*397. К столетию бегства Толстого
 

http://www.chaskor.ru/article/chto_g...s_vpered_20872

Олег Давыдов вторник, 9 ноября 2010 года, 17.25

Что гонит нас вперёд

http://www.chaskor.ru/posts_images_2...872_repibi.jpg
Илья Репин. "Пахарь. Лев Николаевич Толстой на пашне", 1887 год // РИА Новости

Сто лет назад в ночь с 9 на 10 ноября (ближе к утру) знаменитый русский писатель Лев Николаевич Толстой покинул свой дом в Ясной Поляне и в сопровождении доктора Маковицкого отправился на близлежащую железнодорожную станцию Козлова Засека, где сел в поезд. Это было осуществление его давней мечты о свободе. И его последний путь. Через десять дней он умрёт в дороге.

Вообще-то Толстой вступил на этот путь больше чем за сорок лет до того, как бежал из Ясной Поляны. В конце лета 1869 года он отправился в Пензенскую губернию покупать имение и 4 сентября написал жене: «Третьего дня в ночь я ночевал в Арзамасе, и со мной было что-то необыкновенное. Было 2 ночи, я устал страшно, хотелось спать, и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас, такие, каких я никогда не испытывал».

Что случилось в ту ночь, можно понять из незаконченной повести «Записки сумасшедшего». Герой едет покупать имение в Пензенской губернии и ночует в Арзамасе. Ещё в дороге он было задремал, но вдруг проснулся от неясного страха. И вот опять в гостинице… «Заснуть, я чувствовал, не было никакой возможности. Зачем я сюда заехал. Куда я везу себя. От чего, куда я убегаю? — Я убегаю от чего-то страшного и не могу убежать. Я всегда с собою, и я-то и мучителен себе. Я, вот он, я весь тут. Ни пензенское, ни какое именье ничего не прибавит и не убавит мне. А я-то, я-то надоел себе, несносен, мучителен себе. Я хочу заснуть, забыться и не могу. Не могу уйти от себя. <…> Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачало всё. Мне так же, ещё больше страшно было. «Да что это за глупость, — сказал я себе. — Чего я тоскую, чего боюсь». — «Меня, — неслышно отвечал голос смерти. — Я тут». Мороз подрал меня по коже».

Перемены, которые произошли после «арзамасского ужаса» с самим Толстым, описаны в его «Исповеди»: «Жизнь мне опостылела — какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от неё. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя. Сила, которая влекла меня прочь от жизни, была сильнее, полнее, общее хотенья. Это была сила, подобная прежнему стремлению жизни, только в обратном отношении. Я всеми силами стремился прочь от жизни. Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести её слишком поспешно в исполнение». То есть Толстой рассказывает о действии некоей инстанции («силы»), влекущей его от жизни, в то время как сам он вроде бы и не хотел себя убивать. И даже (весьма наивно) прятал от себя ружьё и верёвку. Налицо какое-то раздвоение.

В этом ужасе (из этого ужаса) возникает роман «Анна Каренина». В феврале 1870 года Толстой начал работать над текстом из эпохи Петра — изучал материалы, делал наброски. При этом на заднем плане его сознания маячило что-то из современной жизни. 24 февраля 1870 года Софья Андреевна Толстая записала в своём дневнике: «Вчера вечером он мне сказал, что ему представился тип женщины замужней, из высшего общества, но потерявшей себя». Это долго бродило в Толстом. Роман из эпохи Петра всё не складывался. Зато зрела «Анна Каренина». В конце марта 1873 года Софья Толстая запишет: «Начал он писать роман из жизни частной и современной эпохи» (подробнее здесь).

Вынашивание текста «Карениной» можно рассматривать как развитие того самого кризиса, который остро проявился в Арзамасе, а писание романа было его преодолением. Отправив Анну под паровоз, Толстой как бы преодолел в себе этот ужас. И в этом смысле Анна — коза отпущения, в которую писатель поместил свои психологические проблемы, то, что позднее выплеснется в «Исповеди» (влечение к суициду). Пережитый в Арзамасе ужас воплотился в истории Анны. Её самоубийство спасло от самоубийства писателя. Анна — это та часть души Толстого, которая была поражена устремлением к смерти. А что касается Левина (который в романе всё хочет покончить с собой, но прячет от себя ружьё), то он как раз похож на героя «Исповеди». Он, собственно, и есть этот герой, исповедующийся Лев Николаевич, наивная часть души Толстого, образованец и богоискатель. Но никак не Толстой. Софья Андреевна, прочитав роман, заметила: «Лёвочка, ты — Левин, но плюс талант».

Насколько известно, писательский талант — это умение разделить себя на Анну, Левина, других персонажей и выстроить между ними взаимоотношения так, чтобы получилась «Анна Каренина». Мучительный процесс, если судить по тому, что происходило с Толстым во время писания этого текста. Но и терапевтический. Толстой в ходе писания стал приходить в себя. Это, как говорил Баратынский, «болящий дух врачует песнопенье». Врачует и писателя и читателя. Если, конечно, врачует. Скажем, «Исповедь» (в отличие от «Войны и мира» или «Анны Карениной») вряд ли кого-нибудь сможет уврачевать. А вот загнать в депрессию может. Ибо там нет катарсиса, там только мрак и в нём слабый проблеск надежды.

Расхожее представление о якобы безнравственности Толстого исходит из его ранних дневников, которые он сохранил для того, чтобы все (кто их прочитает) знали, какой он был в молодости гадкий, безнравственный, но вот, дескать, и такого «жалкого» человека не оставил Бог. Это крайняя степень морализма, обострённой совестливости, а мы воспринимаем это как безнравственность. Но если мы ошибаемся в наших представлениях о Толстом в таких вроде бы очевидных вещах, как мы можем говорить, что понимаем его прозу, философию? Если мы сомневаемся в такой вещи, как супружеская верность Толстого, то как же мы должны относиться к его нравственной проповеди? Стало быть, Толстой был лгун и лицемер?
Павел Басинский: «Я не выдвигаю версий. Я хочу показать, как это было...»

Толстой рассматривал «Исповедь» как подводку к своим богословским сочинениям. Она заканчивается словами «и я проснулся». А «Критику догматического богословия» начинает он так: «Я был приведён к исследованию учения о вере православной церкви неизбежно». И в результате многие думают, что в Толстом проснулся (или родился) критик церковного христианства. На вид это так и есть. Толстой погружается в дебри религиозной проблематики. Вслед за «Критикой» (1880) пишет «Краткое изложение Евангелия» (1881), а потом «В чём моя вера» (1884). Первые две книги довольно сухи и теоретичны, а вот «В чём моя вера» — история души, абсолютно живая книга. В ней шаг за шагом рассказано о том, что происходило с человеком, когда он вникал в существо христианского учения: думал, сопоставлял, писал…

«Но внутренняя работа моя, та, про которую я хочу рассказать здесь, была не такая. Это не было методическое исследование богословия и текстов Евангелий, — это было мгновенное устранение всего того, что скрывало смысл учения, и мгновенное озарение светом истины. Это было событие, подобное тому, которое случилось бы с человеком, тщетно отыскивающим по ложному рисунку значение кучи мелких перемешанных кусков мрамора, когда бы вдруг по одному наибольшему куску он догадался, что это совсем другая статуя… Это самое случилось со мной. И вот это-то я хочу рассказать». Иными словами, после долгих и тщетных усилий что-то понять, с Толстым приключилось мгновенное озарение, сатори.

То, что он тогда понял, известно под именем «непротивление». Однако это не совсем то (и даже совсем не то), что под этим термином обычно понимают. Давайте вникнем. Толстой говорит, что в Евангелии его с детства больше всего трогало и умиляло «то учение Христа, в котором проповедуется любовь, смирение, унижение, самоотвержение и возмездие добром за зло». К этому он и вернулся, когда уже взрослым человеком, как Левин (или герой «Записок сумасшедшего»), вновь обратился к православию. Однако скоро заметил, что эта дорогая ему «сущность христианства не составляет главного в учении церкви». Более важным, как видел Толстой, церковь считает «смысл догматический и внешний». Это смущало.

К тому же ему неясны были многие места Евангелия. Он хотел исполнять буквально то, что там сказано, и думал, что может это исполнять. А ему говорили, что изречения Иисуса — лишь идеал, что человек своими силами не может достигнуть этого совершенства, что нужно молиться и просить сил для его достижения. «Я не соглашался с этим, потому что мне всегда казалось странным, для чего Христос, вперёд зная, что исполнение его учения невозможно одними силами человека, дал такие ясные и прекрасные правила, относящиеся прямо к каждому отдельному человеку». В общем, человек хотел исполнять правила, а ему говорили: нет, это невозможно, чтобы достигнуть такого совершенства, надо верить и молиться. Чтобы Бог дал веру. Но Толстой мало верил и потому не мог молиться. Хотя и знал, что без молитвы веры не будет. Порочный круг.

И вот как он его разорвал: «Место, которое было для меня ключом всего, было место из V главы Матфея, стих 39-й: «Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь злу». Я вдруг в первый раз понял этот стих прямо и просто. Я понял, что Христос говорит то самое, что говорит. И тотчас не то что появилось что-нибудь новое, а отпало всё, что затемняло истину, и истина восстала предо мной во всём её значении. «Вы слышали, что сказано древним: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь злу». Слова эти вдруг показались мне совершенно новыми, как будто я никогда не читал их прежде». О чём это он? А вот о чём: «Прежде, читая это место, я всегда по какому-то странному затмению пропускал слова: а Я говорю: не противься злу. Точно как будто слов этих совсем не было, или они не имели никакого определённого значения».

Вообще-то в синодальном издании Евангелия сказано «не противься злому». А «не противься злу» — это перевод с греческого самого Толстого. Смысл чуть иной, но серьёзного искажения нет. Да и стоит ли обращать внимание на такие мелочи, когда вокруг слов «не противься злому» образовалось столь плотное облако гипноза, что долгие годы писатель просто не видел эти слова. И не он один. Толстой рассказывает: «При беседах моих со многими и многими христианами, знавшими Евангелие, мне часто случалось замечать относительно этих слов то же затмение. Слов этих никто не помнил, и часто, при разговорах об этом месте, христиане брали Евангелие, чтобы проверить — есть ли там эти слова». Будто какая-то сила запрещает их видеть. Неужто какой-нибудь лукавый?

Дальше: «Также и я пропускал эти слова и начинал понимать только со следующих слов: «И кто ударит тебя в правую щёку... подставь левую...» и т.д. И всегда слова эти представлялись мне требованием страданий, лишений, не свойственных человеческой природе. Слова эти умиляли меня. Мне чувствовалось, что было бы прекрасно исполнить их. Но мне чувствовалось тоже и то, что я никогда не буду в силах исполнить их только для того, чтобы исполнить, чтобы страдать». Между тем многие считают, что в страдании соль христианства. И самое забавное, что приписывают желание пострадать самому Толстому, считают, что его идея «непротивления» — это, собственно, и есть учение о необходимости страданий. Как видим, это не так, хотя писатель даёт для такого толкования некоторые основания. В частности, его обращение к православию было окрашено странной идеей, что народ, мол, верит: «Чтобы жить по-божьи, нужно отрекаться от всех утех жизни, трудиться, смиряться, терпеть». Но ведь это не народ так верит, Лев Николаевич, это его заставляют так верить, чтобы вам было удобней его эксплуатировать (см. здесь).

Впрочем, со временем взгляды Толстого несколько скорректировались: «Теперь, когда я понял слова о непротивлении злу, мне ясно стало, что Христос ничего не преувеличивает и не требует никаких страданий для страданий, а только очень определённо и ясно говорит то, что говорит. Он говорит: «Не противьтесь злу; и, делая так, вперёд знайте, что могут найтись люди, которые, ударив вас по одной щеке и не встретив отпора, ударят и по другой; отняв рубаху, отнимут и кафтан... И вот если это так будет, то вы всё-таки не противьтесь злу. Тем, которые будут вас бить и обижать, всё-таки делайте добро». И когда я понял эти слова так, как они сказаны, так сейчас же всё, что было темно, стало ясно, и что казалось преувеличенно, стало вполне точно».

Разница ясна: одно дело — искать страданий ради того, чтобы только пострадать и тем самым иметь заслуги перед христианским богом, который и правда любит страдания (см. здесь), и совсем другое дело — двигаться к цели, не отвлекаясь на привходящие обстоятельства, не вязнуть в решении посторонних вопросов. Так спортсмен должен быть готов к травмам, если хочет достигнуть значимого результата. Пример, которым сам Толстой поясняет свою мысль, абсолютно недвусмыслен: «Точно так же, как отец, отправляющий своего сына в далёкое путешествие, не приказывает сыну — недосыпать ночей, недоедать, мокнуть и зябнуть, если он скажет ему: «Ты иди дорогой, и если придётся тебе и мокнуть и зябнуть, ты всё-таки иди».

Итак, Толстой понял, что «Христос нисколько не велит подставлять щёку и отдавать кафтан для того, чтобы страдать, а велит не противиться злу и говорит, что при этом придётся, может быть, и страдать». Отвлекаясь от христианства и немного осовременивая, можно сформулировать толстовское кредо о непротивлении так: не участвуй в делах мира. Отойди в сторону, пусть эти подзаконные (юристы, банкиры, бандиты) судят и грабят друг друга. Не участвуй в их играх, не верь в их посулы. У тебя своя жизнь, свой мир, свой путь. Исполняй их законы, чтобы они не смогли привязаться к тебе, плати налоги, не нарушай правил уличного движения. Если надо, подставь и щёку, отдай последнюю рубашку, но не участвуй в их кутерьме. Отдавай, чтобы не участвовать. Плати за свою свободу. Правовое государство? А ты чего хочешь — жить или судиться? Жить можно лишь вне системы, вне матрицы. Поэтому ищи и находи зоны свободы, которые ещё не охвачены ограничениями законов. Только там можно делать дела (кстати, и бизнес).

В сущности, Толстой не открыл ничего особенно нового. Его «непротивление» — обычная установка русского мужика (не зря же граф общался с народом), к которому вечно пристают всякие начальники. Да пусть пристают. А ты диплом — в унитаз, на рожу — побольше дури и делай вид, что не понимаешь, чего они от тебя там хотят. Доктрина избегания. И, само собой, эта доктрина вовсе не учит подставлять другую щёку на радость бьющему и отдавать последнюю рубаху. Она учит только не попадаться. Не доводи до того, что кто-то тебя начнёт обирать, а уж если довёл, то не трать благо жизни на сопротивление. Отдай им то, что они требуют, и беги, пока не попросили ещё что-нибудь.

Однако такая стратегия предполагает, что тебе есть куда бежать. Есть то, ради сохранения чего ты можешь отдать последнюю рубаху и подставить другую щёку. Что же это? Да «Царство Божие внутри вас», что же ещё… Проблема лишь в том, что это царство ещё надо найти и завоевать. А вот с этим у Льва Николаевича не всё в порядке. Зная о существовании этого царства, бывая в нём время от времени, он всё-таки постоянно возвращался в обыденность мира. Жена, дети, хозяйство — всё это, понятно, мешает уходу в себя. Но хуже всего то, что человек, который открыл нам глаза на непротивление злу и сформулировал доктрину избегания, вдруг предался общественно-политической борьбе, стал пропагандировать своё учение, бодаться с церковью и государством. То есть занялся ровно тем, чего по духу его же учения делать нельзя. Хотя бы потому, что Царство Божие внутри, а не вне нас.

Толстой, конечно, понимал, что с ним происходит неладное. Но что он мог сделать? Бежать? Он часто думал об этом. Например, в прощальном, но так и не отправленном письме к жене 1897 года объяснял, что ему, «как всякому старому, религиозному человеку, хочется последние годы своей жизни посвятить Богу». Расспрашивал знающих людей о способах перехода границы. Всё это было наивно, поскольку бежать ему надо было от самого себя. Та борьба, которую он отрицал своим тезисом о непротивлении злу, происходила внутри него, в душе. Вот дневниковая запись, сделанная 8 апреля 1909 года:

«Как хорошо, нужно, пользительно, при сознании всех появляющихся желаний, спрашивать себя: чьё это желание: Толстого или моё. Толстой хочет осудить, думать недоброе об NN, а я не хочу. И если только я вспомнил это, вспомнил, что Толстой не я, то вопрос решается бесповоротно. Толстой боится болезни, осуждения и сотни и тысячи мелочей, которые так или иначе действуют на него. Только стоит спросить себя: а я что? И всё кончено, и Толстой молчит. Тебе, Толстому, хочется или не хочется того или этого — это твоё дело. Исполнить же то, что ты хочешь, признать справедливость, законность твоих желаний, это — моё дело. И ты ведь знаешь, что ты и должен и не можешь не слушаться меня, и что в послушании мне твоё благо».

Эту внутреннюю раздвоенность, третирование бедного «Толстого» каким-то злым «я», наслаждающимся своей властью, обычно толкуют как высокое духовное достижение. А между тем это не что иное, как одержимость. Кто-то очень жестокий влез в душу писателя и диктует. Кто бы это мог быть? Скорей всего, тот, кто превращал живую мысль Толстого в толстовство. Конечно, что-то чужое и постороннее и всегда сидело в нём. Но во времена творческого расцвета писатель мог трансформировать эти взаимоотношения «я» и «Толстого» в текст, в диалог и таким образом разрешать внутреннюю борьбу (в данном случае могло бы получиться что-то вроде «Села Степанчикова и его обитателей»). А тут «Толстой» молчит, подавленный тартюфообразным «я». Можно сказать, не противится злу. И зло (разделение души пополам) явно торжествует.

Во внешней проекции внутренние отношения между «я» и «Толстым» можно разглядеть, например, в конфликте между Софьей Андреевной и Владимиром Чертковым за наследие Толстого. Речь не о том, кто из них прав, а кто нет, речь о борьбе между ними, которая делает конец жизни Толстого невыносимым. За месяц до бегства, получив от несколько потеснённого графиней Черткова жалобное письмо, Толстой записывает в «Дневнике для себя»: «Они разрывают меня на части. Иногда думается: уйти от всех».

Уход стариков и даже старух был действительно обыкновенным делом в крестьянских домах. Уходили на богомолье и просто в отдельные избушки. Уходили доживать свой век, чтобы не мешать молодым, не быть попрекаемым лишним куском, когда участие старого человека в полевых и домашних работах было уже невозможным. Уходили, когда в доме «поселялся грех»: пьянство, раздоры, неестественные половые связи. Да, уходили. Но не бежали ночью от старой жены с согласия и при поддержке дочери.
Уход или бегство?

Между тем болезненное желание Софьи Андреевны контролировать мужа крепчает. Она всё время ищет его завещание, держит двери в комнату открытыми, чтобы следить за каждым его шагом. В ночь на 10 ноября Лев Николаевич услышал в своём кабинете какие-то звуки, решил, что это опять жена что-то ищет, и не выдержал. Написал прощальное письмо и отправился на станцию Козлова Засека.

Быть может, тот ужас, который гнал Толстого, и не был сродни «арзамасскому ужасу». Но он точно был похож на ужас, который гнал Анну Каренину (внутренняя безысходность, порождённая внешними обстоятельствами, которые, в свою очередь, проистекали из психологической раздвоенности). Для Анны Толстой выбрал смерть на железной дороге (по тем временам это символ прогресса). Сам он умрёт через десять дней после своего бегства, на станции Астапово. Похоронят его в Ясной Поляне на мыске между двух оврагов, без официальных обрядов (он был отлучён от церкви). Но тот, кто открыл в себе Царство Божие, в обрядах и не нуждается.

Содержание темы:
01 страница
#01. Частный корреспондент.К столетию бегства Толстого
#02. Catok. Лев Толстой. Сто лет назад. А как звучит!
#03. Русский обозреватель. Великое кривое зеркало
#04. Яков Кротов. За графа против всех
#05. Эльвира Горюхина. Пассажир поезда № 12. Конечная остановка — бессмертие
#06. Newsru.com. Лев Толстой уничтожающе критиковал пьесы Антона Чехова
#07. Историческая правда. 09 Сентября 1828 - родился Лев Толстой, великий русский писатель
#08. Историческая правда. 20 Ноября 1910 - умер Лев Толстой
#09. Эдуард Лимонов. "Война и мир" : слюняво, сопли и слюни
#10. Историческая правда. 24 Февраля 1901 - опубликовано Определение Святейшего Синода об отлучении Льва Толстого от церкви
02 страница
#11. Игорь Буккер. Мельница заблуждений: анафема Толстому
#12 Правда.ру. ВРЕМЯ ЖИТЬ В РОССИИ Возвращение на Бежин луг
#13. Анастасия Рогова. Внук Толстого выбрал лучших писателей России
#14. Игорь Буккер. Ясная Поляна в руках Толстого
#15. Правда.ру. «ПИСАТЬ ИСТОРИЮ МОЖНО БЕСКОНЕЧНО…»
#16. Юрий Енцов. Достоевский в гостях у Толстого
#17. Правда.ру. ВЫШЛА КНИГА «НЕИЗВЕСТНАЯ АЛЕКСАНДРА ТОЛСТАЯ»
#18. Правда.ру. «Зеркалу русской революции» - 180 лет
#19. Вокруг света. Неудавшийся эмигрант: путешествия Льва Толстого
#20.

03 страница
#21.
#22.
#23.
#24.
#25.
#26.
#27.
#28.
#29.
#30.
04 страница
#31.
#32.
#33.
#34.
#35.
#36.
#37.
#38.
#39.
#40.
05 страница
#41.
#42.
#43.
#44.
#45.
#46.
#47.
#48.
#49.
#50.

Лев Толстой. Сто лет назад. А как звучит!
 

http://catok.livejournal.com/260826....385498#t385498

Nov. 21st, 2010 at 11:55 PM

Л.Н. Толстой "Не могу молчать"

" То, что вы делаете, вы делаете не для народа, а для себя, для того, чтобы удержать то, по заблуждению вашему считаемое вами выгодным, а в сущности самое жалкое и гадкое положение, которое вы занимаете. Так и не говорите, что то, что вы делаете, вы делаете для народа: это неправда. Все те гадости, которые вы делаете, вы делаете для себя, для своих корыстных, честолюбивых, тщеславных, мстительных, личных целей, для того, чтобы самим пожить еще немножко в том развращении, в котором вы живете и которое вам кажется благом.
Но сколько вы ни говорите о том, что всё, что вы делаете, вы делаете для блага народа, люди всё больше и больше понимают вас и всё больше и больше презирают вас, и на ваши меры подавления и пресечения всё больше и больше смотрят не так, как бы вы хотели; как на действия какого-то высшего собирательного лица, правительства, а как на личные дурные дела отдельных недобрых себялюбцев".

"Вообще благодаря деятельности правительства, допускающего возможность убийства для достижения своих целей, всякое преступление: грабеж, воровство, ложь, мучительства, убийства считаются несчастными людьми, подвергшимися развращению правительства, делами самыми естественными, свойственными человеку.
Да, как ни ужасны самые дела, нравственное, духовное, невидимое зло, производимое ими, без сравнения еще ужаснее".

"А сознавая это, я не могу долее переносить этого, не могу и должен освободиться от этого мучительного положения.
Нельзя так жить. Я по крайней мере не могу так жить, не могу и не буду.
Затем я и пишу это и буду всеми силами распространять то, что пишу, и в России и вне ее, чтобы одно из двух: или кончились эти нечеловеческие дела, или уничтожилась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не для меня уже делаются все эти ужасы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо, что я и не смею мечтать о таком счастье), надели на меня, так же как на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван, колпак и так же столкнули с скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул на своем старом горле намыленную петлю".

"Люди-братья! Опомнитесь, одумайтесь, поймите, что вы делаете. Вспомните, кто вы.
Ведь вы прежде, чем быть палачами, генералами, прокурорами, судьями, премьерами, царями, прежде всего вы люди. Нынче выглянули на свет божий, завтра вас не будет. (Вам-то, палачам всякого разряда, вызывавшим и вызывающим к себе особенную ненависть, вам-то особенно надо помнить это.) Неужели вам, выглянувшим на этот один короткий миг на свет божий - ведь смерть, если вас и не убьют, всегда у всех нас за плечами, - неужели вам не видно в ваши светлые минуты, что ваше призвание в жизни не может быть в том, чтобы мучить, убивать людей, самим дрожать от страха быть убитыми, и лгать перед собою, перед людьми и перед богом, уверяя себя и людей, что, принимая участие в этих делах, вы делаете важное, великое дело для блага миллионов? Неужели вы сами не знаете, - когда не опьянены обстановкой, лестью и привычными софизмами, - что всё это - слова, придуманные только для того, чтобы, делая самые дурные дела, можно было бы считать себя хорошим человеком? Вы не можете не знать того, что у вас, так же как у каждого из нас, есть только одно настоящее дело, включающее в себя все остальные дела, - то, чтобы прожить этот короткий промежуток данного нам времени в согласии с той волей, которая послала нас в этот мир, и в согласии с ней уйти из него. Воля же эта хочет только одного: любви людей к людям.
Вы же, что вы делаете? На что кладете свои душевные силы? Кого любите? Кто вас любит? Ваша жена? Ваш ребенок? Но ведь это не любовь. Любовь жены, детей - это не человеческая любовь. Так, и сильнее, любят животные. Человеческая любовь -- это любовь человека к человеку, ко всякому человеку, как к сыну божию и потому брату.
Кого же вы так любите? Никого. А кто вас любит?
Никто.
Вас боятся, как боятся ката-палача или дикого зверя. Вам льстят, потому что в душе презирают вас и ненавидят - и как ненавидят! И вы это знаете и боитесь людей".

31 мая 1908 года
Ясная Поляна

Великое кривое зеркало
 

http://www.rus-obr.ru/idea/652

« Идеи

http://www.rus-obr.ru/files/pictures/picture-44.jpg
Автор: Елена Лебедева в пт, 19/11/2010 - 11:39. /
http://www.rus-obr.ru/files/2472.jpg
100 лет назад, 20 (9) ноября 1910 года, умер Лев Толстой. Умер, так и не соединившись с Православной Церковью, от которой он был официально отлучен в 1901 году. Уже тогда отлучение Толстого от Церкви, против которой он вел кампанию нападок последние десятилетия своей жизни, было использовано для мощной антицерковной кампании «прогрессивной интеллигенцией».

А сегодня призывы о «реабилитации» Толстого обращаются к Русской Церкви довольно регулярно. И не случайно в 2006 году Церковь разъяснила устами своих представителей: «Святейший cинод лишь констатировал, что Толстой находится вне Церкви. Сам Толстой не хотел быть членом Православной Церкви, он никогда не раскаивался в своих воззрениях, которые поставили его вне Церкви, и зачастую высказывался оскорбительно как к отдельным ее представителям, так и к Церкви в целом».

Впрочем, не только в отношении к православию, но и в отношении к России Толстой оказался удивительным парадоксом. Великий русский национальный писатель стал фанатичным проводником антинациональных идей, антинационального начала в русской жизни. Парадокс, который еще ждет своего исследователя. Знаменитое изречение Ленина о зеркале русской революции вполне оправдано. Лев Толстой стал примером и своеобразным «моральным оправданием» отрицания России и ее православной культуры всевозможными современными сектантами и анархистами.
http://www.rus-obr.ru/files/userfiles/560860e2e686t.jpg
Репин И.Е. "Лев Толстой в комнате под сводами "

Но чему на самом деле учил граф Толстой и как он думал? За общими мифами о «ненасилии» скрывается, на самом деле, весьма и весьма неприятная сектантская философия. Толстой создал стройное философское утопическое учение, в котором изложил свое видение исторического процесса и его конечной цели — царствия Божия на земле. В строгом смысле Толстой не был верующим человеком — он не считал Иисуса Христа Богом и не верил в Его Воскресение, отрицал существование личностного Бога-Творца, бессмертной души, загробную жизнь и вообще всякую мистику. Он лишь признавал Бога как дух, как «начало всего», как «разумение жизни» и как духовное начало в человеке. Оттого его учение считается религиозной утопией: существование Бога, хотя и безличностного, признается, но его царствие должно наступить на земле, а не в загробном мире.

