях это элегантно называется «Россия вернулась на международный долговой рынок»).

P.S. Автор этих строк не претендует, разумеется, на экспертное знание экономики. Впрочем, если верить Ха-Джун Чангу, оно может оказаться даже вредным. В своей книге «23 тайны, чего вам не расскажут о капитализме», на самый последок он рассказывает самую страшную тайну: «Для хорошей экономической политики хорошие экономисты не требуются». Это неопровержимо было доказано «экономическим чудом без экономистов» в Восточной Азии: «Лучше чиновники, отвечающие за экономику, как правило, не экономисты. В Японии и, в меньшей степени, в Корее экономическую политику проводили юристы. На Тайване и в Китае экономической политикой руководят инженеры. Это доказывает, что для экономического успеха не требуются люди, хорошо подготовленные экономически, — особенно если это экономика свободного предпринимательства». Мало того, как только экономистов (собственных и из МВФ) допустили порулить экономикой этих стран, темпы их экономического роста снизились. Возможно это совпадение, но может быть и нет.

Однако всё вышесказанное, равно как и многое другое, что я сказать не успел, я не вытащил из своей невежественной головы, а прочел у тех, кого даже сами «рыночники» постесняются назвать «шарлатанами». Основателем «экономики развития» был великий немец Фридрих Лист автор «Национальной системы политической экономии» – создатель теории производительных сил и духовный отец индустриализации в Германии (где его традиция поддерживалась Густавом Шмоллером, идейным родоначальником германского «социального государства»), Японии и «виттевско-столыпинской» индустриальной волны в России. Его великим русским продолжателем был Дмитрий Иванович Менделеев, считавший себя, прежде всего, не химиком, а экономистом протекционистски-индустриалистского направления, автором великолепного «Толкового тарифа» и увлекательнейших «Заветных мыслей».

Лист опирался на традиции французского меркантилизма, германского камерализма и английскую промышленную политику от Генриха VII – основателя шерстяной промышленности и Кромвеля с его навигационным актом, до помянутого коррупционера Уолпола. Но главным его предшественником был Александр Гамильтон – отец американского экономического чуда, автор последовательно воплощавшейся в США программы защиты роста местной индустрии, доходившей до крайне жесткого протекционизма. Лист воплотил в стройную и полемически заточенную против учения Адама Смита теорию практические идеи Гамильтона.

В современном мире экономику развития тоже нельзя считать угасшей, хотя рыночный глобалистский мейнстрим вытеснил ее на периферию. По счастью у глобализма нашелся достойный оппонент даже в рядах экономистов-неоклассиков – нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц. Его жесткая критика «вашингтонского консенсуса» и рыночного фундаментализма, защита права развивающихся стран на ограничение свободы торговли во имя стимуляции роста, развязала язык и другим критикам Идола Рынка.

В нашей стране из этих критиков пожалуй наиболее известны уже упомянутые мною норвежец Эрик Райнерт, автор великолепной работы «Как богатые страны стали богатыми… и почему бедные остаются бедными» и работающий в Кембридже кореец Ха-Джун Чанг. Из работ Чанга в России официально выпущены только популярные (но очень увлекательные) книги «23 тайны, чего вам не расскажут о капитализме» и учебник «Как устроена экономика». Наиболее фандументальные его работы пока не переведены, как «Вышибая лестницу» или переведены энтузиастами и доступны у нас в интернете, но не изданы, как «Недобрые самаритяне» — самый впечатляющий обвинительный акт лицемерной политике рыночников, тормозящих развитие попавших под их власть стран.

Чтобы быть в курсе, кто еще решился на Западе перейти дорогу либеральному экономическому мейнстриму можно следить за списком книг, получивших премию имени Гуннара Мюрдаля, выдающегося шведского экономиста, — оппонента рыночного фундаментализма. Это своеобразный «анти-Нобель» по экономике.

Впрочем, после краха 2008 года не только «листианцы» решились на полемику с либералами. Воскресло ошельмованное и затоптанное кейнсианство. Достаточно закглянуть в «Зомби-экономику» Джона Куиггина или в революционный «Капитал в XXI веке» Тома Пикетти. Пикетти, впрочем и не кейнсианец, и не марксист, и не совсем неоклассик, но его итоговый практический рецепт чисто кейнсианский – сокращение неравенства и увеличение доходов средних и низших классов за счет более жесткого налогообложения высших и недопущения концентрации капитала.

Как оказалось, в 1945-1975 годы, когда кейнсианцы определяли политику ведущих западных стран, экономика управлялась лучше и развивалась динамичней, нежели под властью «рыночников» с их монетаризмом и фетишизацией борьбы с инфляцией. Руины, которые оставили после себя рыночники к 2010 году гораздо чудовищней, чем то, к чему привел кризис кейнсианской модели во второй половине 70-х. По этим руинам бродят зомби умерших экономических идей и время от времени скрежещут что-то вроде: «Эффективный р-р-рынок!», «П-п-п-п-риватизация!», «Просссссачивание богатства сверху вниз!».

Но чтобы пережить плохие времена и эффективно размножаться, зомби нужно захватить какую-нибудь страну для своих экспериментов. Надеюсь этой страной не станет Россия.

Подставной националист Мальцев
 

http://www.apn.ru/index.php?newsid=35454
13.09.2016, 18:32,
Публикации

В последнее время неожиданно высокую трибуну получил саратовский популист Вячеслав Мальцев. Став кандидатом в депутаты Государственной Думы РФ от либерального объединения ПАРНАС, он при этом позиционирует себя как русский националист. Полагаем, что данный политический фигурант не является и не может являться русским националистом по ряду причин.

МАЛЬЦЕВ ФАЛЬШИВЫЙ НАЦИОНАЛИСТ

Во-первых, он известен как выразитель русофобской позиции в ходе «Русской весны» на Украине (2014-2015). Он отметился призывом вернуть Украине Крым, называл сепаратистами и террористами ополченцев Донбасса, восставших против русофобской политики Киева.

Заметим, что подавляющее большинство русских националистов словом и делом поддержали восставший народ Донбасса. Немалое число русской националистической и национально-демократической идеологии сражались и сражаются в рядах ополчения. Мы выступали со статьями и интервью, призывая власть помочь республикам Новороссии. Многие из нас собирали и отправляли гуманитарную помощь в ЛНР и ДНР. Да что там говорить – даже сам термин «Русская весна» родился в нашей среде!

Национализм – это защита интересов своего народа. Для русского националиста жизнь, свобода и независимость, права и интересы русских людей в любой точке земного шара являются приоритетными. Никакие политические или экономические соображения не могут быть приняты в расчет, если нашим соплеменникам грозит гибель, ущемление прав и свобод. А если они пожелали жить с нами в одной стране, русские националисты обязаны их поддержать. Если человек заявляет о себе как о русском националисте, но не соответствует названному критерию, значит он – националист фальшивый.

МАЛЬЦЕВ ЛИБЕРАЛ

Во-вторых, Мальцев вошёл в политический союз с системными либералами, выступающими ныне под брендом ПАРНАС. То есть он объединился с теми, кто грабил наш народ в 1990-е годы, будучи у руля власти в ельцинский период. Настоящие же националисты, хоть и не испытывают особой любви к действующей власти, едины во мнении о том, что повторный приход к рычагам управления страной системных либералов грозит русскому народу окончательной гибелью.

Вступив в ряды ПАРНАСа, Мальцев, если его кто и считал националистом до этого, совершил, с нашей точки зрения, публичный акт предательства русского народа.

МАЛЬЦЕВ ПРОВОКАТОР

В-третьих, Мальцев ведёт себя крайне вызывающе, позволяет себе в эфире федеральных каналов такие высказывания, за которые кого-либо из настоящих националистов давно посадили бы за решётку. Такая смелость может быть, по-видимому, объяснена только одним: у этого человека есть карт-бланш, ему дали роль провокатора и разрешили послужить клапаном для выпуска протестных настроений.

МАЛЬЦЕВ ПОДСТАВНАЯ ФИГУРА

В-четвертых, данный популист, прикрывающийся русским национализмом, получил трибуну предвыборных дебатов и несёт теперь с неё откровенно провокационную околесицу. Напомним, что российская власть отказалась регистрировать партии вменяемых русских националистов – Константина Крылова и Валерия Соловья (хотя те несколько раз подавали заявки по всем требованиям закона). А вместо этого, по нашему мнению, выпустила на сцену крикуна-популиста и демагога, компрометирующего русский национализм.

Не так уж трудно разгадать тот политический ход, ради которого вытащена на свет фигура Мальцева: создать пугало, от угрозы которого нас в очередной раз "спасут” власть и спецслужбы, вместе с передовиками телевизионной пропаганды. А чтобы пугало выглядело достаточно страшным на него и пытаются приклеить фальшивую табличку "русский национализм”.

Здесь-то и становится очевидная проблема, которая нас более всего тревожит. В 2016 году, после Русской Весны, Крыма, Донбасса, сирийской войны, освобождения Пальмиры, начала политики импортозамещения, то есть имея в активе власти целую стопку политических козырей, кремлевские политтехнологи хотят построить легитимность власти в следующем электоральном цикле… на победе над русскими. Для чего и вытаскиваются под политическую рампу фальшивые "русские”, которых несложно победить. Прием и недостойный и политически недальновидный.

Если власть думает, что она перехитрила нас или русский народ, она глубоко ошибается. Перехитрить ей довелось самое себя. Ибо времени на подготовку к мировому социально-политическому шторму осталось совсем немного. А без опоры на настоящий, неподдельный русский национализм Россия не устоит.

Поэтому мы просим всех здравомыслящих русских людей не вестись на провокации и не покупаться на "гапоновщину” принявшую сегодня форму "мальцевщины”, не верить в клевету, что бессильное блеяние в поддержку "единой Украины” имеет хоть какое-то отношение к русскому национализму. Русский национализм и мальцевщина не имеют ничего общего. Именно чтобы документально зафиксировать этот факт мы и обнародуем данное открытое письмо.

Александр Севастьянов
Егор Холмогоров

13 сентября 2016 г.
Источник: https://vk.com/wall3174613_6056

Четыре подвига Ивана Четвертого
 

https://um.plus/2016/10/16/chety-re-...a-chetvertogo/
Истерическая реакция нашей рукопожатной общественности на открытие памятника Ивану Грозному в Орле – это событие давно запланированное. После того как при помощи всевозможных «протестов» сорвать установку монумента не удалось, следовало ожидать, что к его открытию будет приурочен сеанс плачей и скрежетов зубовных.

Аргументация противников Ивана Васильевича давно известна и практически лишена вариантов: «кровавый тиран, душегуб, убийца, все его исторические достижения – заслуга советников, а все его грехи – личная вина, в царской России памятников ему не было, а потому и сейчас ставить не о чем, так как это только распаляет сталинистов и русских фашистов, мечтающих о новой опричнине».

Иногда, впрочем, в этом хоре случаются очаровательные плюхи. Например Сванидзе Николай Карлович, вот уже двадцать лет навязывающий себя нашему обществу как знатока истории, сообщает: «И Генриху VIII, который тоже был кровавой скотиной, никто за это памятников в Англии не ставит». Два клика мышкой и вот уже перед вами статуя прототипа «Синей Бороды» на здании лондонского госпиталя Бартс, установленная еще в XVIII веке, а вот аж две статуи разного стиля и качества в Кембридже. Когда я сообщил своему знакомому из Оксфорда открытие Сванидзе, тот только рассмеялся: «У нас его портрет висит в столовой!»

Кровавый душегуб, чьим главным преступлением была отнюдь не штучная выбраковка жен, а массовый разгром монастырей, при разрыве с католицизмом и массовое же жестокое избиение протестовавших против протестантства участников «Благодатного паломничества», оказывается, тем не менее, вполне легитимным и весьма популярным персонажем английской и вообще европейской истории. Нашумевший сериал «Тюдоры» посвящен не отцу и не дочерям Генриха VIII, а именно ему самому. Сериал, кстати сказать, прокатолический, в целом к королю довольно критичный, но главный герой в исполнении Джонатана Рис Майерса все равно сохраняет в нем изрядное обаяние.

Эта история, кстати, имеет очень поучительный финал: Генрих заставляет Ганса Гольбейна переписать свой портрет, на котором он изображен стариком, стоящим одной ногой в могиле. «Этот портрет – ложь!» – восклицает он. Ложь не потому, что изображает подлинное лицо коронованного льва в конце его зимы, а потому, что минутно схваченный телесный облик не передает идею царствования Генриха, которое в целом было сколь ужасным, столь и великим. И художник переписывает портрет, создавая то каноническое изображение в полный рост, которое и станет прототипом всех статуй короля, о которых господин Сванидзе оказался не в курсе.

Ровно то же можно сказать и об Иване Грозном. Если мы попытаемся охватить одним взглядом, выразить одним образом все полвека его царствования, то образом эпохи станет, конечно, не истерично-кровавое полотно Репина, а величественный образ, созданный Васнецовым – царь суровый, жестокий, горделивый и кровожадный в своей горделивости, но царь собирающий в себе всё величие, всё историческое движение России, выплескивающейся на две части света, всю роскошь и утонченность искусства и литературы той эпохи. Иван Грозный Васнецова ужасен и роскошен, как ужасна и роскошна его эпоха, сотканная из золота и пурпура.

Если смотреть на эпоху Ивана Грозного с высоты птичьего полета (а именно на такой взгляд ориентируются памятники), то что мы увидим?

Прежде всего, царствование Ивана Грозного имело своим результатом изменение масштаба русского пространства, а следовательно и русской истории. Присоединение Казани, Астрахани, и объединение под царской рукой всего Поволжья. Начало борьбы с Крымским ханством за Дикое Поле, плодом коего было формирование казачества, создание Большой Засечной Черты и строительство городов-крепостей, включая Орел, увековечивший ныне своего основателя. Выход русских на Кубань и Терек. И, наконец, начало блестящей Сибирской эпопеи в которой царь сумел использовать в государственных целях энергию русского предпринимательства в лице дома Строгановых.

Россия Ивана Грозного стала той Россией, для которой со всей определенностью начал действовать эффект «отдачи от масштаба», который обязательно рекомендовал принимать во внимание изучая Россию выдающийся американский исследователь Уильям Мак-Нил.

Именно при царе Иване Россия стала глобальным геополитическим и геоисторическим игроком, действия которого оказывают долгосрочное влияние на весь ход мировой истории. На южном фланге Россия оказалась невольным участником великой антитурецкой войны. Именно поражения, нанесенные Османской империи и её крымско-татарскому вассалу на Мальте (1565), под Астраханью (1569), при Лепанто (1571) и у Молодей (1572) остановили раскручивание маховика османской экспансии в Европе и Азии. Султаны стали переходить к обороне.