Отрицание традиционной религии стало отправной точкой для создания учения о государстве и обществе будущего, основанного на антихристианской доктрине Толстого. Еще в дневнике 1855 года Толстой пишет о желании основать новую религию, религию Христа, но очищенную от веры и таинственности, не обещающую «будущее блаженство, но дающую блаженство на земле». Через пять лет мысль обрела более зримый образ — «написать матерьялистическое Евангелие, жизнь Христа — материалиста». Этот замысел Толстой осуществил в своем главном богословском труде «Соединение и перевод четырех Евангелий», где предстало его собственное учение о царстве Божием на земле, которое он вложил в уста Иисуса Христа. Христос, по Толстому — обыкновенный смертный человек, гений, подобно моровскому Утопу ставший первооткрывателем «истины» и пострадавшим за нее на благо человечества — «евангелие Толстого» кончается смертью Христа на кресте. Все остальное было убрано как «ненужное», то есть не соответствующее разуму и придуманное «темными», невежественными людьми, создававшими евангельские тексты. Нет смысла приводить здесь суть антицерковного толстовского учения, за которое он был отлучен. Толстой считал Церковь порождением ненавистной ему «государственной цивилизации». Поскольку он считал физически невозможным Воскресение Христово и отрицал Его Божество, отсюда последовало отрицание всех церковных таинств, чудес, икон, почитания Богоматери, вероучения о личном бессмертии души и загробном мире.
http://www.rus-obr.ru/files/userfiles/a10395abd034t.jpg
Ян Стыка (Jan Styka) Портрет Л.Н. Толстого, 1908, и Лев Толстой, обнимающий Христа

И если Достоевский говорил, что русский человек не может быть не православным, то для позднего Толстого не существовало и самой России. Из антихристианского и антицерковного начала явилось антинациональное начало, разделившееся в толстовском учении на антигосударственную и антипатриотическую ветви. Государство Лев Толстой ненавидел как «организованное насилие», порожденное эксплуатацией человека человеком с незапамятных времен. Оно есть «богопротивная форма жизни» - антитеза царствия Божия на земле, противоречащее истинному христианству, ибо имеет армию, суды, храмы, собственность, подати, национальные границы. Государство, породив города, повлекло пролетаризацию крестьян, то есть их отрыв от благостной деревни. Города же представлялись Толстому как эпицентры ложной жизни, с промышленностью, вырабатывающей «вредные» и «ненужные» предметы, с расслоением людей на рабочих и богатых, живущих чужим трудом.

Оттого все, что исповедуется государством, ложно, начиная от «суеверия отечества» и кончая «суеверием цивилизации». Евангельские строфы «любите врагов ваших» Толстой истолковал как «врагов вашего отечества». Лжехристианство Толстого не знает «суеверных» понятий «отечества» и «патриотизма», национальных границ, соотечественников и иностранцев, войн и врагов, так как в заповеди непротивления злу насилием и любви к врагам оно учит не сопротивляться, не воевать и любить их, отдавая им то, за чем они пришли: «Вражеских народов, неприятелей не должно быть для вас. Если они воюют с вами - подчиняйтесь, делайте добро и не воюйте». Отсюда следуют запрещения государственных судов, присяги, вооружения, охраны границ, защиты Родины. Речь шла именно о принципиальном отсутствии отечества в «истинной» жизни: «Люди так привыкают к этому суеверию, что гордятся своей принадлежностью к России, Франции, Германии, хотя эта принадлежность ни на что им не нужна и ничего, кроме зла, не доставляет им". По Толстому, все люди - братья, и ложное понятие мифического «отечества» только разъединяет их. Отечество же есть ни что иное, как организованная государственная власть, вследствие чего оно самоликвидируется по мере осуществления христианской истины в мире: «Стоит только людям сознать свою, свойственную разумным существам свободу и перестать делать по требованию власти дела, противные их совести и закону, и не будет этих искусственных, кажущихся столь величественных соединений России, Британии, Германии, Франции, того самого, во имя чего люди жертвуют не только своей жизнью, но и свойственной разумным существам свободой... - и сами собою исчезнут эти ужасные кумиры, которые теперь губят телесное и душевное благо людей».
http://www.rus-obr.ru/files/userfiles/ead0bbccfe4ct.jpg
Репин И.Е. Пахарь. Лев Николаевич Толстой на пашне 1887

Государство и города совместно породили ложное, противоестественное разделение труда, возникшее из «лжи промышленности», которая направлена не на поощрение и улучшение земледельческого труда, а на производство ненужных предметов, к коим Толстой относил не только оружие, автомобили и женские наряды, но и игрушки, лекарства, железные дороги, - считая все это забавами праздных людей. Безусловно, что Толстой писал это в свое время, в котором подобная критика выглядела вполне оправданной, когда, говоря словами Толстого, труд производился одними, а потреблялся другими. Но Толстой был не критиком, а утопистом. Он не считал необходимым приобщать рабочего человека к произведениям его же труда и к благам цивилизации, сделать ему возможным получение образования, посещение музея, библиотеки, концерта, посадить за роскошный обеденный стол. Напротив, Толстой объявил все это заведомо ненужным, безнравственным, противоречащим «истинной жизни» и называл города «фокусами цивилизации» - цивилизация была очередным злом, которое породило государство, с ее псевдоценностями и ложными достижениями, противоестественными человеческой природе.

Антицивилизационное начало, порожденное антицерковным и антинациональным учением, стало естественным, логическим завершением толстовской мысли. Лев Толстой считал цивилизацию и мирным средством осуществления «государственного гипноза», привораживающего через искусство, науку, архитектуру, а главное, через Церковь и храмы. Это «зло» Лев Толстой ставил на первое место, тогда как проституцию - на последнее. Практически все дары цивилизации, к коим Толстой относил университеты, библиотеки, театры, художественные галереи, консерваторию, представлялись ему бесполезными и развращающими. Однажды Толстой в беседе с философом Н.Н.Федоровым в Румянцевской библиотеке, указывая рукой на книги в шкафах, с вызовом заявил, что «хорошо бы все это сжечь».
http://www.rus-obr.ru/files/userfile...b3a059t(1).jpg
Толстой как «литературный Атилла» выступил в поход против всей культуры порожденной государством, которую свел исключительно к социальному содержанию. Все надежды Толстой возложил на рабочий народ, чьим трудом эти ценности создавались - он же и покончит с этим злом. Рабочий, трудящийся человек, то есть живущий правильной жизнью, выступает в толстовстве как абсолютный критерий истинности. Все что ненужно и чуждо ему, все должно быть уничтожено, тем более, искусство, которое передает чувства праздных людей. К оным причислялись: «чувства чести, патриотизма, влюбления», которые «вызывают в человеке трудовом только недоумение и презрение или негодование». В обществе будущего из всего достояния мировой цивилизации следует взять лишь то, что «действительно полезно», а что касается промышленности, то будет налажено лишь производство орудий труда, нужных для работы земледельцев без отрыва их от земли.

Что же ждет человечество впереди, в образе царствия Божия на земле которое настанет по мере исполнения людьми «христианских» толстовских заповедей и которое противостоит мировой цивилизации? Толстой довольно тщательно выписал этот образ счастливого будущего, и здесь его вполне можно сравнить с великими утопистами, ужаснувшими мир. Они создавали свои фантастические острова и города, а Толстой избрал социальной формой всеобщего благоденствия крестьянскую земледельческую общину, то есть идеальное общежитие, основанное на взаимном соглашении, где главным является всеобщий труд.
http://www.rus-obr.ru/files/userfiles/7b27a923133ft.jpg
Пастернак Л.О. Лев Толстой в кругу семьи в "Ясной Поляне"

Этот идеал основан на толстовском понимании счастья и его пяти главнейших условий: 1) жизнь в единении с природой; 2) труд; 3) семья; 4) общение с людьми; 5) здоровье и безболезненная смерть. Будущее общество в образе крестьянской земледельческой общины обеспечивало человеку все эти пять условий. Насильственность же, свойственная утопии, у Толстого проявляется в нарочном упрощении жизни, ее намеренной однообразности, агрессивной примитивности, принципиальном сужении кругозора будущих граждан («ненужные знания»). Устройство этого будущего общества основано на признании земли общим достоянием, на отсутствии всякой собственности «вне своего тела», на основании особого разделения труда, и главное, на принципе «радостного чередования труда».

Вся жизнь проходит в самом разнообразном труде, строго распределенном в виде «чередования», где задействованы все возможности человека, выраженные в строении его физического тела. День человека делится на 4 «упряжки»: от пробуждения до завтрака, между завтраком и обедом, от обеда до полдника и от полдника до вечера (далее сон). Этим временным категориям соответствуют 4 рода трудовой деятельности человека: тяжелый мускульный труд, деятельность пальцев и кисти рук, то есть ремесленный труд, «деятельность ума и воображения» (искусство), и «деятельность общения с другими людьми». Все обозначенные упряжки производят 4 рода жизненных благ - получаемые от тяжелого труда (например, хлеб), ремесленного труда (одежда, обувь, утварь), произведения искусства и человеческое общение. День устроен так, чтобы задействовать все четыре природные способности человека, дабы производить все четыре рода жизненных благ. Понятие «личности» у Толстого, отвергнувшего христианскую человеческую душу, принципиально исключалось: «Все учение Христа в том, чтобы ученики его, поняв призрачность личной жизни, отреклись от нее и переносили ее в жизнь всего человечества...Учение же о бессмертии личной души не только не призывает к отречению от своей личной жизни, но навеки закрепляет эту личность».
http://www.rus-obr.ru/files/userfiles/eadb9e6a2d46t.jpg
Не существовало у него и темы одаренных людей. Особое отношение у Толстого было к профессиональному труду, основанному на личных склонностях и таланте человека. Он признавал его возможным, но считал такой труд жертвой ради общества, ибо никто не захочет лишать себя радостного чередования труда и особенно физического труда для занятия однообразным трудом профессиональным. Целесообразность же профессионального труда измерялась лишь степенью потребности в этом труде остальных членов общины. Если в обуви, сделанной сапожником, нуждается вся деревня, то поэзия или музыка, как увидим ниже, может быть никому не нужна.

Производство и потребление в толстовской утопии достаточно жестко регламентированы, ибо труд благотворно опрощает человека. Принципиально утверждается простейшее или нарочито опрощенное - от самой простой пищи вроде повседневных щей с черным хлебом до промышленного производства только того, что необходимо именно для земледельческого труда; все остальное попадает в обычный для Толстого разряд «ненужных» вещей. Искусству тоже надлежало стать упрощенным и опрощенным: Толстой утверждает его принцип как «всеобщность чувства», а, следовательно - краткость и ясность его выражения. Сочинение песенки, прибаутки и загадки, что доставит удовольствие трудовому народу, предпочиталось сочинению романа или симфонии для развлечения богатых людей. При этом Толстой категорически не признавал искусство как профессиональный труд - художник в будущем обществе не только лишался гонорара, но и обязывался пуще всех работать в поле, чтобы черпать оттуда материал для творчества. Любое другое искусство исключалось и порицалось, причем насколько широка была область отверженного и в чем состояла его суть, свидетельствует следующая толстовская цитата: «Искусство же, передающее чувства, вытекающие из отсталого, пережитого людьми, религиозного учения: церковное, патриотическое, сладострастное, передающее чувство суеверного страха, гордости, тщеславия, восхищения перед героями, искусство, возбуждающее исключительную любовь к своему народу или чувственность, будет считаться дурным, вредным искусством и будет осуждаться, и презираться общественным мнением».
http://www.rus-obr.ru/files/userfiles/40878bd9a7d1t.jpg
Нестеров М.В. Портрет Л.Н.Толстого 1907

Для скорейшего осуществления этого социального идеала Толстой призывал людей следовать «религиозным» заповедям, перестать участвовать в насилии, то есть в государственной жизни, осознанно покидать города и оседать на землю мирными крестьянскими общинами, претерпевая любые мучения ради будущего. Замысел Толстого был предназначен для всего человечества, а русскому народу предстояло лишь начать великое дело. Интересно, что Толстой отчасти схож с Лениным в оценке текущего периода, в ожидании скорого всемирного переворота и в понимании роли русского народа. Если Ленин считал Россию слабым звеном в цепи мирового империализма, то Толстой полагал, что у русского народа есть огромные преимущества в деле почина этого переворота, поскольку в отличие от Европы у него сохранился земледельческий строй, и он в состоянии себя прокормить.

Грядущий же исторический переворот у Толстого выглядит как мирный, но неминуемый переход человечества к новому, безгосударственному обществу на принципах истиной жизни. Со временем такие крестьянские общины, развиваясь повсеместно, и не имея этнических, территориальных, религиозных и прочих цивилизационных различий, могут составить новое целостное образование вместо национального государства и войти «вследствие единства экономических, племенных или религиозных условий, в новые, свободные соединения, но совершенно иные, чем прежние - государственные, основанные на насилии».
http://www.rus-obr.ru/files/userfiles/5042dff09c77t.jpg
Лев Николаевич Толстой на смертном одре 7 ноября 1910

И еще один исторический феномен - отношение к Льву Толстому русского общества. Конечно, не все огульно рукоплескали ему, но у подавляющего большинства он вызывал восхищение. Безусловно, Толстой был живым символом протеста против сложившихся общественных отношений, и, по словам Мережковского, олицетворял веру в то, что царствие Божие на земле будет. Русская интеллигенция поддерживала его за проповедь «истинного», «жизненного» христианства в противовес «казенному» православию. Но бурное ликование и поздравления общественности после отлучения Толстого от Церкви свидетельствовали об очень грозном симптоме. Отношение к Льву Толстому большинства интеллигенции знаменует тот глубочайший национальный кризис в предреволюционной Россия, и прежде всего кризис русского сознания.

Были и противники толстовского учения, но это были единицы. Были те, кто тогда увидел в Толстом «яснополянского палача» человеческих душ, кто постиг рабскую сущность его учения, кто предупреждал о лжи его христианства и об истинности Православной Церкви. Были те, кто в 1913 году не дал поставить памятник Толстому на Миуссах, где в то время возводился благодарственный собор Александра Невского в память освобождения русских крестьян в 1861 году. Этот памятник работы скульптора Меркурова тогда поставили на Девичьем поле, а ныне он стоит во дворе толстовского музея на Пречистенке. По горькой иронии истории, когда Ленин узнал, что Толстого отлучали в Успенском соборе, он задумал поставить ему памятник в Кремле, на месте разоренного монумента государю Александру II Освободителю.

Лев Толстой как глубоко антинациональное и в то же время очень русское явление, действительно остался зеркалом, в котором Россия изучает и свои недостатки, и опасности для своего существования. Это и можно назвать уроками Льва Толстого.

Статья была написана для Русского проекта Единой России в ноябре 2007 года. Наш автор Елена Лебедева скончалась в мае 2010 года.

За графа против всех
 

http://www.grani.ru/Culture/Literature/m.183769.html

Библия начинается вовсе не с рассказа о грехопадении, как "Война и мир" начинается вовсе не со сцены в московском салоне. "Война и мир" начинается с Толстого, который уходит в кабинет, садится и пишет. Библия начинается с Авраама, который уходит из своего отечества, встречается с Богом Библии. Не ушел бы - не описал бы, да и не встретил бы.

Если бы на родине Авраама были газеты, основанные коммунистами, были литературоведы, воспитанные коммунистами, были священники, выращенные коммунистами, - что они написали бы об Аврааме? Ровно то, что пишут сегодня о Толстом в России к столетию ухода Толстого из Ясной Поляны и из жизни России. Из жизни России ушел Толстой, но не из жизни человечества, не из жизни вечной, и уж подавно не из Церкви. Как нельзя было отставить Ломоносова от университета, так нельзя было отлучить Толстого от Церкви.

Церковь как единство Бога с людьми начинается с Толстого. Он - именно он, а не Достоевский или Чехов - дал ответ на главный вопрос атеизма и богословия, на вопрос о смысле зла. Это единственный вопрос, который не дает человеку подойти к Богу, который заставляет человека оставаться на своей родине - в родном зле, в родном грехе, бессмысленном и беспощадном, зато дающем чувство безопасности и стабильности.

Ответ Толстого - это мир, написанный Толстым и очень напоминающий мир, написанный Рембрандтом. В этом мире видно зло, но нет проблемы зла. В этом мире не видно Бога и проблемы Бога, но есть Бог. Это мир наполнен светом Божьим и согрет Толстым. Этим мир Толстого отличается от мира богословов, который наполнен светом богословия и согрет теплом богословия - то есть бел и холоден, как мороженое. Только Толстой мог заявить, что все счастливые семьи счастливы одинаково, потому что уж он-то как раз живописал разнообразие человеческого счастья и стандартность человеческого зла.

Вот этого-то Авраама судят или хвалят те, кто не только не имеет смелости выбраться из спальника, но и полагает, что надо все человечество железной рукой загнать в спальник. Раньше они называли этот спальник счастьем коммунистическим, теперь счастьем православным, но спальник есть спальник, и главное в нем - закрытость. Эта закрытость и потрясает своей молнией в адрес тех, кто от нее уходит, будь он хоть Авраам, хоть Толстой. Наши спальники на все лады повторяют сказанное Бердяевым - что, мол, Толстой гениальный художник, но никакой религиозный мыслитель.

Нельзя быть гением в творчестве и нулем в религии. Справедливо и обратное утверждение: нельзя быть гением в религии и нулем в творчестве. Потому и злобятся на Толстого, что хотят подчеркнуть: мы, мол, гении от религии и потому имеем право судить Толстого религиозно, а про художества его мы молчим или даже присоединяемся к аплодисментам. Религиозный гений свящ. Тихон Шевкунов, выпускник иститута кинематографии и околочекистский игумен, смеет мнение о Толстом подавать. Как же, Шевкунов возглавляет патриарший совет по культуре, а Толстой никогда ничего не возглавлял. Шевкунов позволяет молиться о Толстом "в сердце" - хотя о сердце люди, которые, как Шевкунов, считают Толстого соучастником русской революции, знают еще меньше, чем об истории, и вместо сердца у них чернильница и сейф с партбилетами. Кто с революционерами - Толстой, обличавший насилие вообще и революционное насилие и терроризм в частности, или "бывшие" чекисты со своими духовниками, которые насильничали и воспитывали террористов во имя коммунизма без коммунистической этики до 1990 года, а после 1990 года - во имя православия без православной этики?

II

Люди, которые легко признают этический гений Толстого лишь для того, чтобы принизить Толстого как религиозного гения, возвысив себя, - эти люди так и не поняли, о чем Библия. Хоть Ветхий Завет, хоть Новый Завет - они не просто о Боге, но о Боге, Который восстанавливает справедливость, даже если уравновесить зло можно, только положив на другую чашу весов жизнь Сына Божия. Не меч, а Того, Кто отложил меч и понес - крест.

О Толстом нельзя сказать трафаретное "обостренная жажда справедливости", потому что жажда справедливости не бывает "обостренной". Она либо обостренная, либо - не жажда или, что еще хуже, жажда не справедливости, а мести и разрушения. Толстой жаждал абсолютной справедливости и потому сказал абсолютную религиозную истину: Иисус принес не мир, но меч, и этот меч человечество должно само переплавить на мир. С Божьей помощью, но - само.

Какая же парткомовщина все эти рассуждения о том, что "Церковь не имеет права", "Церковь не имеет возможности" признать Толстого членом Церкви. Ну как же - Толстой прямо сказал, что он не член Церкви! То ли дело мы - мы прямо сказали, что мы члены Церкви! Как будто все дело в прямоте сказанного, а не в весомости, обоснованности сказанного.

Когда Толстой кричал, что он не член церкви, он одновременно шептал в дневнике, что ему ближе те, кто Иверской суеверно молятся, чем те, кто суеверно молятся на науку или политику.

Когда наши "воцерковленные" кричат, что они - члены Церкви, а потому обязаны выносить Толстого из избы, они шепчут про себя: "Избавь нас, Господи, от толстых, а от Тебя мы и сами избавимся!"

Толстой умел писать и потому ни единого слова лишнего не написал в жизни. Если он писал, что не считает себя членом церкви, называющей себя православной, так он не зря вставил "называющей себя". Он не был членом Церкви, называющей себя православной, а других называющей всякими "сектантами", "либералами", "врагами святой Руси". Толстой был членом Церкви Христовой, и в раю многие из тех, кто не уместится на лоне Авраамовом, обретут радость на лоне Львином.

III

Религиозный и, более того, православный гений Толстого проявился во многом, здесь же можно ограничиться тремя пунктами.

Толстой один из немногих мистиков русского православия. Его мистицизм не истероидно-декадентский, как у Владимира Соловьева, и уж подавно не книжный, не спроецированный в 3D опыт чужих видений, как у тысяч православных интеллектуалов. Да, читать его дневники нелегко, но читать дневники любого мистика нелегко. Толстой - это мистическое восприятие пространства и времени, разглядывание их со стороны вечности. Конечно, тут прямая связь с его художественным и этическим гением. Пространство как зло и кошмар разъединения, рабства, ненависти - и время как возможность блага, объединения, обретения себя как личности и как члена человечества. Это одна из самых редких разновидностей мистического опыта, и тут Толстой стоит рядом с блаженным Августином, а кто будет третьим, это еще надо посмотреть.

Толстой мистик личного. Многие мистики говорили о том, что, погружаясь в Бога как в Свет, они оказывались в Боге как тьме, в Боге как абсолютном ничто, абсолютной тайне.

Толстой рвался к Богу как к Личности и мучился от того, что Бог открывался ему лишь как абсолютно безличное, как цельный кусок той безличности, которая в человеке содержится разрозненно и неполно. Только в том ли дело, что Бог не дал Толстому того опыта, который есть у каждого, хочется верить, новообращенного христианина? А может быть, дело в другом: Толстой как личность немножко необычного масштаба существо и критерии личности у него другие. От Бога Толстой требовал не доказательства Его доброты или красоты, а доказательства того, что Он, Бог, - личность. Чуда требовал! Потому что Толстой переживал личность как чудо, как явление в мире законного и закономерного свободы и любви. Редкое явление! Толстой считал, что Бог Себя вот таким - не явил. Но Толстой это считал лишь применительно к себе, а о других судил иначе, и видел явление свободы и любви в других. Себя же судил - и тут также проявилось не просто его христианство, но его принадлежность именно к русскому православию - так, как никаким нынешним и тогдашним смиренникам не снилось. У нас-то смирение на импорт, гордыня на экспорт, у Толстого же все было наоборот: против волков в православных шкурах - молодец, с молодцом Христом - и сам овца.

"Толстовство", "непротивленчество" потому и вызывало, и вызывает такое озлобленное, сатанинское сопротивление со стороны миллионов и верующих, и неверующих, что это - мистическое откровение, а не социально-политическая программа. Как можно молиться Богу Библии, забывая о том, что это - Бог мира? "На земле мир" - это основное, это глубина и высота Библии, это Христос, а "не мир, но меч" - это горькая шутка Христа над бесчисленными меченосцами, которые сперва на Него набросились и распяли Его, а потом от Его имени набросились на других и распинали неверующих в Распятие.

Кто верует в Распятие как высшую разновидность меча ("Меч и крест - одно"), тот кто угодно - боевик, охранник, силовик, но не мистик. Толстой пережил Бога как мир, как "шалом" - и потому он куда более христианин, чем нынешние и прошлые полковники всех мастей, которые переживают армию как Бога. Осторожнее надо быть тем, кто смеется над "пацифизмом" Толстого. Производители свеч небось смеялись над Эдисоном. Владельцы скаковых лошадей - над изобретателем автомобиля Кюньо. Да и нынче Кюньо не считают изобретателем автомобиля, потому что он, видите ли, не изобрел заодно двигатель внутреннего сгорания. Только вот когда горючее для этого двигателя кончится, что будет совсем скоро, кто будет смеяться? Когда кончится топливо у насилия и тьмы, кто над кем будет смеяться? А оно кончится, кончится - потому что смерть умирает, а Воскресение воскресает.
Священник Яков Кротов
23.11.2010 09:14

Пассажир поезда № 12. Конечная остановка — бессмертие
 

http://novayagazeta.ru/data/2010/135/28.html

В Астапове (поселок Лев Толстой) поминали Толстого

Фото Галины Устюговой, Николая Повзуна
http://novayagazeta.ru/ai/article.942385/pics.1.jpg
Митинг памяти
Фото Галины Устюговой, Николая Повзуна
http://novayagazeta.ru/ai/article.942385/pics.2.jpg
Паровоз поезда № 12
Фото Галины Устюговой, Николая Повзуна
http://novayagazeta.ru/ai/article.942385/pics.3.jpg
Культурно-образовательный центр. Экспозиция «Запечатленное слово»
Фото Галины Устюговой, Николая Повзуна
http://novayagazeta.ru/ai/article.942385/pics.4.jpg
Комната в доме И. Озолина, в которой умер Лев Толстой

Автобус из Москвы, следовавший в поселок Лев Толстой, опаздывал. Директор музея Виталий Ремезов стоял на крыльце Дома культуры. Здесь и произошел его разговор с десятиклассником Виталием Пермяковым о Толстом.

Виталий сказал, что его любимое произведение — «После бала», а еще у него есть много вопросов, но нет билета, чтобы попасть на доклад Курбатова о Толстом. Директор музея провел юношу в зал, где проходил Форум, посвященный 100-летию со дня смерти писателя.

Левтолстовцы, как часто себя называют жители поселка, сращены с именем писателя настолько, что это сразу бросается в глаза. Насыщенность памятного трагического дня определялась не только грандиозным представлением мемориального комплекса, куда входят дом начальника станции И. Озолина, где семь последних дней жизни провел писатель, отреставрированный вокзал с прилегающим ансамблем строений, блистательный культурно-просветительский центр, но и тем, что можно назвать готовностью жителей поселка принять все это как часть своей личной, частной жизни.

Именно эта, вторая составляющая памятного дня позволяет назвать происходившее в Астапове глубоко народным действом. В подлинном, толстовском смысле этого слова.

Осмыслить весь объем работ невозможно. Чего стоит одна брусчатка, которой выложен перрон. Проведен капитальный ремонт дорог (3165 кв. м), выложены тротуарной плиткой пешеходные дорожки (947 кв. м). Отремонтированы жилые дома на территории мемориального комплекса. Территории других жилых домов благоустроены, разбиты газоны, клумбы. Приведены в порядок скверы. Смонтировано новое уличное освещение. Наконец, спасен дом начальника станции, последняя обитель Толстого. Он подлежал сносу, поскольку жучок проел стены и фундамент.

Густой туман, разряженный светом дивных фонарей, придавал событию некую мистическую силу, словно само пространство стало не фоном, а активным участником события.

Памятный день содержал несколько кульминаций. Это, бесспорно, проход легендарного паровоза поезда № 12, пассажиром которого был Лев Николаевич. Это — открытие Международного толстовского форума и слово Валентина Курбатова о Толстом. «Осмелившийся быть» — не только название доклада, но и доминанта всего происходящего в поселке. Сокровенное слово о подлинности того, кто «смущает нас слишком простой философией, потому что стоял при начале мира, когда сложность еще не была выдумана, чтобы отгородиться от Бога».

«Если не только художественная работа собрала всю Россию, то что еще?» — спрашивает ученый. И отвечает: «А вот, кажется, жизнь и собрала». Точнее не скажешь.

Она, жизнь, и сегодня собрала всех нас. Та жизнь, которая открывается во всей полноте и единственности для каждого из нас. Именно здесь, на астаповской земле, дух был освобожден, и суетному хода дано не было.

Не обойдет Курбатов и той трещины, которая не заживает в каждом сердце, — отношения Толстого и церкви. Скажет о возможной готовности развязаться узлу, «который стягивал мятущийся дух». Не слу-чи-лось!

Скажет с болью и тревогой о тех последних толстовских вопросах, которые есть вопросы не частного человека. Вопросы нации. «Это было поручение нации, всегда находившейся с Богом в особенных, до дерзости, отношениях». Это были и наши вопросы, да мы боялись их задать вслух.

И, наконец, открытие культурно-образовательного центра с великолепными залами, фондами. Все это свидетельствует о блестящих перспективах: международные семинары, дискуссии, обмен студентами, учениками. Мастер-классы. Материальная база готова.

* * *

Гости из Москвы и Тулы покидают поселок Лев Толстой. Поздним вечером в гостиницу приходит пожилой мужчина, который не решился уехать домой в Воронеж.

— Как-то сразу Толстой не отпускает. Не могу уехать, — говорит Юрий Иванович.

Толстой действительно не отпускает. Удивительно, но многие точно помнят дату первой встречи с Толстым, которая определила дальнейшую жизнь.

— Раньше профсоюз хорошо работал. Повезли нас в июне 1972 года в «Ясную Поляну». Там все и состоялось.

Юрий Иванович убежден, что без знания позднего периода («Путь жизни», «Круг чтения» и так далее) нет понимания творчества Толстого. И он рассказывает обо всем.

Главная примета левтолстовцев: у них всегда есть вопросы о Толстом. Те самые, которые сопровождают всю жизнь. И многие из них, если можно так выразиться, относятся к числу последних. Не решаемых.

Повар Надя, технолог Валентина, уборщица Елена, работающая на трех работах, чтобы наскрести на пенсию, задают неудобные вопросы. Да и не ответишь на них, если честно сказать…

Как относятся ко всем изменениям в поселке?