Однако по загадочным причинам война за Астрахань, в которой князь Серебряный разгромил присланное из Константинополя 30-тысячное турецкое войско, в нашей истории забыта. Еще более чудовищным является пренебрежение битвой при Молодях, хотя в ней решалась сама судьба России. Эта битва по праву должна находиться в одном ряду с Куликовской, Полтавской, Бородинской и Сталинградской, а её герои – князь Воротынский и воевода Хворостинин – войти в пантеон величайших русских полководцев.

Столь же драматичным было и вхождение России в глобализацию на северном европейском направлении. Развернув интенсивный торг с англичанами и голландцами в районе Печенги, а затем Холмогор и Архангельска, Россия Ивана Грозного подключилась к самому ядру формировавшейся европейской капиталистической мир-системы. Для обеих северных протестантских капиталистических стран именно «московская торговля» была теми парусами, которые вынесли их на командные позиции в мир-экономике.

Глобальный вызов в XVI веке был столь же неоднозначен, каким и остается в XXI. Англичане старались выбивать себе торговые привилегии и влиять на политику Москвы, пытались даже поставить царя под контроль через доктора и астролога Бомелия, пользовавшего Ивана опийными настойками и натравливавшего на собственных бояр и воевод. Не случайно смерть Ивана была встречена радостным восклицанием главы русской дипломатии дьяка Щелкалова: «помер ваш английский царь!».

Но в целом, нельзя не признать, что царь Иван встретил этот глобалистский вызов достойно. Он заставил англичан рассматривать Россию как равного партнера, превратил масштабную торговлю с Лондоном в неиссякаемый источник серебра для царской казны, позволявший вести масштабную политику. Борьбу за Ливонию невозможно понять, если не ставить её в этот двойной контекст – русской ирреденты, формируемой представлением о границах «вотчины Рюриковичей», и поиска удобных торговых маршрутов, в рамках которого царь сразу же развернул бойкую торговлю в Нарве и снарядил на Балтике целый корсарский флот в стиле Хокинса и Дрейка.

Именно Ивану Грозному первому пришлось столкнуться с феноменом «санитарного кордона» которым восточноевропейские соседи России пытались отгородить Россию от стран европейского ядра. Именно эти санитарные задачи преследовала развязанная против царя истеричная клеветническая кампания. Нельзя сказать, что Иван IV справился с задачей прорыва этого кордона – к сожалению тут он потерпел поражение, в том числе и из-за своей несдержанности как дипломата, но он вел трудную борьбу более двух десятилетий и заставил противника изрядно понервничать. Изнурительная Ливонская война была проиграна, но заложила предпосылки того, что в течение следующих полутора столетий все поставленные Иваном задачи были выполнены и перевыполнены.

Эпоха Ивана Грозного – это период становления России в формате «national state» — современного суверенного государства с властной вертикалью, внятной административной системой, постоянной армией, регулярными финансами, системой сословно-представительных учреждений.

Первый этап этого становления связан со своеобразной революцией отечественных «джентри» и «буржуазии», ход которой был запущен в 1549 году, после пожара Москвы и последующего восстания москвичей. В результате этого восстания старая боярская олигархия была свергнута, а власть перешла в руки революционного правительства лидерами которого были представитель дворян Алексей Адашев и выходец из городского среднего класса священник Сильвестр. Их эффективную связь с молодым царем осуществлял митрополит Макарий.

Деятельность этого правительства и вошла в историю как блестящий период «Избранной рады» — поток быстрых впечатляющих реформ, выковавший современную Россию. Революция снизу перетекла в революцию сверху. В этом была ее первончальная сила, пока намерения преобразователей совпадали с намерениями царя, но и последующая слабость – когда программа царя изменилась у правительства реформаторов не оказалось низовой поддержки, да вряд ли они и мыслили всерьез о ней.

Программа самого царя состояла в утверждении самовластия, централизованной военной монархии по османскому образцу, заданному в сочинениях Ивана Пересветова. Многие исследователи справедливо полагают, что это — публицистический псевдоним царя. Стремясь создать монархическую систему, послушную лишь единоличной воле, Иван закономерно вступал в противоречие и с боярским сословием с его круговой порукой, и с Церковью, с её административной и нравственной автономией, и с горожанами, не вполне лишенными чувства привилегий и собственных прав.

Отсюда и попытка создания государства-в-государстве – опричнины с разделением страны на две зоны и созданием лично преданного властителю черного корпуса. Современные фантазии о новой опричинине, о пытках и казнях как методе изведения «крамолы» со стороны всевозможной «пятой колонны» – свидетельство изрядной политической неадекватности. И тут наших либералов можно понять, когда они усматривая в установке памятников Ивану Грозному свидетельство укрепления неоопричных настроений, ничего хорошего не ждут. Я сам лично неоднократно ругался с патриотическими коллегами, начинавшими фантазировать о неоопричнине с «пыточными камерами». Но, простите, истерично ненавидящие царя либералы, рассуждающие о «России от учреждения опричнины до оккупации Крыма» – ничем не лучше, кроме того, что хуже – ибо русофобы.

Исторический опыт опричнины показал, что это был очень неудачный политический инструмент – царь залил страну кровью не только не истребив измену, но и заложив предпосылки десятилетней гражданской войны Смутного Времени. Ослабление автономных социальных структур и слоев сделало державу скорее слабее, что сказалось в последовавших событиях смуты.

Однако при оценке опричнины нужно отказаться от одного ложного убеждения – а именно мнения о гражданской недоразвитости России XV-XVI веков, безгласности и безропотности её сословий, покорности, делавшей излишними и параноидальными жестокие меры царя. Напротив, русское общество иоанновой поры было весьма активным, своеовольным и упорным. Оно осуществило переворот 1549 года и создало новые гражданские учреждения. Ивану понадобилось разделить государство, чтобы хотя бы часть подчинилась беспрекословно. Даже такое учреждение как земские соборы продолжало не только действовать, но и перечить царю, как, к примеру, собор 1575 года, отказавшийся утвердить отмену льгот для Церкви. Ивану пришлось пойти на трюк с назначением «царя» Симеона Бекбулатовича, чтобы продавить это решение. Если мы обратимся к публицистике Ивана Грозного мы обнаружим у него выраженный страх перед парламентским правлением, за допущение которого он так раздражается на своего контрагента Елизавету.

Ни одному из монархов-тиранов той страшной эпохи не был брошен публичный словесный вызов, как это случилось с посланиями князя Курбского. И уж тем более ни один монарх не счел бы нужным на такой вызов ответить, как это сделал Иван. Та дошедшая до точки кипения атмосфера публицистических споров, начавшихся в России с конца XV века, попросту исключала отказ от ответа.

Россия Ивана Грозного – это страна исключительно высокой культуры, скрестившей православную русскую традицию со стремительно усвоенными культурными принципами ренессанса. В литературе, архитектуре, живописи это период активного, высокоидеологизированного масштабного творчества в котором мизерное количество делателей компенсировалось необычайной их плодовитостью и масштабностью работ – Храм Покрова на Рву и церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи в Коломенском, икона «Церковь воинствующая», «Домострой», «Великие Четьи Минеи», «Лицевой свод», «Казанская история», «Степенная книга», публицистика включая произведения самого царя. Невозможно переоценить вклад учителя царя митрополита Макария в то, что множество региональных культур удельной Руси было собрано в единое организованное целое общерусской культуры. Именно при Иване Грозном и не без его решающего участия русская культура оформилась как система.

Итак, если говорить о царствовании Иоанна Грозного, то это было оформление России, причем сразу в четырех аспектах: оформление России как пространства, оформление места России в глобальной системе, оформление России как национального государства современного типа, и оформление русской культуры как целостной системы. Совершенно очевидно, что исторический масштаб государя в правление которого совершились такие тектонические изменения заслуживает определенной фиксации монументальными средствами. В истории принято ставить памятники людям такого масштаба, даже если они были виновниками множества страданий и смертей – как Август, Людовик XIV, Петр Великий, Фридрих Великий, Наполеон.

Чтобы отрицать право царя Ивана на эту историческую справедливость его противники, чье поведение начинает изрядно напоминать повадки секты, пускаются во все тяжкие, настаивая на то, что все хорошие и позитивные деяния его царствования – результат деятельности советников, а все дурные – его и только его личная вина. Перед нами заведомый абсурд, до которого не договаривался даже Карамзин, поделивший царствование Иоанна на добрую и дурную половины (и старавшийся не акцентировать подвигов и достижений второй) – все-таки и то и другое он приписывал лично царю.

Каждый властный монарх выдвигает целую плеяду советников и деятелей, которые и составляют славу его царствования и их слава вплетается в его славу. Наличие таких энергичных «птенцов гнезда» говорит многое о талантах самого монарха. Именно поэтому на царских памятниках по всему миру зачастую рядом изображаются и деятели эпохи, как, к примеру, на памятнике Екатерине II в Санкт-Петербурге.

Иван Грозный тоже выдвинул целый ряд великих советников. Вначале это были его наставники – митрополит Макарий, Адашев, Сильвестр, а так же такие значительные фигуры как дьяк Иван Висковатый, боярин Михаил Воротынский, военный инженер Иван Выродков. Эти советники и соратники сошли с исторической сцены или были казнены царем. Но если бы он был той бездарностью, которой его ославляют клеветники, то им на смену никто бы не пришел. Однако, не говоря об опричниках, среди которых было немало одаренных людей, однако попавших под нож породившей их системы, на день своего ухода царь Иван оставил целую плеяду выдающихся личностей, которым смело мог оставить государство.

Князь Иван Мстиславский – выдающийся полководец и один из столпов государства. Князь Иван Шуйский – славный защитник Пскова. Воевода Дмитрий Хворостинин, настоящий военный гений, герой Молодей, выигравший войну-реванш 1590 года у Швеции, что позволило России вернуть все потери собственной территории по итогам Ливонской Войны. Братья дьяки Андрей и Василий Яковлевич Щелкаловы, руководившие внешней политикой и администрацией России и ограничившие английские торговые привилегии.

По смерти Иван Грозный оставил не менее сильную команду, нежели та, что помогала ему в молодости. Хотя характер этой команды, не буду спорить, изменился – на смену масштабным и самостоятельным политикам пришли надежные и хитроумные исполнители. Что свидетельствует – «абсолютистский» замысел царя в целом ему удался.

Вряд ли возможно вынести однозначную оценку личности Ивана Грозного и тому историческому пути, который проделала при нем Россия. Царь был личностью яркой, харизматичной, нервной, жестокой, он был амбициозным политиком с грандиозными замыслами, и слишком своевольным и злоязычным дипломатом для их воплощения, он истомил себя излишествами и управлял последние десятилетия через чудовищные боли, порой мутившие ясный рассудок, способный к сильным решениям он проявлял в них бессмысленную театрализованную жестокость. Способный каяться за свои зверства и замаливать грехи, он так и не осознал, похоже, системной проблемы развязанного им террора. Глубоко религиозному православному христианину ему категорически не хватало смирения перед Церковью.

Однако когда мы ставим памятник правителю – мы ставим памятник не столько индивидуальному характеру, сколько эпохе, которую он воплощает. А кто может сказать, что великая эпоха Ивана Грозного не достойна увековечения, а сам царь – недостоен её представлять? В стране, где с каждого угла тебе машут шесть тысяч Ильичей, упрекать памятники царям в излишней жестокости, право же, отдает лицемерием.

Целила в коммунистов – попала в коммунизм
 

https://um.plus/2016/11/07/tselila-v...a-v-kommunizm/
https://um.plus/wp-content/uploads/2016/11/source.gif
Спор о мнениях депутата Натальи Поклонской о последнем русском царе и первом советском вожде очень быстро перешел на личности. Геннадий Зюганов, к примеру, сообщил, что Поклонская Ленину в подметки не годится. То ли дело сам вождь российских коммунистов!

Оказалось, что немалое количество людей настолько уверены в своих усвоенных из советского букваря мнениях: «николашка кровавый», «царь-тряпка», «вождь и учитель», «ум, честь и совесть», что почитают всех, кто составил себе о данных предметах иное мнение заведомыми дураками.

Методологически данное умозаключение небесспорно. Общепринятые суждения достаточно часто бывают верны, суждения необычные вполне могут быть ошибочны. Но, в любом случае, носитель суждения отличного от общепринятых, чаще всего, проделал большую умственную работу, чем те, кто лишь проигрывает записанные задолго до их рождения пластинки.

Кроме того, надо понимать, что монархизм Поклонской абсолютно естественен и логичен для жителя Крыма. Сам воздух полуострова пропитан памятью о Николае II, причем далеко не только в Ливадии

Последний царь очень любил Крым и Крым платил и платит ему тем же. Николай II стал одним из символов Крыма, которому его правление принесло небывалое процветание. Ленин для Крыма нечто совсем другое – чужое и страшное. Он никогда там не был, хотя в тамошних санаториях больного вождя ждали. Зато с его именем связана кровавая резня, оставшихся на родине офицеров, устроенная Землячкой и Бела Куном после краха армии Врангеля. Уже одного этого преступления достаточно, чтобы в региональном историческом сознании Ильич отложился как массовый убийца и кровавый палач. Вспомним, как в 1928 году в Севастополе разрушили памятник адмиралу Нахимову, чтобы он «не оскорблял чувств заходящих в порт турецких моряков», и поставили на его месте громадного Ильича – это исчерпывающая метафора места Ленина в крымской идентичности.

Тем более, что никаких особенных благ советский период Крыму не принес: вместо судьбы русского Лазурного берега – сперва «Крымская АССР» с татарской титульной нацией, потом нацистская оккупация, гитлеровский террор, сталинские депортации, после 1954 года — ползучая украинизация, которая после взрыва «атомной бомбы заложенной Лениным под Россию» превратилась в украинизацию явную. Несомненно, если бы Россия развивалась органически, без революций, современный уровень развития Крыма намного превзошел бы то жалкое состояние, в котором его получила в 2014 году Россия – разбитые дороги, убитая инфраструктура, запущенные пляжи, заброшенные памятники по которым гуляют лишь дикие собаки и мародеры с металлоискателями.

Левые круги в Москве могут сколько угодно говорить о Ленине как великом мыслителе, пророке революции, творце нового прогрессивного строя, но крымская идентичность сформирована прежде всего блистательной империей Романовых и от нее трудно ожидать восторга перед палачом империи и царской семьи

А от Поклонской, как от голоса Крыма, в высшей степени странно требовать, чтобы она не пыталась транслировать региональный взгляд на федеральный уровень. Странно думать, что у нас только некоторые регионы имеют право через своих представителей указывать, что делать Москве, как одеваться и даже как драться, а другие должны быть совсем безгласны. Нет, «крымский монархизм» имеет полное право на свою партию в общем идейном и политическом концерте.

Тем более, что и далеко за пределами полуострова полно людей настроенных монархически, почитающих Николая II как святого страстотерпца и как яркого государя и человека несправедливо оболганного врагами. И еще больше тех, кто категорически не принимает жестокости и деструктивные методы большевистской революции.

Долгое время наша левая идея ехала на топливе острого «антиантисоветизма», который выработался у нашего народа в 90-е годы, когда он посмотрел на деяния антисоветчиков, оправдывавших развал страны, деиндустриализацию, нищету, криминал, моральную деградацию, коррупцию тем, что они «освободили нас от коммунизма».

«Целили в коммунизм – попали в Россию». Справедливая формула. Но уж больно напоминает строку из криминальной хроники о захвате заложников.

Коммунизм захватил Россию в заложники и, в общем-то, и по сей день не отпускает. Значит ли этого, что так всё и надо оставить? Нет, это значит надо целиться точнее

Есть два рода антибольшевизма. В некотором смысле взаимоисключающие. Один – это антибольшевизм во имя русской истории, во имя великой традиции насильственно прерванной в 1917 году, когда осатаневшая власть начала убивать священников и осквернять святые мощи, пытаться стереть русскую национальную, культурную, историческую идентичность. Отрицание нечеловеческой и ничем не оправданной жестокости методов — начиная с «актов революционной законности» и совершенного в екатеринбургском подвале жестокого с элементами садизма детоубийства и продолжая уничтожением целых слоев и сословий: расказачивания и раскулачивания, расцерковления, расправы ОГПУ над согласившимися во имя патриотизма поддержать советскую власть офицерами и учеными (дело ВЕСНА, академическое дело, процесс «Промпартии»).

В рамках этого антибольшевизма мы задаем один простой вопрос: не могла ли Россия оказаться в той же точке развития – индустриализм, образовательная революция, военная мощь ядерной державы, технические достижения приведшие нас в космос, не принося на алтарь революционному молоху своё историческое «Я» и десятки миллионов невинных жертв гражданской войны, репрессий и голода? Судя по всему, в той точке, где мы находимся сегодня, мы вполне могли бы быть и без применения разрушительной для идентичности репрессивной модели. А то утопическое светлое будущее ради которого и лилась кровь – не наступило и не могло наступить, было химерой — и в свете этого вопрос об оправданности революционного разрыва русского исторического пути и преступности тех, кто воображал кипящую кровь топливом исторического ускорения встает в полный рост.

Но есть, конечно, и другого типа антибольшевизм, точнее антисоветизм. Это парадоксальная ненависть к сформированному в советский период социальному порядку и стремление как можно скорее избавиться от его последствий. Этот антисоветизм проникнут какой-то желчной мизантропией. Его раздражают всеобщее образование, социальное государство, индустриальное развитие и технический прогресс. Всё это антисоветчики второго типа пытаются объявить мнимым или не нужным, «не востребованным рынком» и потому подлежащим отмене. Такого типа антисоветизм, на мой взгляд, неприемлем и про него можно и впрямь сказать, что он «равен русофобии».

Ведь именно в этих прогрессивных чертах советская власть наследовала власти царской, иногда вплоть до кражи чертежей, как это было с планом ГОЭЛРО. Но большевистский утопизм и развязанная им кровавая смута замедлили развитие на многие десятилетия. Когда мы говорим об индустриализации, то забываем, что индустриализация России началась при Витте и Столыпине – именно тогда были заложены основы промышленной мощи России. А советская индустриализация началась после эпохи чудовищной деиндустриализации сопровождавшейся тотальной хозяйственной разрухой.

Нормальная образовательная система была установлена в СССР только после Второй мировой войны, то есть с опозданием на 30 лет. Невообразимые кадровые потери так и не были восполнены никогда

Наше отрицание большевизма состоит не в неприятии направления и высоких темпов развития в сторону формирования современного индустриального сциентичного общества, а напротив, в том, что красная смута чудовищно замедлила эти темпы, страшно обеднила содержание этого развития, заполнив живую национальную жизнь мертвой коммунистической схоластикой. И, в конечном счете, эта смута перешла к самоисчерпанию, перейдя к новой смуте, уже «либеральной».

Советская власть, рухнув под грузом собственных противоречий и ударами недавних пламенных коммунистов, похоронила под своими развалинами значительную часть своих же позитивных достижений, и значительную площадь русской национальной территории. И, в свете этого провала, жертвы первых десятилетий коммунистического эксперимента выглядят особенно бессмысленно и болезненно. Советская история превратилась в сказку о потерянном времени.

В утешение нам можно сказать лишь то, что в истории каждой великой нации в последние столетия случались эпохи бессмыслицы, бессилия и маразма. Англия из положения мировой империи перешла в разряд распадающейся второразрядной державы, к тому же деиндустриализированной при Тэтчер. Франция раз в несколько десятилетий погружается в тотальный маразм, вроде нынешнего, из которого ее вытягивают лишь фигуры типа Клемансо и Де Голля. Героическое напряжение немцев в итоге довело их не до Вальгаллы, а до натурального ада, но Германия упорно возвращается всё на те же грабли антирусской агрессии, чтобы вновь «огрести». В Японии за периодом научно-технического и экономического рывка последовал застойный упадок и не случайно «страна восходящего солнца» планирует выклянчить у нас хотя бы два острова до того, как ее бессилие станет всем очевидно. Даже США в роли сверхдержавы пришли к загниванию духа во внутренней политике толерантности, деиндустриализации, а во внешней – нарастания хаоса. Если Дональду Трампу не удастся получить мандат на изменения, то это загнивание продолжится.

В феномене «потерянного времени» нет ничего специфически русского. Хотя наша потеря была одной из самых кровавых по числу навсегда прервавшихся человеческих жизней.

Заданный в ходе Октябрьской революции стандарт массовых кровопусканий стал настоящим проклятием для ХХ века

Необходимо понимать — приближение столетия свержения монархии и двух революций неизбежно подталкивает нас ко все новым и новым спорам об их оценке. И это нормально. Нация нуждается в выработке новой формулы своей исторической памяти, в том, чтобы расставить все точки над i на пространстве от Владимира Крестителя до Владимира Ленина и все точки над ё от Владимира Ленина до Владимира Путина.

Корона Российской империи
 

https://um.plus/2017/03/19/corona/
19.03.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/03/0-24.jpg
Россия создана для монархии, но пока к ней не готова

В столетнюю годовщину крушения русской монархии закономерно поднялась волна разговоров о её возрождении. Особенно много шума наделал глава Крыма Сергей Аксенов, который противопоставил монархию демократии и призвал нас вернуться к историческим началам в правлении. Поскольку ранее славу на ниве монархизма снискала Наталья Поклонская, то заговорили даже о своеобразном феномене «крымского монархизма».

Ничего удивительного в этом нет. На протяжении XIX-начала XX столетий Крым был одной из постоянных царских резиденций. Члены семьи Романовых здесь родились, жили, умирали. Судьбы великой Империи, зачастую, вершились из Ореанды и Ливадии. Крым не видел от Романовых ничего, кроме добра и заботы о его украшении. Так что быть крымчанином и не быть хоть немножко монархистом пожалуй что и странно.

Однако если выходить за рамки ностальгии и говорить о монархизме как о политическом факте, то у многих предложение: «давайте восстановим монархию» вызывает негативную реакцию – от иррационального отторжения, вынуждающего говорить лексиконом Маяковского и Демьяна Бедного, до чисто рациональных возражений и аргументов. Впрочем, и у монархистов, помимо эмоциональной восторженной любви к царю батюшке есть соображения политологически весомые и убедительные.

Прежде всего, необходимо отказаться от представления, что монархия – это архаика и недоразвитость. Напротив, все наиболее упадочные и деградировавшие современные страны являются республиками. «Третий мир» состоит из республик. В Азии монархии характерны для стран развитых, как Япония, Малайзия, Таиланд, или же богатых ресурсами как нефтяные монархии Персидского Залива (последние, впрочем, являются скорее племенными княжениями чем монархиями в европейском смысле). В Африке монархий гораздо меньше, чем в Европе и Азии – Свазиленд, Лесото и Марокко, причем первые два это опять же племенные княжества.

Настоящей монархической цитаделью является Северная Европа – Великобритания (чей монарший скипетр простирается так же на Канаду, Австралию и Новую Зеландию), Дания, Норвегия, Швеция, Бельгия, Нидерланды. Назвать эти страны отсталыми и архаичными язык не поворачивается. Напротив, Северная Европа традиционно была локомтивом развития. Если учесть, что с точки зрения исторической географии Россия ближе всего именно к североевропейским странам, то отсутствие у нас и у финнов монархии (собственно мы утратили ее одновременно) может показаться досадным недоразумением, переводящим нас в разряд «восточноевропейцев», у которых, монархическая система была порушена.

Говорить, что монархия это немодно и непрестижно ну никак нельзя. Напротив, наши недоброжелатели, смотря на Россию, считают, что для нас монархия это «слишком много чести», потому и будут недовольны, если мы займемся её восстановлением

В современном мире монархия, особенно монархия европейского типа, это монархия конституционная. Полномочия монарха формально или фактически ограничены, а основой политической системы является парламентаризм. Зачем тогда монархия нужна? Не лучше ли республика с сильным президентом как во Франции и США или президентом формальным, как в Германии?

Ошибочно думать, что монархии в этих странах – просто декорация. О Британской монархии вообще говорится много всякого, вплоть до того, что на деле именно ей принадлежит реальный контроль не только над Альбионам, не только над странами содружества, но и над значительной частью остального мира. Но даже если оставить конспирологию, то очевидно, что теневой авторитет обитателей Букингемского дворца огромен и в формулу «конституционная монархия» не укладывается. Но и для остальных монархий Европы важна не столько декоративно-представительская, сколько символически объединительная функция.

Монархия символизирует единство нации в пространстве и времени, преемственность поколений, преемственность традиций и памяти. Монархический ритуал, овеянный средневековьем (иногда сознательно сконструированным), подчеркивает: нашей стране не одна сотня лет, это не страна однодневка. Монархия – это такой тип правления, в который заложено мышление не пятилетками и не электоральными циклами, а поколениями и столетиями. И когда в составе современного демократического государства, каковым является та же Великобритания, или Нидерланды, или Швеция, имеется такой институт, который выключен из сиюминутной политической лихорадки, то это делает такую систему гораздо надежней и эффективней.

В нашем русском случае восстановление монархии, в лице традиционной династии Романовых, возвратило бы это тысячелетнее измерение в нашу историю, покончило бы с разговорами о «молодой стране, которой 25 лет». Собственно для всего мира Россия предстает в одном из двух обличий – либо «тысячелетняя империя царей» либо «СССР». И если вы не за одно, то, автоматически, оказываетесь за другое. И не случайно ядро наших антимонархистов составляют неосталинисты, которым хотелось бы, чтобы мир так и смотрел на нас как на «страну пятилеток и ГУЛАГ-а».

Реставрация монархии сделала бы весь исторический актив воспоминаний, символов, образов – от оперы «Жизнь за Царя» и коронационного марша Чайковского, до «Моста Александра III» в Париже нашим сегодняшним национальным активом, то есть тем, что мы можем пользоваться актуально, бесспорно и по праву

Что еще более существенно, Реставрация освободила бы нас от ловушек при национальном строительстве, в которые мы попадаем сегодня. Имеется очевидный факт, что большая часть граждан России – это представители русской нации. Именно эта нация является основой нашей государственности – хотим мы того или нет. Есть и тот факт, что в России живет множество народов, далеко не все из которых хотят полной ассимиляции в состав русской нации. И вот эти два факта нужно как-то объединить, чтобы сформировать единую гражданскую общность России.

Сегодня этого объединения пытаются достигнуть за счет довольно фантасмагоричной конструкции: «российская нация». Русские воспринимают эту конструкцию как угрозу своей отмены. Другие народы попросту отказываются от участия в строительстве. Ничего кроме нервозности не выходит.

Монархия, иной раз, сохраняет даже очень расколотые нации, как, к примеру, бельгийская, состоящая из фламандцев и валлонов. Будь Белгия республикой она давно бы раскололась. Но фигура монарха дает общий знаменатель двум недолюбливающим друг друга общностям.

Если все народы России будут объединены не только республиканским гражданством, но и монархическим подданством русскому царю, «белому царю», как именовали его в старину азиатские народы, проблема единства России значительно смягчится и встанет на новые рельсы. Гражданская нация естественно будет вытекать из подданства русскому государю, исторической династии, которая и создала Великую Россию в её известных по каждому глобусу границах. Без совершенно искусственного конструкта «россиянства» можно будет полностью обойтись, при том, что и национальная гордость великороссов и желание малых народов сохранить определенную идентичность будут в должной мере уважены.

Другими словами, за Реставрацию монархии в России говорит следующее: она означала бы восстановление традиционного места России в мире и её престижа, восстановление традиционного восприятия себя Российским государством, его чувства укорененности и устойчивости, уходом от вечного ожидания «революции» (понятно, что если у нас реставрация, то революции – красные, черные и цветные станут неактуальны), наконец – обретение прочного основания для национального и территориального единства, уходящего, опять же, в глубь веков.

Несомненно в вопросе о восстановлении монархии в России есть и свои издержки и подводные камни. Наименее существенный из них тот, который многие считают основным: «Кто?». В самом деле, линия Кирилловичей, как она представлена сегодня, вызывает массу вопросов, недоумений, даже отторжение. В свое время, не без скрипа и политических интриг эту линию Романовых признала Русская Зарубежная Церковь, однако это признание никак не связывает ни РПЦ, ни, тем более, Российское Государство.

На деле, с точки зрения формального применения павловского «Закона о престолонаследии» все сегодняшние Романовы имеют серьезные отягощения для автоматического признания их прав. Однако если мы говорим о реставрации династии всерьез, то следует говорить именно о Романовых – это имя, эта традиция освященные временем, на них распространяется сияние Российской Империи и память об убитом последнем царе. Любой другой вариант выглядит узурпацией.

Но вот выбор конкретной фигуры из совокупности имеющихся в наличии Романовых это вопрос продуманного политического процесса и взвешивания. Приняв решение восстановить после своей смерти монархию в Испании, Франсиско Франко не пошел ни на провозглашение королем глухонемого Хайме (бывшего старшим в цепи биологических наследников короля Альфонсо XIII), ни официального наследника сына Альфонсо – Хуана. Королем был провозглашен сын Хуана, Хуан Карлос, при обойденном живом отце. Это было против всех легитимистских порядков, однако оказалось чрезвычайно удачным выбором кандидатуры, с чем сегодня, кажется, не спорит вообще никто – Хуан Карлос возродил испанскую монархию чрезвычайно удачно и успешно передал престол сыну Фелипе.

Сейчас существует весьма представительный «пул» потомков императора Николая I, в том числе и достаточно молодых, способных продолжить фамилию дальше, и нет ничего зазорного в продуманном выборе среди них того, кто в наибольшей степени умственно, нравственно и политически подготовлен для того, чтобы стать русским царем

Ответить на вопрос «Кто?» будет не очень сложно. Гораздо сложнее ответить на вопрос «Как» – и вот здесь-то монархический проект и ждут подлинные трудности. Понятно, что сегодняшняя монархия может быть только конституционной, развивающей традиции русской монархии после манифеста 17 октября 1905 года. Понятно, что исполнительная власть должна быть сосредоточена в руках главы правительства, опирающегося на волеизъявление народа. Возможно даже имя главы правительства будет вноситься в избирательные бюллетени, чтобы не делать посредниками между властью и народом партийные олигархии.