— Да, воздалось Льву Николаевичу. Этот день — воздаяние, — говорит Валентина. — Нас стереть с лица земли нельзя. Будем жить. Толстой нас защищает.

Все мы знаем, какое у народа отношение к большим финансовым тратам, связанным с каким-либо памятным событием: «Лучше бы людям деньги дали».

Здесь таких суждений нет, потому что восстановленное как мемориальный комплекс задело жизнь каждого жителя. Преображение случилось со всем поселком. Музей — как градообразующий фактор. И пусть все часы внутри вокзала и на перроне показывают всегда одно и то же время — 6 часов 5 минут, вокзал служит сегодняшнему дню. И не только пассажирам…

Три девятиклассника и один десятиклассник пришли в здание вокзала. Ярко горят люстры, новехонькие мягкие сиденья, портреты тех времен и вся история приезда писателя в Астапово. Вокзал — как территория культуры, а железная дорога — та самая транспортная артерия, которая свяжет тебя со всем миром. Зримо скажет тебе, что ты не один.

Что с того, что до Ельца ходит один вагон и взять на него билет не так-то просто. Люди с грустью говорят, что движение зимой прекратится.

Я спросила мальчиков о цели их прихода.

— А куда еще идти? Здесь красиво.

День второй

21 ноября. Утро. Кафе «Хуторок» закрыто. Такое ощущение, что сегодня всюду замки после вчерашних открытых дверей. Наталья, одна из хозяек кафе, впускает меня. Ничего, кроме чая, нет. Но есть беседы о Толстом.

Валерий. Работает в газовой сфере.

— Это я запомню на всю оставшуюся жизнь. На фасаде паровоза большой портрет Толстого. И все это мчится на тебя. Неостановимо.

Валерий живет в доме, который был отремонтирован капитально.

День. Автостанция. Автобус идет на Чаплыгин. Спрашиваю немолодую женщину, как она относится к Толстому.

— А что это значит, как отношусь? Мое мнение сложилось однажды и навсегда. Все с «Филиппка» началось. Так вот и идет.

— Как вам преображение поселка?

— Да я здесь не живу, но радуюсь за других. Люди просыпаются, а кругом красота.

О чем бы ни говорила Сима, улыбка не сходит с уст. Она все еще красива, хотя зубов почти нет.

— Вот слушай, вхожу в автобус, а водитель: «Мать, сколь билет твой стоит?» — «А ты разве не знаш?» — спрашиваю. «Да я не знаю, сколько с тебя взять. Бедна ты больно, мать», — и Сима заливается смехом.

Потом спрашивает: «Ты не знаш, сколь денег у него было, когда он к нам заехал?». Он — это в поселке всегда Лев Толстой.

— 50 рублей, — говорю.

— Ну и в чем тогда счастье, скажи мне?

Я не успеваю сказать, в чем счастье, потому что автобус увозит Симу в Чаплыгин, хотя ей надо было ехать в Ивантеевку, где похоронен муж.

* * *

Вокзал. На мягкой скамье сидит мужчина. Он из тех, кому можно дать и 20, и 50 лет.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю.

— Жду вагон на Елец, хотя ехал лично к графу Льву Николаевичу. Почему музей закрыт? — в голосе гневные нотки.

— Да они вчера замотались. Сегодня отдыхают.

Его зовут Григорий. Он ехал в Москву в издательство за документами. Завернул в Константиново, к Есенину. Намеревался заехать к Тургеневу в Орловскую губернию.

— Да понял, что для долгих прогулок башмаки мои не приспособлены.

Дорога привела его в поселок. Он попросил сфотографировать его на фоне картины «Лев Толстой на пашне». Еще один снимок на перроне у часов с неизменной цифрой — 6 часов 5 минут.

Он рассказал о своих друзьях. Все они почитатели Толстого.

Своего дядю-фронтовика Федора Сухова тоже называет толстовцем. Федор Сухов написал стихотворение, которое называлось «9 сентября». Племянник помнит первые две строчки:

День рожденья Толстого на просторах России.

Вроде больше простора, больше утренней сини.

Раздался паровозный гудок. Ощущение, что именно такой гудок слышали Анна Каренина и Катюша Маслова. Здесь, в Астапове, от паровозного гудка сжимается сердце. Он, Лев Толстой, скажет врачу железнодорожной амбулатории Л. Стоковскому, заполнявшему карточку на проживание: «Пишите — пассажир поезда № 12. Все мы пассажиры в этой жизни».

Вот она, разгадка мощного ощущения дороги в Астапове: да, это реальное железнодорожное полотно, но это и символ жизненного пути, который имеет свое начало и свой конец.

День третий

Все это время из головы не уходила мысль: а как живут дети поселка Лев Толстой? Какое место в их жизни занимает писатель, считавший школу и работу в ней важным делом своей жизни?

Он, знавший: спасение России — в воспитании детей. Был искус — дать урок по Толстому. И страх, что можешь завалиться на первом слове. Я вошла в школу № 42, носящую имя Льва Толстого, что называется, с улицы.

Директор школы Валентина Алексеевна не без удивления выслушала мою просьбу и тут же пригласила учительницу русского языка и литературы Маргариту Ивановну.

Через урок я войду в толстовский зал, как здесь говорят. Великий труд учителей, подбиравших каждый документ при смене музейной экспозиции. Копии первых телеграмм, в которых имя Толстого не упоминается. Просто: «Москва. «Русские ведомости». Срочно. Скончался».

Здесь, в 10-м классе, я кожей ощутила, что нахожусь в диалоге с теми, кто еще не приступил к изучению «Войны и мира», но одарен тем знанием Толстого, источник которого в самой жизни. Вспомнилось мне, как я бродила со своими студентами по деревням — мы читали Пушкина. И вот тогда нам пришла шальная мысль: а что если Пушкин дан нам до нашего рождения? Столь естественным казался приход в крестьянскую избу с «Пиковой дамой» или «Сказкой о рыбаке и рыбке».

С Толстым, по-видимому, та же история. Вот сидят передо мной заключенные женской колонии № 32 Перми. Задаю вопрос, который мучил Толстого: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно моей смертью?» А если потребность человека в счастье законна, то в чем оно? И когда они отвечают мне словами Дмитрия Оленина: «Счастье в том, чтобы жить для других», — я знаю, что это открытие сделано до чтения Толстого. Потому что мучительные размышления Толстого обрели свою жизнь как наши собственные. Как результат работы нашей мысли. Ученица моего нового класса Ира Брянскина напишет: «Не факт, что без Толстого мы были бы лучше. Благодаря ему в нашем мире все-таки много добра и любви».

«Вопросов много. Вопросов до ужаса банальных, на которые Толстой уже неоднократно отвечал в своих произведениях. Наше счастье в том, что мы не лишены возможности задать вопрос Льву Николаевичу и получить ответ» (Катя Полякова).

Им не нужно посредника. У них есть свой ход к Толстому.

Больше того, они обладают главной способностью — слышать толстовский вопрос. Вопросы Толстого это и есть их вопросы. Вот где мое самое большое открытие в десятом классе поселка Лев Толстой. Они хотят знать: «Проникло ли желание быть самим собой настолько сильно, как он этого хотел» (Надя Найденова).

«Случай, когда Толстому приходилось (и удавалось) отвечать любовью на зло» (без подписи).

«Как простому смертному удается жить для других? Как сдержаться от соблазна?» (Юлия Пчельникова).

«Наш поселок — последняя пристань его дел и мыслей» (Елена Булычева).

Иногда формулировки совпадают с бунинским определением астаповского этапа как разъясняющей последней точки.

Каждый, кто войдет в класс левтолстовской школы, должен знать: ученики здесь — твои собеседники, а не объект обучения.

Звонок прозвенел некстати. Они попросили учительницу истории отдать свой урок. Вот тогда я и получила почти исповедальные истории.

* * *

Виталий Пермяков семь лет прислуживает в Троицкой церкви. Хочет стать священником. У Виталия есть вопрос, который мучает его.

«Оглянись! А что ты сделал? Что бы я сказал умирающему человеку? Не спрашивайте меня. Да, как человек он умер, но он оставил великое наследие! Которое, не дай Бог, мы потеряем. Что останется после нас? Хочу сказать о том, что оказалось для меня в Толстом главным: «Тихая семья и полное растворение в людях». Вот!!! Вот истина счастья. Вот чему я хочу посвятить свою жизнь!».

«В детстве мы с мамой раздумывали над смыслом жизни. Однажды, идя по улице, она задала мне вопрос: «Данила, я хочу, чтобы ты вырос и ответил мне на вопрос, зачем мы живем. Если ты на него ответишь, я буду счастлива. Ты — мой ребенок, теперь это и твой вопрос, твоей жизни. Ответив на него, ты будешь счастлив». Лев Николаевич ответ заключил в своих произведениях. Я также попытаюсь найти его. Даже если для этого потребуется вся жизнь» (Даниил Конечный).

А потом меня пригласили одиннадцатиклассники на свой урок. Их волнует не только сам вопрос, но и те основания (интеллектуальные или жизненные), которые породили вопрос у Толстого.

Саша Пахомова, победитель Всероссийской олимпиады школьников по литературе (апрель 2010 года), предваряла свои вопросы фразой: «Что же должно было произойти в жизни Толстого, чтобы…» Для меня несомненно: я вернусь в эти классы.

А теперь о главном: как бы ни были масштабны дела, уже сделанные в поселке Лев Толстой, без включения в эту деятельность школы и левтолстовских детей проект не будет полным. Как нет полноты толстовского гения без яснополянской школы и тех педагогических идей, которые лежат в основании мировой гуманистической педагогики.

P.S. Беру билет на Елец. Кассир Наталья предлагает на выбор: «Боковые места. 53-е — это второе купе возле проводников, 39-е — второе от туалета. Ничего лучшего нет».

Вдруг она останавливается, и мы с ней почти в один голос: «А он-то как ехал?! И мужики с мешками, и бабы с кошелками, дети сопливые, а ведь граф». Я беру место у туалета. Сверять каждый свой шаг не получится, но помнить надо бы…

Вокзал. Два пенсионера-машиниста беседуют.

— Сейчас битый час по радио говорили о Толстом, и знаешь, что сказала журналистка? Писателя привез паровоз из серии «Л».

— Да ну! Его же «овечка» привезла. Кто ж этого не знает?

— До «Л» еще много чего было. Помнишь, «щука» была? А на «овечке» мы не ездили.

— Ты понимаешь, какую ложную о нем информацию дают? — не унимался машинист.

— Дак, поди, про «овечку»-то всякий знает. Чего ты убиваешься?

Эльвира Горюхина

01.12.2010

Лев Толстой уничтожающе критиковал пьесы Антона Чехова
 

http://newsru.com/cinema/13jul2011/tolstoy_chekhov.html

The Guardian открыла британцам глаза: Лев Толстой уничтожающе критиковал пьесы Антона Чехова
время публикации: 13 июля 2011 г., 12:27
http://image.newsru.com/pict/id/1391...0713123305.gif


The Guardian обратила внимание британских читателей на неизвестный им доселе факт, что Лев Николаевич Толстой уничтожающе критиковал пьесы Антона Павловича Чехова

После выхода в свет биографии в документах "Воспоминания о Чехове", составленной Питером Секирином, который работал с письмами, дневниками и статьями родственников, коллег и друзей Антона Чехова и перевел их на английский язык, The Guardian обратила внимание британских читателей на неизвестный им доселе факт, что Лев Николаевич Толстой уничтожающе критиковал пьесы Антона Павловича Чехова.

Так, осенью 1901 года, когда Толстой отдыхал в крымской Гаспре, поправляясь после воспаления легких, к нему приехал Чехов, неоднократно навещавший больного. Софья Андреевна Толстая, супруга писателя, тогда записала в своем дневнике: "Был Антон Павлович Чехов и своей простотой и признанной всеми талантливостью всем нам очень понравился и показался близким по духу человеком".

Сам Чехов писал, что в его ранние литературные годы толстовская философия сильно его трогала, "владела мною лет семь, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода". Однако позднее Чехов в своих рассказах уже вел заочный спор с основными положениями толстовства.

Как пишет The Guardian, цитируя перевод на английский воспоминаний русского писателя и драматурга Петра Гнедича, тогда в Гаспре, прощаясь с Чеховым, Толстой сказал ему на ухо, что ненавидит его пьесы и что они еще хуже Шекспира, цитирует InoPressa.

На самом деле Гнедич после разговора с Чеховым записал следующее его высказывание: "Вы знаете, он не любит моих пьес, - уверяет, что я не драматург! Только одно утешение у меня и есть... Он мне раз сказал: "Вы знаете, я терпеть не могу Шекспира, - но ваши пьесы еще хуже. Шекспир все-таки хватает читателя за шиворот и ведет его к известной цели, не позволяет свернуть в сторону. А куда с вашими героями дойдешь? С дивана, где они лежат, - до чулана и обратно?"

Толстой же, критикуя чеховские пьесы, писал: "Я очень люблю Чехова и ценю его писание, но его "Три сестры" я не мог заставить себя прочитать. К чему все это? Вообще у современных писателей утрачено представление о том, что такое драма. Драма должна, вместо того чтобы рассказывать нам всю жизнь человека, поставить его в такое положение, завязать такой узел, при распутывании которого он сказался бы весь".

В 1900 году, побывав на спектакле "Дядя Ваня", Толстой записал в дневнике: "Ездил смотреть "Дядю Ваню" и возмутился. Захотел написать драму "Труп", написал конспект" (речь идет о замысле Толстым пьесы "Живой труп"). Он не признавал чеховской драматургии - "Чайку", "Три сестры", "Дядю Ваню". Они казались Толстому произведениями без действия, произведениями, герои которых лишь говорят о своих настроениях и переживаниях.

Что же касается повестей и рассказов Чехова, то в дневниках и письмах Толстого можно найти очень много положительных о них отзывов и упоминания, что Чехов был одним из любимейших его писателей. Толстой писал послесловие к чеховскому рассказу "Душечка", а в 1905 году даже составил список "30 хороших рассказов Чехова".

"Чехов - несравненный художник, - писал Толстой. - Да, да, именно: несравненный художник жизни... Главное же, он был искренен. А это - великое достоинство в писателе. И благодаря своей искренности Чехов создал новые, совершенно новые, по-моему, для всего мира формы писания, подобных которым я не встречал нигде. Его язык удивителен". И восторгаясь его мастерством, Толстой написал: "Чехов - это Пушкин в прозе".

Толстой считал, что Чехов пишет лучше всех русских писателей, и добавлял: "Даже лучше меня. Никогда у него нет лишних подробностей - каждая или нужна, или прекрасна".

09 Сентября 1828 - родился Лев Толстой, великий русский писатель
 

http://www.istpravda.ru/chronograph/5015/
Лев Николаевич Толстой родился (28 августа) 9 сентября 1828 года в Крапивенском уезде Тульской губернии, в наследственном имении матери – Ясной Поляне.

С детства Толстому были свойственны огромное самолюбие и желание достигнуть чего-то настоящего, познать истину. С 15-ти лет Толстой стал студентом Казанского университета, одного из лидирующих университетов того времени. Бросив университет, Толстой с весны 1847 года жил в Ясной Поляне.

В 1851 году, осознав бесцельность своего существования и, глубоко презирая самого себя, отправился на Кавказ в действующую армию. В Крыму Толстого захватили новые впечатления и литературные планы. Там он стал работать над своим первым романом «Детство. Отрочество. Юность». Роман был опубликован через год. Толстой стал литературной знаменитостью.

В ноябре 1855 года Толстой приехал в Петербург и сразу вошел в кружок «Современника».

В 1862 году Толстой женился на Софье Берс. В течение первых 10-12 лет после женитьбы он создает «Войну и мир», а затем «Анну Каренину».

Будучи широко известным, признанным и любимым писателем за эти произведения, сам Лев Толстой не придавал им основополагающего значения. Важнее для него была его философская система. Лев Толстой явился родоначальником движения толстовства, одним из основополагающих тезисов которого является Евангельское «непротивление злу силою». Вокруг этой темы в русской эмигрантской среде в 1925 году разгорелись до сих пор не утихающие споры, в которых принимали участие многие русские философы того времени.

В ноябре 1910 года Толстой, выполняя своё решение прожить последние годы соответственно своим взглядам, тайно покинул Ясную Поляну, отрёкшись от «круга богатых и учёных». По дороге он заболел воспалением лёгких и вынужден был сделать остановку на маленькой станции Астапово (ныне Лев Толстой, Липецкая область), где (7) 20 ноября 1910 года великий писатель Лев Николаевич Толстой и умер. Был похоронен в Ясной Поляне.

Источник: calend.ru
http://www.istpravda.ru/upload/media...ecff34cf9c.jpg

20 Ноября 1910 - умер Лев Толстой
 

http://www.istpravda.ru/chronograph/760/
В 1910 году на железнодорожной станции Астапово Рязанской губернии умер писатель, драматург, публицист, педагог и религиозный мыслитель, граф Лев Николаевич Толстой (1828-1910).
http://www.istpravda.ru/upload/media...7a29d976bb.jpg

"Война и мир" : слюняво, сопли и слюни
 

http://limonov-eduard.livejournal.co...rg/755299.html
December 12th, 11:57

Страна прочитала "Войну и мир" Льва Николаевича Толстого.
Теле-канал Культура ещё и демонстрировал нам чтецов, мы их видели с их книжками "Войны и мира".

Ну и как ?
Слюняво,сопли и слюни. И профанация искренности.

Кто-то, кто не читал роман, прочтёт теперь это большое, просто даже огромное произведение, написанное полторы сотни лет тому назад русским аристократом, графом.

Я почему-то помню о Толстом не "Войну и Мир",но, как молодой ещё граф Лев Толстой проиграл в карты две деревеньки вместе с крепостными.
В карты.

Потом он создал бессмертные произведения.

Я правда нестандартный читатель, признаюсь,что не выношу юбилеев, например.Такие некромероприятия как " Год Пушкина", или кого-там,да хоть кого год, вызывают у меня неприязнь. В эти годы отечественными гениями завладевают чиновники и слюняво вылизывают их до неприятного блеска.

"Война и мир" нужное для России произведение, но немало в нём слащавости и устарелого представления о человеке.И немало аристократического высокомерия по отношению к "малым сим", - народу-народишку, с которым смыкались в горькие для Отчизны дни нашествий, а когда беда проходила, опять проигрывали их в карты.

Подумайте, если всё было так хорошо и слюняво,и гармонично как в "Войне и мире", почему страшная революция 1917-го была подхвачена народом и с такой ненавистью уничтожал этот народ аристократов ? (А не надо было проигрывать их в карты, вместе с деревеньками!)

И сейчас многое неприятно в этом чтении, с благоговейным закатыванием глаз. Ноты натянутого примиренчества неприятны.

24 Февраля 1901 - опубликовано Определение Святейшего Синода об отлучении Льва Толстого от церкви
 

http://www.istpravda.ru/chronograph/2297/
http://www.istpravda.ru/upload/media...2dba0e859f.jpg
Определение Синода гласило: «Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая.

В своих сочинениях и письмах, в множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов православной Церкви и самой сущности веры христианской; отвергает личного живаго Бога, во Святой Троице славимого, Создателя и Промыслителя вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа — Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради человеков и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицает бессеменное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы Приснодевы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святаго Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Толстой непрерывно, словом и писанием, к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем неприкровенно, но явно пред всеми, сознательно и намеренно отторг себя сам от всякого общения с Церковию православною. Бывшие же к его вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем пред всею Церковию к утверждению правостоящих и к вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбию помышляют о том, что он, в конце дней своих, остаётся без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословений и молитв Церкви и от всякого общения с нею. Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины (2 Тим. 2:25[18]). Молимтися, милосердый Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви".

Аминь Ответ Толстого только подтвердил Определение Синода: "То, что я отвергаю непонятную троицу и не имеющую никакого смысла в наше время басню о падении первого человека, кощунственную историю о Боге, родившемся от Девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно справедливо. Бога же — духа, Бога — любовь, единого Бога — начало всего, не только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме Бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли Бога, выраженной в христианском учении".

Отклики общественности на эту переписку были разнообразны. Немало писем, полученных Толстым, содержали проклятия, увещевания, призывы покаяться и примириться с церковью, и даже угрозы. Особенно резко критиковал Толстого известный протоиерей Иоанн Кронштадтский: «Поднялась же рука Толстого написать такую гнусную клевету на Россию, на её правительство!.. Дерзкий, отъявленный безбожник, подобный Иуде предателю… Толстой извратил свою нравственную личность до уродливости, до омерзения… Невоспитанность Толстого с юности и его рассеянная, праздная с похождениями жизнь в лета юности, как это видно из собственного его описания своей жизни, были главной причиной его радикального безбожия; знакомство с западными безбожниками ещё более помогло ему стать на этот страшный путь, а отлучение его от Церкви Святейшим Синодом озлобило его до крайней степени, оскорбив его графское писательское самолюбие, помрачив ему мирскую славу… о, как ты ужасен, Лев Толстой, порождение ехидны…»

Мельница заблуждений: анафема Толстому
 

http://www.pravda.ru/science/useful/...oi_anaphema-0/
16 сен 2011 в 15:00
http://pravda-team.ru/pravda/image/a.../2/245412.jpeg
Со школьной скамьи многие полагают, что Русская православная церковь предала анафеме или отлучила от церкви великого писателя с мировым именем Льва Николаевича Толстого. Правы эти люди в одном — проблемы у Толстого были серьезные, и дело чуть было не дошло до анафемы или отлучения от церкви. Церковь не проклинает ни живых, ни мертвых.

Поводом к серьезным выводам послужила ХХХIХ глава романа "Воскресение", в которой писатель, описывая церковное богослужение, заменяет малопонятные старославянские слова на обыденные названия. Еретические — с точки зрения официальной Церкви — взгляды Толстого были давно и хорошо известны всем, кто читал его книги и публицистику. Но одно дело его, пусть и публичные, высказывания на этот счет в тесном кругу близких людей и даже статьи, но подобные пассажи с описанием церковной службы в романе самого читаемого автора в мире — этого Льву Николаевичу не могли спустить.

Так в чем же священнослужители обвиняли человека, который однажды признался в частном письме: "Жизнь у меня делает религию, а не религия жизнь".

В Определении Святейшего синода от 20-23 февраля 1901 года №557 с посланием верным чадам Православной Греко-Российской Церкви говорится о том, что граф "не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из Таинств — святую Евхаристию" и надругался "над самыми священными предметами веры православного народа". В Определении синода осуждались противное христианству лжеучение и "новый лжеучитель", который "проповедует с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской".

Синод объявил, что церковь "не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею". Слова "отлучение" и тем более "анафема" в Определении нет. Дипломатично говорится лишь об "отпадении". Однако при желании священники могли по своему усмотрению возглашать анафему "лжеучителю" Толстому.

Реакция толпы несколько напугала Толстого. Об этом он сам написал в "Ответе на определение Синода от 20-22 февраля и на полученные мною по этому случаю письма": "И если бы толпа была иначе составлена, очень может быть, меня бы избили, как избили несколько лет тому назад человека у Пантелеймоновской часовни".
http://pravda-team.ru/pravda/image/a.../1/245411.jpeg
По воспоминаниям очевидцев, Лев Толстой уходил от толпы почти бегом, хотя его скорее приветствовали, чем собирались бить, но писателя, наверное, смутила брошенная по отношению к нему кем-то фраза: "Вот дьявол в образе человека!" Толстому и его попутчику удалось сесть на извозчика, но сани продолжали хватать. Положение спас отряд конных жандармов, который отрезал толпу. Получал Толстой письма с угрозами и бранью, но сочувственных было все-таки больше.

Определение Синода возмутило прежде всего интеллигенцию и студенчество. И не только настроенное революционно. Чехов отмечал: "К отлучению Толстого публика отнеслась со смехом. Напрасно архиереи в свое воззвание всадили славянский текст. Очень уж неискренно". Но были и другие мнения, в том числе людей известных и авторитетных. Отец Иоанн Кронштадский называл классика литературы "апокалипсическим драконом", который "делается величайшим пособником дьяволу, губящему род человеческий, и самым отъявленным противником Христу". Накануне 80-летнего юбилея писателя, без малого за два года до смерти Толстого и в год своей собственной, Иоанн Кронштадский молился, чтобы Господь удалил этого злостного еретика с лица земли.

Неистовство Иоанна Кронштадского прямо-таки настораживает — неужели это говорит пастырь, которого на Руси почитают за чудотворца и праведника. Откуда столько злобы в священнике, столько грубости в его выражениях? Может, от зависти к личности, тоже пользующейся популярностью, или прав был писатель и философ Василий Розанов, который симпатизировал отцу Иоанну. Розанов полагал, что на Толстого отца Иоанна науськивали другие, он писал: "Ему (Иоанну Кронштадскому) указали 'перстом' на некоторые слова у Толстого и предложили 'осудить' его; он — осудил".

Любопытна точка зрения родоначальника русского космизма Н. Ф. Федорова: "Многоталантливый художник и ремесленник и совершенно бесталанный философ, Толстой не подлежит вменению. Ему очень бы хотелось поруганий, поношений, что придало бы ему ореол мученика, а он так жаждет дешевой ценой приобретенного мученичества". Не один только литературный критик Н. К. Михайловский считал Льва Николаевича "из ряда вон выходящим беллетристом, но плохим мыслителем".

Василий Розанов, никогда не сочувствовавший "учению" Толстого, посчитал, что косноязычный акт Синода "потряс веру русскую более, чем учение Толстого". "Толстой, при полной наличности ужасных и преступных его заблуждений, ошибок и дерзких слов, есть огромное религиозное явление, может быть — величайший феномен религиозной русской истории за 19-й век, хотя и искаженный, — писал философ и писатель В. Розанов. — Но дуб, криво выросший, есть дуб, и не его судить механически-формальному учреждению, которое никак не выросло, а сделано человеческими руками (Петр Великий с серией последующих распоряжений)".

Отвечая на Определение Синода, Лев Толстой писал: "Кощунство не в том, чтобы назвать перегородку — перегородкой, а не иконостасом, и чашку — чашкой, а не потиром и т. п., а ужаснейшее, не перестающее, возмутительное кощунство — в том, что люди, пользуясь всеми возможными средствами обмана и гипнотизации, — уверяют детей и простодушный народ, что если нарезать известным способом способом и при произнесении известных слов кусочки хлеба и положить их в вино, то в кусочки эти входит Бог; и что тот, во имя кого живого вынется кусочек, то тому на том свете будет лучше; и что тот, кто съест этот кусочек, в того войдет сам Бог".

"Я не говорю, чтобы моя вера была одна несомненно на все времена истинна, — подчеркивает Лев Толстой, — но я не вижу другой — более простой, ясной и отвечающей всем требованиям моего ума и сердца; если я узнаю такую, я сейчас же приму ее, потому что Богу ничего, кроме истины, не нужно". Ответ писателя Синоду было запрещено перепечатывать, но запреты уже не действовали.

И хотя до "десяти дней, которые потрясли мир" оставалось еще более пятнадцати лет, процесс был запущен, старые запреты и предостережения уже не действовали. И для интеллигенции, и для простого народа миф смешался с реальностью. Но кто же был творцами этого мифа?

Во-первых, неизвестные народные таланты. Еще в начале века в нескольких сельских церквях Курской губернии были нарисованы фрески, изображающие графа Толстого в аду. Можно представить, какое воздействие они оказали на малограмотных прихожан, привыкших более доверять изображению, чем речи батюшки. Во-вторых, собрат Толстого по литературному цеху А. И. Куприн. В 1913 году был опубликован его рассказ "Анафема", который говорил о мучениях протодиакона, получившего предписание предать "болярина Льва Толстого" анафеме во время службы (но в конце концов протодиакон отказался сделать это, провозгласив Толстому "многую лету").

Обманутая гением Куприна интеллигенция приняла его вымысел за чистую монету, и никто не вспомнил о том, что с 1869 года и до революции в Русской Церкви при возглашении анафематизмов в чине Торжества Православия не упоминались имена ни еретиков, ни государственных преступников.

Однако, насколько вообще характерно объявление анафемы конкретному лицу в христианстве? Это непростой вопрос, который может поставить в тупик даже подкованного богослова. Тем не менее, если обратиться к традиции, то, во-первых, следует заметить, что чаще всего под ересью понимают предпочтение одной линии вместо целой картины, а еретик — это тот, кто упорствует в своем ошибочном мнении перед церковной традицией. Исходя из этого, в церковной литературе существовало мнение, согласно которому, анафемы могут налагаться только на те или иные учения, но не на людей.