Иными словами, речь о восстановлении доманифестного неограниченного самодержавия конечно идти не может. Но, что делать с тем, что самодержавие является внутренней формой государственной власти в России. Как бы не называлось первое лицо – царь, генсек, президент, все равно в его руках рано или поздно сосредотачивается полнота власти, он становится центром политической системы. И если бы монархия в России была бы восстановлена, то, вопрос о том, кто является реальным «самодержцем», рано или поздно возник бы. Либо это глава исполнительной власти, либо это – монарх, влияние которого вышло бы далеко за отведенные ему конституцией полномочия.

Разумеется настройка такого баланса возможна, как показал опыт тех же британцев, где королевская власть имеет огромный авторитет, при сосредоточении всей формальной власти в руках кабинета. Однако там такое отлаживание потребовало сотен лет и движения путем проб и ошибок. В России же велика опасность каждого крена на повороте, и это, конечно, изрядно расхолаживает при переходе разговоров о реставрации монархии из плоскости мечты о «возвращении государя» в реальный политический проект.

Подлинные проблемы для российского монархизма создает не его слабость, а как раз его сила – для реальной политической реализации в современных условиях монархия воспринимается у нас многими слишком серьезно, эмоционально и даже мистически. И в сегодняшнем циничном мире это содержит известные риски. Потому что одно дело если император будет появляться на церемониях, произносить серьезные речи, радовать своим приездом города Крыма и напоминать о тысячелетней русской истории. Другое – если к нему, как к последней надежде, будут бросаться в ноженьки отставляемые губернаторы. В плане практической политики сегодня Россия к Реставрации монархии и в самом деле не готова.

Но любые политические системы меняются и, кто знает, однажды монархия может показаться нам наименее рискованным вариантом политического будущего. И держать в уме эту возможность не помешает.

Мы вам не дети!
 

https://um.plus/2017/03/27/hameln/
27.03.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/03/00-4.jpg
Навальный вывел детей в свою поддержку на улицы российских городов. Егор Холмогоров видит в этом угрозу разумному миру взрослых

Ближайшие несколько суток в интернет можно не заходить. Всё будет полно молодежи.

Детства чистые глазенки будут развешаны на каждой дискуссионной ветке. Они будут укорять, умолять, угрожать и требовать, требовать, требовать: «Обратить особое внимание!», «Руки прочь от!», «Они не смотрят телевизор – они сидят ВКонтакте!», «Новая искренность…», «Наше будущее…».

Устроенная Алексеем Навальным акция, направленная против премьер-министра (некоторые, впрочем, считают, что, напротив, она должна продлить ему полномочия, но в этой кремленологии сам черт ногу сломит), собрала преимущественно студентов и школьников, которые и бросались, прежде всего, в глаза фотокоррам и телеоператорам. С учетом агрессивности поведения этих «гаврошей» и некоторой растерянности поведения полиции, вплоть до того, что один из стражей порядка в столице серьезно пострадал от нападения, вышел настоящий праздник непослушания.

Те, комментаторы, кто работает потопорней и делают вид, что никакой кремленологии в этом сюжете нет, а есть лишь продолжение саги 2012 года о куликах на болоте, излагают версию, о возрождении «массовых протестных настроений», о возвращении социальной и политической напряженности, и делают отсюда далеко идущие выводы, особенно из того, что значительное число людей собралось в провинции.

Те, кто не столь наивен, говорят прежде всего о молодежи. Поскольку, если ограниченный, но все же успех акции Навального казался предопределенным, то вот активное вовлечение в неё племени младого, незнакомого, — феномен не очевидный и не ожидаемый

С одной стороны, преобладание «школоты» в рядах протестующих – это хорошая новость для власти. Когда выходят протестовать зрелые и пожилые люди, то это значит, что они хорошо все взвесили, приняли, сами или под влиянием пропаганды, определенное политическое решение и, с некоторым упорством, будут на нем настаивать.

Когда движение состоит преимущественно из школьников, то это значит, что ребят притянула самая шумная движуха на районе и стоящий вокруг неё хайп. Они не против в ней поучаствовать, тем более, что знают – наша общественная мораль устроена так, что решительно ничего им за это не будет. Если они и напроказничают, раздастся дружное: «Они же дети! Нельзя обижать ребенка!»

Однако о какой-либо устойчивости подобной молодежи в качестве политического агента говорить не приходится. Чтобы из школьников вышли хотя бы «молодые политические бойцы» нужно несколько лет серьезной работы и политических тренировок, которыми никто, включая Навального, заниматься не будет. Да и кремлевские успехи в молодежной политике середины нулевых к настоящему времени обернулись «грин-кард» в руках медаленосной нашистки Марии Дроковой и тюремным сроком для вожака румола Максима Мищенко. Не срослось.

Взятый же сам по себе в конкретный момент времени с пламенными оппозиционными идеями школьник, не значит абсолютно ничего, нет гарантии даже, что его идеи не изменятся через месяц другой под влиянием нового друга или нового паблика в соцсети

Вспоминаю как в 1989 году я шокировал преподавателей и одноклассников расхаживая с самодельным значком «Академика Сахарова в президенты СССР». Ладно что спустя 7 лет я был прямо противоположных взглядов на происходившие тогда события, так и в тот самый момент меня трудно было описать как классического школьника-демшизу, я был либеральным националистом, верящим что от демократии и рыночной экономики моей стране и моему народу станет лучше. И когда это оказалось не так сменил «партию», но не «веру». Поэтому транслировать на этих школьников хорошо нам известное мировоззрение взрослого человека Алексея Анатольевича Навального и строить исходя из этого долгосрочные политические прогнозы я бы не стал.

Мало того, я бы вообще не рекомендовал смотреть на этих школьников как на гостей из будущего. Самая страшная смысловая ловушка, в которую мы можем сейчас попасть – это ловушка ювенильного фашизма, ловушка кликушеской педократии.

Вспомним плакаты Муссолини с подростком и слоганом «Будущее принадлежит нам!». Вспомним пародирующую этот дискурс песню юного гитлеровца в знаменитом мюзикле «Кабаре». Вспомним советские растяжки «коммунизм это молодость мира и его создавать молодым». Какие только политические силы не клялись именем молодежи как аватара грядущего и чего только не требовали от этого имени.

Сложилась классическая ситуация, описанная еще прежде Огюстена Кошена и Игоря Шафаревича великим Гегелем: «всякая часть народа может объявить себя народом». Молодежь играла роль фальшивого малого народа во множестве стран и в сотнях движений от младотурков до хунвейбинов

При этом в реальности молодежь интересовала политических манипуляторов не своей причастностью грядущему (в коем ей предстояло оказаться «своим ходом», стариками), а прямо противоположными свойствами. Молодежь была востребована в политике благодаря своей социальной маргинальности, безбытности, дешевизне детского и юношеского труда, ограниченной компетентности, дающей возможность манипулировать молодыми людьми, склонности брать на себя более высокий риск, поскольку в 18 лет море кажется по колено. Говоря о молодых как о полубогах, воспевая их горячую кровь и жар сердец, на деле молодежь использовали как полурабов, недорогой расходный материал.

Казалось бы это давно уже все понятно и сто раз проговорено, особенно за время «цветных революций» последних пятнадцати лет. Роль молодежи как слепого пушечного мяса была за это время отмечена неоднократно. И все-таки, стоит показаться на улице молодому человеку с каким-нибудь плакатом или просто сжатым кулаком, как у всех, кто должен анализировать политический процесс начинается политическая трясучка с приступами ювенильного фашизма: снова и снова грядущее заклинают именем молодежи, которой оно, якобы, принадлежит. Искренность и чистота молодости ставятся гораздо выше ума и опыта, а «изолгавшееся и изверившееся старичье» должно уступить дорогу молодым.

Единственный политик, который пока сумел заступить дорогу этому ювенильному фашизму – Дональд Трамп. Он одержал победу на выборах президента США при том, что его поддержка была велика прежде всего в пожилых социальных группах, а молодежь находилась под катастрофическим влиянием Клинтон. Среди молодых тоже, конечно, было немало альт-правых, но сами по себе погоды они не сделали бы.

В день избрания Трампа Америка оглашалась стонами «молодежных активистов», что старики «украли у них будущее». Но зрелых американцев это ни мало не тронуло

Будем надеяться, что история с Трампом – это, все-таки не инцидент, а тенденция и двухсотлетняя эпоха безраздельного господства педократии подошла к концу. Современным обществам, если они хотят быть устойчивыми, пора понять некоторые простые вещи.

Будущее молодежи не принадлежит. Будущее – это прошлое, созданное трудами десятков и десятков поколений, в том числе ныне живущих старших поколений, которые успели уже вложить в создание реальности вокруг себя свой труд, свой разум, свой талант. Их право на существующую реальность – право собственника, право творца. Право молодежи – это право наследника, который в свое время получит свою возможность распоряжаться этим наследием, в известных границах по собственному усмотрению, но в целом – поддерживая доставшуюся ему традицию, которая тяготеет даже над самыми инновационными и радикальными обществами.

К тому моменту, когда молодой человек реально войдет в то самое будущее, он сам, скорее всего, станет более-менее «старым»: приобретет определенный опыт, определенные знания, физически накопит больше информации на «жестком диске», соберет больше впечатлений и переживет тридцать три несчастья, научится отличать обоснованные надежды от несомненных разочарований. Конечно, нынешнее общество зачастую затягивают выход молодого человека из инфантильной фазы, у нас есть и сорока и пятидесятилетние, которых ничто не заставило задуматься.

Но все же у нас есть основания предполагать, что со временем наш герой не будет так легок на подъем, когда нужно будет что-то сломать или сбросить очередного Пушкина с корабля современности (ничто не покоробило меня так как кадр, где памятник Пушкину, дорогой каждому москвичу, до безобразия загажен наклейками с надписями «Навальный», а под ним тусит самодовольная школота)

Никогда не следует забывать, что ломают, обычно, не молодые. Ломают – старые, но одержимые беспокойным духом радикализма. А молодые нужны для этой ломки как служебная сила, как те, у кого с ломаемым не связано никаких личных воспоминаний, никакого собственного опыта. Сломать — как выбросить старый буфет. Настоящие перемены вытекают из выношенного в течение жизни ощущения: «Не могу уже больше это выносить», а не из молодежной фронды про «старье» и «отстой».

Из молодежной фронды же вырастают системы весьма гнусные. вроде той, которая сложилась на Западе после «революции» 1968 года во всех ее проявлениях от парижских баррикад до вудстокской марихуаны. Давно превратившись и в самом деле в унылые обноски для клуба «кому за семьдесят», наследие этой революции, тем не менее, до сих пор выдает себя за «дух молодой Европы»

Независимо от того, о чем реально мечтает «школота за Навального» – о стране свободной от коррупции и демократии, или об обещанных киндерфюрером десяти тысячах евро «компенсации» за задержание, независимо от того, пришли ли они по сердечному порыву, ради веселого селфи или заманены политтехнологическими хитростями, важно понимать только одно: их мнение не имеет никакого значения.

Точнее оно имеет значение ровно в той пропорции, в которой они являются гражданами демократического общества и их права – на голос, на собрания и свободу слова должны уважаться в соответствии с конституцией этого общества, за которую я проголосовал когда сам был молод, в 18 лет (о чем сейчас иногда жалею, но отнюдь не из-за раздела о гражданских правах).

Никакого «голоса поколения» мы слушать не должны. Никакие призывы «понять своих детей» не имеют никакого значения. Пусть своих детей поймут их родители. А мы поймем своих, которые были заняты в этот момент не митингом, а чем-то другим

Никто не может подобно гамельнскому крысолову вывести на улицы наших городов наших детей и сказать нам, что тот мир, который мы строили эти 18 лет, начиная с протестов против натовского похода на Югославию, должен быть в одночасье разрушен, потому что у кого-то из начальства слишком много кроссовок, а молодые люди этим недовольны. Мы будем защищаться – и от своих детей и от чужих взрослых.

Мы знаем этот мир гораздо лучше, чем они, и можем отличить в нем главное и существенное, составляющее суть современной истории от наносного. Мы уже достаточно выучили давних, 1991 и 1993 и недавних киевских уроков, чтобы не понимать, что если наш государственный удав, начнет распадаться, завороженный ужасом перед крольчатами, то катастрофа ждет всех. Если вы не верите – съездите в Донецк или Киев на выбор за мастерклассами жизни без воды, отопления и денег. После случившегося с Ливией, Сирией и Украиной, говорить о революции и смуте как о «ничего страшного» может только откровенный подлец.

Понятно, что за ювенильным фашизмом закономерно пришла ювенальная юстиция – по сути наделение третьих лиц правом судить родителей от имени детей. Выворачивание наизнанку того формирующего общество изначального порядка, который Джамбаттиста Вико резюмировал так: «Первые гражданские власти возникли из союзов родительской власти отцов». Сегодня гражданские власти хотят формироваться из детской истерики.

Но самое страшное преступление ювенильного фашизма состоит в том, что он заставил взрослых рассматривать детей не сквозь призму своего личного родительского опыта, а сквозь искрящиеся очки медийной пропаганды, лабаемой, по большей части, теми, у кого своих детей нет

Между тем, наш личный опыт общения с этими гостями из будущего исключает даже саму мысль, что это будущее можно доверить им прямо сейчас: они схватятся за него немытыми после туалета руками, повесят на него грязные носки, накидают фантиков, налепят наклеек, засорят тупейшими цитатами из МДК и Лентача, выцарапают с боку синего кита, чисто чтобы посмотреть на ужас в наших глазах. Они ленивы, нелюбопытны, малокультурны, трусливы, склонны ко лжи, анархии и балабольству, они хамоваты и склонны к тупому выпендрежу — наши любимые, сообразительные, неожиданно многое понимающие, тонко чувствующие, заботливые, воспитанные, практичные дети умеющие швырять с балкона шарики с водой, чинить велосипеды, делать печенья, мечтающие стать политиками, инженерами и воевать с немцами-фашистами на «Катюше» «как в Первую мировую войну».

Мы оставим им наследие своего рода и своей страны. И всё, что нам необходимо сделать – это подготовить их к этой к роли наследников всерьез. Лучше, чем были подготовлены когда-то мы, в стране, где царил культ Павлика Морозова. Если и нужна какая-то реакция на движуху 26 марта, то она должна быть не в том, чтобы учредить новые «молодежные движения», вскармливаемые на имитативной политике и очередном издании ювенильного фашизма, не в том, чтобы создать пять газет и пятьдесят пабликов, которые будут общаться с ними на молодежном сленге. Не в том, чтобы налетел пяток сенаторов и дюжина депутатов, чтобы они напринимали еще сотню запрещающих законов, включая запрет называть Навального «Тем, Кого Нельзя Называть».

Реакция может быть и должна быть только одна. Заниматься реальным серьезным многоуровневым воспитанием через создание в их мозгах и их жизни большого количества разнообразного положительного содержания («контента» — поясню для тупых медийщиков). Чтобы они больше узнавали о жизни, политике, истории, географии, старых поэтах, новых технологиях, чтобы их наполненность и компетентность были выше, чем у нас в их возрасте

Мы не должны запрещать им иметь свое суждение и тем более не должны пытаться «понять» ту тинейджерскую ахинею, которая выполняет в их мозгах роль «своего суждения». Хороший родитель вообще не пытается «понять» своих детей. Он делает так, чтобы его дети наконец-то поняли его. Мы должны требовать от них, чтобы это суждение было выношенным, сформированным, и обоснованным, не состояло из наклеек и общих мест.

Делать это сложно, поскольку школа, как правило, сейчас находится в состоянии имитации бурной деятельности перед департаментом образования, внешкольные учреждения – развалены, родители находятся в режиме самопомощи, в свободное от работы и изживания собственных детских травм и инфантильных переживаний время. Правда и в том, что Вконтакт с его хтоническими глубинами и в самом деле заменил нашим детям учителя, воспитателя и друга. Но альтернативы этой повседневной, рутинной, без компанейщины работе попросту нет.

И в любом случае не надо забывать, что наш дом и наш мир – наша крепость. Когда кто-то бросает наших ли, чужих ли детей на штурм этой крепости в роли монгольского «хашара», приговоривая «Они же дети!», его следует огреть по голове.

Они-то дети. Наши дети. Убери от них руки!

А мы?

Мы вам не дети!

Асоциальная сеть
 

https://um.plus/2017/05/18/set/
18.05.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2016/10/0000.jpg
Соцсети меняются по законам человеческой истории: “глобальная деревня” Фейсбука теснится под напором “социального города” Телеграм

«Телеграм» стал в последние месяцы горячей темой общественной повестки. С начала года разогревалось внимание к анонимным и не очень телеграм-каналам, которые казались то ли новой формой существования информационного пространства, укрытой от Роскомнадзора и придирчивых цукерберговских нукеров, то ли прорывом «андерграунда», – анонимного, неподцензурного, развязного и оттого лишь еще более лживого и манипулятивного.

Ажиотаж анонимных каналов, через который сливались самые дикие и абсурдные слухи, закономерно породил желание привести его под общий знаменатель (который, после украинских новшеств, кажется в России довольно вегетарианским). И вот уже мы читаем о конфликте Павла Дурова с Роскомнадзором и спецслужбами, по поводу отказа создателя мессенджера сотрудничать с властями и выдавать личные данные заподозренных в того или иного рода экстремистской деятельности пользователей.

Само понятие «экстремизма» сколочено у нас из двух взаимопротиворечивых компонентов, – с одной стороны это участие в глобальном фанатическом заговоре, которое запросто может закончиться взрывом смертника в метро, а с другой – это довольно произвольно определяемое непонятно кем назначенными экспертами выражение недовольства политикой власти или просто недостаточная политкорректность. Где-то посредине болтается участие в достаточно серьезных действиях по «раскачиванию» государственной власти, которое может превратить любую пострадавшую страну в Украину – то есть начнется все с обливания омоновцев горючей смесью, продолжится горячей войной, а закончится запретом «Яндекса».

Очевидно, что в поимке экстремистов первого типа заинтересован каждый здравомыслящий человек. На месте экстремиста второго типа может представить себя любой и потому в этом вопросу у наших силовиков бесплатных друзей просто нет. Наконец, по отношению к третьей категории оценки разнятся в зависимости от личности оценивающего и его личной склонности шатать трубу. В целом, все понимают, что главное сопротивление любой революции должно вестись на идеологическом фронте, а технологический здесь имеет лишь инструментальное значение.

И вот вопрос – какова реальная угроза преступлений первого, второго и третьего типа, совершенных с помощью «Телеграма»?

Обеспокоенность и Дурова и пользователей понятна, поскольку если профессиональные антиэкстремисты дорвутся до картинок и постов в телеграм-каналах и узнают имена их авторов, их ждет богатый урожай посадок за лайки, репосты и нефильтрованный базар. В Телеграме с его псевдоинтимной атмосферой удивительно легко развязывается язык. После истерзанного цензурой за «хохлов» фейсбука тут, наконец-то, начался детский праздник. Поэтому желание, чтобы люди в погонах сюда не лезли очень хорошо можно понять.

С другой стороны, мало для чего «Телеграм» подходит так хорошо, как для создания какой-нибудь секты или террористической группы. Анонимный гуру, который вещает тебе прямо в мозг, чьи рассуждения монологичны, директивны, зачастую – приходят тебе прямо на телефон, с которым не поспоришь и есть лишь два модуса – ты ему веришь или нет, – всё это завораживает. Теоретически нет ничего невозможного в создании целого «телеграм-ордена», руководимого и направляемого на злые дела каким-нибудь старцем горы. И это уж не говоря о возможностях, которая тамошняя шифрованная переписка предоставляет для любых злодеев и террористов.

Как ни странно, менее всего полезен Телеграм для дела революции. Это вам не подразгоряченный твиттер, гда через систему ретвитов любой вскрик мнгновенно может превратиться в вой толпы. Телеграм довольно спокоен, монологичен и консервативен по интонации. Его проникновение в душу глубокое, но сравнительно безэмоциональное. Тут можно вести грустный дневник о том как умираешь от рака, но никак не звать на бой. Секта – да. Революция – нет, это в умирающий твиттер.

Поэтому всё, для чего спецслужбам реально мог бы быть нужен «Телеграм» – это ловить забредших туда ваххабитов. В целом же, как соцсеть он может быть и более болтлив и асоциален, но гораздо менее истеричен. Он хорош для распространения лжи, но не для провокации цепной реакции массового безумия – в этом «Твиттеру» по прежнему не нашлось равных.

Но чем же привлекает «Телеграм» интернет-пользователей? На самом деле тем, что он в наибольшей степени соответствует самому духу, медийной природе интернета во всем, вплоть до названия. Чтобы понять это нужно обратиться к теории медиа, сформулированной Маршаллом Макклюэном

Если изобразить Интернет как систему медиа описанных Маклюэном в его знаменитом труде, это будет пишущая машинка, подключенная к беспроволочному телеграфу, которая транслирует на телевизионный экран книжные и газетные публикации, наряду со вставками фотографий, фонограмм и комиксов, позволяя вести телефонные разговоры без участия голоса. Чудовищный монстр, конечно. Но интегральная характеристика этого монстра вполне ясна: Интернет — это бесконечно усовершенствованный телеграф. То, с чего началась электрическая эра медиа, тем она и закончилась, интегрировав все прочие свои изобретения в единый аппарат, помещающийся в эру смартфонов и планшетов уже на ладони. Весь наш интернет — это бесконечное «Меня только что зарезало трамваем на Патриарших. Похороны пятницу, три часа дня. Приезжай».

Маклюэн, интернета, напомню, не застал и для него вершиной развития медиа была телевизионная эпоха, которую он считал периодом «трайбализации» человечества, вызванной телевидением. Мир становится «глобальной деревней» где можно перемещаться между странами со скоростью перехода с одного конца на другой, а между континентами со скоростью перехода до соседней деревни. Масс-медиа этой глобальной деревни снабжают нас слухами и сплетнями. А горячие средства коммуникации, такие как радио, превращают нации в архаические племена с первобытной моралью и инстинктами, предводительствуемые в грабительских набегах своими фюрерами.

Есть известный анекдот, как Маклюэн сделал на его взгляд очень удачное бизнес-вложение, — формулу соединения, позволяющего удалять с мужского белья неприятный запах мочи, но оставлять все другие запахи. С его точки зрения наступала эпоха, когда запах как медиум в новом «племени» будет востребован как важный коммуникатор, а эра чисто вымытого и постиранного стерильного человека-специалиста подходит к концу.

Появление интернета отменило Маклюэновские представления о будущем. Столкнувшись с трайбализацией и архаизацией электрической эпохи, оказавшись в Глобальной Деревне, цивилизация, как система внешних расширений человека, оказалась перед угрозой, что эта ретрайбализация остановит развитие.

Телерадиочеловек просто поглупеет настолько, что не сможет изобретать всё новые и новые механизмы, поскольку такое изобретательство возможно только для мозга, умеющего выстраивать линейные последовательности, воспитанного на печатной книге, состоящей из букв и цифр. Аудиовизуальный ум поддерживать технологию будет не способен. Возможности аналоговых систем оказались слишком ограниченными, в то время как цифровые системы, для того, чтобы всё более совершенно эмулировать образ, звук, движение, имитировать биологическую реальность, нуждаются во все более совершенных математических последовательностях. Прекрасный цветок — это группа цифр. Если он когда-нибудь будет пахнуть, то только потому, что этот запах будет отбиваться двоичными последовательностями с помощью которых подаются команды на электронные раздражители наших рецепторов. Чтобы создавать такие последовательности нужен ум, который не подавлен как ум телевизионного «дикаря» стихией звуков, запахов и образов, который алфавитен, математичен, механистичен, специалистичен.

Таким образом, Интернет, то есть поддержание электронных коммуникаций при посредстве обмена текстами, Глобального Телеграфа — это ответ цивилизации на вызов Глобальной Деревни. Глобальный Город.

В социальных медиа предыдущего поколения было еще слишком много телевизионности. Они формировали «деревенскую» среду из бесконечных пререканий, лайков, репостов, поглядывания в замочную скважину инстаграма и судачащих на скамейке интернет-бабок. В этом мире еще слишком пахло развешенными на деревьях маклюэновскими трусами

«Телеграм» напоминает мне Корусант из «Звездных войн», планету-город, где ни о какой деревенской социальности, по сути, говорить не приходится. Общаться можно только внутри специально организованного пространства. В остальном же перед нами чреда монологов – вот монолог об элитном кино, а вот от трешевом, вот о книгах, а вот о погоде, вот тучи пикантных политических слухов и подделок под них, а вот подборки исторических фактов, вот блог учителя, а вот рассуждение о русских шрифтах. Потенциально бесконечный мир лишь изредка и поверхностно пересекающихся между собой монологов.

Мне думается, что со временем социальная сторона в этом мире личных телеграфов будет лишь деградировать, по мере того, как станет прибавляться людей, а притяжение нынешних штатных социализаторов станет меньше.

По сути, Дуров создал асоциальные сети, идущие на смену социальным.

Поэтому я, конечно, на месте спецслужб паниковал бы, что они не контролируют Телеграм, но, как говорил Борат, «не очень». Несомненно, этот дивный новый мир таит свои опасности и в нем будут потенциальные глубины и тайные места, где непонятно что будет происходить. Но угроза этой потаенности умеряется практически полным отсутствием «вирусного эффекта». Эти голоса слишком, слишком одиноки. Говорят они правду или лгут, внушают или сокрушаются, сеют панику и страх или надежду, им не слиться в хор.

Розенкранц и Гоголь-центр мертвы
 

https://um.plus/2017/05/25/teatr/
25.05.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/05/0-10.jpg
(Актер молча вытаскивает вперед за руку Альфреда, Гильденстерн с грустью смотрит на него)

И это все?

Актер: Это лучшее, что у нас есть.

Гильденстерн (смотрит вверх и вокруг): Тогда времена и впрямь дрянные.

Том Стоппард. “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”

Немая сцена которой закончился эксперимент с назначением Кирилла Серебренникова руководителем Театра имени Гоголя, импознатно переименованного в «Гоголь-центр», совершенно закономерна.

Как бы не развивались события по уголовному закону, очевидно, что перед нами воздаяние по закону судьбы за события пятилетней давности, когда наша прогрессивная тусовка, сатанеющая каждый раз, когда ощущает на своей стороне хотя бы щепоть «админресурса», буквально распяла на Голгофе хороший московский театр.

Фактически состоялся рейдерский захват, с оскорблениями разогнаны его актеры, объявленные фанклубом нового худрука без режиссерского диплома «бездарностями» и «тухлятиной»

Весь репертуар, получавший высокие оценки со стороны тех, кто в искусстве Мельпомены кое-что понимает, был снят и объявлен ничтожным. При презрительном молчании продвинутой общественности изгнанные актеры доигрывали свой заклеймленный репертуар. Если у актеров есть свой эпос, то эта история войдет в него как своеобразный аналог подвига 300 спартанцев. Но только этот подвиг совершался еще без всякого уважения и похвал публики, в атмосфере напряженного презрения…

Вся пресса была заполнена восторгами перед приходящими на смену былому актерству новомодными перформансами с задницами, минетами, педофилией, некрофилией и фильмами про «пусси райот» (последнее, впрочем, все-таки запретили, после чего режиссер разразился длинными расчувствованными тирадами об отсутствии воздуха).

Когда «Гоголь-центр» затевался, то разгром старого театра шел под слоганом «рыночной эффективности». Мол вашей дотационное устарелое искусство никому не нужно, а на наши перформансы валом повалят зрители, на наши шоу золотым дождем прольются пожертвования от спонсоров, мы не только современны, не только креативны, но и эффективны

Результат теперь известен – в творческом плане единственным творческим приемом Серебренникова был и остается грязный скандал с непременным элементом извращенной порнографии. Самое смешное, что режиссер искренне на свой лад пытался ставить в вверенном ему театре русскую классику. Но вся она оказалась у него редуцирована к голым задницам, торчащим гениталиям и трансвеститам. «Обыкновенная история» – задницы. «Мертвые души» – гениталии и трансвеститы. «Кому на Руси жить хорошо» – задницы, перемежаемые для стеба над русским бытом кокошниками.

По большому счету, никакого другого содержания, кроме выпуклой пахучей телесности (причем, дабы не оскорблять феминисток, в основном мужской) театр Серебренникова не несет. Режиссер комично напоминает стоппардовского актера, который всё впихивает и впихивает Розенкранцу и Гильденстерну мальчика-проститута Альфреда: «За пригоршню монет могу устроить частное и, так сказать, непочатое представление – Похищение сабинянок – точней, сабиняночки – точнее, Альфреда…». И реакцию на это ценителей искусства Стоппард тоже исчерпывающе описал словами Гильденстерна:

Гильденстерн (трясясь от ярости и от испуга).