Во-вторых, позиция, высказанная, скорее всего, святым Иоанном Златоустом и поддержанная блаженным Августином, заключается в том, что нельзя проклинать ни живых, ни умерших. Поэтому анафеме чаще предается какое-то учение, а не его основатель. Авторитет этих Учителей Церкви весьма высок, и их мнение часто является решающим для разъяснения какого-либо спорного вопроса. И раз уж они негативно относились к проклятию, то их последователям не следует никого проклинать, в том числе и еретиков.

Однако на предводителях еретических учений лежит большая вина, нежели на их пастве. Именно из-за этого, возможно, многим верующим показалось, что Толстому за то, что он создал ересь, должна быть обязательно объявлена анафема. В результате данное заблуждение (состоящее в том, что желаемое приняли за действительное), объявленной якобы Льву Толстому овладело умами множества неспециалистов в данном вопросе, причем не только мирян, но и рядовых священников (вспомнить того же Иоанна Кронштадского).

Оттого данное заблуждение дожило и до наших дней, даже несмотря на разъяснение протоиерея Всеволода Чаплина о том, что: "Синодальное определение должно восприниматься не как проклятие, а как констатация того факта, что убеждения писателя очень серьезно расходились с православным учением". То есть несмотря на фактическое признание Православной Церкви того факта, что никакой анафемы Льву Толстому не было.

ВРЕМЯ ЖИТЬ В РОССИИ Возвращение на Бежин луг
 

http://www.pravda.ru/society/18-10-1999/900271-0/
18 окт 1999 в 12:00

Общество

Есть в центре России земля “Духобория”. Она не обозначена ни на одной карте, но именно здесь живет сильный духом русский народ...
Чернский район знаменит тургеневским Бежиным лугом, деревней Котловка, где состязались в пении Яшка-турок и рядчик, родовым имением Толстых — Никольским-Вяземским, где Лев Николаевич создавал главы романов “Война и мир”, “Воскресение”. Но не в столь отдаленные времена эти “местные достопримечательности” для властей не имели никакого значения. О них вспоминали, когда надо было удивить чиновных гостей: мол, мы тоже не лыком шиты. Район считали, хотя он является вторым по территории в области, отрезанным ломтем. Численность населения упала в пять раз. В запустение приходили населенные пункты, земля. Дожили до того, что на работу принимали даже бывших рецидивистов, а в некоторых хозяйствах коров доили... солдаты близлежащей воинской части.
И вот в эту “дыру” в 1989 году решили переселиться духоборы — жители русских сел бывшего Богдановского района Грузии. Свою просьбу в тогдашний Верховный Совет СССР они объяснили не только возможностью найти свободные земли, но и близостью толстовских мест. Ведь именно Лев Николаевич помогал их предкам словом и деньгами.
Судьба к духоборам была жестока, словно взяла за коварное правило проверять на прочность “борцов за дух”, отрицавших догматы Православной церкви, утверждавших, что “Бог — в каждом из нас, а царь не есть помазанник Божий на земле”. За сие вольнодумство духоборцев — государевых крестьян — по велению Николая I в судебном порядке изгнали из плодородной Твери, где им милостиво разрешил селиться по Указу 1801 года мягкий и терпеливый по натуре Александр I.
Началось “великое гонение за веру”. За полтора столетия куда только не бросал злой рок трудолюбивых сектантов: бунтарей — в Сибирь, Якутию, казахские степи, радикальных и малоимущих — в Канаду, отказавшихся принять православие, зажиточных — в горные районы Грузии, на границу с Арменией и Турцией. Там четыре тысячи духоборцев на голом камне обосновали русские села: Гореловку, Орловку, Ефремовку, Спасовку, Калиновку... Проповедуя еще со времен Екатерины II общинное жизнеустройство, отличавшееся определенным демократизмом и неприятием насилия, духоборцы и в грузинской ссылке были ненавистны самодержавию. Когда 25 июня 1895 года они в знак протеста против убийств и войн, против службы в царской армии демонстративно сожгли оружие, Николай II начал новый этап гонений.
В тот летний день духоборы-мужчины привезли на лужайку 20 возов дров, два — угля. Положили на эту кучу оружие, включая охотничьи ружья и ножи, облили все керосином и подожгли. Так впервые в России были сформулированы идеи пацифизма, в основе которых лежали убеждения, что человек — храм Божий, а убийство человека — величайшее преступление.
“Костер честолюбия” дорого обошелся гордым духоборцам. На усмирение бросили казаков. Лужайка, где произошел акт сожжения, была залита кровью избитых до полусмерти. Потом на “иноверцев” обрушился настоящий террор. Трудно представить, как сложилась бы судьба лишенцев, если бы не заступничество Л.Н. Толстого. Закавказские ходоки добрались до Ясной Поляны, поведали мудрецу о зверствах властей. Яснополянский “еретик” бросил клич к сбору пожертвований в пользу духоборов.
Несмотря на то что распоряжением министра внутренних дел на два месяца было запрещено печатание газеты “Русские ведомости” (именно за сбор пожертвований и передачу их Л.Н. Толстому), деньги продолжали поступать. Только московский купец и меценат К. Солдатенков внес 5000 рублей. Сам великий писатель выделил 12 тысяч рублей — часть гонорара за издание романа “Воскресение”. В результате такой поддержки были зафрахтованы четыре парохода, на которых более двух тысяч духоборцев отправились на жительство в Канаду. А в самой Грузии на средства Льва Николаевича построили школу и приют.
Толстой не оставлял без внимания своих новых друзей, которых он называл не иначе как “людьми ХХV века”, чьи идеи могут быть реализованы только через 500 лет. В феврале 1901 года он пишет духобору Ивану Конкину: “Не скучайте, любезные братья и сестры, что жизнь ваша проходит в тяжелых условиях. А постарайтесь наилучшим образом жить в этих условиях, и скорбь ваша в радость превратится”.
Но испытания продолжались. Революция, на лозунгах которой были слова о равенстве и братстве, тоже не приняла сектантов, хотя их общинный уклад жизни очень напоминал зарождающиеся колхозы. Новой власти не нравилась независимость духоборов, доказавших, что насилием можно лишь угнетать людей, но не управлять ими.
Могилочки предков держали общину на Кавказе до последнего. Когда президент Гамсахурдиа объявил, что Грузия — для грузин, русские люди на себе испытали “прелести” национализма. В поселениях в школах, где не было ни одного ученика-грузина, вводилось преподавание на местном языке. Дети перестали посещать занятия. Потом периодически отключали электроэнергию. Богатые духоборческие колхозы-миллионеры, которые кормили население всего Богдановского района Грузии, несли огромные убытки. И тогда люди обратили свой взор на Родину, на Россию. На одном из шумных сходов со слезами на глазах и проклятиями приняли решение обосноваться на земле, где жил их господин — Л.Н. Толстой.
Почти 10 лет назад в старинном селе Архангельском (в здешней церкви крестили будущего композитора А.С. Даргомыжского), что неподалеку от родового имения Толстых — Никольское-Вяземское, появился первый духоборческий “десант” строителей. С помощью местных жителей проложили дорогу, восстановили животноводческие и другие помещения, начали возводить дома. Духоборам выделили пять с небольшим тысяч гектаров сельхозугодий. Правительство перечислило для обустройства переселенцев необходимые средства. Вскоре духоборы создали свой колхоз-общину имени Л.Н. Толстого. Кстати, с таким названием хозяйство — единственное в стране. Духоборцам, ставшим россиянами, хозяевами на чернской земле, местные жители подарили 30 тонн сена, овец да баранов, трактор с культиватором, семена, саженцы, библиотеку... Начинали с малого, а сейчас в Архангельском живет более семисот духоборов, получивших российское гражданство. В этом году в село переехали еще около десяти семей. Гражданство, между прочим, они получили еще в Грузии — там оно оформляется быстрее.
За несколько лет в Архангельском появилось 140 добротных жилых домов. Некоторые поставлены в духоборских традициях — с открытыми верандами, украшенными резными колоннами из дерева. Стадо коров в толстовской общине — одно из самых крупных в районе: около трехсот голов, да еще почти в каждом доме держат одну-две буренки. Многие семьи завели лошадей. В селе работают своя пекарня, колбасный цех, есть заводик по производству знаменитого духоборского сыра, сливочного масла, сметаны. Переселенцы мужественно и стоически переживают трудности, которые обрушились на селян в связи с рыночным отношениями. Чтобы купить, например, трактор, надо полгода продавать молоко, которое стоит гроши. Проблема и с реализацией продукции. Даже за поставленную месяцами не получают денег. Зарплату здесь тоже получают, как и почти везде на селе, натурпродуктом: молоком, мясом, сыром, маслом... “Живых” денег нет для приобретения обновок молодежи, для снаряжения детей в школу. Кстати, одиннадцатилетка в Архангельском похожа на один большой вагон с классами-купе. Кроме обычных предметов здесь изучают историю духоборчества, а уроки заканчивают молением.
Сейчас невозможно себе представить, но до августа 91-го года в колхозе имени Толстого была своя парторганизация, насчитывающая 70 коммунистов. Были комсомольцы, пионеры. Как говорится, все как у людей. Многие, особенно молодежь, не держали постов, не соблюдали библейские заповеди, терпимо относились к алкоголю и табаку. Стали искать на стороне невест и женихов.
Раньше духоборские семьи жили домами за одной изгородью — деды, дети, внуки, правнуки. Сейчас каждая семья стремится к самостоятельности. Случаются и разводы. Впрочем, вера ведь это позволяет: семья — влечение душ, а насильно, как известно, мил не будешь. Хотя за последние три года в Архангельском не приключилось ни одного развода. Но и свадеб стали справлять меньше. К слову, с бракосочетанием у духоборов тоже все по закону — молодоженов регистрируют в вагончике, заменяющем пока загс. Прежде никаких венчаний и регистраций не признавали, чтобы стать мужем и женой, достаточно было справить свадьбу. И семьи были словно кремень, на века.
Изменилось отношение и к оружию. Правда, в том случае, если речь идет о защите Отечества.
— Служить в армии — это не значит поддерживать войну, — поясняет председатель объединения духоборов России Алексей Кинякин. — Наши ребята понимают, что надо честно выполнять свой долг перед Родиной. В этом году мы собрали всех призывников, вручили им наказы, подарили фотоальбомы, зачислили на постоянную оплату на время службы. Когда вернутся, у каждого на счету будут деньги на покупку цивильного костюма.
В одну из своих поездок в Архангельское довелось беседовать с Василием Тимофеевичем Гололобовым. Всю свою долгую жизнь он отработал каменщиком, фундаменты многих домов в Богдановском районе Грузии — его рук дело. На чернской земле появился среди первых переселенцев. Признался: “Приташшили сюды на пенью”. Чтоб, значит, хор создал на новом месте.
Раньше молодежь неохотно ходила в молельный дом, предпочитая ему дискотеку. В последнее время интерес к вере отцов и дедов заметно возрос. Парни и девчата ходят “кланяться” вместе со старшими. Обычно собираются в чистой избе, украшенной расшитыми полотенцами. На стол ставятся хлеб и соль — символы мира, святости и добра. Мужчины садятся с одной стороны, женщины — с другой. Каждый читает “святые стишки” и псалмы. Наизусть их несколько десятков могут “твердить” только старушки. Женщины помоложе держат в памяти от силы три—пять псалмов. В заключение мужчины в своем кругу, женщины — в своем по три раза кланяются друг другу и лобызаются. После общего поклона все чинно-благородно расходятся по домам, чтобы завтра начать все сначала. Короче, стараются жить, как жили первые духоборы триста лет назад.

Внук Толстого выбрал лучших писателей России
 

http://www.pravda.ru/society/fashion...teraryaward-0/
10 сен 2010 в 17:49

Общество » Наследие » Россия

9 сентября музей-усадьба великого русского писателя Льва Николаевича Толстого традиционно принимала гостей — в день рождения гениального владельца Ясной Поляны его родовое гнездо стало местом для проведения нескольких культурных мероприятий.

Музыкальный фестиваль, XV Писательские встречи, ежегодно собирающие в Ясной Поляне многих российских и зарубежных писателей, литературоведов, специалистов по творчеству Толстого, критиков, журналистов и других деятелей культуры... По традиции в первый день этих мероприятий их участники совершают торжественное возложение цветов на могилу Льва Николаевича.

Толстой завещал похоронить себя на краю оврага — того самого, где в детстве пытался найти "зеленую палочку", волшебный артефакт, придуманный его братом Николаем. На могиле писателя нет ни памятника, ни даже плиты — просто небольшой холмик, покрытый зеленый травой. И только несколько раз в год он украшается огромными букетами живых цветов — 9 сентября как раз один из таких дней.

Также в эту знаменательную дату в имении одного из самых известных русских писателей традиционно происходит еще одно культурное событие — оглашение короткого списка серьезной и авторитетной литературной премии "Ясная Поляна".

Ее победители в двух номинациях "XXI век" и "Современная классика" получат по 750 000 и 900 000 тысяч рублей. В этом году организаторы ввели одно новое правило, которого больше нет ни в одном российской премии — все авторы, попавшие в шорт-лист, получают денежные призы независимо от того, станут они победителями или нет. Сумма в 150 000 рублей распределяется между всеми шестью номинантами, книги которых вошли в короткий список.

Членами жюри в 2010 году являются: писатель и критик Лев Александрович Аннинский, литературовед Павел Валерьевич Басинский, прозаик и исследователь русской литературы ХХ века Алексей Николаевич Варламов, журналист и писатель Игорь Петрович Золотусский, публицист и писатель Валентин Яковлевич Курбатов, писатель Владислав Олегович Отрошенко, а также председатель жюри, директор Музея-усадьбы Л. Н. Толстого "Ясная Поляна" Владимир Ильич Толстой.

В этом году из сорока двух произведений, выдвинутых на премию, в короткий список вошли шесть книг: "Перс" Александра Иличевского, "Треугольное письмо" Бориса Климочева, "Грех жаловаться" Максима Осипова, "Асистолия" Олега Павлова, "Замороженное время" Михаила Тарковского и "У мирного порога моего" Елены Тахо-Годи.

В краткой резюмирующей речи члены жюри заявили, что премия "Ясная поляна" (как, собственно, и любая отечественная литературная премия), прежде всего, является мероприятием, которое оживляет литературную жизнь, не претендуя на стопроцентную объективность.

О внутренней кухне литературных премий читателям "Правды.Ру" рассказал член жюри премии "Ясная Поляна", лауреат премии "Большая книга" Алексей Николаевич Варламов:

- Как вы прокомментируете выбор жюри? Почему в короткий список вошли именно эти произведения?

- Потому, что члены жюри сочли их самыми достойными и интересными. Это — результат некоторого компромисса, который всегда бывает, когда работает жюри. Но, если говорить об этой шестерке, то здесь можно увидеть трех достаточно известных авторов (Илличевский, Павлов и Тарковский), а также три имени, которые менее знакомы широкой публике, хотя, конечно, в узких литературных кругах их знают. И это просто здорово, потому, что премия не должна привлекать внимание только к известным писателям, добавляя им известности. Она призвана и менее известных писателей выводить из тени. Премии в литературной среде очень важны, так как являются ориентиром для читателя. Все-таки книги, которые прошли через жесткое сито мнений членов жюри, как правило, являются такими произведениями, прочитав которые вы не пожалеете о потраченном времени.

- А как вообще премии влияют на литературный процесс?

- Конечно же, они его улучшают! В первую очередь, потому, что писателям, хорошим писателям, сегодня действительно нужны деньги. Гонорары сейчас маленькие, и любая литературная премия для писателя — это возможность спокойно заниматься некоторое время литературным трудом или решить какие-то свои насущные проблемы. Кроме того, денежные поощрения привлекают внимание публики и прессы. Чем лучше премия раскручена, тем больше интерес к ней, а любое внимание к современной литературе идет на пользу, и ей, и обществу.

На мой взгляд, в советское время (хотя я и не поклонник его) существовали идеальные отношения между писателем и читателем. Сегодня об этом можно только с сожалением вспоминать. Тогда книга была действительно событием, произведения активно обсуждались во всех слоях общества, книга позволяла себе больше, чем любая газетная и журнальная статья. И это было очень хорошо и для литературного процесса, и для общения между людьми.

Сейчас, увы, мы это полностью утратили. Книгу заменили телевизор и всякие подобные вещи. А книга чем отличается от телевизора? Она учит думать. Даже плохая книга пробуждает в человеке способность к диалогу, что очень важно для нашего монологизированного общества, где люди - как зомби, которых глушат останкинской тарелкой. И чтение книг разгоняет каким-то образом жир, в который мы все погружены. И литературная премия — лишний повод для того, чтобы люди обратили внимание на книги и стали читать. Читать книги — это здорово.

- А не возникает ли для некоторых писателей искус, писать, что называется "под премии"?

- Как справедливо заметил другой член жюри, Павел Басинский, чем больше старается писатель получить премию, тем меньше у него шансов. Ведь члены жюри — люди искушенные. От них не скроются такого рода уловки, как раз вызывающие негативную реакцию.

Поэтому я не знаю случая, чтобы человек написал произведение специально "под премию", и потом ее получил. Думаю, такое практически невозможно. А если и найдется искусный человек, который сможет так написать и нас всех обмануть, то он действительно окажется этой премии достоин. А так, премия, как правило, сама находит того, кто ее достоин, без всяких усилий со стороны автора. Просто ему нужно достичь необходимого уровня, чтобы оказаться в поле зрения жюри. Ведь если у человека нет достойного уровня, то за что его награждать-то?

- А есть ли у известных авторов преимущество перед неизвестными?

- Если говорить честно, то, наверное, какое-то преимущество есть. Довольно сложно представить, что какая-либо премия, Букеровская, или Большая книга, или Ясная Поляна, полностью состояла бы из неизвестных авторов.

Более того, если бы можно было в качестве эксперимента выдать членам жюри произведения без указания фамилий авторов, то, может быть, их выбор был бы несколько другим. Конечно, какая-то магия писательского имени присутствует, и любая премия заинтересована в том, чтобы в списке нового сезона были известные имена. Это придает премии солидность.

С этой точки зрения, может быть, у известных авторов и есть преимущество. Но, с другой стороны, у членов жюри всегда присутствует искушение кого-то открыть. Поэтому у неизвестного автора также есть свои бонусы. В конечном итоге, все определяет качество письма. Потом, иногда бывает, что известный автор написал не очень хорошую вещь, но жюри все равно включает его в список — это жест вежливости по отношению к мастеру. Впрочем, дальше этого жеста вежливости дело никогда не пойдет. Длинный список, короткий список - туда включат, а сделать писателя лауреатом только за былые заслуги никто не возьмет на себя ответственность. В конечном итоге определять все будет текст.

Ясная Поляна в руках Толстого
 

http://www.pravda.ru/culture/literat...087-tolstoj-0/
08 окт 2007 в 17:31

Культура » Литература » Российская литература

За рубежом живут потомки Льва Толстого, многие занимаются архитектурой - особенно те, кто живет в Швеции и Италии. Во Франции - художники. Представители династии есть и в России, в том числе литераторы и журналисты. Один из них – праправнук великого писателя Владимир Ильич Толстой. Выпускник международного отделения журналистики МГУ, эссеист, директор Музея «Ясная Поляна», председатель жюри литературной премии «Ясная Поляна».

Всех своих родственников Владимир раз в два года собирает в Ясной Поляне. О большинстве он отзывается как о людях самодостаточных, но не состоятельных и не знаменитых. Корреспондент «Правды.ру» поговорил с Владимиром Толстым после награждения лауреатов премии имени Льва Толстого.

- Владимир Ильич, чем вы руководствовались, когда выбирали в спонсоры для премии зарубежную компанию?

- Наше материальное партнерство обеспечило спокойный бэкграунд. Это первое. Дальше начинаются творческие сложности. У нас были и предложения от российских спонсоров, но в процессе переговоров становилось очевидно, что они нам будут диктовать свои условия. Даже были предложения по увеличению номинала премии. До 60 тысяч первая премия. Но я понимал, что мы вынуждены будем полагаться на чье-то мнение: интересам издателей, каких-то рекламных групп. Это цена, которую мы не готовы были заплатить.

- Значит, нет никакого диктата и у вас полностью развязаны руки?

- С нашим спонсором мы работаем на полном доверии. Переговоры происходили со мной, как директором музея, мне и предложили выбрать состав жюри. Представители спонсоров сказали, что готовы принять наши решения. За минувшие 6 лет совместной работы было лишь одно маленькое, деликатно выраженное пожелание, которое я с радостью исполнил.

- Каковы были критерии отбора членов жюри?

- Во-первых, это независимость суждений. Никто из членов жюри никогда не был конъюктурен. Каждый из них личность. Это люди, которые никого не боятся, они не входят ни в какие группировки. Они не предвзяты. Это главный критерий отбора. Нас всего шесть. По возрасту мы делимся поровну. Три представителя старшего поколения и трое тех, кто помоложе. И в своих пристрастиях мы тоже все разные. Например, Павел Басинский, Владислав Отрошенко и Лев Аннинский отстаивают одну кандидатуру, а остальные: Игорь Золотусский, Валентин Курбатов и я – другую. Во-вторых, нет зависимости кого-то из членов жюри от кого-то. Каждый из членов жюри – ярчайшие личности.

- Нынешняя премия «Ясная Поляна» – первый юбилей. Каковы итоги вашей пятилетки?

- Мы имеем 10 лауреатов. 5 в одной номинации, 5 – в другой. У меня лично из всех вызывает сомнение, может быть, парочка. Не стыдно ни за одно, но в двух случаях, мой выбор был бы другим. Я колебался. Через 10-15 лет из этого списка станет понятным, что выбиралось. И тогда это будет настоящий успех. Настоящий срез русской литературы конца 20-го, начала 21-го века. Мне кажется, что интуиция нашего жюри подсказывает некоторые вещи, которые не забудутся на следующий год после вручения премии.

- Среди ваших лауреатов не встречаются имена авторов бестселлеров. Почему?

- Мы не ставили себе задачей прорываться на рынок. Однако есть исключения. Возьмем нынешний случай. Роман «Санька» Захара Прилепина издавался неоднократно. Были многочисленные предложения от сети книжных магазинов.

- Сами книги не пишете?

- Носить фамилию Толстой и заниматься литературой - это надо быть очень отважным человеком. Татьяна Толстая пишет неплохо, но она - внучка Алексея Николаевича Толстого. Фёкла Толстая - моя троюродная сестра. Многие из нас пошли в журналистику. Многие занимаются русским языком как ученые.

- Вам наверняка знакома недавно вышедшая в серии ЖЗЛ биография Льва Толстого, написанная Алексеем Зверевым и Владимиром Тунимановым.

- Я был с ней знаком еще в рукописи. Книга замечательно читается. Мне очень жаль, что ни один из авторов не дожил до выхода книги в свет. Алексей Зверев, это его был замысел, умер посередине работы, а Владимир Туниманов, продолжил, закончил, но тоже, увы, скончался до публикации. Это одна из самых хороших, объективных биографических работ о Льве Николаевиче Толстом.

- Во время написания книги её авторы работали в яснополянском архиве?

- Оба автора работали в наших архивах. Они использовали огромный массив мемуарной литературы, дневники и письма самого Толстого, его ближайшего окружения. Могу сказать, что меня, как члена семьи, эти деликатные вопросы – взаимоотношений и личной жизни – всегда волновали. Меня не покоробило то, что выдали Зверев и Туниманов. Это объективный взгляд, но взгляд еще и с любовью. С желанием понять как самого Толстого, так и Софью Андреевну. Им всем пришлось нелегко. Они пережили немало драматических моментов в последние годы жизни Льва Николаевича.

- Один из авторов известен как большой специалист по американской литературе. Откуда такое пристрастие к Толстому?

- Оба автора пристрастны, но оба пристрастны в своей любви к Толстому. Зверев, прежде всего, американист по образованию. Я лично был с ним знаком в тот период, когда сам увлекался американской литературой, и не знал, что он большой поклонник Толстого. Я писал в то время диплом по Стивену Крейну, американскому писателю – зачинателю американского реализма в прозе. Я переводил его рассказы. Однако я совсем не подозревал, что Алексей Зверев так серьезно увлекается Толстым.

«ПИСАТЬ ИСТОРИЮ МОЖНО БЕСКОНЕЧНО…»
 

http://www.pravda.ru/world/16-04-2002/806655-0/
16 апр 2002 в 15:43

Недавно ПРАВДЕ.Ру представилась уникальная возможность взять интервью у графа Николая Толстого-Милославского, потомка двух великих дворянских родов Толстых и Милославских, проживающего в Англии.

Вопрос. Здравствуйте, господин Толстой. Спасибо, что нашли для нас время. Начну с того, что спрошу, какова ваша роль в качестве главы старшей ветви семей Толстых-Милославских. Каковы ваши обязанности?

Ответ. Формально у меня нет обязанностей как таковых, основной же моей заботой является поддержание контактов с другими членами этих семей, чтобы сохранялись традиции нашего рода, как это было в прошлом. Наверное, мне следует объяснить, что я потомок старшей ветви Толстых по мужской линии. После свержения сестры Софьи, Петр фактически уничтожил семью Милославских, в которой не осталось потомков мужского пола. Мой прапрадед Павел Сергеевич Толстой, камергер императора Николая II, был потомком Милославских по линии Соломиниды Милославской, двоюродной сестры царицы Марии (первой жени царя Алексея Михайловича), которая в 1642 году вышла за муж за Андрея Васильевича Толстого. Согласно императорскому указу от 11 ноября 1910 года, члены нашей семьи получили вторую фамилию – Милославский. В качестве главы семейства Толстых я унаследовал крест Святого Спиридона, врученный князем Василием Темным (1425-1462 гг.) моему предку Андрею – он первый из нашего рода носил фамилию Толстой. Святой Спиридон – это покровитель нашего рода.

Я желал бы, чтобы представители нашего рода и дальше вносили вклад в искусство и, как прежде, служили нашей стране. В XIX веке великий вклад в русскую литературу внесли Лев Николаевич и Алексей Константинович, а в XX веке – Лев Николаевич. Мы также можем гордиться великим скульптором и медальером Федором Петровичем Толстым. Каждое новое поколение Толстых должно быть достойно своих великих предков, а не выставлять напоказ свое аристократическое происхождение.

В. В 1920 году ваш отец покинул Россию. Рассказывал ли он вам о причинах своих отъезда? И если бы ваш отец мог увидеть Россию сейчас, что бы он сказал, как вы полагаете?

О. Мой отец родился в Москве в 1912 году, а в 1920 году бежал в Англию. К сожалению, в 1997 году он скончался, но вскоре после падения коммунистического строя он приезжал в Москву и рад был увидеть, что дом в Сивцевом Вражке, где он родился, остался в точности таким же, каким он видел его последний раз в 1917 году. Однако он был весьма огорчен тем, в каком состоянии оказалась страна, столь горячо им любимая, в результате 70 лет большевистской власти. И его весьма ободряла мысль о том, что он застал и конец этого варварского режима. У меня есть его детская фотография: он стоит на улице перед домом. Я всегда мечтал, чтобы этот небольшой дом снова принадлежал нашей семье: ведь мы часто бываем в Москве. Но вряд ли моя мечта когда-нибудь сбудется.

Мой отец редко говорил о своем бегстве из России. Думаю, потому что это было для него слишком большое переживание. Хотя я знаю об этом все, поскольку эту историю мне в подробностях рассказывали моя двоюродная бабушка Лидия Павловна и отважная няня моего отца, англичанка Люси Старк, которые пережили это вместе с ним. Целых четыре года они втроем прятались у преданных слуг нашей семьи в Казани, где муж моей двоюродной бабушки был предводителем дворянства. Большевики приговаривали к смерти всех дворян и «капиталистов», независимо от возраста и пола. В 1920 году советский режим подписал с правительством Великобритании Копенгагенский договор, согласно которому, стороны в том числе обменивались заключенными. У Люси Старк был английский паспорт, так что у нее не было проблем. Мой отец был российским гражданином, и ему вряд ли удалось бы спастись, но отважная Люси выдала его за своего внебрачного сына. Так они с Люси добрались до финской границы, а оттуда переправились в Англию. У меня есть экземпляр английской газеты от 24 мая 1920 года, которая писала о прибытии в Саутгэмптом моего отца.

В. А что вы помните о своей тетушке, Александре Толстой?

О. Полагаю, вы имеете в виду Александру Львовну, младшую дочь Льва Николаевича? Она не была моей тетей, поскольку мы принадлежим к разным ветвям семейства Толстых. Под Нью-Йорком она организовала фонд помощи русским беженцам, и я навещал ее там. Ей тогда уже было много лет. Помню, она описывала мне смерть своего отца, при которой она сама, конечно, присутствовала. Александра Львовна была удивительный человек, а основанный ею фонд действительно оказала существенную помощь многим, кто оказался тогда на Западе. Я уверен, что отец ее гордился бы ею. К тому же, она была его любимицей.