Я ждал всего – всего – только не этой мерзости… птички, нагадившей на лицо… безъязыкой карлицы на обочине, указующей направление… всего! Но это… это? Ни тайны, ни достоинства, ни искусства, ни смысла… всего лишь паясничающий порнограф с выводком проституток…

В мире где есть Дэвид Линч, актеры в чересчур открытых грязных маечках скачущие по сцене, это слишком скучно для искусства и слишком скромно для борделя (каковые в «Игре Престолов» и «Западном мире», право же, поинтересней будут). Кроме того, любой прием приедается. Невозможно удивлять одним и тем же задом до бесконечности.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что у «Гоголь-центра» начались финансовые проблемы. И это несмотря на то, что изначально данная площадка финансировалась так щедро, как ни один московский театр. «Бюджет на 2014 год верстался с расчетом на спонсорскую помощь, однако в 2014 году она практически по лностью закончилась» – сообщал экс-директор Алексей Малобородский уже в 2015 году. Фактически расчет шел на то, что государство до бесконечности будет спасать бесконечно убыточный проект просто для того, чтобы не прослыть «недостаточно креативным и прогрессивным». А уж любая попытка разобраться в происходящем с точки зрения закона и вовсе была обречена на обвинение в «гонениях на художника».

Здесь мы можем наблюдать тоже своего рода универсальный прием, характерный для нашей «партии креатива и прогресса» в любой области нашей жизни – не только в театре, но и в кино, в науке, в общественных установлениях, в политике, в экономике…

Первое: «Всё ваше старое, традиционное, проверенное годами, – это унылое прокисшее нечто и может быть безжалостно выброшено и разрушено. Если вы этого не понимаете, то вы лохи и с вами приличные люди разговаривать не будут. Просто выбросьте».

Второе: «Только то, что делаем мы это настоящее, подлинное, продвинутое. Мы делаем так, как у них. Просто отдайте всё нам – и мы сделаем лучше всех. Не мешайте нам сносить и рушить – мы построим гораздо лучше».

Третье: «Всё что от вас нужно – это деньги. Не смейте возмущаться, особенно когда мы плюем вам в лицо – в этом ведь самая фишка».

Четвертое: «Если на наши перформансы никто не ходит и они вызывают отвращение, то значит примитивная непродвинутая публика просто не доросла. Если у нас финансовый провал и разруха, значит вы, нищеброды, дали нам недостаточно денег».

Так делались либеральные реформы в экономике в 90-е. Так делаются любые другие аналогичного формата «прогрессивные реформы» и по сей день.

Я помню как в то самое время, когда государство отваливало Серебренникову миллионы на его Альфредов, в Москве не мог элементарно найти помещение невероятный спектакль Валерия Сторчака и Олега Курлова «Повесть временных лет» по главной нашей книге. Авторам мстили, в том числе, и за поддержку актеров разгромленного Театра Гоголя, но еще больше, конечно, за то, что это был прекрасный рассказ о Руси. Или как закрылся, так и не найдя денег на постановку классической «Аскольдовой могилы» прекрасный театр «Русская опера» Сергея Москалькова…

Причем дело не только в том, что свидетели креатива замыкают на себя 100% финансовых потоков. Это еще полбеды. Беда же в том, что зритель, слушатель, читатель, после их показательных выступлений попросту утрачивает знание о том, что может быть что-то еще. Что возможны классические постановки. Без задниц. Что возможно прочтение русской классики без русофобии и приколов. Даже наскучив унылым однообразием некропедерастии он начинает искать лишь новых, более острых извращений, навсегда утратив вкус к слишком «пресному» искусству.

Суя повсюду своего Альфреда, жрецы креатива на деле только разоряют, растрачивают, опошляют, оставляя после себя пустыню, банкротство, а главное – поломанные судьбы тех, кто мог бы и хотел бы заниматься действительным искусством. И я бы на их месте не слишком радовался, услышав фразу президента, касательно прошедших в «Гоголь-центре» обысков: «Дураки». Не исключено, что она относилась именно к ним самим.

Старообрядческая прививка
 

https://um.plus/2017/06/01/privivka/
01.06.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/06/0.jpg
Старообрядцы четыреста лет хранили традиции сильной и здоровой Руси, пришла пора у них учиться, уверен Егор Холмогоров

От бабки-староверки мне остались две иконы и литой складень.

На одной из икон – две черты, прочерченные красноармейским штыком в годы большевистских гонений. Выросшая среди беспоповцев и носившая красивое имя по старым святцам – Олимпиада, моего отца бабка отнесла крестить в «патриаршую» церковь. Так в моей семье воссоединились старообрядчество и Русская Православная Церковь. И я регулярно молюсь о том, чтобы то, что стало возможно для отдельных людей, стало возможно и для всего русского народа, чтобы длившееся три с половиной столетия нелепое противостояние России своим корням, от которых мы были во многом оторваны надуманной церковной реформой, прекратилось. И вот на этом пути вспыхнула новая надежда.

Визит Президента России в старообрядческий духовный и культурный центр на Рогожском кладбище – событие, без преувеличения, эпохальное. С самого момента русского церковного раскола в середине XVII века государство ожесточенно преследовало старообрядцев

Сперва, в эпоху царей и императоров, за неподчинение официальной церковной власти, – казни, повышенные налоги, ограничения в правах, запечатанные алтари храмов… Затем, в советскую эпоху, гонения были частью общей атеистической политики. Да и в современной России невежественные чиновники зачастую не могут отличить конфессию, хранящую древнюю русскую церковную традицию, от новомодных сект.

Поворот Президента лицом к старообрядчеству – поддержка празднования 400-летия со дня рождения протопопа Аввакума, выдающегося исторического деятеля и ярчайшего писателя, посещение выставки «Сила духа и верность традиции» в Рогожской слободе, регулярные встречи с предстоятелем Русской Православной старообрядческой Церкви митрополитом Корнилием, – всё это говорит о том, что Владимир Путин твердо намерен покончить с религиозной гражданской войной, раздирающей русское православие три с половиной столетия.

Переход на новый обряд был затеян, прежде всего, по геополитическим мотивам и поддерживался куда в большей степени силой государства, нежели волей православной церковной иерархии

Царь Алексей Михайлович рассчитывал осуществить великий «восточный проект» и ради этого принес в жертву исторические обряды Русской Церкви идее единства с восточными православными церквами.

Из геополитических затей ничего не вышло, зато наша Церковь была расколота, так, что из неё ушло значительное число энергичных, преданных вере до смерти прихожан. Было подорвано духовное единство русского народа и, разумеется, за этим ослаблением религиозного фундамента Святой Руси закономерно последовал западнический культурный переворот, который закрепил раскол вестернизированной элиты и значительной части народа, особенно энергичных горожан, купцов, свободных крестьян, сохранившей верность старым обрядам. Трудно даже вообразить, сколь великолепна была бы история России XVIII-XX столетий, если бы не этот раскол не только церковный, но и цивилизационный, усугублявшийся насильственным культурным «онемечиванием».

Мало у кого вызывало сомнения, что именно старообрядчество сохранило, насколько это было в его силах, дух и нравственную силу Древней Руси, пронеся его через годы гонения и отчуждения самого государства от этого духа

Поразительно то, что и в этом отчуждении старообрядцы сохранили как православное религиозное, так и национальное сознание. Достаточно вспомнить ту решающую роль, которую старообрядцы Западного Края сыграли в подавлении польского мятежа 1863 года, когда именно наличие мощной народной опоры в виде староверов позволило графу Муравьеву Виленскому уберечь Российскую Империю от распада.

Один этот факт опровергает распространяемые сейчас иной раз безграмотные бредни о, якобы, антигосударственной роли русского старообрядчества, попытки обвинить его… в революции – типичная попытка перевалить вину за русскую смуту ХХ века с больной головы (большевиков), на здоровую (старообрядцев). Причем мотивы этой попытки совершенно ясны, сделать ответственными за революции не чуждые русскому духу идеи и течения, а сам русский народ и хранителей его цивилизации.

Умнейшие и дальновиднейшие церковные деятели прошлого считали раскол пагубным, а произнесенные на Большом Московском соборе 1666 года чужеземными патриархами анафемы на старые обряды – вредоносными

Так возникло движение среди православных сперва за «единоверие» (то есть создание приходов Русской Церкви, где под властью её иерархии совершалось бы служение по старому обряду), а затем все более энергично раздавались голоса за полный отказ от душепагубного курса Большого Московского собора, за полную отмену любых «клятв» на старые обряды, за поиск путей исцеления затянувшегося разделения.

В 1971 году Поместный собор Русской Православной Церкви отменил все антистарообрядческие постановления «яко не бывшие». Началась долгая и трудная работа по взаимному сближению. Эту работу осложняет и раздробление старообрядчества на многочисленные поповские и беспоповские толки, между которыми не всегда существует взаимопонимание и взаимное доверие, и накопившиеся многочисленные обиды старообрядцев на официальную церковь, и сама длительность раскола, которая выкристаллизовала старообрядчество в определенный социальный феномен, и определенный страх, что «никониане» просто хотят использовать сближение для поглощения древлеправославия с целью его уничтожения… Преодоление стены непонимания – это долгая и многотрудная работа.

С другой стороны, вокруг вращается достаточно политических спекулянтов, которые на любой ситуации хотят наварить рыбки для своего котелка.

Профаны «политологи», а точнее фабрикаторы помоечных слухов, уже сочинили версию, что президент, якобы, таким образом «ставит на место» Русскую Православную Церковь, мол не вы одни православные в этой стране. Это полнейшая ахинея, так как именно из церковных кругов исходит сам импульс исторического примирения

Никто больше иерархов и служителей Русской Православной Церкви не сделал для того, чтобы государство заинтересовалось вопросом старообрядчества и проявило заботу о его сохранении и развитии. Сближение со старообрядцами – именно церковный проект, получивший отклик у государства, а не наоборот.

Разумеется никто не питает иллюзий, что восстановление утраченного в XVII веке единства будет настолько же легким делом, как и восстановление единства с Русской Зарубежной Церковью, состоявшееся 10 лет назад, но ведь, когда-то, и это казалось невозможным! Важно пройти какую-то часть пути навстречу друг другу, тем более, что для Русской Православной Церкви это будет сделать несложно.

Достаточно произвести системную переоценку событий XVII века и признать очевидный факт, – защита старого обряда была не защитой суеверия, а обороной русской церковной традиции от произвольных экспериментов и была, в этом смысле, нравственно оправданна. И сегодня ничто не мешает не только признать старый обряд равночестным и равноспасительным, но и содействовать его распространению в нашей Церкви. Без всякого насилия, разумеется, – не дай Бог нам еще и «новообрядческого раскола». Но, полагаю, многих верующих и священников старый обряд привлечет своей строгостью и красотой, лучащейся подлинной традицией.

Традиция – это именно то слово, которое может стать ключевым при исцелении старых ран русских Церкви и народа

Мы слишком дорого заплатили за церковную «революцию» XVII века, в том числе и тем, что революции большие и малые пошли после этого косяком. И сегодня возвращающаяся к Православию Россия чувствует себя, порой, слишком одинокой в постхристианском мире, временами слишком напоминающем Содом.

И, чтобы не сломаться под давлением развращающих «очевидностей» этого мира, нам сегодня как нельзя кстати прививка старообрядчеством, показавшим русскому народу успешный опыт многовековой верности традиции вопреки гонениям, ненависти и совращению. Прививка готовности, если надо, идти против всего мира. Но, чтобы русским народу и Церкви быть устойчивыми в этом святом противоречии и блаженном несогласии, необходимо единство и согласие внутри самой Церкви и нации. Именно ради этого призвание нашей эпохи – преодоление раскола. Преодоление любовью, истиной, православием и традицией.

Стоуновский Путин
 

https://um.plus/2017/06/22/stone/
22.06.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/06/stone1.jpg
“Владимир Путин постоянно перешагивает за рамки, который сколотил для него Оливер Стоун”. Егор Холмогоров – о фильме американского режиссера о российском президенте

Оливер Стоун не лишен своего рода тщеславия. Он всё время хочет быть рядом с великими – историческими фигурами или живыми и действующими политиками… В его активе и эпический блокбастер об Александре Македонском, и биография рок-кумира Америки Джима Моррисона, и несколько фильмов-интервью с Фиделем. И если Стоун снимает Путина, то это говорит о том, что Путин «в тренде» и режиссер явно доволен пополнением своей звездной коллекции.

Стоун складывает образ героя не спеша, по своему любовно, но, при этом резкими, отчетливыми движениями – то противопоставляет его Ельцину, то Горбачеву, показывает Путина в Кремле, Ново-Огарево и Сочи, в самолете и за рулем, в церкви, на татами и на хоккее. Стоуновский Путин ведет скромный, но аристократичный образ жизни, застенчиво и мудро улыбается, регулярно отвечает собеседнику на английском, а его чувство собственного достоинства явно не страдает от падений – режиссер явно не случайно вставляет в фильм и сцену как японский мальчик повалил Путина в дзюдо и сцену как президент падает на льду во время хоккейного матча. Стоун явно горд, что под разговор о ядерном сдерживании смог расширить познания своего собеседника, показав ему знаменитую черную комедию Стенли Кубрика «Доктор Стрейнджлав».

Временами может создаться впечатление, что Стоун снимает анти-«Карточный домик»

Похожие планы, структурно сходные интерьеры (Россия и США вообще два довольно сходных государства), много общих тем. Но российская политика выглядит, конечно, гораздо чище, нравственней, логичней, по-человечески добрее, чем всё более запутывающаяся и суетливая политика Штатов, особенно в кривом сериальном зеркале.

При этом, можно понять, почему клинтонистская пресса США так бесится и называет фильм Стоуна «русской пропагандой». Потому что это она и есть. Хочет того Стоун или нет, нравится это западным комментаторам или не нравится, но Путин убеждает. А режиссер, как минимум, не мешает ему убеждать, не берет на себя функции обвинителя, истеричного ретранслятора пропагандистских штампов CNN, не требует плююсь в лицо освободить «Пусси райот» (освободили, говорите? Вот жалость!). То есть не делает того, что обязан сделать на его месте всякий рукопожатный либеральный человек уважающий права трансгендеров.

На гендерные темы, впрочем, Стоун с Путиным пытается поспорить. И российский лидер его буквально обезоруживает – у нас нет вообще никаких преследований за гомосексуальность, нигде – и в армии тоже нет, закон против пропаганды ограждает свободу выбора молодых людей, чтобы никто не навязал им вымышленную сексуальную ориентацию до их совершеннолетия. Зачем это делается? Ну начнем с того, что России нужно исправлять демографическое положение, нужны дети, а значит нужна традиционная семья, которая, к тому же, более благоприятна для формирования молодого человека…

Демографическая и национальная тема проговаривается несколько раз особо. “У нас уже третий год продолжается естественный прирост населения, в том числе и в … регионах с традиционным проживанием преимущественно русского населения…” – радостно подчеркивает Путин. Он, кстати, как никогда прежде охотно произносит слово «русские» – по 2-3 раза в каждой серии: «русский народ» оказывается не просто фактом, не только жертвой – «25 миллионов русских людей в одну ночь оказались заграницей», но и творцом современной нашей истории, именно он возвращает на место идейной доминанты России православную традицию.

Путин ощутимо перерастает ту рамку, которую сколотил для него Стоун, явно не очень представляющий себе историческую, традиционную Россию

Для него, как и для большинства западных левых всё интересное здесь связано с СССР и Путин кажется продолжателем кремлевских генсеков. Мысль о царях если и приходит к нему, то только в ироническом контексте.