В. Хотелось бы спросить вас об инциденте, который имел место в 1989 году. Тогда вы были приговорены английским судом к штрафу в 1,5 миллиона фунтов за нанесенные лорду Олдингтону оскорбления. Вы писали о его роли в передаче СССР и Югославии беженцев и военнопленных. Расскажите, пожалуйста, об этом.

О. Мое детство пришлось на послевоенные годы (я родился в Англии в 1935 году). Тогда, в Лондоне, я часто встречал в православной церкви и среди русских эмигрантов людей, которые рассказывали мне страшнейшие истории о беженцах и военнопленных из Советского Союза, которые, едва освободившись из немецких лагерей, сразу же попадали в сталинские.

Тогда я полагал, что это лишь отдельные случаи. Я продолжал так думать вплоть до 1973 году, когда я вдруг обнаружил, что за этими личными трагедиями стоит история куда более серьезного масштаба. Правительство Великобритании тогда начало публиковать документы о насильственной репатриации. Даже беглого прочтения мне было достаточно, чтобы решить, что я должен привлечь внимание общественности к их страданиям, тем более что большинство из них были невинные жертвы. Хотя тогда я понятия не имел о том, какая это большая работа и какие это может повлечь проблемы для меня и моих близких. Свою первую книгу «Жертвы Ялты» я писал 4 года. Много времени ушло на проверку документов, но гораздо больше – на то, чтобы разыскать людей, которые прошли через это. Я имею в виду не только бывших советских граждан, но и английских и американских солдат, которые имели к этому отношение, и их командование. В результате у меня появилась возможность дополнить официальные документы тем, что я узнал от них. Но писать историю можно бесконечно, и с тех пор я обнаружил еще немало материала, все это свидетельства, которые вряд ли могут быть поставлены под сомнение.

Книга, вышедшая в Великобритании в 1978 году, вызвала грандиозный скандал, поскольку обвиняла министра иностранных дел Энтони Идена и его прислужников в величайшем военном преступлении, в том, что они обрекли множество людей на смерть, пытки и рабство. Надо отдать должное англичанам: большинство средств массовой информации не скрывали своего отвращения к поступку британского правительства. Члены обоих палат парламента подписали прошение о возведении мемориала в центре Лондона в память этого страшного преступления. Насколько мне известно, это единственный мемориал в Лондоне, который стал как бы откликом на книгу. И я доволен таким результатом, хотя, конечно, это не может облегчить страдания жертв. Но, по-моему, одной из задач историка как раз и является расследование такого рода преступлений. Это просто отвратительное преступление, ведь в нем нет никакой необходимости, и, к тому же, люди, ответственные за него, этакие английские чиновники из среднего класса, несомненно, считали жителей Восточной Европы варварами, которые чуть ли не жаждут страданий.

И повсюду, где бы я ни сталкивался с этой узколобой позицией, я понимал, что это одна из черт самодовольной английской буржуазии и что они-то и есть настоящие варвары. В конце концов, что они сами дали европейской культуре? Их холодное мещанское равнодушие было прекрасно описано Львом Николаевичем Толстым в рассказе «Люцерн». Хотя, прожив всю жизнь в Англии, я не стану утверждать, что такие люди представляют лишь досадное меньшинство, благодушное, глупое, которому чужды и религиозные чувства, и чувство прекрасного.

История с этими 1,5 миллионов фунтов ярко характеризует взгляды английского правящего класса. Какое им дело до того, кто прав, кто виноват, но тут замешаны такие деньги! Слава Богу, у меня другие идеалы!

В. Я как раз хотел вас спросить о роли казаков, которые сражались на стороне Гитлера во второй мировой войне. Была ли у вас возможность поговорить с кем-нибудь из них, когда вы работали над книгой «Жертвы Ялты»? И можете ли вы рассказать нам, почему в войне они выбрали именно эту сторону?

О. Я бы скорее сказал, что они сражались не на стороне Германии, а против советского режима, который не просто был абсолютной копией нацизма по своей природе (ведь они даже были союзниками какое-то время), но это была тирания, через которую сами они прошли. Были среди них и такие, кто вступил в русские батальоны Вермахта, просто потому что не было иного выбора. Выбор был: либо остаться в лагерях для военнопленных, либо сражаться против Советов. Хотя, по-моему, большинство именно хотели сражаться за освобождение своей родины от коммунистов. Гитлер, конечно, вовсе не собирался воссоздавать свободную Россию, как раз наоборот, но они-то этого не знали.

Германские офицеры, которые ими командовали, по большей части были честные люди, которые сами свято верили, что сражаются за свержение советского режима. Среди них было немало выходцев из Прибалтики, они прекрасно говорили по-русски и к тому же симпатизировали русским национальных идеалам. Надо сказать, что в оккупированных странах Европы лишь немногие знали об истинных масштабах преступлений нацистов.

В 1688 году, голландский узурпатор Вильгельм Оранский со своей мощной армией захватил Британию и сверг законного короля Якова II. Тогда многие дворяне из Англии, Шотландии и Ирландии покинули свою родину и служили в армиях Франции, Испании, Австрии, даже в России. Достаточно вспомнить маршала Кейта, адмирала Грейга и генерала Барклая де Толли, все они поддерживали Стюартов. Сейчас никому даже в голову не приходит считать их предателями. Трагедия же этих казаков в том, что, борясь против Советского Союза на стороне Германии, они поддерживали ничуть не менее страшный режим, чем тот, против которого боролись. Хотя, конечно, тогда им сложно было это понять, на это нужно сделать скидку.

В. А почему вы заинтересовались вынужденными репатриантами из числа советских и югославских военнопленных?

О. Мы с вами говорим о тяжкой судьбе миллионов людей, которая, к сожалению, забыта. Как это ни смешно, но повезло как раз тем, кто после революции эмигрировал из России. Это наш долг помочь тем, кому повезло меньше. Я убежден, что дворянство само по себе ничего не стоит, если не руководствуется чувством долга. Когда более четверти века назад я начал свои исследования, мне пришлось познакомиться со многими из тех жертв, некоторые из них оказались прекраснейшими людьми.

В. Вы принадлежите к одной из организаций русского казачества. Что это за организация, и в чем состоит ваше участие в ней?

О. В январе 1993 года атаман Московского казачьего круга Г.Г.Крутов назначил меня есаулом казачьего войска. В июне того же года, во время военной церемонии в память о вторжении Германии в Россию, атаман Всероссийского казачьего войска Александр Гаврилович Мартынов вручил мне казачью шашку и присвоил звание почетного казака Терекского казачьего полка.

В. Вы являетесь канцлером Международной лиги монархистов. Каковы задачи этой организации? Связана ли она каким-то образом с российскими монархическими организациями? И какова, по-вашему, роль русской царской семьи в будущем?

О. Задача Лиги монархистов поддерживать по всему миру идеи монархии и способствовать ее восстановлению, где это необходимо. У нашей организации прочные связи с различными российскими монархическими организациями, и, конечно, мы надеемся, что в один прекрасный день Дом Романовых будет играть свою роль в возрожденной России. Но мы также поддерживаем и идею конституционной монархии, при которой законодательная власть принадлежит парламенту, а монархия обладает правом независимой юрисдикции. В такой большой стране, как Россия, очень важно иметь некий опорный институт, который был бы вне политики, поддерживал традиции и не позволял нам забывать о нашей древней истории и великой культуре.

В. Часто ли вам удается бывать в России? Как принимает Россия ваши книги?

О. Впервые я побывал в России в 1968 году. Тогда я испытал какое-то странное чувство: смесь ностальгии, тоски по стране, которую я знал лишь по эмиграции, и отвращение к этому режиму, построенному на лжи и уничтожавшему любое проявление независимого мышления. С 1990 года мне часто приходиться бывать в России. И хотя меня буквально убивают повсеместная бедность и коррупция, которые, судя по всему, являются неизбежным наследием самого тоталитарного режима в мире, я счастлив, что вернулся на родину. Я также горжусь тем, что у меня и моих детей есть российский паспорт. Книгу мою выпустили в Россию благодаря Александру Солженицыну, который не покидал меня в моей борьбе. Ведь это же его «Архипелаг ГУЛАГ» вдохновил меня на написание моей книги.

В. Над чем вы работаете в настоящий момент?

О. Сейчас я работают над биографией моего покойного отчима, известного писателя Патрика О’Брайена, который написал целую серию великолепных исторических романов о британских военно-морских силах времен войн с Наполеоном. Я знал его почти полвека, однако он так и остался для меня загадкой, вот почему он просто идеальный герой литературы такого жанра.

В. Не собираетесь ли в ближайшем будущем вернуться в Россию?

О. Конкретных планов на этот счет у меня нет, но в любом случае я надеюсь часто бывать в России. Я воспитан в православной вере, так же воспитаны и четверо моих детей, поэтому протестантская Англия вряд ли может полностью заменить мне родинy, хотя и Англию я люблю и восхищаюсь ею.

Я немало писал и говорил о политических проблемах, но я твердо уверен, что двигаться вперед невозможно без христианских ценностей и, прежде всего, тех, что несет в себе православная церковь.

Вопросы задавал Джастин Когилл

Достоевский в гостях у Толстого
 

http://www.pravda.ru/culture/cultura...064114-dost-0/
20 янв 2011 в 12:18

Культура » История культуры » Выставки

В Туле открылась выставка, приуроченная к 100-летию со дня смерти Толстого, "Федор Достоевский и Лев Толстой". В конце прошлого года эта выставка была впервые представлена в Литературно-мемориальном музее Федора Достоевского в Санкт-Петербурге, и вот теперь она в галерее "Ясная Поляна".

Жизненные и творческие пути двух великих современников не раз сближались, но так никогда и не пересеклись. Толстой шил сапоги поэту Афанасию Фету, привечал Максима Горького и Антона Чехова, а с Достоевским не встретился ни разу. Хотя вроде поводов для знакомства было немало. Их волновали одни и те же проблемы: смертная казнь, радикальные настроения в обществе, война на Балканах. Оба пытались решить "экзистенциальные, философско-религиозные проблемы", но у каждого, по мнению исследователей, было свое видение их решения, в чем-то сходное, а в чем-то противоположное. Дмитрий Мережковский, известный сто лет тому назад литератор, назвал их "двумя противоположными близнецами".

Лев Толстой, будучи всего на семь лет младше Федора Достоевского, пережил его на целых тридцать лет, став свидетелем и участником важных событий не только ХIХ, но и первого десятилетия ХХ века. На семь десятилетий он сделался, благодаря высказыванию Владимира Ленина, "зеркалом русской революции". Естественно, ученики и последователи Владимира Ильича назначили Толстого "прогрессивно мыслящим". Достоевский же оставался в Стране Советов полузапрещенным, поскольку считался реакционером.

Его бы и вовсе запретили, но Федор Михайлович в юности был одним из членов кружка Петрашевского, где рассуждали на тему социализма, а значит — тоже был революционер. Кругом одни революционеры! И только Толстой — "зеркало". Почему же он "зеркало"?

На мой взгляд, просто революционер Ленин любил две вещи: революцию и Толстого. И назвал любимого писателя самым лучшим из тех, кого знал. "Революцией" назвать невозможно, это глупо, ну хоть "зеркалом" этой самой революции. Что-то в этом есть, ведь Лев Николаевич, родившись, каким ни есть, помещиком и графом, стал в конце жизни босяком и изгоем. Антихристианином похлеще Ницше! Основателем секты толстовцев. Последнее произошло случайно, Толстой толстовцев не любил.

Развитие Достоевского шло в другом направлении. В 1849-м за участие в кружке петрашевцев он был приговорен к смертной казни, замененной затем четырьмя годами каторги и поселением в Сибири. К тому времени он был довольно известный писатель. Первый роман "Бедные люди" был написан еще в 1845-м и опубликован Николаем Некрасовым в "Петербургском сборнике". Белинский тогда провозгласил появление необыкновенного таланта.

После смерти Николая I и начала либерального царствования Александра II участь Достоевского, как и многих политических преступников, была смягчена. Ему возвратили права дворянина. Были опубликованы повести "Дядюшкин сон", "Село Степанчиково и его обитатели", в 1861 году появился роман "Униженные и оскорбленные". Из революционера и чуть ли не безбожника ему предстояло стать русским почвенником и защитником основ.

Толстой участвовал в обороне Севастополя. Воевал за царя и Отечество. Затем он путешествовал по Западной Европе. Вернувшись в Россию, стал мировым посредником, приняв участие в проведении реформы 1861 года. Защищал, как мог, интересы униженных и оскорбленных. И писал.

Ни ранние рассказы, ни даже романы Толстого "Война и мир" и "Анна Каренина" не произвели на его старшего коллегу Федора Михайловича огромного впечатления. Он их, конечно, ценил, но как-то странно: считал, что… Ломоносов талантливее. Увы, в те времена уже был один квалифицированный литературный критик, но отнюдь не Достоевский, а Виссарион Белинский.

Тем не менее Достоевский хотел поехать к Толстому в гости. В 1880 году совсем было собрался к нему в Ясную Поляну из Старой Русы, но Иван Сергеевич Тургенев отговорил, заявив, что, по всей вероятности, Толстой сошел с ума! Тургенев не понимал Толстого. Смотреться в "зеркало русской революции" не хотел. То ли ленился, то ли боялся увидеть в этом "зеркале" бесов не хуже, чем у Достоевского.

Известие о смерти собрата по перу потрясло Толстого. "Я никогда не видал этого человека, — писал он в начале февраля 1881 года, — и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый-самый близкий, дорогой, нужный мне человек. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне дорог".

Лев Толстой умер 20 ноября 1910 года на маленькой станции. В 82 года великий писатель, философ, публицист, просветитель, граф, отец многочисленного семейства, сапожник и прекрасный спортсмен-наездник пешком покинул свое имение, намереваясь то ли пуститься странствовать, то ли просто поехать в Москву. Но по дороге заболел воспалением легких.

На выставке в Туле представлены книги из личных библиотек двух писателей, редкие фотографии. Экспозиция построена на материалах из фондов музея-усадьбы "Ясная Поляна", Государственного музея Льва Толстого и Литературно-мемориального музея Федора Достоевского.

ВЫШЛА КНИГА «НЕИЗВЕСТНАЯ АЛЕКСАНДРА ТОЛСТАЯ»
 

20 авг 2002 в 16:49

Культура

Московское издательство «Икар» выпустило книгу «Неизвестная Александра Толстая».

Книга посвящена удивительной жизни младшей дочери писателя, о которой в России умалчивали долгие годы.

Александра Львовна была 12-м ребенком в семье Толстых . И когда ей исполнилось всего лишь 26 лет, великий отец назначил ее правопреемницей всех своих авторских и литературных прав. После смерти обожаемого сына Ванечки больше всего Лев Толстой любил дочь Александру. Младшая, она последние десять лет жизни Льва Николаевича была с ним неотлучно, разбирала отцовские рукописи и постепенно стала поверенной во всех его делах. Когда писатель решил покинуть Ясную Поляну, его сопровождал только один член семьи — младшая дочь.

Она прожила поистине подвижническую жизнь, но на Родине, в СССР, имя Александры Толстой всегда было закрыто. Три года на фронтах Первой мировой войны, чин полковника медицинской службы, два Георгия, а потом – революция, Лубянка, один из первых советских концлагерей, освобождение благодаря ходатайству яснополянских крестьян, эмиграция, жизнь в Японии, в США, работа по организации "Толстовского фонда". В 29-м году, воспользовавшись приглашением прочитать цикл лекций, Александра Толстая навсегда покинула Россию, обосновавшись сначала в Японии, а затем в Соединенных Штатах. Там она занималась помощью эмигрантам, создавала школы, больницы, приюты. В 1939 гг. в Нью-Йорке А.Л.Толстая основала благотворительный фонд, ставивший себе в качестве самых первых задач помощь советским солдатам, попавшим в плен в финскую войну.

Сталинская нетерпимость к плену поставила советских бойцов на край голодной смерти: им никто не помогал. Кроме Толстовского фонда.

«Вы многое, вероятно, слышите о богатстве Америки. Но уклад здешней жизни вы, разумеется, представить себе не можете. Ведь самое главное здесь — это то, что если люди живут честно, то они чувствуют себя в полной безопасности. Никто никогда не пришьет вам обвинение по статье 58-й, никто не пошлет вас на полуголодное существование и тяжкий труд в ссылку, или в тюрьму, или на освоение целинных земель. Люди могут уехать в другой штат, в другую страну, переменить работу, купить или продать дом, открыть свое предприятие, голосовать за кого хотят и открыто и безнаказанно критиковать действия американского правительства и президента. Люди — свободны. Русское зарубежье не забыло своей родины. Мы всегда душой с вами, на родной земле. Мы верим, что наступит день, когда в России грянет революция, народ сам изберет свое правительство. Когда действительно откроются все тюрьмы и принудительные лагеря и со всех сторон, из Сибири, с Севера России, вернутся к семьям морально и физически изможденные, но сильные духом политические ссыльные. Когда объявят не на бумаге, а на деле все те свободы, которые мы имеем теперь на Западе. И мы верим, что в этот день мы, русские, и, в частности, Толстовский фонд сможем с гордостью сказать, что и мы внесли свою небольшую лепту на освобождение родины", - говорила Александра Толстая на радио «Свобода».

Умерла дочь Толстого в возрасте 95 лет и только теперь, спустя много лет после ее смерти память о ней начинают чтить и на Родине. В 2000 году был издан биографический роман о ней «Крутые дороги Александры Толстой». И вот теперь вышла еще одна книга, наверняка не последняя, потому что интерес россиян к доселе неизвестной им Александре Толстой все растет.

Елена Киселева

«ПРАВДА.Ру"

'Радио Свобода'

'Русская мысль'

«Зеркалу русской революции» - 180 лет
 

http://www.pravda.ru/culture/literat...688-tolstoy-0/
26 авг 2008 в 10:00

Культура » Литература » Российская литература

В 180-й рождения Льва Толстого – 28 августа (по старому стилю) в Государственном музее Пушкина состоится мировая премьера оперы Ширвани Чалаева «Казаки» (по одноименной повести писателя).

В музее также работает масштабная юбилейная выставка, экспонаты для которой предоставили Кремль, Исторический музей, Музей-усадьба «Ясная Поляна», Государственный музей Л.Н. Толстого, Эрмитаж, Третьяковская галерея, Русский музей, а также более 30 частных собирателей. Выставка открылась 14-го августа одновременно с началом, уже ставшего традиционным, международного съезда потомков Толстого в Ясной Поляне.

7 сентября в 15.00 в Музее памяти «Астапово» на станции Лев Толстой (Липецкая область) откроется новая уникальная экспозиция «Астаповский меридиан. На пороге вечности». В ноябре 1910-го года название затерянной в полях России провинциальной станции стало известно всему миру. Именно здесь прошли последние 7 дней жизни великого писателя. Здесь 7 ноября 1910 г. в 6 часов 5 минут остановилось его сердце.

Отметит, разумеется, юбилей «великого старца» и Государственный музей Л.Н. Толстого, который 12 сентября пригласит на Международный конгресс, посвященный обсуждению проблем популяризации и исследования художественного, публицистического и педагогического наследия писателя. Конгресс продлится до 14-го сентября.

Вспомнили о Толстом и в Казани. По-своему. Продали дом писателя. Татарстану не по карману его содержать. Что будет делать со зданием новый владелец, пока неизвестно, однако есть строгое постановление, что сносить дом нельзя, хотя реставрация разрешена.

Ну, а в Германии подходит к завершению работа над фильмом о жизни одного из самых популярных за рубежом русских писателей. В картине «Последняя станция» Толстого играет канадский актер Кристофер Пламмер, известный нашей публике по роли капитана фон Траппа в мюзикле «Звуки музыки». Софью Андреевну играет британская актриса Хелен Мирен, получившая «Оскара» за главную роль в картине «Королева», посвященной Елизавете Второй Английской.

Фильм главным образом посвящен взаимоотношениям писателя с женой. Ну, а название «Последняя станция» напоминает о месте, где скончался 82-летний классик.

Неудавшийся эмигрант: путешествия Льва Толстого
 

http://www.vokrugsveta.ru/article/192455/
09 сентября 2016 года, 00:15
http://www.vokrugsveta.ru/img/cmn/2014/01/19/003.jpg
Льва Толстого по какой-то причине принято считать домоседом. Преданность Ясной Поляне — неотъемлемая часть сложившегося образа, как и борода, и крестьянская рубаха. Но на самом деле граф не любил сидеть на месте: он «наездил» десятки тысяч километров, из них 18,5 тысяч — по Европе

В начале 1857 года 29-летний Лев Николаевич Толстой — небогатый помещик, молодой безбородый писатель — отправляется в первое европейское путешествие. Пять дней на почтовых лошадях он едет в Варшаву (в то время это еще Российская империя), а оттуда на поезде в Париж. «Путешествие по железным дорогам, — пишет он, — наслаждение, и дешево чрезвычайно, и удобно». Правда, через месяц его настроение меняется: «Железная дорога к путешествию что бордель к любви. Так же удобно, но так же нечеловечески машинально и убийственно однообразно». Спустя десятилетие писатель лишь укрепляется в своей мысли: дело в том, что в ноябре 1868 года «чугунка» пролегла недалеко от Ясной Поляны, нарушив уединение усадебной жизни семьи писателя.

Железные дороги в это время активно развивались. В русских составах поддерживалась 16-градусная температура — буржуйки топили чаще не углем, как у европейских соседей, а дровами (угля в России было значительно меньше, чем леса), а потому в вагонах было более дымно, зато чище. И хотя условия для путешествий становятся комфортабельнее (в 1879 году вагоны делятся на три класса: в первом и втором — синем и желтом — появляются диваны для сна и кресла, а в третьем классе — зеленом — остаются только скамьи), Лев Николаевич предпочитает передвигаться мальпостом, то есть на лошадях.
http://www.vokrugsveta.ru/img/cmn/2013/12/16/039.jpg
1. Рим январь 1861 г.
Молодой граф старается жить по средствам — снимает недорогую квартиру, обедает в недорогих ресторанах, но с русскими художниками Михаилом Боткиным и Николаем Ге встречается в недешевом Caffè Greco (интерьер кафе за последние 150–200 лет практически не изменился, и это по-прежнему одно из самых дорогих кафе в городе, находится оно по адресу: Via Condotti, 86. — Прим. «Вокруг света»). Рим давит его своими развалинами. «Боже мой! — восклицает Толстой. — Все камни и камни!», «…классическое искусство слишком уже высоко ценят…»

2. Дрезден август 1857 г.
Первым делом Толстой спешит в Галерею старых мастеров: «Мадонна сразу сильно тронула меня» (речь о «Сикстинской Мадонне» Рафаэля. — Прим. «Вокруг света»). На следующий день снова приходит к картине. И вновь в его дневнике: «Остался холоден ко всему, исключая Мадонны». Правда, позже он скажет, что такое искусство непонятно простому народу. Однако же пять больших гравюр — фрагментов «Сикстинской Мадонны» — висят в его кабинете в Ясной Поляне.

3. Берлин июль 1857 г.
Посещает клуб ремесленников. Лектор отвечал на записки, оставленные слушателями в «вопросном ящике». Спустя много лет на лестничной площадке в Ясной Поляне появился свой «почтовый ящик», куда любой желающий мог опускать свои рассказы и вопросы Льву Николаевичу. Правда, иногда эти письма становились предметом шуток. Так, в музее хранится записка, в которой на чей-то серьезный вопрос «Чем люди живы в Ясной Поляне?» кто-то из домочадцев приписал ответ вместо писателя: «Лев Николаевич жив тем, что будто бы нашел разгадку жизни…»

4. Москва осень 1857 г.
Молодому графу с его «увлечением щегольством» очень нравится московская жизнь. Его часто видят в новой бекеше с седым бобровым воротником, на голове — блестящая шляпа, надетая набекрень, в руке — дорогая трость. В моде у светской молодежи гимнастика, особенно прыжки через деревянного коня. «Бывало, если нужно захватить Льва Николаевича во втором часу дня, — вспоминал Афанасий Фет, — надо отправляться в гимнастический зал на Большой Дмитровке. Надо было видеть, с каким одушевлением он, одевшись в трико, старался перепрыгнуть через коня…»

5. Париж февраль — март 1857 г.
Толстому нравится бесцельно ездить в омнибусах (многоместных конных экипажах) и «шляться» по улицам, наблюдая повседневную жизнь парижан: «Чувство социальной свободы составляет главную прелесть здешней жизни, и о которой, не испытав ее, судить невозможно…» 5 апреля Толстой пишет: «Я живу все в Париже вот скоро два месяца и не предвижу того времени, когда этот город потеряет для меня интерес…» Однако это случилось буквально на следующий же день: Лев Николаевич стал свидетелем публичной казни на гильотине. Он настолько потрясен, что чувствует себя больным, а через два дня покидает столицу Франции.

6. Флоренция январь 1861 г.
После знакомства здесь с освобожденным декабристом Сергеем Волконским Толстой замышляет роман о возвращении декабристов. Но в итоге через восемь лет получится... «Война и мир»!

7. Баден-Баден июль 1857 г.
Лондон, Брюссель и Антверпен — все эти места Лев Николаевич планирует посетить. Но по пути его задерживают казино Баден-Бадена. В молодости Толстой был игроком отчаянным и не слишком удачливым. В те дни в дневнике множество записей типа: «Свинья. Убитый, больной, пристыженный, шлялся». Заставила опомниться графа лишь новость о разводе сестры , Толстой торопится вернуться в Россию. Но, по словам его брата Николая, Лев Николаевич настолько «профершпилился», что, покупая билет на пароход, был вынужден занять талер у встреченного знакомого…



В Южно-Кенсингтонском музее (ныне Музей Виктории и Альберта) построили несколько корпусов, но здание, в котором бывал Толстой, осталось. Клуб Athenaeum — попрежнему место отдыха джентльменов, только в последние 10 лет туда стали пускать и женщин. Brunel House (так сейчас называется Орсет-Хаус) — дом, где Толстой бывал в гостях у Герцена и, аккомпанируя себе на фортепиано, пел сочиненную им во время Крымской войны песню, запрещенную цензурой, но популярную в армии. У магазина анархистской литературы Freedom в районе Уайтчапель есть стена с портретами анархистов, среди них и портрет Толстого.

Свой среди чужих

— Хотя Лев Николаевич увез из Лондона «отвращение к цивилизации», именно сюда он чуть не эмигрировал, — говорит лондонский обозреватель «АРТ-ТВ» Елизавета Герсон. — В сентябре 1872 года на Толстого завели дело, грозили тюрьмой: его бык убил пастуха в Ясной Поляне. «…С презрением, которого я не могу не испытывать к судам новым… невыносимо жить в России… Я решился ехать в Англию навсегда или до того времени , пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечена», — пишет он тетушке. Писатель планировал продать за 20 000 Ясную Поляну и купить дом в Англии. Но обвинения сняли и извинились. Так Толстой и не стал эмигрантом.
Путешествие дилетанта
В феврале 1861 года 32-летний Лев Николаевич едет в Лондон из Парижа. Тоннеля под Ла-Маншем еще не существует — пассажирам приходится пересаживаться из комфортабельного поезда на гораздо менее удобный пароход. По словам одного из пассажиров, это «90 минут грязи, дискомфорта, давки, сырости, холода и крайне бедственного состояния».

Английская столица того времени мало похожа на нынешнюю. Лондонскую канализацию уже строят, но Темза по-прежнему смердит. Вместе с канализацией лондонцы прокладывают и метро. Некоторые районы перерыты до неузнаваемости. В центре на узких улочках с трудом разъезжаются омнибусы, кареты и наездники. Проезжая часть завалена лошадиным навозом, пешеходы теснятся на узких тротуарах — не самое подходящее место для прогулок. К тому же на пароходе графа продуло, его мучает зубная боль. Однако же он не теряет времени и не забывает о главной цели путешествия — «узнать, как бы это так сделать, чтобы, самому ничего не зная, уметь учить других». У профессора Оксфордского университета Мэтью Арнольда Лев Толстой, «джентльмен из России, интересующийся народным образованием», получил рекомендательное письмо к преподавателям лондонских школ. День за днем Толстой объезжает учебные заведения Лондона, изучая все новые методики и общаясь с преподавателями, чтобы, как пишет Толстой, «никто не смел мне в России указывать по педагогии на чужие края и чтобы быть au niveau всего, что сделано по этой части».

Как на работу, Толстой ходит и в Южно-Кенсингтонский музей. Здесь богатая библиотека педагогических книг. Писатель проштудировал 49 из них и некоторым дал меткие характеристики: «тупоумная религиозность» (об «Уроках морали»), «образец бессмыслия» (об «Основах красноречия»), «дрянь дамская» (о «Книгах для чтения»). Единственное издание, удостоившееся высшей похвалы, — «Минеральные, животные и растительные вещества». О ней Толстой пишет: «Отличная книга, отвечающая на всякие вопросы детей».

Став временным членом литературного лондонского клуба Athenaeum, заседающего на улице Пэлл-Мэлл, Толстой попадает на лекцию английского классика Чарлза Диккенса, с которым давно мечтал познакомиться. По воспоминаниям Толстого, Диккенс «прекрасно читал и производил своей сухой, но сильной фигурой мощное впечатление». А вот трехчасовая речь премьер-министра Пальмерстона в палате общин в английском парламенте показалась ему скучной.

Почти каждый день Лев Николаевич наведывается в уютный гостеприимный дом Орсет-Хаус в районе Паддингтон — в гости к Герцену, живущему за границей уже 14 лет. И Герцен, и все домашние — почитатели таланта Толстого. 16-летняя дочь Герцена Наталья, узнав, что приедет автор популярного в то время «Детства», выпросила у отца позволения присутствовать в кабинете и забилась в кресло в дальнем углу. Но каково же было ее разочарование, когда она увидела «франтовато, по последней английской моде одетого человека, со светскими манерами, вошедшего к отцу и начавшего с увлечением ему рассказывать о петушиных боях и о состязании боксеров, которых он уже насмотрелся в Лондоне…» Петушиные и боксерские бои — одни из любимых развлечений лондонцев того времени. Азартные зрители делали ставки. Но если петушиные бои были легальны, то собравшихся полюбоваться на боксеров, дравшихся без перчаток и почти без правил, часто разгоняла полиция.

«Граф Толстой сильно завирается подчас; у него еще мозговарение не сделалось после того, как он покушал впечатлений», — пишет Герцен Тургеневу 12 марта 1861 года. Лев Николаевич покинет Лондон 17 марта 1861 года, вернется в свою Ясную Поляну и никогда больше «по Европам» не поедет. Устройство жизни в чужих странах он посмотрел, руины былых цивилизаций его не вдохновили, система обучения разочаровала, либеральных взглядов он не придерживался и в демократию не верил. Но уже тогда, в свои 30 с небольшим лет, верил в русский народ, считал его гораздо менее испорченным и более способным создать новый справедливый строй.

«ПИСАТЬ ИСТОРИЮ МОЖНО БЕСКОНЕЧНО…»
 

http://www.pravda.ru/world/16-04-2002/806655-0/
16 апр 2002 в 15:43

Мир

Недавно ПРАВДЕ.Ру представилась уникальная возможность взять интервью у графа Николая Толстого-Милославского, потомка двух великих дворянских родов Толстых и Милославских, проживающего в Англии.

Вопрос. Здравствуйте, господин Толстой. Спасибо, что нашли для нас время. Начну с того, что спрошу, какова ваша роль в качестве главы старшей ветви семей Толстых-Милославских. Каковы ваши обязанности?

Ответ. Формально у меня нет обязанностей как таковых, основной же моей заботой является поддержание контактов с другими членами этих семей, чтобы сохранялись традиции нашего рода, как это было в прошлом. Наверное, мне следует объяснить, что я потомок старшей ветви Толстых по мужской линии. После свержения сестры Софьи, Петр фактически уничтожил семью Милославских, в которой не осталось потомков мужского пола. Мой прапрадед Павел Сергеевич Толстой, камергер императора Николая II, был потомком Милославских по линии Соломиниды Милославской, двоюродной сестры царицы Марии (первой жени царя Алексея Михайловича), которая в 1642 году вышла за муж за Андрея Васильевича Толстого. Согласно императорскому указу от 11 ноября 1910 года, члены нашей семьи получили вторую фамилию – Милославский. В качестве главы семейства Толстых я унаследовал крест Святого Спиридона, врученный князем Василием Темным (1425-1462 гг.) моему предку Андрею – он первый из нашего рода носил фамилию Толстой. Святой Спиридон – это покровитель нашего рода.

Я желал бы, чтобы представители нашего рода и дальше вносили вклад в искусство и, как прежде, служили нашей стране. В XIX веке великий вклад в русскую литературу внесли Лев Николаевич и Алексей Константинович, а в XX веке – Лев Николаевич. Мы также можем гордиться великим скульптором и медальером Федором Петровичем Толстым. Каждое новое поколение Толстых должно быть достойно своих великих предков, а не выставлять напоказ свое аристократическое происхождение.

В. В 1920 году ваш отец покинул Россию. Рассказывал ли он вам о причинах своих отъезда? И если бы ваш отец мог увидеть Россию сейчас, что бы он сказал, как вы полагаете?

О. Мой отец родился в Москве в 1912 году, а в 1920 году бежал в Англию. К сожалению, в 1997 году он скончался, но вскоре после падения коммунистического строя он приезжал в Москву и рад был увидеть, что дом в Сивцевом Вражке, где он родился, остался в точности таким же, каким он видел его последний раз в 1917 году. Однако он был весьма огорчен тем, в каком состоянии оказалась страна, столь горячо им любимая, в результате 70 лет большевистской власти. И его весьма ободряла мысль о том, что он застал и конец этого варварского режима. У меня есть его детская фотография: он стоит на улице перед домом. Я всегда мечтал, чтобы этот небольшой дом снова принадлежал нашей семье: ведь мы часто бываем в Москве. Но вряд ли моя мечта когда-нибудь сбудется.

Мой отец редко говорил о своем бегстве из России. Думаю, потому что это было для него слишком большое переживание. Хотя я знаю об этом все, поскольку эту историю мне в подробностях рассказывали моя двоюродная бабушка Лидия Павловна и отважная няня моего отца, англичанка Люси Старк, которые пережили это вместе с ним. Целых четыре года они втроем прятались у преданных слуг нашей семьи в Казани, где муж моей двоюродной бабушки был предводителем дворянства. Большевики приговаривали к смерти всех дворян и «капиталистов», независимо от возраста и пола. В 1920 году советский режим подписал с правительством Великобритании Копенгагенский договор, согласно которому, стороны в том числе обменивались заключенными. У Люси Старк был английский паспорт, так что у нее не было проблем. Мой отец был российским гражданином, и ему вряд ли удалось бы спастись, но отважная Люси выдала его за своего внебрачного сына. Так они с Люси добрались до финской границы, а оттуда переправились в Англию. У меня есть экземпляр английской газеты от 24 мая 1920 года, которая писала о прибытии в Саутгэмптом моего отца.

В. А что вы помните о своей тетушке, Александре Толстой?

О. Полагаю, вы имеете в виду Александру Львовну, младшую дочь Льва Николаевича? Она не была моей тетей, поскольку мы принадлежим к разным ветвям семейства Толстых. Под Нью-Йорком она организовала фонд помощи русским беженцам, и я навещал ее там. Ей тогда уже было много лет. Помню, она описывала мне смерть своего отца, при которой она сама, конечно, присутствовала. Александра Львовна была удивительный человек, а основанный ею фонд действительно оказала существенную помощь многим, кто оказался тогда на Западе. Я уверен, что отец ее гордился бы ею. К тому же, она была его любимицей.

В. Хотелось бы спросить вас об инциденте, который имел место в 1989 году. Тогда вы были приговорены английским судом к штрафу в 1,5 миллиона фунтов за нанесенные лорду Олдингтону оскорбления. Вы писали о его роли в передаче СССР и Югославии беженцев и военнопленных. Расскажите, пожалуйста, об этом.

О. Мое детство пришлось на послевоенные годы (я родился в Англии в 1935 году). Тогда, в Лондоне, я часто встречал в православной церкви и среди русских эмигрантов людей, которые рассказывали мне страшнейшие истории о беженцах и военнопленных из Советского Союза, которые, едва освободившись из немецких лагерей, сразу же попадали в сталинские.

Тогда я полагал, что это лишь отдельные случаи. Я продолжал так думать вплоть до 1973 году, когда я вдруг обнаружил, что за этими личными трагедиями стоит история куда более серьезного масштаба. Правительство Великобритании тогда начало публиковать документы о насильственной репатриации. Даже беглого прочтения мне было достаточно, чтобы решить, что я должен привлечь внимание общественности к их страданиям, тем более что большинство из них были невинные жертвы. Хотя тогда я понятия не имел о том, какая это большая работа и какие это может повлечь проблемы для меня и моих близких. Свою первую книгу «Жертвы Ялты» я писал 4 года. Много времени ушло на проверку документов, но гораздо больше – на то, чтобы разыскать людей, которые прошли через это. Я имею в виду не только бывших советских граждан, но и английских и американских солдат, которые имели к этому отношение, и их командование. В результате у меня появилась возможность дополнить официальные документы тем, что я узнал от них. Но писать историю можно бесконечно, и с тех пор я обнаружил еще немало материала, все это свидетельства, которые вряд ли могут быть поставлены под сомнение.

Книга, вышедшая в Великобритании в 1978 году, вызвала грандиозный скандал, поскольку обвиняла министра иностранных дел Энтони Идена и его прислужников в величайшем военном преступлении, в том, что они обрекли множество людей на смерть, пытки и рабство. Надо отдать должное англичанам: большинство средств массовой информации не скрывали своего отвращения к поступку британского правительства. Члены обоих палат парламента подписали прошение о возведении мемориала в центре Лондона в память этого страшного преступления. Насколько мне известно, это единственный мемориал в Лондоне, который стал как бы откликом на книгу. И я доволен таким результатом, хотя, конечно, это не может облегчить страдания жертв. Но, по-моему, одной из задач историка как раз и является расследование такого рода преступлений. Это просто отвратительное преступление, ведь в нем нет никакой необходимости, и, к тому же, люди, ответственные за него, этакие английские чиновники из среднего класса, несомненно, считали жителей Восточной Европы варварами, которые чуть ли не жаждут страданий.

И повсюду, где бы я ни сталкивался с этой узколобой позицией, я понимал, что это одна из черт самодовольной английской буржуазии и что они-то и есть настоящие варвары. В конце концов, что они сами дали европейской культуре? Их холодное мещанское равнодушие было прекрасно описано Львом Николаевичем Толстым в рассказе «Люцерн». Хотя, прожив всю жизнь в Англии, я не стану утверждать, что такие люди представляют лишь досадное меньшинство, благодушное, глупое, которому чужды и религиозные чувства, и чувство прекрасного.

История с этими 1,5 миллионов фунтов ярко характеризует взгляды английского правящего класса. Какое им дело до того, кто прав, кто виноват, но тут замешаны такие деньги! Слава Богу, у меня другие идеалы!

В. Я как раз хотел вас спросить о роли казаков, которые сражались на стороне Гитлера во второй мировой войне. Была ли у вас возможность поговорить с кем-нибудь из них, когда вы работали над книгой «Жертвы Ялты»? И можете ли вы рассказать нам, почему в войне они выбрали именно эту сторону?

О. Я бы скорее сказал, что они сражались не на стороне Германии, а против советского режима, который не просто был абсолютной копией нацизма по своей природе (ведь они даже были союзниками какое-то время), но это была тирания, через которую сами они прошли. Были среди них и такие, кто вступил в русские батальоны Вермахта, просто потому что не было иного выбора. Выбор был: либо остаться в лагерях для военнопленных, либо сражаться против Советов. Хотя, по-моему, большинство именно хотели сражаться за освобождение своей родины от коммунистов. Гитлер, конечно, вовсе не собирался воссоздавать свободную Россию, как раз наоборот, но они-то этого не знали.

Германские офицеры, которые ими командовали, по большей части были честные люди, которые сами свято верили, что сражаются за свержение советского режима. Среди них было немало выходцев из Прибалтики, они прекрасно говорили по-русски и к тому же симпатизировали русским национальных идеалам. Надо сказать, что в оккупированных странах Европы лишь немногие знали об истинных масштабах преступлений нацистов.

В 1688 году, голландский узурпатор Вильгельм Оранский со своей мощной армией захватил Британию и сверг законного короля Якова II. Тогда многие дворяне из Англии, Шотландии и Ирландии покинули свою родину и служили в армиях Франции, Испании, Австрии, даже в России. Достаточно вспомнить маршала Кейта, адмирала Грейга и генерала Барклая де Толли, все они поддерживали Стюартов. Сейчас никому даже в голову не приходит считать их предателями. Трагедия же этих казаков в том, что, борясь против Советского Союза на стороне Германии, они поддерживали ничуть не менее страшный режим, чем тот, против которого боролись. Хотя, конечно, тогда им сложно было это понять, на это нужно сделать скидку.

В. А почему вы заинтересовались вынужденными репатриантами из числа советских и югославских военнопленных?

О. Мы с вами говорим о тяжкой судьбе миллионов людей, которая, к сожалению, забыта. Как это ни смешно, но повезло как раз тем, кто после революции эмигрировал из России. Это наш долг помочь тем, кому повезло меньше. Я убежден, что дворянство само по себе ничего не стоит, если не руководствуется чувством долга. Когда более четверти века назад я начал свои исследования, мне пришлось познакомиться со многими из тех жертв, некоторые из них оказались прекраснейшими людьми.

В. Вы принадлежите к одной из организаций русского казачества. Что это за организация, и в чем состоит ваше участие в ней?

О. В январе 1993 года атаман Московского казачьего круга Г.Г.Крутов назначил меня есаулом казачьего войска. В июне того же года, во время военной церемонии в память о вторжении Германии в Россию, атаман Всероссийского казачьего войска Александр Гаврилович Мартынов вручил мне казачью шашку и присвоил звание почетного казака Терекского казачьего полка.

В. Вы являетесь канцлером Международной лиги монархистов. Каковы задачи этой организации? Связана ли она каким-то образом с российскими монархическими организациями? И какова, по-вашему, роль русской царской семьи в будущем?

О. Задача Лиги монархистов поддерживать по всему миру идеи монархии и способствовать ее восстановлению, где это необходимо. У нашей организации прочные связи с различными российскими монархическими организациями, и, конечно, мы надеемся, что в один прекрасный день Дом Романовых будет играть свою роль в возрожденной России. Но мы также поддерживаем и идею конституционной монархии, при которой законодательная власть принадлежит парламенту, а монархия обладает правом независимой юрисдикции. В такой большой стране, как Россия, очень важно иметь некий опорный институт, который был бы вне политики, поддерживал традиции и не позволял нам забывать о нашей древней истории и великой культуре.

В. Часто ли вам удается бывать в России? Как принимает Россия ваши книги?

О. Впервые я побывал в России в 1968 году. Тогда я испытал какое-то странное чувство: смесь ностальгии, тоски по стране, которую я знал лишь по эмиграции, и отвращение к этому режиму, построенному на лжи и уничтожавшему любое проявление независимого мышления. С 1990 года мне часто приходиться бывать в России. И хотя меня буквально убивают повсеместная бедность и коррупция, которые, судя по всему, являются неизбежным наследием самого тоталитарного режима в мире, я счастлив, что вернулся на родину. Я также горжусь тем, что у меня и моих детей есть российский паспорт. Книгу мою выпустили в Россию благодаря Александру Солженицыну, который не покидал меня в моей борьбе. Ведь это же его «Архипелаг ГУЛАГ» вдохновил меня на написание моей книги.

В. Над чем вы работаете в настоящий момент?

О. Сейчас я работают над биографией моего покойного отчима, известного писателя Патрика О’Брайена, который написал целую серию великолепных исторических романов о британских военно-морских силах времен войн с Наполеоном. Я знал его почти полвека, однако он так и остался для меня загадкой, вот почему он просто идеальный герой литературы такого жанра.

В. Не собираетесь ли в ближайшем будущем вернуться в Россию?

О. Конкретных планов на этот счет у меня нет, но в любом случае я надеюсь часто бывать в России. Я воспитан в православной вере, так же воспитаны и четверо моих детей, поэтому протестантская Англия вряд ли может полностью заменить мне родинy, хотя и Англию я люблю и восхищаюсь ею.

Я немало писал и говорил о политических проблемах, но я твердо уверен, что двигаться вперед невозможно без христианских ценностей и, прежде всего, тех, что несет в себе православная церковь.

Вопросы задавал Джастин Когилл

ПРАВДА.Ру

Перевод с английского Веры Соловьевой

P.S. Позиция редакции может не совпадать с позицией интервьюируемого

Шаги истории: 9 декабря, 1852 года
 

http://ic.pics.livejournal.com/qorba...8_original.jpg
9 декабря, 1852 года

...Л. Н. Толстой пишет письмо редактору по поводу изменений, внесённых в его повесть «Детство».

В «Детстве» и двух последующих частях трило́гии — «Óтрочестве» и «Юности» — Толстой показал характерный портрет ребёнка и молодого человека своего времени , растущего в дворянской семье. Маленький герой повести Нико́ленька любит мать и близких. Дружит. Влюбляется. Постепенно взрослеет и определяет свой взгляд на мир.

Из «Детства»:

Когда матушка улыбалась, как ни хорошо было её лицо, оно делалось несравненно лучше, и кругом всё как будто веселело. Если бы в тяжёлые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку, я бы не знал, что такое горе.

Важную роль в жизни мальчика сыграла крепостная няня Наталья Сáвишна. В юности суровый помещик, дед Николеньки, не позволил ей выйти замуж. Лишённая семьи, она весь запас своей любви перенесла на детей и внуков барина.

Из «Детства»:

С тех пор как я себя помню, помню я и Наталью Савишну, её любовь и ласки; но теперь только умею ценить их, — тогда же мне и в голову не приходило, какое редкое, чудесное создание была эта старушка. Она не только никогда не говорила, но и не думала, кажется, о себе: вся жизнь её была любовь и самопожертвование. Я так привык к её бескорыстной, нежной любви к нам, что и не воображал, чтобы это могло быть иначе, нисколько не был благодарен ей и никогда не задавал себе вопросов: а что, счастлива ли она? довольна ли?

В письме редактору журнала «Современник» Толстой выражал своё возмущение тем, что из его повести вычеркнули столь важный рассказ о судьбе няни, а также изменили название, после чего повесть потеряла обобщающий смысл.

Из письма Толстого редактору:

Не упоминая о мелочных изменениях, замечу два, которые в особенности неприятно поразили меня. Это — выпуск [исключение из текста] истории любви Натальи Савишны, обрисовывавшей в некоторой степени быт старого времени и её характер и придававшей человечность её личности, и перемена заглавия. — Заглавие: Детство и несколько слов предисловия объясняли мысль сочинения, заглавие же История Моего Детства, напротив, противоречит ей. Кому какое дело до истории моего детства?

«Патриотизм в наше время есть жестокое предание уже пережитого периода времени»
 

http://www.chaskor.ru/article/patrio..._vremeni_41283
Лев Толстой о патриотизме и войне
http://www.chaskor.ru/posts_images_2...990866fe76.jpg
Это фрагменты из статьи «Христианство и патриотизм», которую Толстой написал в 1893-94 гг., но из-за цензуры не смог опубликовать. Впервые в России эта статья в числе других запрещенных статей Толстого появилась лишь в 1906 г. в издании Н.Е. Фельтена, за что тот был привлечен к судебной ответственности.

Предполагается, что чувство патриотизма есть, во-первых, — чувство, всегда свойственное всем людям, а, во-вторых, — такое высокое нравственное чувство, что, при отсутствии его, должно быть возбуждаемо в тех, которые не имеют его. Но ведь ни то, ни другое несправедливо. Я прожил полвека среди русского народа и в большой массе настоящего русского народа в продолжение всего этого времени ни разу не видал и не слышал проявления или выражения этого чувства патриотизма, если не считать тех заученных на солдатской службе или повторяемых из книг патриотических фраз самыми легкомысленными и испорченными людьми народа. Я никогда не слыхал от народа выражений чувств патриотизма, но, напротив, беспрестанно от самых серьезных, почтенных людей народа слышал выражения совершенного равнодушия и даже презрения ко всякого рода проявлениям патриотизма. То же самое я наблюдал и в рабочем народе других государств, и то же подтверждали мне не раз образованные французы, немцы и англичане о своем рабочем народе.

***

Человеку из народа всегда совершенно все равно, где проведут какую границу и кому будет принадлежать Константинополь, будет или не будет Саксония или Брауншвейг членом Германского союза, и будет ли Англии принадлежать Австралия или земля Матебело, и даже какому правительству ему придется платить подать и в чье войско отдавать своих сынов; но ему всегда очень важно знать, сколько ему придется платить податей, долго ли служить в военной службе, долго ли платить за землю и много ли получать за работу — все вопросы совершенно независимые от общих государственных, политических интересов.

***

Если патриотические чувства так свойственны народам, то оставили бы их свободно проявляться, а не возбуждали бы их всеми возможными и постоянными и исключительными искусственными средствами.

***

То, что называется патриотизмом в наше время, есть только, с одной стороны, известное настроение, постоянно производимое и поддерживаемое в народах школой, религией, подкупной прессой в нужном для правительства направлении, с другой — временное, производимое впечатление низших по нравственному и умственному даже уровню людей народа, которое выдается потом за постоянное выражение воли всего народа.

***

Чувство это есть, в самом точном определении своем, не что иное, как предпочтение своего государства или народа всякому другому государству и народу, чувство, вполне выражаемое немецкой патриотической песней: «Deutchland, Deutchland uber alles» ( Германия, Германия выше всех), в которую стоит только вместо Deutchland вставить Russland, Frankreich, Italien или N.N., т.е. какое-либо другое государство, и будет самая ясная формула высокого чувства патриотизма.

Очень может быть, что чувство это очень желательно и полезно для правительств и для цельности государства, но нельзя не видеть, что чувство это вовсе не высокое, а, напротив, очень глупое и очень безнравственное; глупое потому, что если каждое государство будет считать себя лучше всех других, то очевидно, что все они будут не правы, и безнравственно потому, что оно неизбежно влечет всякого человека, испытывающего его, к тому, чтобы приобрести выгоды для своего государства и народа в ущерб другим государствам и народам, — влечение прямо противоположное основному, признаваемому всеми нравственному закону: не делать другому и другим, чего бы мы не хотели, чтоб нам делали.

Патриотизм мог быть добродетелью в древнем мире, когда он требовал от человека служения наивысшему — доступному человеку того времени — идеалу отечества. Но как же может быть патриотизм добродетелью в наше время, когда он требует от людей прямо противоположного тому, что составляет идеал нашей религии и нравственности, не признания равенства и братства всех людей, а признания одного государства и народности преобладающими над всеми остальными. Но мало того, что чувство это в наше время уже не только не есть добродетель, но несомненный порок; чувства этого, т.е. патриотизма в истинном его смысле, в наше время не может быть, потому что нет для него ни материальных, ни нравственных оснований.

***

Патриотизм в наше время есть жестокое предание уже пережитого периода времени, которое держится только по инерции и потому, что правительства и правящие классы, чувствуя, что с этим патриотизмом связана не только их власть, но и существование, старательно и хитростью и насилием возбуждают и поддерживают его в народах. Патриотизм в наше время подобен лесам, когда-то бывшим необходимыми для постройки стен здания, которые, несмотря на то, что они одни мешают теперь пользованию зданием, все-таки не снимаются, потому что существование их выгодно для некоторых.

Между христианскими народами уже давно нет и не может быть никаких причин раздора. Невозможно даже представить себе, как и зачем мирно и вместе работающие на границах и в столицах русские и немецкие рабочие станут ссориться между собой. И тем менее можно вообразить себе вражду между каким-нибудь казанским крестьянином, поставляющим хлеб немцу, и немцем, доставляющим ему косы и машины, то же самое между французскими, немецкими и итальянскими рабочими. О ссоре же между учеными, художниками, писателями разных национальностей, живущими одними общими независимыми от национальности и государственности интересами, даже смешно говорить.

***

Правительства уверяют народы, что они находятся в опасности от нападения других народов и от внутренних врагов и что единственное средство спасения от этой опасности состоит в рабском повиновении народов правительствам. Так это с полной очевидностью видно во время революций и диктатур и так это происходит всегда и везде, где есть власть. Всякое правительство объясняет свое существование и оправдывает все свои насилия тем, что если бы его не било, то было бы хуже. Уверив народы, что они в опасности, правительства подчиняют себе их. Когда же народы подчинятся правительствам, правительства эти заставляют народы нападать на другие народы. И, таким образом, для народов подтверждаются уверения правительств об опасности от нападения со стороны других народов.

Из: Лев Толстой. Христианство и патриотизм. 1893-94.

Источник: izbrannoe.com

18 февраля 1865 года в «Русском вестнике» началась публикация романа «Война и мир»
 

http://историк.рф/wp-content/uploads/2017/01/1802-1.jpg
Лев Толстой решился опубликовать в журнале «Русский вестник» отрывок из будущего романа. Отрывок назывался «1805 год» — около десяти авторских листов, вышедших в первых двух номерах журнала за 1865 год. Редактор Михаил Катков согласился выплатить графу Толстому высокий гонорар — 300 рублей за лист.

При работе над романом писатель штудировал труды историков Александра Михайловского-Данилевского, Модеста Богдановича, Михаила Щербинина, свидетельства участников Наполеоновских войн — таких, как Фёдор Глинка, Денис Давыдов, Филипп де Сегюр. Первая публикация будущей эпопеи переносила читателей на шестьдесят лет назад. В те времена, когда жили и действовали победители Наполеона. Это путешествие во времени показалось публике увлекательным: у романа с первых публикаций складывалась счастливая судьба.
http://fanstudio.ru/archive/20170218/51ro59H1.jpg

Всю жизнь Лев Толстой боролся с похотью
 

http://www.stav.kp.ru/daily/23686.3/51665/
Как известно, Лев Толстой очень любил женщин

Естественная для любого мужчины страсть оказалась для «зеркала русской революции» непосильным бременем, с которым он всю жизнь боролся. Сенсационные подробности этой эпохальной баталии читатель сможет узнать из новой книги, в которую вошли выдержки из писем и дневников писателя, воспоминания его друзей и близких.
https://img-fotki.yandex.ru/get/1985...e37bafe_XL.jpg
С разрешения издательства «ЗАХАРОВ» мы публикуем фрагменты из новой книги.

Он плакал в публичном доме

«...Жажда семейной жизни и чувственное влечение к женщине - вот два основных настроения, держащих в своей власти молодого Толстого. ...Первой ступенью к раскрытию этой новой стороны жизни было для Толстого его изменившееся отношение к горничной: «Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал, только когда мне было 13 или 14 лет, но мне не хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная (правда, очень хорошенькое личико), притом же от 13 до 15 лет - время самое безалаберное для мальчика (отрочество), - не знаешь, на что кинуться, и сладострастие в эту эпоху действует с необыкновенною силою».

...Когда Толстой писал «Воскресение», ...Софья Андреевна резко напала на него за главу, в которой он описывал обольщение Катюши.

- Ты уже старик, - говорила она, - как тебе не стыдно писать такие гадости.

...Когда она ушла, он, обращаясь к бывшей при этом М. А. Шмидт, едва сдерживая рыдания, подступившие ему к горлу, сказал:

- Вот она нападает на меня, а когда меня братья в первый раз привели в публичный дом и я совершил этот акт, я потом стоял у кровати этой женщины и плакал!

Женщин не иметь!

...Перед отъездом из Казани перед 19-летним юношей уже встает вопрос об изменении направления всей его жизни.

В таком настроении он... уезжает в Ясную Поляну... вырабатывает «правило»: «Смотри на общество женщин как на необходимую неприятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся от них».

Вся жизнь молодого Толстого проходит в выработке строгих правил поведения, в стихийном уклонении от них и упорной борьбе с личными недостатками.

«Вчерашний день прошел довольно хорошо, исполнил почти все; недоволен одним только: не могу преодолеть сладострастия, тем более, что страсть эта слилась у меня с привычкою».

«Каждый день моцион. Сообразно закону религии, женщин не иметь».

...«Приходила за паспортом Марья... Поэтому отмечу сладострастие». «После обеда и весь вечер шлялся и имел сладострастные вожделения». «Мучает меня сладострастие, не столько сладострастие, сколько сила привычки».

О любви

...С Зинаидой Модестовной Молоствовой Лев Николаевич познакомился еще студентом в Казани... Ей было 21 - 22 года, и она была почти невестой другого человека. Несмотря на это, она все мазурки танцевала со Львом Николаевичем и явно интересовалась им.

«...Я ни слова не сказал ей о любви, но я так уверен, что она знает мои чувства...»

...Кавказ оставил в Толстом самые дорогие воспоминания... Однако... ...продолжается ...все та же борьба человека с низшими страстями...