И вот Путин буквально на глазах вырастает из этих советски-постсоветских горизонтов и окажется человеком, продолжающим тысячелетнюю русскую традицию, живущим среди её символов и, по мере сил, несущим её бремя. В нем обнаруживается удивительная политическая несуетность. Он готов неагрессивно, терпеливо, но благородно и твердо действовать.

Внешнеполитическая линия Запада, по сравнению с его формулировками, выглядит очень агрессивной и суетливой. Если прежде эта суетливость оправдывалась любой ценой, которую, якобы, можно уплатить за демократию, то после кровавого кошмара в Ливии, Сирии и на Украине, после разоблачения Сноуденом формата западной «демократии», после того как поверх либерального прожектерства вырастает чудовищный спрут Халифата (черная краска заливает на карте полЕвразии и Африку), демократия перестает казаться той сверхценностью ради которой Западу стоило бы проявлять такой уровень агрессии, который вполне может закончиться ядерной зимой.

Тема ядерного конфликта звучит в беседе Стоуна с Путиным постоянно. И Российский президент разъясняет, что веселье с окружением территории России системами ПРО не увеличивает, а уменьшает безопасность Запада, так как в ответ Россия должна будет разрабатывать все более сокрушительные версии ядерного ответа и все более чувствительна к угрозам

При этом нам есть что защищать. Чрезвычайно важные, даже гордые, слова произносит Путин – Россия сейчас одна из немногих страны в мире реально обладающих суверенитетом и способных самостоятельно принимать решения. В мире подкаблучников американской империи такая привилегия значит немало.

При этом такой суверенитет базируется не на экспансианистском мессианизме, как в большевистскую эпоху, а на твердом фундаменте национальных интересов и защиты своих. В конечном счете Стоун, как бы от лица Путина, зачитывает своеобразную декларацию, обращенную к «нашим западным партнерам» в связи с ситуацией вокруг Крыма: «Это наша историческая территория, это русские люди, они в опасности, мы своих не бросаем… Это наша земля, за что вы там хотите сражаться? Вы не знаете? А мы знаем…». Трудно даже понять где кончается цитата из Путина и начинается представление Стоуна о том, что тот должен был бы сказать Западу.

Путин выглядит в фильме Стоуна как человек опыта, ценностей и ответственности. Человек эпохального масштаба, рядом с которым его оппоненты выглядят просто катастрофически мелко. И в этом смысле, обращенный прежде всего к западной аудитории, фильм Стоуна будет, в итоге, иметь и огромное внутриполитическое значение. Слишком нагляден контраст.

Страна героев
 

https://um.plus/2017/06/29/heroes/
29.06.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/06/pugachev.jpg
Пантеону героев нашей истории не хватает качественной массовки – завсегдатаи обложек учебников уже не впечатляют молодежь

Опрос «Левада-центра» о величайших деятелях российской и мировой истории потряс публику заоблачно высокими рейтингами Иосифа Виссарионовича Джугашвили – 38% считает его величайшим гением всех времен и народов. На самом деле для истерики оснований нет – Сталин находится не в повышательном, а в понижательном тренде. По сравнению с прошлым опросом того же Левады и он и Ленин несколько потеряли в популярности – 4% Сталин и 5% Ленин. Зато возросли значительно рейтинги двух крупных исторических деятелей на букву П – Путина и Пушкина. А вот Петр I потерял аж 8%. Всё это в совокупности говорит об изрядном умягчении нравов в духе разумной, консервативной свободы – деятели наклонные железной рукой загонять человечество к счастью популярностью не пользуются.

В перечне выдающих исторических личностей России тревожит другое, – слишком узок их круг. Похоже, что опрашиваемые мучительно выскребали самые укромные уголки своей памяти, чтобы вспомнить хоть какие-то имена, оставшиеся в ней со школьной поры. Если Сталиным, Лениным, Пушкиным, Петром, Гагариным, в меньшей степени Львом Толстым и маршалом Жуковым, окружающая нами действительность хоть действительно нашпигована, то вот все следующие позиции явно возникли по принципу «что-то в памяти зацепилось». Екатерина – про нее вот сериал показывают. Лермонтов – только что на прямой линии обсуждали. Ломоносов – в детстве показывали сериал и висит в школьных классах портрет. Суворов – перешел через Альпы. Менделеев – опять же вот висит таблица в кабинете химии. Брежнев – умер когда я пошел в первый класс. Есенин – «Ты жива еще, моя старушка?». Кутузов – этот одноглазый дед, побил Наполеона. Горбачев… не допущено совестью.

За пределами этого узкого и произвольного пантеона, куда еще, быть может, подтянутся Александр Невский, про которого олдскульный фильм, Минин и Пожарский, которым памятник, да хорошо если академик Королев с писатеем Достоевским, в памяти среднего россиянина простирается выжженная пустыня

Причем это, в общем, не зависит от возраста – молодежь ничего не хочет учить, а старикам учить было негде, так как именно в советский период и создалась в школьных программах эта роковая черта – недонаселенность нашей истории героями. Именно тогда наша формируемая прежде всего школой историческая память стала невыносимо скудной.

Герой – это творец истории, человек, чьи поступки изменяют ход исторических событий, вопреки давлению социальных, экономических, политических и бюрократических инерций, вопреки предубеждениям и ошибкам общественного мнения. Герой воплощает интуиции и едва ощущаемые интересы народа в конкретное творческое действие, задает новые горизонты действительности, выступает образцом для других людей и дает пример новым героям. Героическое начало в русской истории выражено очень ярко. Множество её участников выступают именно в роли тех, кто переломил историческую инерцию.

Но идеологический формат советской историографии и советской школы превратил русскую историю в унылую поэму без героев. На вопрос юноши обдумывающего житье, спрашивающего делать жизнь с кого, существовал только один правильный ответ: «с товарища Дзержинского», и тысячи Алексиевич, озвучивавших эту формулу на все лады

Многое умалчивалось по политическим и идеологическим причинам. Многое, чтобы не перегружать школьникам мозги и не отвлекать их от постижения основ классового подхода. Было время, когда советские учебники обходились вообще без героев, строились на одних голых социологических схемах. Потом в 1930-е годы потребовали хотя бы часть живой конкретики вернуть. Но так, чтобы не слишком прославлять феодалов, церковников, царей и их прислужников и чтобы обязательно была «подчеркнута, – как гласили замечания товарищей Сталина, Кирова и Жданова на учебник истории СССР, – аннексионистско-колонизаторская роль русского царизма, вкупе с русской буржуазией и помещиками».

Одни русские герои устранялись из учебников потому, что были «реакционными попами», как святитель Алексий Московский или Митрополит Макарий, другие – потому что были слугами империализма и колониализма, как генерал Скобелев или все герои Кавказской войны. Наконец все «реакционные» деятели просто не имели шанса быть упомянутыми, а тем более – запомниться.

Достаточно вспомнить обложку знаменитого учебника Нечкиной-Лейбенгруба для 7 класса, которым охватывались первые 900 лет русской истории и в котором ухитрились не упомянуть даже Владимира Мономаха. Стенька Разин, Пугачев, Радищев – весь комплект освободительного движения. За официальную русскую историю отдувался одинокий генералиссимус Суворов. Впрочем, можно было совместить одной картинкой, – Суворов везет арестованного Пугачева в Москву, но, почему-то, не захотели, хотя в некоторые книги эта шикарная иллюстрация включалась. К тому моменту, как в школу пошел я, дизайн обложки чуть изменился и на помощь Суворову, осажденному бунтовщиками, пришел Ломоносов.

Но бог бы с ними с советскими учебниками – к сожалению, над всей нашей историографией и научно-популярной исторической литературой нависает некое «толстовство», утверждение о незначительности индивидуального вклада в русскую историю, о мнимой ничтожности личных героических амбиций

Стандартный (и глубоко ошибочный) метасюжет биографии русского героя: «отдал всего себя Родине, разбился о систему, выразил душу народную, но, в сущности, ничего не добился – все результаты пропали, сам герой скончал жизнь в забвении, но его имя будет жить в памяти благодарных потомков» – с такой или почти такой интонацией создается большинство русских исторических биографий.

Те немногие герои, которых действительно признает официальный канон возводятся на расчеловечивающий их героический пьедестал, интерес к живым чертам их личности, успехам и неудачам, сильным и слабым сторонам, к сути и методу их исторического действия считается недопустимым и приравнивается к святотатству. Как следствие, русская история в преподавании предстает как унылая безлюдная пустыня, уставленная редкими бронзовыми изваяниями – иногда полуразрушенными.

Отсутствует пространство того живого человеческого примера в котором вырабатывается матрица поступков, которым подражает молодежь. Если наши учебники и книжки еще кое-как учит наших детей героической смерти за Родину и терпеливому снесению неудач и непонимания государством и окружающими, то успеху, активному и эффективному действию на благо Родины, достижению позитивных целей научиться от нашей исторической схоластики было попросту немыслимо. Мало того, они так сознательно икажали исторический материал, что даже хрестоматийные случаи успеха были в нем совершенно извращены.

В советском учебнике Федосова посвященном России в XIX века и уже в детском саду поражавшем меня пустопорожней марксистской русофобией (да, читатель, я пытался осилить советские учебники еще в детском саду, в старшей, конечно, группе) о деятельности адмирала Невельского говорится так: «Важнейший вклад в изучение дальневосточных морей внес Геннадий Иванович Невельской. Он открыл устье Амура, пролив между материком и Сахалином и впервые доказал, что Сахалин не полуостров, как считали раньше, а остров».

По форме верно, а по сути издевательство, так как Невельской был не педантом, который хотел доказать островной характер Сахалина, а отважным морским офицером, который во главе крохотной группки людей сумел присоединить к России невообразимо огромные просторы Амурского и Уссурийского краев и Сахалин. И сделал он это буквально за месяцы до того, как на горизонте появилась американская эскадра, с которой сталось бы заявить права на эти якобы манчжурские территории… Невельской практически в одиночку серьезно скорректировал ход русской и мировой истории, не испугался ни трудностей многолетних плаваний и зимовок в диких местах, ни враждебности петербургских чиновников, больше всего боявшихся обидеть Китай (а на деле – задеть английские интересы). Его подвиг закончился полным триумфом, и по сей день лежащим в основе нашей географической карты.

Разумеется находились учителя, которые по своей инициативе рассказывали о подвиге Невельского, особенно на Дальнем Востоке. Но для фигуры общенационального масштаба, человека, открывшего нам Приамурье и Приморье, эта вышецитированная строчка в учебнике была просто оскорбительна, вводила в прямое заблуждение.

Сегодня нам необходима решительная работа по возвращению русской истории её личностного героического измерения. В учебниках и хрестоматиях должны быть обильно представлены подвиги, то есть героические поступки отдельных лиц, причем это должны быть подвиги не только правителей и высших полководцев, но и простых героев

Необходимо существенное расширение списка исторических героев который должен знать и хорошо ориентироваться учащийся. Список должен включать в себя военачальников, деятелей Церкви и государственных мужей, деятелей культуры и общественной мысли, первопроходцев и первооткрывателей. Должны быть известны не только суть и обстоятельства их подвига, но и в чем конкретно их личные решения и поступки переломили инерцию истории.

Со, временем, несомненно, должны появиться такие списки наших исторических героев, не знать которых даже старшекласснику будет уже стыдно. Перестанут, наконец-то, быть анонимными Древняя, Удельная и Московская Русь, гораздо обогатится перечень тех, кого мы знаем из имперской эпохи, произойдет переоценка многих героев ХХ века и вернутся новые времена.

Пока же просто посоветую читателю провести несколько часов в интернете и поискать кто такие Претич, Довмонт Псковский, Стефан Пермский, Федор Басенок, Данила Щеня, митрополит Филипп I, дьяк Иван Выродков, воевода Дмитрий Хворостинин, дьяк Андрей Щелкалов, Ульяна Осорьина, Петр Бекетов, князья Семен Пожарский да Даниил Мышецкий, воевода князь Трубецкой, боярин Фёдор Ртищев, сенатор Яков Долгоруков, Григорий Шелихов, Михаил Щербатов, адмирал Василий Чичагов, генерал Петр Котляревский, капитан Казарский, граф Муравьев Виленский, Кузьма Крючков, великий князь Олег Романов, капитан Петр Черкасов, Мария Бочкарева, генерал Дроздовский… Право же, узнаете много интересного.

Иллюстрация: Татьяна Назаренко «Пугачев»

Отречение во имя Родины
 

https://um.plus/2017/07/12/otrechenie/
12.07.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/07/holm.jpg
Поправки в закон о гражданстве Российской Федерации, принимаемые Государственной Думой, должны устранить чудовищную дискриминирующую несправедливость, которая возникает сейчас в отношении граждан Украины, стремящихся получить российское гражданство. Им больше не потребуется для возвращения в родную гавань приносить справку от украинских властей о том, что ими зафиксирован выход из незалежного гражданства.

Такую справку получить было совершенно нереально, а для некоторых, например политбеженцев, против которых украинская власть завела дела за «сепаратизм», даже попытка была бы опасна. И складывался удивительный парадокс, – чем больше нуждался выходец с Украины в гражданстве России, чем в большей степени у него сожжены были мосты, тем более отчужденной от него становилась российская бюрократия, до сих пор функционирующая в логике нормального юридического взаимодействия с Украиной.

По совести сказать, и в былые-то времена это взаимодействие было далеко от нормальности. Соседняя страна с каждым годом все больше превращалась в юридическую черную дыру в которой можно было купить любую справку, отредактировать документы на собственность без ведома владельца. Никто не выдаст преступника, мало того – среди преступников российских появилась новая тенденция объявлять своих закопанных где-то в лесу жертв «уехавшими на Украину» – проверить по официальным каналам такое утверждение невозможно.

Сегодня никто больше, чем граждане Украины не страдает от этого правового коллапса и внутри подвластной киевским властям территории и за её пределами

Сложилась абсурдная ситуация, когда именно те люди, которые волею рока оказались гражданами Украины, но которые считают своей родиной Россию, оказались от гражданства РФ дальше даже циничных «зробитчан», которым купить украинскую справку об отказе от гражданства (а потом на деле сохранить оба паспорта) не составит труда.

Решение нашей Госдумы устраняет эту несправедливость. Актом отказа от украинского гражданства станет считаться нотариально заверенное заявление, направленное в украинское консульство. А что уж будет дальше консульство с этими заявлениями делать – России не касается. Юридическим фактом для России станет отречение от украинского гражданства, а не признание этого отречения украинской стороной, которая тем самым лишится возможности прямо мешать вступлению в наше гражданство.

С другой стороны, зафиксированный отказ от гражданства Украины вкупе с вводимой Государственной Думой гражданской клятвой, становятся определенной гарантией для нашей страны, что гражданство России получается по действительному убеждению, а не из экономических соображений, сочетающихся с ненавистью к «москалям». Отречение от Украины волей-неволей проведет грань между теми, для кого Россия – мать и кто хотел бы к ней пристроиться как к богатой мачехе.