«Сладострастие сильно начинает разыгрываться - надо быть осторожным». «...О, срам! Ходил стучаться под окна К. К счастью моему, она меня не пустила». «Ходил стучаться к К., но, к моему счастью, мне помешал прохожий». «Я чувствовал себя нынче лучше, но морально слаб, и похоть сильная» (1852 год).

«Мне необходимо иметь женщину. Сладострастие не дает мне минуты покоя». «Из-за девок, которых не имею, и креста, которого не получу, живу здесь и убиваю лучшие годы своей жизни».

...«Это насильственное воздержание, мне кажется, не дает мне покоя и мешает занятиям...» (1853 г.).

«Два раза имел Кас. Дурно. Я очень опустился». «Ходил к К., хорошо, что она не пустила»...

...В Петербурге в 1855 году Лев Николаевич встречается с Александрой Алексеевной Дьяковой, сестрой своего друга. Еще в юности он был увлечен ею... Уже три года, как Александра Алексеевна замужем за А. В. Оболенским, но при встрече чувство вновь захватывает Толстого.

«...Я не ожидал ее видеть, поэтому чувство, которое она возбудила во мне, было ужасно сильно...

...Потом она нечаянно проводила меня до дверей. Положительно, со времен Сонечки (Софья Павловна Колошина. Детская любовь Л. Н. Толстого) у меня не было такого сильного чувства».

...Толстой не забыл Оболенскую. И позднее новые встречи опять волновали его. 6 ноября 1857 года Толстой отметил в дневнике: «А. прелесть. Положительно женщина, более всех других прельщающая меня. Говорил с ней о женитьбе. Зачем я не сказал ей все». «А. держит меня на ниточке, и я благодарен ей за то. Однако по вечерам я страстно влюблен в нее и возвращаюсь домой полон чем-то, счастьем или грустью, - не знаю».

Попытка брака

28 мая 1856 года Лев Николаевич выезжает в Ясную Поляну. В деревне он возобновляет знакомство с семьей Арсеньевых... Лев Николаевич ставит перед собой неотложную задачу - женитьбу - и объектом выбирает Валерию Арсеньеву.

«25 июля. В первый раз застал ее без платьев. Она в десять раз лучше, главное, естественна...

30 июля. В. совсем в неглиже. Не понравилась очень.

31 июля. В., кажется, просто глупа.

10 августа. Мы с В. говорили о женитьбе, она не глупа и необыкновенно добра».

...В течение месяцев, когда Толстой почти ежедневно виделся с Арсеньевой... он записывал: «Ездил со сладострастными целями верхом, - безуспешно». «Наткнулся на хорошенькую бабу и сконфузился».

...Из Севастополя Толстой вернулся полный чувственных вожделений. «Это уже не темперамент, а привычка разврата», - записал он по приезде. «Похоть ужасная, доходящая до физической болезни». «Шлялся по саду со смутной, сладострастной надеждой поймать кого-то в кусту. Ничто мне так не мешает работать.

После неудачной попытки жениться Толстой отдается светским увлечениям. «Тютчева, Свербеева, Щербатова, Чичерина, Олсуфьева, Ребиндер - я во всех был влюблен», - записывает Лев Николаевич... К этому списку следует прибавить... и сестер Львовых.

С княгиней Екатериной Львовой Толстой знакомится в Дрездене. «Она мне очень нравится, - записывает он в дневнике, - и, кажется, я дурак, что не попробую жениться на ней»... «Был у Львовых, и как вспомню этот визит - вою. Я решился было, что это последняя попытка женитьбы, но и то ребячество».

...В дневнике мы встречаем еще новые имена, например, имя княжны Екатерины Трубецкой... ...На Екатерине Федоровне Тютчевой (дочери поэта) внимание Толстого задерживается на несколько месяцев.

«7 января. Тютчева вздор!

8 января. Нет, не вздор. Потихоньку, но захватывает меня серьезно и всего...

26 января. Шел с готовой любовью к Тютчевой. Холодна, мелка, аристократична. Вздор!»

«К. Тютчева была бы хорошая, ежели бы не скверная пыль и какая-то сухость и неаппетитность в уме и чувстве...»

Бежать поздно

...Льву Николаевичу уже 34 года, а Софье Андреевне Берс только 18 лет. Он некрасив, «безобразен», она - «прелестна во всех отношениях». Разница в возрасте мучает его, и минутами он думает, что личное счастье ему недоступно...

...После объяснения с Софьей Андреевной Лев Николаевич настаивал, чтобы свадьба была через неделю... и свадьба была назначена на 23 сентября. ...В последнюю минуту хотел он бежать, но было поздно.

...Перед свадьбой Софья Андреевна ознакомилась с дневником будущего мужа. В нем он добросовестно записывал свои интимные переживания.

Из ее дневника: «...Все его (мужа) прошедшее так ужасно для меня, что я, кажется, никогда не помирюсь с ним. ...Он целует меня, а я думаю: «Не в первый раз ему увлекаться». Я тоже увлекалась, но воображением, а он - женщинами, живыми, хорошенькими...»

Помимо призраков прошлого, омрачавших жизнь Софьи Андреевны, ее сильно мучило чувство ревности... ко всем женщинам и к своей любимой младшей сестре.

...В последние годы холостой жизни Толстой имел длительную связь с яснополянской замужней крестьянкой Аксиньей и, кажется, имел от нее сына...

Из дневника: «Видел мельком Аксинью. Очень хороша. ...Я влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь».

...Спустя полгода: «Ее не видал. Но вчера... мне даже страшно становится, как она мне близка». «Ее нигде нет - искал. Уже не чувство оленя, а мужа к жене»...

Перед женитьбой эта связь была прервана навсегда...

Спустя несколько месяцев после свадьбы эта женщина вместе с другой крестьянкой была прислана в барский дом мыть полы. Софье Андреевне ее показали. Мучительная ревность поднялась в жене Льва Николаевича...

16 декабря 1862 года есть такая запись в дневнике С. А.: «Мне кажется, я когда-нибудь себя хвачу от ревности. Влюблен, как никогда. И просто баба, толстая, белая - ужасно. Я с таким удовольствием смотрела на кинжал, ружья. Один удар - легко. Я просто как сумасшедшая»...

...Семейные отношения писателя складывались непросто. ...Толстой вышел за пределы пола, в жене хотел он видеть только человека.

Но... в глубокой старости судьба снова разбудила в нем чувства мужа к жене, отношения мужчины к женщине. ...Лев Николаевич, 70-летний старик, временами стал испытывать от присутствия жены сильное, радостное волнение».

«Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, ошибаться...»
 

http://izvestia.ru/news/674133
30 марта 2017, 09:00
30 марта 1847 года Лев Толстой начал вести дневники, которые к концу жизни назвал своим главным литературным наследием
https://content.izvestia.ru/media/3/...4ef0e5787f.jpg
Фото: РИА НОВОСТИ/О. Игнатович

«Вот уже шесть дней, как я поступил в клинику, и вот шесть дней, как я почти доволен собою» — так начинается первая дневниковая запись, которую 30 марта (17 марта по старому стилю) 1847 года сделал будущий великий писатель и публицист, а тогда 19-летний студент юридического факультета Императорского Казанского университета Лев Николаевич Толстой.

В своей первой записи молодой Толстой размышляет в основном о пользе уединения. «Легче написать 10 томов философии, чем приложить одно какое-нибудь начало к практике», — завершает он свои рассуждения, возможно, первым из своих дневниковых афоризмов.

Составив в той, первой, тетради целый блок правил, в которые в том числе входило конспектирование всех прочитанных книг и важных событий, Лев Толстой продолжил вести дневники до конца жизни и сам считал их самым ценным из всего написанного. Излюбленными дневниковыми темами писателя станут религия, семья, нравственное воспитание и любовь.

«Известия» выбрали несколько ярких цитат из его дневников разных лет.

О жизни

«Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, ошибаться, начинать и бросать... и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость».

«Наши добрые качества больше вредят нам в жизни, чем дурные».

«Ничто так не ослабляет силы человека, как надежда в чем-либо, кроме своего усилия, найти спасение и благо».

«Каждый хочет изменить человечество, но никто не задумывается о том, как изменить себя».

«Дело жизни не в том, чтобы быть великим, богатым, славным, а в том, чтобы соблюсти душу».

О счастье

«Есть два рода счастья: счастье людей добродетельных и счастие людей тщеславных. Первое происходит от добродетели, второе от судьбы».

«Счастье охотнее заходит в дом, где всегда царит хорошее настроение».

«Счастье не в том, чтобы делать всегда, что хочешь, а в том, чтобы всегда хотеть того, что делаешь».

«Несчастие делает добродетельным — добродетель делает счастливым — счастье делает порочным».

О себе

«Когда я искал удовольствия, оно бежало от меня, а я впадал в тяжелое положение скуки — состояние, из которого можно перейти ко всему — хорошему и дурному; и скорее к последнему. Теперь, когда я только стараюсь избегать скуки, я во всем нахожу удовольствие».

«Странно, что мне приходится молчать с живущими вокруг меня людьми и говорить только с теми далекими по времени и месту, которые будут слышать меня».

«Тайна в том, что я всякую минуту другой и всё тот же. То, что я всё тот же, делает мое сознание; то, что я всякую минуту другой, делает пространство и время».

О знаниях

«Дело не в том, чтобы знать много, а в том, чтобы знать из всего того, что можно знать, самое нужное».

«Знания — орудие, а не цель».

О деле

«Для общего дела наверное лучше делать каждому, что ему велено, а не то, что ему кажется хорошим».

«То, что предположил себе делать, не откладывай под предлогом рассеянности или развлечения; но тотчас, хотя наружно, принимайся за дело. Мысли придут».

«Лучше попробовать и испортить (вещь, которую можно переделать), чем ничего не делать».

«Старайся исполнить свой долг, и ты тотчас узнаешь, чего ты стоишь».

О мечтах

«В мечте есть сторона, которая лучше действительности; в действительности есть сторона лучше мечты. Полное счастье было бы соединение того и другого».

«Не знаю, как мечтают другие, сколько я ни слыхал и ни читал, то совсем не так, как я <...> Другие говорят, что горы, казалось, говорили то-то, а листочки то-то, а деревья звали туда-то. Как может прийти такая мысль? Надо стараться, чтобы вбить в голову такую нелепицу».

О народах

«Жизнь всех народов везде одна и та же. Более жестокие, бесчеловечные, гулящие люди кормятся насилием, войною, более мягкие, кроткие, трудолюбивые — предпочитают терпеть. История есть история этих насилий и борьбы с ними».

«Если русский народ — нецивилизованные варвары, то у нас есть будущность. Западные же народы — цивилизованные варвары, и им уже нечего ждать».

«Западные народы бросили земледелие и все хотят властвовать. Над собой нельзя, вот они и ищут колоний и рынков».

О семье и отношениях

«Есть такие минуты, когда мужчина говорит женщине больше того, что ей следует знать о нем. Он сказал — и забыл, а она помнит».

«Существует странное, укоренившееся заблуждение о том, что стряпня, шитье, стирка, нянчанье составляют исключительно женское дело, что делать это мужчине — даже стыдно. А между тем обидно обратное: стыдно мужчине, часто незанятому, проводить время за пустяками или ничего не делать в то время, как усталая, часто слабая, беременная женщина через силу стряпает, стирает или нянчит больного ребенка».

«Если сколько голов — столько умов, то сколько сердец — столько родов любви».

О старости

«Старость — самая большая неожиданность в жизни».

«В глубокой старости идет самая драгоценная, нужная жизнь и для себя, и для других. Ценность жизни обратно пропорциональна в квадратах расстояния от смерти».

Последний дневник

16 августа 1910 года (29 августа по старому стилю) — менее чем за два месяца до смерти — Лев Николаевич начнет свою последнюю дневниковую тетрадь, озаглавив ее «Дневник для самого себя».

«Всё то же, еще хуже. Только бы не согрешить. И не иметь зла. Теперь нету», — записал в нем Лев Толстой через два месяца, 16 октября 1910 года.

7 ноября 1910 года Лев Толстой скончался в селе Астапово Рязанской губернии. После него осталось около 4,7 тыс. страниц дневниковых записей, составившие 13 из 22 томов полного собрания сочинений писателя.

17 апреля Понедельник
 

http://lgz.ru/upload/resize_cache/ib...855f7fb953.jpg
140 лет назад Лев Толстой закончил роман «Анна Каренина»

Анархизм Льва Толстого
 

https://postnauka.ru/video/73038
Политолог о поиске смысла жизни Львом Толстым, Нагорной проповеди и «непротивленческом» анархизме
6 марта 2017

https://youtu.be/AEoadMsVg8c
С чего все началось? Лев Толстой писал, что у него было две заветные юношеские мечты: создать большую семью и стать классиком мировой литературы наравне с Шекспиром и Данте. Он старательно выбрал себе жену, Софью Берс, которая родила ему тринадцать детей, обосновался в Ясной поляне и в течение пятнадцати лет подряд написал два своих бессмертных шедевра. И вот, достигнув вершины творчества, литературной славы и семейного счастья, он понял, что все это ему было не нужно. И любимая охота, и литература, и дети, и дом — все стало ему безразличным. Разочарование привело Толстого на грань самоубийства. «И вот тогда я, счастливый человек, — писал он в «Исповеди», — вынес из своей комнаты, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами».

Лев Толстой говорил, что его религиозный кризис произошел не вдруг, но все равно случившееся с ним в 1877–1878 годах останется для нас загадкой. Очевидно, что это был глубокий кризис сознания, когда состояние души становится несовместимо с объективной реальностью. Все, что было естественным вчера, перестало казаться естественным. И жизнь в той конкретной системе координат, с семьей, романами, с этим обществом, этой цивилизацией, стала невыносимой, мучительной — все потеряло смысл.

И теперь, преодолев искушение покончить с собой, Толстой обратился к поискам истинного смысла жизни. Он читает мудрецов древности — не помогает, общается с простыми неграмотными людьми — их простые истины тоже не могут удовлетворить графа. Тогда Толстой пошел в церковь. До этого он называл себя атеистом, теперь же он постился, молился и соблюдал жития. Но первый же опыт причастия вызывал в нем отторжение. Требование священника подтвердить веру в то, что вино и хлеб есть кровь и тело Христа, было для Толстого невыполнимо. Упрямый ум Толстого противился всяческой религиозной мистике, что дальше будет присутствовать в его творчестве.

Вторым моментом, оттолкнувшим Толстого от церкви, стало требование молиться за власть предержащих и воинство: «О богохранимой стране нашей, властех и воинстве ея, Господу помолимся». Толстой не только не находил этого требования в Евангелии, но видел в нем нечто противное духу христианства. И третьим, чего не мог принять Толстой в официальной церкви, была нетерпимость ко всем христианским деноминациям и иным верам. И в церкви Толстой не нашел того, что могло бы составить смысл его жизни.

В этот период, как пишут исследователи, Толстой совершенно переменился: он, идеализировавший семейную жизнь, стал вдруг порицать ее и клеймить; высмеивать науку; как Жозеф Прудон, стал называть собственность кражей, а главное — провозгласил пороком литературу. Дошло до того, что он просил жену, исправно ведущую его литературные дела, скупить и сжечь все его повести и романы. Он решил, что если и будет писать художественные произведения впредь, то это будут поучительные рассказы для простых людей. Он, конечно, «срывался» и писал шедевры, но до конца жизни высмеивал и третировал непрагматичное искусство.

Итак, пытаясь воцерковиться, Толстой увидел несимпатичную для интеллектуала сторону религиозной обрядовости. Кроме этого, он почувствовал противоречия и неясности самого христианского вероучения. Толстой понимал, что без веры жить нельзя. Но что делать, если вера не может удовлетворить? Ее нужно открыть заново — с этой мысли начинается история нового религиозного направления под названием «толстовство». С этого начинается и история его «непротивленческого» анархизма. Темы христианства и политики у Толстого неразрывно связаны, а его политический идеал является следствием его богоискания.

Толстой много написал текстов, критикуя христианское богословие и предлагая свою трактовку, но самым значительным произведением по теме является трактат «В чем моя вера?», написанный в 1884 году. Толстой пишет, что любимым местом в Евангелии для него всегда была Нагорная проповедь. Но «высокие слова о подставлении щеки, отдаче рубахи и любви к врагам» оставались неясны, хоть он и читал различные святоотеческие толкования и много по этому поводу думал.

Но вот однажды, говорит Толстой, я взглянул на этот текст другими глазами, без толкований, и суть Христовых слов открылась ясной как день. Ключом ко всему Евангелию стало место из V главы Матфея, стих 38–39: «Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь злу». Открытие Толстого, которое изменило всю его жизнь и структурировало мировидение, состояло в том, что фраза «не противьтесь злу» — это отнюдь не метафора, не фигура речи, не намек и не шифр, а простое прямолинейное наставление. Мы неправильно понимаем слова о непротивлении, говорит Толстой, как восхваление страданий и лишений — Христос не требует от нас ни того ни другого. Если вы хотите считать себя учеником Христа, то вы не должны противиться злу. В то же время нас всех с детства учат, что закон Христа божественен, но его ни в коем случае исполнять нельзя. Нас учат уважать те учреждения, которые «насилием обеспечивают мою безопасность от злого»: государство, полицию, армию. Одним словом, все, что нас окружает, резюмирует Толстой, — спокойствие, безопасность наша и семьи, наша собственность ― все построено на законе, отвергнутом Христом, на законе «зуб за зуб».

Внимательно читая Евангелие, Толстой делает еще одно открытие, оно связано с известным изречением Христа: «Не судите, и не будете судимы». С самого детства мы слышим эту фразу. И воспринимается она как запрет на словесное осуждение людей: не надо сплетничать, говорить гадости про людей за их спиной. Но никому и в голову не приходит, что Христос в этих словах мог говорить про суды всех уровней: не судите людей судами, ведь суды воздают злом за зло. И если нельзя противиться злу на личном уровне, то логично, что нельзя и на уровне институтов.

Чтобы лучше понять Толстого, здесь нужно сделать небольшое лирическое отступление и поговорить об исторических судьбах христианства. Легализация христианства Константином в середине IV века, в логике Толстого, отнюдь не стала «триумфом» Нагорной проповеди Христа. Наоборот, выражаясь словами Платона, с того момента идея начала «пленяться материей», обмирщаться. И это обмирщение, приспособление к действительности мы увидим уже в патристической литературе, начиная с посланий апостола Павла. Очень скоро в Византии возникает принцип «симфонии» власти и церкви, на европейском Западе — доктрина «двух мечей» и ряд других концепций, в которых слова Христа начнут толковаться в государственническом ключе.

Сравните фразу Христа: «Отдавайте Богу Богово, а кесарю кесарево» с фразой его интерпретатора апостола Павла: «Нет власти не от Бога». Кажется, обе фразы, так или иначе, касаются власти, но есть ли между ним связь? В первой фразе ― «Отдавайте Богу Богово, а кесарю кесарево» ― подчеркивается автономность жизни социальной и религиозной, во второй ― «Нет власти не от Бога» — обожествляется власть. Вот, оказывается, как надо было понимать Христа. Отношение церкви и государства — один из самых сложных вопросов христианского вероучения (я говорю умышленно упрощенно, даже вульгаризирую, но только для того, чтобы передать пафос Толстого). Он чувствовал эти противоречия и хотел их обнажить, вывести на чистую воду. Итак, казалось бы, такая религия, как религия ранних христиан, вообще плохо совместима с государством. Однако с IV века было сделано открытие, что христианство ― это не есть истина, от которой «сгорит мир», а истина, которая может быть полезна государю. А где государственные интересы, там войны и казни, и их нужно оправдывать.

Показателен случай самых первых времен христианства на Руси. «Повесть временных лет» хранит красноречивый сюжет, связанный со святым Владимиром. Окрестив Русь, «Владимир стал жить в страхе Божьем, и сильно увеличились разбои». Греческие епископы спросили его: «Почему не казнишь разбойников?» Владимир ответил: «Боюсь греха», подразумевая, что Христос призывает прощать и любить врагов. Такой нормальный ответ неофита. Мол, когда я был грязным грешником, я казнил, но теперь я христианин, я читал Евангелие. Запрещено. Греческие епископы на это ответили: «Ты поставлен Богом для наказания злым, а добрым на милость. Следует тебе казнить разбойников, но расследовав». Расследовав! То есть просто убить нельзя, а расследовав — можно. Звучит разумно, но при чем здесь христианство? Так в столкновении с реальностью идея начинает деформироваться, а скоро и обретать вид своей противоположности.

Но пока разговор касался больше отношения церкви и государства, но ведь вера обращена к душе человеческой. Толстой продолжает: «Мы верим в Нагорную проповедь лишь в том только смысле, что это есть недостижимый идеал, к которому должно стремиться человечество». Кто-то выполнял заповеди буквально? Сказано: «Возлюби ближнего» ― кто возлюбил? «Обрати другую щеку» ― кто обратил? «Просящему у тебя дай» ― кто-то дал? Никто даже не попробовал за последние две тысячи лет, кроме святых, «отцов-пустынников и жен непорочных». И в этом главная беда.

По мнению Толстого, в Нагорной проповеди Христос дал не только этические заповеди, как жить, чтобы спастись, но и социальную программу — как жить, чтобы преодолеть социальное зло: войны, насилие, неравенство. По его мнению, учение Христа имеет очень простой практический смысл. Соблюдая пять простых заповедей, очищенных Толстым от всяческой «мистики», мы сможем добиться мира во всем мире. Эти заповеди ― «не гневайся», «не прелюбодействуй», «не присягай», «не противься злу», «не делай различия между своим и чужим народом». Если мы один раз не воспротивимся злу, не дадим сдачи, цепочка зла прервется, и постепенно зло сойдет на нет. А если не будем делать различия между своим и чужим народом, у людей не останется моральных оправданий войны.

Вопрос: почему же эта программа, которую принес нам сын Бога или великий мудрец, осталась непонятой, непрочитанной, нереализованной? Проблема, по Толстому, состоит даже не в том, что архитекторы нашей социальной реальности ― люди жадные, властолюбивые и порочные, близкие к государству ― пытаются аттестовать эту действительность как единственно возможную, но в том, что множество простых людей подобная ситуация устраивает, потому что легализует их маленькую жадность, маленькое властолюбие и маленькие пороки, признавая нормой. И все сосредоточенно молчат, как в сказке про голого короля. Толстому хотелось кричать, что король голый, и он это делал.

Работа «В чем моя вера?» является наиболее последовательной попыткой рационалистического объяснения христианства. Евангелие из религиозного откровения становится оптимальной программой жизнеустройства. Многие исследователи считают эту рационализацию христианства слабым местом учения Толстого и противоречием толстовского мировоззрения в целом. Человек, который признавал спонтанную жизнь превыше всего, выступал против теоретического познания действительности, пропустил христианство через узкое горлышко рационализма, предельно его упростив.

Но из этих социально ориентированных пяти заповедей вырастает политический идеал Толстого, его «непротивленческий» анархизм, который в отношении к государству обозначает то, что в XX веке получит название «великий отказ», то есть тотальное неприятие системы: отказ служить в армии, голосовать, вступать в законные браки, отказ связываться с любыми государственными институтами как антихристианскими и склонными к насилию. Сегодня такое поведение называется «гражданское неповиновение».

Но бороться с государством не было основной целью Толстого. Он даже не признавал себя анархистом, Толстой хотел изменить наше сознание. По его мнению, людям свойственно жить с «широко закрытыми глазами», возводить стены добропорядочного самообмана между собой и самыми простыми нравственными императивами, смотреть и не видеть. Толстой хотел открыть нам глаза.
Автор
кандидат политических наук, доцент кафедры истории социально-политических учений факультета политологии МГУ имени М.В. Ломоносова

Ясная Поляна: здесь родился, жил и творил Лев Толстой
 

10 июня 2017, 08:00
Русские победы, Культура
1
http://rusplt.ru/wins/yasnaya-polyana-zdes-29730.html
http://rusplt.ru/netcat_files/517/93...ev_Tolstoy.jpg
Лев Толстой в Ясной Поляне (1908). Оригинальная цветная фотография работы С.М. Прокудина-Горского
10 июня 1921 года был основан Государственный музей-усадьба Льва Толстого «Ясная Поляна»

Русская планета

«Без своей Ясной Поляны я трудно могу представить себе Россию и мое отношение к ней», - писал Лев Николаевич в произведении «Лето в деревне».

У писателя была возможность жить в одной из столиц или уехать в Европу, но им он предпочел родную усадьбу. Европа и европейский образ жизни пришелся ему не по нраву, а Москва вызывала у него глубокое неприятие:

«Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию. И пируют».

На малой родине писатель прожил более полувека. Здесь он написал свои главные произведения «Войну и мир» и «Анну Каренину».

Имение, вернее тогда часть старинного села с красивым названием Ясная Поляна, впервые оно упоминается в документах 1652 года, прадед писателя Сергея Волконский приобрел у потомков первого владельца села – засечного воеводы Григория Карцева.

Обустройством усадьбы занимался сын Сергея Волконского Николай, он разбил сады и парки, устроил пруды и оранжерею, возвел большой каменный дом, на некоторое время ставший центром архитектурного ансамбля, формировать который продолжил уже сам Лев Николаевич.

Писатель переехал в Ясную Поляну после выхода в отставку, с семьей он поселился в одном из флигелей. Сегодня в этом здании располагается Дом-музей Толстого.
Читайте в рубрике «Культура» Пушкин, вставай! Или Планета Талантов«Русская Планета» подвела итоги поэтического конкурса, приуроченного к 218-летию со дня рождения Александра Сергеевича Пушкин, вставай! Или Планета Талантов

Взгляды Льва Николаевича на вопросы общественных отношений нашли отражение в его деятельности в усадьбе. Он открыл для крестьянских детей школу, в которой часто сам проводил занятия. Свои педагогические идеи и практический опыт школы он изложил в ряде статей, опубликованных в издаваемом им журнале «Ясная Поляна».

Кроме педагогических занятий Лев Толстой вместе с молодой женой, которая была его деятельной помощницей во всех делах, занимался садоводством – увеличил площадь дедовского яблоневого сада в четыре раза, разведением лошадей, и основным делом своей жизни – литературными трудами.

В конце жизни Лев Николаевич хоть и покинул родной дом, отправившись в странствие по свету, но все же упокоился в нем навсегда, согласно завещанию он был похоронен в своем имении – в лесу Старом Заказе.

После смерти мужа Софья Андреевна стала хранительницей его наследия, вместе с детьми она старалась сохранить усадьбу в том виде, какой она была при жизни Льва Николаевича.

Большую помощь в решение этого вопроса оказало государство – решением ВЦИК от 10 июня 1921 года усадьба была объявлена музеем.

Первыми директорами музея были дети писателя Александра Львовна и Сергей Львович. Прерванные в советское время традиции старинной русской дворянской усадьбы, вновь вернул к жизни праправнук великого писателя – Владимир Толстой. Сегодня должность директора музея занимает его супруга Екатерина Толстая.

Одни корни, разные взгляды
 

http://www.chaskor.ru/article/odni_k...vzglyady_42053
Почему Толстой терпеть не мог Шекспира
http://www.chaskor.ru/posts_images_2...83c8b1d0d7.jpg
Знаете ли вы, что Лев Толстой на дух не принимал Шекспира? Чехов, смеясь, рассказывал: «Он не любит моих пьес. Он сказал: "Вы знаете, что я терпеть не могу Шекспира. Но ваши пьесы еще хуже"». Положим, Чехова-то Толстой не просто любил, а обожал. Рассказ «Душечка» он как-то за один вечер два раза прочел домочадцам вслух (как я его понимаю!). А вот к Шекспиру гений был суров.

«… Прочел „Макбета“ с большим вниманием – балаганные пьесы. Усовершенствованный разбойник Чуркин».

«… Прочли „Юлия Цезаря“ – удивительно скверно».

«… Какое грубое, безнравственное, пошлое и бессмысленное произведение «Гамлет».

«Чем скорее люди освободятся от ложного восхваления Шекспира, тем будет лучше».

Эта неприязнь кажется необъяснимой. Литературоведы разводят руками, говорят: «Такой вкус». Это про гения? Как можно усомниться в том, что все в литературе он видел острее, чем мы? Подумаешь, проблема – скажете вы. Но за этой «мелочью» прячется что-то позначительней.

Поищем, как Шерлок Холмс: сперва нашли окурок, а потом труп в шкафу. Чтобы прояснить туман, нам надо понять, чем проза отличается от драмы. Кажется, то и другое – литература. На самом деле между ними пропасть. И на сотню прозаиков хорошо, если найдется один хороший драматург.