Мне думается, пора перейти от слов о русском мире к реальной практике и рассматривать и граждан Украины, и всех носителей русского языка, культуры, национальной идентичности, как имеющих безусловное и преимущественное право на получение российского гражданства

Ведь у этих людей нет другой родины кроме России. Выходец из Таджикистана или Азербайджана, вступая в российское гражданство, имеет однако за спиной национальные государства своих народов, к которым сможет прибегнуть вновь. У русских и признанных носителями русского языка граждан Украины никакой «другой страны» за спиной нет. Они потому и прибегают к гражданству РФ, что оставаться гражданином Украины при нынешнем политическом режиме для них невозможно и невыносимо. И, в идеале, российский паспорт таким людям должен выдаваться едва ли не автоматически, по факту обращения. Поскольку другой Родины у них нет и быть не может.

И нельзя тут говорить о «привилегиях». Впрочем, страх привилегий представителям русского народа вообще должен уйти в прошлое. Как говорил по во многом сходному поводу П.А. Столыпин: «принцип не утеснения, не угнетения нерусских народностей, а охранения прав коренного русского населения, которому государство изменить не может, потому что оно никогда не изменяло государству и в тяжелые исторические времена». После тех многих несправедливостей, которые были проявлены к русскому народу в ХХ веке, сомневаться в том, что он абсолютно и безусловно верен России как государству – не приходится. И многие из беженцев с синими паспортами Украины с риском для жизни доказали свою верность России. Поэтому, будем надеяться, что за первым шагом по облегчению выходцам с Украины принятия гражданства РФ последуют новые шаги в этом направлении. Мысль и воля наших законодателей явно вышли в последний год из былой спячки.

Договор опасней денег
 

https://um.plus/2017/07/14/tatarstan/
14.07.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/07/nevsky.jpg
Быть немножко суверенным также проблематично, как и немножко беременной

Декларированный через «осведомленные источники» в СМИ отказ Кремля от перезаключения договора с Татарстаном не на шутку обеспокоил элиты республики. Теперь они решают, и приватно, в московских кабинетах, и публично, две взаимоисключающие задачи: с одной стороны, – убедить центр в том, что в договоре нет ничего страшного и опасного для единства России, а потому от перезаключения России не убудет, а с другой, – убедить ту же инстанцию в том, что народ Татарстана настолько дорожит и гордится этим договором, что его непродление немедленно вызовет волнения и протесты, которых лучше избежать, особенно незадолго до выборов.

Нетрудно заметить, что одно утверждение заметно противоречит другому. Если договор настолько неважен, то почему к нему, так прикипело народное сердце, что готово, якобы, бунтовать? Но на самом деле, конечно, и то и другое утверждение являются ложью. Договор, даже в том виде, в котором он существует сейчас, достаточно опасен для единства России, при этом никакой особой сердечной привязанности в реальных массах граждан Татарстана к нему не наблюдается.

40% населения республики составляют русские, для которых этот договор оказался своеобразной стеной, отделяющей их от остальной России

Если в стране в целом русские составляют настолько внушительное большинство, что некоторые политологи даже задают риторические вопросы: «зачем столь преобладающему народу какие-то гарантии национальных и культурных прав, он и так сильнее всех?», то в Татарстане, благодаря имитации республиканского гражданства при помощи системы вкладышей (а по сути – квазипаспортов), русские постоянно ощущают себя в положении нацменьшинства, которому указывают на свое место.

Вкладыши, узаконенные тем самым договором, являются формой дискриминации – за пределами республики они вызывают в государственных органах РФ удивление, а получить безвкладышевый паспорт – отдельная процедура полная унижений.

И это не говоря уж о специфичной языковой политике республики. Договор признает существование «государственного языка» Республики Татарстан и узаконивает требование знания этого языка для занятия высшей госдолжности в республике

На этом госязыке составляется тот самый вкладыш-квазипаспорт. И, поскольку каждый квази-гражданин Татарстана должен иметь возможность этот вкладыш прочесть, он обязан в принудительном порядке изучать татарский язык в школе.

Для оказавшихся в положении нацменьшинства русских – это двойная проблема. Во-первых, не владея этим языком в естественном бытовом использовании, они не могут рассчитывать на высокие оценки по нему. Во-вторых, школьники Татарстана недополучают уроков русского языка на 40%. 700 часов в год против 1200 часов в соседних областях. Это уже фактическая дискриминация, которая существенно скажется на поступлении школьников в вузы и на их будущую профпригодность.

Однако главную опасность для России составляет даже не содержание, а сам факт договора. Даже если за словом «Договор» будут следовать рисунки котиков, то это мина под Россию сильнее чем любые налоговые и бюджетные преференции «бездоговорным» республикам на Кавказе.

Россия по своему административно государственному устройству является федерацией. Федерации делятся на договорные и недоговорные

Договорными федерациями, рассматриваемые как объединение изначально самостоятельных субъектов с потенциальной возможностью их отделения, были, к примеру, СССР, СФРЮ, ЧССР – для всех трех федераций договорной их характер оказался причиной гибели. Из современных федераций договорными являются США и Швейцария – и в той и в другой стране возникали гражданские войны между группами субъектов – швейцарская 1847 и американская 1861-1865.

К недоговорным федерациям, где федерация является формой административной организации единого суверенного государства, лишь разделяющегося на субъекты, относятся Германия, Бразилия и должна была бы относиться Россия, если бы… Правильно, – если бы не злосчастный договор центра с Татарстаном. В свое время, в эпоху «парада суверенитетов», таких договоров было множество, теперь остался один. Но именно с этого договора, с «особой позиции Татарстана», тот, едва не ставший для нас последним, парад и начался.

И пока этот договор сохраняется – Россия не единая страна, поделенная ради управленческого удобства на самоуправляемые субъекты, а договорная федерация. И то, что Татарстан воспользовался своим правом заключить договор с центром, а остальные субъекты – не воспользовались, это трудности этих субъектов. По сути же, пока договор длится, именно он выступает «идеальным типом» отношений центра и республик, а может быть даже центра и областей.

При этом не забудем, что договор еще и делает Татарстан «суверенным государством»

Прямо в нем в версии 2007 года это не прописано, но в нем упоминается постыдный для центра договор 1994 года, так возмущавший некогда Александра Солженицына. И прибавляется, что тот договор был заключен «на основе референдума Республики Татарстан, проведенного 21 марта 1992 г».

Утвержденная голосованием (кто знает – честно ли подсчитанным) тех смутных времен формула звучала так: «Согласны ли Вы, что Республика Татарстан — суверенное государство, субъект международного права, строящее свои отношения с Российской Федерацией и другими республиками, государствами на основе равноправных договоров?».

Иными словами, пока тот референдум упоминается где-либо как правовой факт, Татарстан де факто признается суверенным государством, субъектом международного права, строящим отношения с Российской Федерацией и загадочными «другими республиками» (Украина? Казахстан? Литва? – явно упоминаются республики бывшего СССР) на основах равноправия. Значит ли это, что и прочие субъекты РФ в скрытом виде, имплицитно, обладают тем же статусом?

Я не буду сейчас говорить об общих проблемах нашего федерализма, о странной конструкции асимметричной федерации, которая заведомо дискриминирует регионы с русским большинством, о формировании в некоторых республиках более-менее явных этнократий, заточенных на дискриминацию русского населения, даже когда оно является большинством. Не буду и рассуждать о том, что лучше для России унитаризм или лишенный этнократических элементов равноправный федерализм.

Все это важно, но меркнет по сравнению с феноменом криптосуверенного государства, базирующегося на референдуме 1992 года в качестве «субъекта международного права»

В свое время Расул Гамзатов шутил, что «Дагестан добровольно не входил в состав России и добровольно из него не выйдет». В Татарстане активно формируется мифология о том, что эта земля вошла в состав России едва ли не по договору, а значит и может выйти по договору. Воспаленные националисты уже рассуждают о «России-соседе» и даже если их меньшинство, то это зародыш тех смут, которые разгораются и взрывают конструкцию России в годину невзгод, как в 1917 или 1991. И, просто по законам истории, однажды невзгоды ждут нас вновь. Будет очень обидно, если они ознаменуются очередным «выпуском» из состава России нового поколения враждебных «соседей».

Если мы не хотим думать о таком даже в теории, если для нас абсурдна мысль, что однажды Николая Лобачевского объявят «иностранцем», как сейчас объявляют иностранцами Игоря Сикорского или Сергея Королева на том основании, что они успели пожить и на Украине, то баобабы «двойного суверенитета» надо выкорчевывать. Тем более, что они не такие уж и маленькие.

Фото: Александр Невский и татарский посол. Кадр из фильма Сергея Эйзенштейна. 1938 год.

На что потратить курортный сбор
 

https://um.plus/2017/07/20/sbor/
20.07.2017
https://um.plus/wp-content/uploads/2...olm_kurort.jpg
Курортный сбор будет оправдан, только если он обернется благом для тех, кто сдает, а не тех, кто собирает

Принятый Государственной Думой закон о введении курортного сбора с туристов в Крыму, на Кубани и ряде других туристических регионов, вызовет, конечно, противоречивые оценки.

Платить налоги никто не любит, даже если их сумма сравнительно невелика. Но она невелика только если речь идет о недолгом викенде романтической парочки. А вот для многодетных семей, если они прибывают в тот же Крым на месяц-два, сумма может оказаться весьма чувствительной.

Скажем, наша семья из 6 человек останавливается в Крыму на полтора-два месяца. И если республика введет курортный сбор в сто рублей в сутки на человека, то при въезде в Крым нам придется отдать ни с чем не сообразную сумму в 36 000 (прописью: тридцать шесть тысяч) рублей. Причем единовременно, так как Сергей Аксенов предлагает взимать налог разом

Разумеется при этом сборе нужны льготы многодетным и другим нуждающимся в поддержке категориям граждан. Разумеется, за длительное пребывание нужен определенный «дисконт», так как подобное длительное пребывание значит, что мы и без того вкладываем в экономику туристического края очень серьезные деньги. Если же реально брать по 100 рублей в сутки с больших семей приехавших надолго, то эту экономику есть опасность подорвать.

И все-таки, несмотря на проектируемые личные убытки – я категорически за курортный сбор. Если он будет потрачен на дело. А таким делом первостепенной важности является экология. Фонари, пляжи, набережные, даже дороги, всё это важно, но, все-таки, сущая ерунда по сравнению с главным – в Крыму должны перестать мусорить.

Райский полустров задыхается и утопает в грязи. Особенно это касается ЮБК, Севастополя и приморской полосы. Едва ли не каждый горный склон, включая видовые – над Ай-Петри, Форосом, Ласпи, Фиолентом, превращается в бесконечную свалку пластиковых бутылок и стаканчиков, бумажек и салфеточек, окурков. Каждая свинья воображает себя Галилеем и считает едва ли не своей обязанностью бросить что-нибудь сверху вниз. Загажены обочины и леса, горы и степи, парки и пляжи. Даже глаз уже задыхается от этого мусорного ветра.

Нет никакой возможности ожидать улучшения нравов наших сограждан и слишком дорого, наверное, приставлять к каждому из них персонального уборщика. Поэтому главное, на что должен быть потрачен курортный сбор в том же Крыму – это создание экологической полиции с обширными правами

Людям в зеленой форме должно быть предоставлено право следить за соблюдением экологических норм, применять санкции за замусоривание, костры в неположенных местах, отсутствие мусоросборных средств и уборки на территориях, где они должны быть.

Нет, бить свинтусов, наверное, не надо, хотя и очень хочется, но не спускать им и требовать отвечать по закону – независимо от их гражданства. Граждане Украины очень любят приезжать в Крым, нарушать законы, например гонять не соблюдая правил дорожного движения, а потом скрываться на своей территории – иностранным нарушителям закона просто надо закрывать въезд в Крым на будущее.

Только постоянный системный экологический мониторинг, принуждение всех жить по закону и реально беречь природу, смогут сберечь Крым в будущие годы, особенно когда открытие моста многократно увеличит нагрузку в виде путешествующих «дикарем» автотуристов. Заранее следует принять меры, чтобы дикари не превратились в варваров и вандалов.

Вторая проблема это дороги. По загадочным причинам крымские чиновники дороги ненавидят. Требуется каждый раз едва ли не личное вмешательство президента, чтобы заставить работать тот или иной автодор

Лишь после того как звучит суровый вопрос: «Где деньги?» мы обнаруживаем некоторые движения. По сравнению с прошлым годом ситуация, конечно, значительно улучшилась – вступила в строй новая Симферопольская объездная, устранены последствия оползней на дороге Алушта-Ялта, гораздо легче стало путешествовать по западному Крыму. Въезжая на сельскую территорию Севастополя в районе Мангупа ты едешь до самого города по идеально ровной новой дороге. Это очень тебя утешает, так как только что ты погнул диск на чудовищной яме в Бахчисарайском районе и едешь на запаске… В общем… эээ… есть над чем работать.

Наконец, еще одна тема, – это подготовка к неизбежному. Когда пару лет назад я в очередной раз начал жаловаться на уродливый самострой уничтожающий подобно раковой опухоли прибрежную полосу ЮБК, на четырехэтажные гостиницы, проходящие по документам как лодочные гаражи – эллинги, мой собеседник заметил: «Не переживайте! Раз в сто лет в Крыму бывает крупное землетрясение. Последнее было в 1927 году. Скоро весь этот самострой сметет».

Смех смехом, но вместе с самостроем могут быть сметены десятки, сотни, может быть тысячи людей, отдыхающих, приехавших и поселившихся в убогих самостройных халупах

Жутко даже представить какой радостный вой поднимут «соседи» в случае тяжелых последствий стихии. Поэтому еще одно направление на котором следует сосредоточиться в ближайшие годы – это подготовка к неизбежному. Усиление и постоянные учения МЧС, укрепление тех заний, которые, как Ласточкино гнездо, стоят физически на краю обрыва, снос самостроя. Последняя тема особенно болезненна, так как этот самострой – залог финансового благополучия множества крымчан, у которых за украинский период выработалась, отчасти, рантье-установка, уверенность, что их обеспечит только сдача жилья курортникам. Какого качество это жилье, насколько безопасно в нем находиться в случае серьезной угрозы, обо всем этом не думают… Тут не избежать массированного народного гнева в случае серьезного подхода к решению вопроса, но и уступчивый популизм не допустим. В случае неизбежных земных потрясений он может стоить слишком дорого.

Короче и Крыму и, уверен, другим туристическим регионам есть на что потратить курортный сбор. И это не рюшечки, а фундаментальные проблемы, стоящие перед регионом. Поэтому введение такого сбора – безусловное благо. Главное – применять его рационально, так, чтобы не распугать постоянных семейных гостей. Тех, кто везет в Крым надолго своих детей – наше будущее.