Прозаик создает картину мира словами, как художник красками. Текст прозы богат разнообразными речевыми оборотами, стиль передает невыразимые тонкости. Прозаик описывает зыбкие настроения, формулирует глубокие и парадоксальные мысли. Такова проза Бунина, Набокова. Главное – в стиле, который создают отточенные фразы.

Текст драмы (в том числе сценария) отличается от прозы, как день от ночи. Описания безлики и стереотипны. Диалог функционален. Главное – это увлекательная история, где характеры попадают в затруднительные положения. Поэзия таится в действиях актеров драмы, играют ли они в театре или в кино, в спектакле или в фильме.

Особенно эта разница заметна, когда сравниваешь прозу и драму гения, которого Бог наградил обоими дарами. У Чехова текст рассказов непередаваемо изыскан, а в пьесах только краткие диалоги и простые ремарки. Поэзия где-то внутри.

Немногие люди обладают талантом рассказчика историй. Толстой и Шекспир оба обладали этим даром. Но для Толстого сочинить историю значило сделать только первый шаг. Романы Толстого – это созданные одним человеком кинофильмы, где точнейшим образом описан каждый кадр. Вы читаете, и в вашем мозгу как будто вспыхнул огромный экран со стереозвуком.

Толстой не только создавал великие характеры, он был режиссером своих романов. Сенсационное зрелище в его фильмах потрясало зрителей новизной. Анна Каренина бросилась под поезд. Ну и что за сенсация? А то, что тогда в России большинство читателей ни разу не видели железной дороги. На всю Россию была одна только что построенная – из Петербурга в Москву. Броситься под паровоз – это было все равно что сейчас сгореть в дюзах космической ракеты.

Железный огнедышащий дьявол сожрал нежное тело героини – вот что это было для зрителей «кинотеатра в мозгу», которым являлись романы Толстого.

А знаменитая сцена скачек в «Анне Карениной»! Впервые на экране весь высший свет Петербурга! Зримо, как в суперфильме. А потрясающие сцены в тюрьме и на каторжной пересылке в «Воскресении». Впервые на экране так откровенно и яростно вопиет российское бесправие. Уже не говорим о гигантской массовой сцене Бородинского сражения в «Войне и мире», где десятки тысяч людей превращаются прямо на ваших глазах в окровавленное пушечное мясо. И все показано в деталях, портретах с невероятной фантазией и точностью. В реальном кино до сих пор не снято ни одной сцены, сравнимой с толстовским «кинотеатром в мозгу».

Толстой предлагает роман-кинофильм, а Шекспир сочиняет сердце истории. Вы берете это сердце в руку – оно и через триста лет живое. Шекспир пишет пьесу, потом собирает артистов и говорит: – Ребята, вот история, давайте вместе разовьем её в спектакль. Не будем мелочиться: воткнем в сцену палку, на табличке напишем «лес», на другой – «замок». Пусть зритель досочинит, довообразит. Толстому это решительно не по душе.

Но тысячи режиссеров умирают от счастья, когда могут идеи Шекспира развить и превратить в свои. К энергетическому ядру Шекспира прилипает все талантливое. Каждый найдет свое развитие. Для этого и работает драматург: он пишет не для читателей, а для артистов. Итог работы – спектакль, кинофильм, сериал.

Выходит, по сравнению с прозой, где писатель все делает сам, драма – полуфабрикат? Нет, друзья, драма – это такой жанр, она обладает потенциалом самого глубокого проникновения в человеческие характеры.

Толстой это прекрасно знал, будьте уверены. Гений проникает в суть вещей глубже, чем мы. Может, в этой глубине спрятана непонятная нам тайна несовместимости? Кто хорошо помнит Шекспира и Толстого усмехнется. Ему понятно: Толстой – реалист, у него все как в жизни. А у Шекспира все поэтически преувеличено. Между ним и Толстым – пропасть разных взглядов на искусство. Как бы не так! В каждой драматической истории есть свой скелет. Подберемся к скелету какой-нибудь истории Толстого.

Самый реалистический и социально затребованный роман Толстого – «Воскресение» Это кровоточащий срез российской жизни от дворцов аристократии до борделей и смрадных тюрем. Редко какой роман так сильно влиял на умы людей. А какая история лежит в основе? Что в скелете романа? Молодой красавец граф соблазнил невинную девицу и бросил. Она покатилась в пропасть жизни. Ее несправедливо обвинили в убийстве. И тут граф, будучи присяжным в суде, узнает в убийце совращенную им девицу. Он потрясен, хочет её спасти, жениться – словом, искупить вину. Граф бросает пустую светскую жизнь и следует за Катюшей Масловой, осужденной на каторгу, в Сибирь. Вы слышали жизненные истории про таких графов? Как будто граф Шереметев женился на крепостной актрисе. Но это совсем другая история долгой и преданной любви. А вот так – спасти девицу из борделя, перечеркнуть свою жизнь, сословие, карьеру… Есть одно место, где такие графы пасутся табунами. И вы его знаете. Это заповедный край бульварной литературы.

Неужели мы, выйдя на охоту за тайной презрения Толстого к Шекспиру, совершенно случайно открыли тайную страсть Толстого к бульварным мелодрамам? Нет. Мы открыли нечто совершенно иное. Будьте уверены, если бы Толстому понадобилось придумать историю покруче этой, он на раз выдал бы их десяток. Но лучше, чем эта, не придумать. Эта – именно та, что надо.

В сильном драматическом сюжете всегда сталкиваются крайности: жизнь и смерть, благородство и предательство, богатство и нищета, отчаяние и надежда. Чем ближе смрадное дыхание ада к ангельским кущам рая, чем плотнее они смыкаются в сюжете, тем глубже пронзает драма душу зрителя.

В столкновениях контрастов таится поэтическая мощь драмы. Такая история заставит не отрываясь впиваться в текст. И все идеи автора застрянут в вашем сердце. Именно такая история лежит в основе «Воскресения».

Выходит, Толстой сам был поэтом драмы? А как же! А что он в таком случае не поделил с Шекспиром?

Мое мнение таково: придумав историю, которая схватит зрителей за горло, Толстой сделал правильный, но первый шаг. Если именно такую историю без затей разыграть в Художественном театре тех времен, то Станиславский, великий режиссер и гений правды, вскочит с кресла и завопит на весь театр: «Не верю!» А может, даже упадет с сердечным приступом. Схема действительно груба. А нужно, чтобы не только простаки, но и самые взыскательные зрители поверили всему, увидели свет истины и пали на колени с криком: «Грешен! Прости меня, Господи!» Говоря терминами драмы, зрители должны испытатькатарсис – очищение путем сострадания чужому горю. Для этого надо мелодраматическую выдумку превратить в трепетную жизнь. Решение этой задачи потребует долгих месяцев непрерывного труда, оно впитает тысячи маленьких идей и открытий.

Дилетант полагает, что эмоциональные впечатления достигаются в документально- жизненных фактах. Если так, тогда надо читать газеты и рыдать. Там очень крутые факты. Но как-то никто не плачет. Потому что факты для драмы – ничто. Главное – то, как мы работаем с этими фактами.

Толстой первоначальный замысел развивал до великого романа-кинофильма, снятого один раз и на века. В своем кинофильме он все делает сам. Он сценарист и режиссер, оператор и художник. И все герои от главных до самых второстепенных, мелькающих на горизонте, одухотворены и рождены только его талантом. А Шекспир полагал, что замысел надо развить так поэтично, чтобы сердце истории пульсировало жизнью и вдохновляло художников на сотворчество. Его пьесы – это энергетический сгусток, сердце фильма или спектакля.

Анна Каренина может быть только одна. Вы смотрите на звезду в этой роли и говорите: «Не похожа!» Потому что Толстой создал её в романе как живую, предельно точно. А Гамлетов может быть тысяча, и все разные. Даже женщины играли Гамлета – например, Сара Бернар. Гамлет – гениальное сердце персонажа, гениальный энергетический заряд роли.

Два совершенно разных итога в создании истории – у Шекспира и у Толстого. Но оба исходили из универсальных законов драмы, открытых еще Аристотелем.

Из: Александр Митта «Кино между раем и адом»

Источник: izbrannoe.com

Не могу молчать
 

http://www.chaskor.ru/article/ne_mogu_molchat_42439
smartpowerjournal.ru четверг, 14 сентября 2017 года, 19:00
http://www.chaskor.ru/posts_images_2...7zoiuxha64.jpg
Лев Толстой о смертной казн

Лев Николаевич Толстой был ярым противником смертной казни. Во время заграничного путешествия 1857 года, писатель увидел в Париже обезглавливание преступника на гильотине. Воспоминание об этом ужасе никогда не изгладилось из памяти Толстого — он не однажды в своих произведениях вспоминал о том воздействии, которое произвела на него увиденная им смертная казнь. «Я не политический человек, никогда не буду служить нигде никакому правительству» — написал он после этого случая. Толстой обращался к Александру III с просьбой о помиловании цареубийц; он отказывался от исполнения обязанностей присяжного заседателя, не желая иметь дело с государственным институтом, основанном на насилии; он отстаивал философию всепрощения и непротивления злу насилием, что по праву сделало великого писателя голосом совести российского народа.

После революции 1905-1907 гг. страна изнемогала под гнетом реакции: повсюду производились аресты и ссылки, совершались казни. В мае 1908 года в газете «Русь» было опубликовано сообщение: «Херсон. 8 мая. Сегодня на стрельбищном поле казнены через повешение двадцать крестьян, осужденных военно-окружным судом за разбойное нападение на усадьбу землевладельца Лубенко в Елисаветградском уезде». Под влиянием этого сообщения Лев Толстой продиктовал в фонограф: «Нет, это невозможно! Нельзя так жить! Нельзя так жить! Нельзя и нельзя. Каждый день столько смертных приговоров, столько казней. Нынче пять, завтра семь, нынче двадцать мужиков повешено, двадцать смертей... А в Думе продолжаются разговоры о Финляндии, о приезде королей, и всем кажется, что это так и должно быть...». 12 мая Толстой записал в Дневнике: «Вчера мне было особенно мучительно тяжело от известия о 20 повешенных крестьянах. Я начал диктовать в фонограф, но не мог продолжать». На следующий день Толстой набросал статью, впоследствии названную «Не могу молчать». Работа над текстом продолжалась в течение месяца.

В отрывках статья впервые была напечатана 4 июля 1908 г. в газетах «Русские ведомости», «Слово», «Речь», «Современное слово» и др. Все газеты, напечатавшие отрывки, были оштрафованы. По словам «Русского слова», севастопольский издатель расклеил по городу номер своей газеты с отрывками из статьи и был арестован. В августе 1908 г. статья была напечатана в нелегальной типографии в Туле; в том же году она была издана И.П. Ладыжниковым с таким предисловием: «Печатаемое нами новое произведение Льва Николаевича Толстого опубликовано одновременно в газетах почти всех цивилизованных стран 15-го июля 1908 г. и произвело глубокое впечатление, несмотря на отрицательное отношение автора к русскому освободительному движению. Как интересный исторический и характерный для великого писателя документ, мы предлагаем это произведение русскому читателю».

«Семь смертных приговоров: два в Петербурге, один в Москве, два в Пензе, два в Риге. Четыре казни: две в Херсоне, одна в Вильне, одна в Одессе».

И это в каждой газете. И это продолжается не неделю, не месяц, не год, а годы. И происходит это в России, в той России, в которой народ считает всякого преступника несчастным и в которой до самого последнего времени по закону не было смертной казни. Помню, как гордился я этим когда-то перед европейцами, и вот второй, третий год неперестающие казни, казни, казни. Беру нынешнюю газету.

Нынче, 9 мая, что-то ужасное. В газете стоят короткие слова: «Сегодня в Херсоне на Стрельбицком поле казнены через повешение двадцать крестьян за разбойное нападение на усадьбу землевладельца в Елисаветградском уезде». (В газетах появились потом опровержения известия о казни двадцати крестьян. Могу только радоваться этой ошибке: как тому, что задавлено на восемь человек меньше, чем было в первом известии, так и тому, что эта ужасная цифра заставила меня выразить в этих страницах то чувство, которое давно уже мучает меня, и потому только, заменяя слово двадцать словом двенадцать, оставляю без перемены все то, что сказано здесь, так как сказанное относится не к одним двенадцати казненным, а ко всем тысячам, в последнее время убитым и задавленным людям).

Двенадцать человек из тех самых людей, трудами которых мы живем, тех самых, которых мы всеми силами развращали и развращаем, начиная от яда водки и до той ужасной лжи веры, в которую мы не верим, но которую стараемся всеми силами внушить им, — двенадцать таких людей задушены веревками теми самыми людьми, которых они кормят, и одевают, и обстраивают и которые развращали и развращают их. Двенадцать мужей, отцов, сыновей, тех людей, на доброте, трудолюбии, простоте которых только и держится русская жизнь, схватили, посадили в тюрьмы, заковали в ножные кандалы. Потом связали им за спиной руки, чтобы они не могли хвататься за веревку, на которой их будут вешать, и привели под виселицы. Несколько таких же крестьян, как и те, которых будут вешать, только вооруженные и одетые в хорошие сапоги и чистые мундиры, с ружьями в руках, сопровождают приговоренных. Рядом с приговоренными в парчовой ризе и в епитрахили, с крестом в руке идет человек с длинными волосами. Шествие останавливается. Руководитель всего дела говорит что-то, секретарь читает бумагу, и когда бумага прочтена, человек с длинными волосами, обращаясь к тем людям, которых другие люди собираются удушить веревками, говорит что-то о Боге и Христе. Тотчас же после этих слов палачи, — их несколько, один не может управиться с таким сложным делом, — разведя мыло и намылив петли веревок, чтобы лучше затягивались, берутся за закованных, надевают на них саваны, взводят на помост с виселицами и накладывают на шеи веревочные петли.

И вот, один за другим, живые люди сталкиваются с выдернутых из-под их ног скамеек и своею тяжестью сразу затягивают на своей шее петли и мучительно задыхаются. За минуту еще перед этим живые люди превращаются в висящие на веревках мертвые тела, которые сначала медленно покачиваются, потом замирают в неподвижности.

Все это для своих братьев людей старательно устроено и придумано людьми высшего сословия, людьми учеными, просвещенными. Придумано то, чтобы делать эти дела тайно, на заре, так, чтобы никто не видал их, придумано то, чтобы ответственность за эти злодейства так бы распределялась между совершающими их людьми, чтобы каждый мог думать и сказать: не он виновник их. Придумано то, чтобы разыскивать самых развращенных и несчастных людей и, заставляя их делать дело, нами же придуманное и одобряемое, делать вид, что мы гнушаемся людьми, делающими это дело. Придумана даже такая тонкость, что приговаривают одни (военный суд), а присутствуют обязательно при казнях не военные, а гражданские. Исполняют же дело несчастные, обманутые, развращенные, презираемые, которым остается одно: как получше намылить веревки, чтобы они вернее затягивали шеи, и как бы получше напиться продаваемым этими же просвещенными, высшими людьми яда, чтобы скорее и полнее забыть о своей душе, о своем человеческом звании.

Врач обходит тела, ощупывает и докладывает начальству, что дело совершено, как должно: все двенадцать человек несомненно мертвы. И начальство удаляется к своим обычным занятиям с сознанием добросовестно исполненного, хотя и тяжелого, но необходимого дела. Застывшие тела снимают и зарывают.

И делается это не один раз и не над этими только 12-ю несчастными, обманутыми людьми из лучшего сословия русского народа, но делается это, не переставая, годами, над сотнями и тысячами таких же обманутых людей, обманутых теми самыми людьми, которые делают над ними эти страшные дела.

И делается не только это ужасное дело, но под тем же предлогом и с той же хладнокровной жестокостью совершаются еще самые разнообразные мучительства и насилия по тюрьмам, крепостям, каторгам.

Это ужасно, но ужаснее всего то, что делается это не по увлечению, чувству, заглушающему ум, как это делается в драке, на войне, в грабеже даже, а, напротив, по требованию ума, расчета, заглушающего чувство. Этим-то особенно ужасны эти дела. Ужасны тем, что ничто так ярко, как все эти дела, совершаемые от судьи до палача, людьми, которые не хотят их делать, ничто так ярко и явно не показывает всю губительность деспотизма для душ человеческих, власти одних людей над другими.

Возмутительно, когда один человек может отнять у другого его труд, деньги, корову, лошадь, может отнять даже его сына, дочь, — это возмутительно, но насколько возмутительнее то, что может один человек отнять у другого его душу, может заставить его сделать то, что губит его духовное «я», лишает его духовного блага. А это самое делают те люди, которые устраивают все это и спокойно, ради блага людей, заставляют людей, от судьи до палача, подкупами, угрозами, обманами совершать эти дела, наверное лишающие их истинного блага.

И в то время как все это делается годами по всей России, главные виновники этих дел, те, по распоряжению которых это делается, те, кто мог бы остановить эти дела, — главные виновники этих дел в полной уверенности того, что эти дела — дела полезные и даже необходимые, — или придумывают и говорят речи о том, как надо мешать финляндцам жить так, как хотят этого финляндцы, а непременно заставить их жить так, как хотят этого несколько человек русских, или издают приказы о том, как в «армейских гусарских полках обшлага рукавов и воротники доломанов должны быть по цвету последних, а ментики, кому таковые присвоены, без выпушки вокруг рукавов над мехом», Да, это ужасно!

Ужаснее же всего в этом то, что все эти бесчеловечные насилия и убийства, кроме того прямого зла, которое они причиняют жертвам насилий и их семьям, причиняют еще большее, величайшее зло всему народу, разнося быстро распространяющееся, как пожар по сухой соломе, развращение всех сословий русского народа. Распространяется же это развращение особенно быстро среди простого, рабочего народа потому, что все эти преступления, превышающие в сотни раз все то, что делалось и делается простыми ворами и разбойниками и всеми революционерами вместе, совершаются под видом чего-то нужного, хорошего, необходимого, не только оправдываемого, но поддерживаемого разными, нераздельными в понятиях народа с справедливостью и даже святостью учреждениями: сенат, синод, дума, церковь, царь.

И распространяется это развращение с необычайной быстротой.

Недавно еще не могли найти во всем русском народе двух палачей. Еще недавно, в 80-х годах, был только один палач во всей России. Помню, как тогда Соловьев Владимир с радостью рассказывал мне, как не могли по всей России найти другого палача, и одного возили с места на место. Теперь не то.

В Москве торговец-лавочник, расстроив свои дела, предложил свои услуги для исполнения убийств, совершаемых правительством, и, получая по 100 рублей с повешенного, в короткое время так поправил свои дела, что скоро перестал нуждаться в этом побочном промысле, и теперь ведет по-прежнему торговлю.

В Орле в прошлых месяцах, как и везде, понадобился палач, и тотчас же нашелся человек, который согласился исполнять это дело, срядившись с заведующим правительственными убийствами за 50 рублей с человека. Но, узнав уже после того, как он срядился в цене, о том, что в других местах платят дороже, добровольный палач во время совершения казни, надев на убиваемого саван-мешок, вместо того, чтобы вести его на помост, остановился и, подойдя к начальнику, сказал: «Прибавьте, ваше превосходительство, четвертной билет, а то не стану». Ему прибавили, и он исполнил.

Следующая казнь предстояла пятерым. Накануне казни к распорядителю правительственных убийств пришел неизвестный человек, желающий переговорить по тайному делу. Распорядитель вышел. Неизвестный человек сказал: «Надысь какой-то с вас по три четвертных взял за одного. Нынче, слышно, пятеро назначены. Прикажите всех за мной оставить, я по пятнадцати целковых возьму и, будьте покойны, сделаю, как должно». Не знаю, принято ли было, или нет предложение, но знаю, что предложение было.

Так действуют эти совершаемые правительством преступления на худших, наименее нравственных людей народа. Но ужасные дела эти не могут оставаться без влияния и на большинство средних, в нравственном отношении, людей. Не переставая слыша и читая о самых ужасных, бесчеловечных зверствах, совершаемых властями, то есть людьми, которых народ привык почитать как лучших людей, — большинство средних, особенно молодых, занятых своими личными делами людей, невольно, вместо того чтобы понять то, что люди, совершающие гадкие дела, недостойны почтения, делают обратное рассуждение: если почитаемые всеми люди, рассуждают они, делают кажущиеся нам гадкими дела, то, вероятно, дела эти не так гадки, как нам кажется.

О казнях, повешениях, убийствах, бомбах пишут и говорят теперь, как прежде говорили о погоде. Дети играют в повешение. Почти дети, гимназисты идут с готовностью убить на экспроприации, как раньше шли на охоту. Перебить крупных землевладельцев для того, чтобы завладеть их землями, представляется теперь многим людям самым верным разрешением земельного вопроса.

Вообще благодаря деятельности правительства, допускающего возможность убийства для достижения своих целей, всякое преступление: грабеж, воровство, ложь, мучительства, убийства — считаются несчастными людьми, подвергшимися развращению правительства, делами самыми естественными, свойственными человеку.

Да, как ни ужасны самые дела, нравственное, духовное, невидимое зло, производимое ими, без сравнения еще ужаснее.

Вы говорите, что вы совершаете все эти ужасы для того, чтобы водворить спокойствие, порядок. Вы водворяете спокойствие и порядок!

Чем же вы его водворяете? Тем, что вы, представители христианской власти, руководители, наставники, одобряемые и поощряемые церковными служителями, разрушаете в людях последние остатки веры и нравственности, совершая величайшие преступления: ложь, предательство, всякого рода мучительство и — последнее самое ужасное преступление, самое противное всякому не вполне развращенному сердцу человеческому: не убийство, не одно убийство, а убийства, бесконечные убийства, которые вы думаете оправдать разными глупыми ссылками на такие-то статьи, написанные вами же в ваших глупых и лживых книгах, кощунственно называемых вами законами.

Вы говорите, что это единственное средство успокоения народа и погашения революции, но ведь это явная неправда. Очевидно, что, не удовлетворяя требованиям самой первобытной справедливости всего русского земледельческого народа: уничтожения земельной собственности, а напротив, утверждая ее и всячески раздражая народ и тех легкомысленных, озлобленных людей, которые начали насильническую борьбу с вами, вы не можете успокоить людей, мучая их, терзая, ссылая, заточая, вешая детей и женщин. Ведь как вы ни стараетесь заглушить в себе свойственные людям разум и любовь, они есть и в вас, и стоит вам опомниться и подумать, чтобы увидать, что, поступая так, как вы поступаете, то есть участвуя в этих ужасных преступлениях, вы не только не излечиваете болезнь, а только усиливаете ее, загоняя внутрь.

Ведь это слишком ясно.

Причина совершающегося никак не в материальных событиях, а все дело в духовном настроении народа, которое изменилось и которое никакими усилиями нельзя вернуть к прежнему состоянию, — так же нельзя вернуть, как нельзя взрослого сделать опять ребенком. Общественное раздражение или спокойствие никак не может зависеть от того, что будет жив или повешен Петров или что Иванов будет жить не в Тамбове, а в Нерчинске, на каторге. Общественное раздражение или спокойствие может зависеть только от того, как не только Петров или Иванов, но все огромное большинство людей будет смотреть на свое положение, от того, как большинство это будет относиться к власти, к земельной собственности, к проповедуемой вере, — от того, в чем большинство это будет полагать добро и в чем зло. Сила событий никак не в материальных условиях жизни, а в духовном настроении народа. Если бы вы убили и замучили хотя бы и десятую часть всего русского народа, духовное состояние остальных не станет таким, какого вы желаете.

Так что все, что вы делаете теперь, с вашими обысками, шпионствами, изгнаниями, тюрьмами, каторгами, виселицами — все это не только не приводит народ в то состояние, в которое вы хотите привести его, а, напротив, увеличивает раздражение и уничтожает всякую возможность успокоения.

Но что же делать, говорите вы, что делать, чтобы теперь успокоить народ? Как прекратить те злодейства, которые совершаются?

Ответ самый простой: перестать делать то, что вы делаете. Если бы никто не знал, что нужно делать для того, чтобы успокоить «народ» — весь народ (многие же очень хорошо знают, что нужнее всего для успокоения русского народа: нужно освобождение земли от собственности, как было нужно 50 лет тому назад освобождение от крепостного права), если бы никто и не знал, что нужно теперь для успокоения народа, то все-таки очевидно, что для успокоения народа наверное не нужно делать того, что только увеличивает его раздражение. А вы именно это только и делаете.

То, что вы делаете, вы делаете не для народа, а для себя, для того, чтобы удержать то, по заблуждению вашему считаемое вами выгодным, а в сущности самое жалкое и гадкое положение, которое вы занимаете. Так и не говорите, что то, что вы делаете, вы делаете для народа: это неправда. Все те гадости, которые вы делаете, вы делаете для себя, для своих корыстных, честолюбивых, тщеславных, мстительных, личных целей, для того, чтобы самим пожить еще немножко в том развращении, в котором вы живете и которое вам кажется благом.

Но сколько вы ни говорите о том, что все, что вы делаете, вы делаете для блага народа, люди все больше и больше понимают вас и все больше и больше презирают вас, и на ваши меры подавления и пресечения все больше и больше смотрят не так, как бы вы хотели: как на действия какого-то высшего собирательного лица, правительства, а как на личные дурные дела отдельных недобрых себялюбцев.

Вы говорите: «Начали не мы, а революционеры, а ужасные злодейства революционеров могут быть подавлены только твердыми (вы так называете ваши злодейства), твердыми мерами правительства».

Вы говорите, что совершаемые революционерами злодейства ужасны. Я не спорю и прибавлю к этому еще и то, что дела их, кроме того, что ужасны, еще так же глупы и так же бьют мимо цели, как и ваши дела. Но как ни ужасны и ни глупы их дела: все эти бомбы и подкопы, и все эти отвратительные убийства и грабежи денег, все эти дела далеко не достигают преступности и глупости дел, совершаемых вами.

Они делают совершенно то же, что и вы, и по тем же побудительным причинам. Они так же, как и вы, находятся под тем же (я бы сказал комическим, если бы последствия его не были так ужасны) заблуждением, что одни люди, составив себе план о том, какое, по их мнению, желательно и должно быть устройство общества, имеют право и возможность устраивать по этому плану жизнь других людей. Одинаково заблуждение, одинаковы и средства достижения воображаемой цели. Средства эти — насилие всякого рода, доходящее до смертоубийства. Одинаково и оправдание в совершаемых злодеяниях. Оправдание в том, что дурное дело, совершаемое для блага многих, перестает быть безнравственным и что потому можно, не нарушая нравственного закона, лгать, грабить, убивать, когда это ведет к осуществлению того предполагаемого благого состояния для многих, которое мы воображаем, что знаем, и можем предвидеть, и которое хотим устроить.

Вы, правительственные люди, называете дела революционеров злодействами и великими преступлениями, но они ничего не делали и не делают такого, чего бы вы не делали, и не делали в несравненно большей степени. Так что, употребляя те безнравственные средства, которые вы употребляете для достижения своих целей, вам-то уж никак нельзя упрекать революционеров. Они делают только то же самое, что и вы: вы держите шпионов, обманываете, распространяете ложь в печати, и они делают то же; вы отбираете собственность людей посредством всякого рода насилия и по-своему распоряжаетесь ею, и они делают то же самое; вы казните тех, кого считаете вредными, — они делают то же. Все, что вы только можете привести в свое оправдание, они точно так же приведут в свое, не говоря уже о том, что выделаете много такого дурного, чего они не делают: растрату народных богатств, приготовления к войнам, покорение и угнетение чужих народностей и многое другое.

Вы говорите, что у вас есть предания старины, которые вы блюдете, есть образцы деятельности великих людей прошедшего. У них тоже предания, которые ведутся тоже издавна, еще раньше большой французской революции, а великих людей, образцов для подражания, мучеников, погибших за истину и свободу, не меньше, чем у вас.

Так что, если есть разница между вами и ими, то только в том, что вы хотите, чтобы все оставалось как было и есть, а они хотят перемены. А думая, что нельзя всему всегда оставаться по-прежнему, они были бы правее вас, если бы у них не было того же, взятого от вас, странного и губительного заблуждения в том, что одни люди могут знать ту форму жизни, которая свойственна в будущем всем людям, и что эту форму можно установить насилием. Во всем же остальном они делают только то самое, что вы делаете, и теми же самыми средствами. Они вполне ваши ученики, они, как говорится, все ваши капельки подобрали, они не только ваши ученики, они — ваше произведение, они ваши дети. Не будь вас — не было бы их, так что, когда вы силою хотите подавить их, вы делаете то, что делает человек, налегающий на дверь, отворяющуюся на него.

Если есть разница между вами и ими, то никак не в вашу, а в их пользу. Смягчающие для них обстоятельства, во-первых, в том, что их злодейства совершаются при условии большей личной опасности, чем та, которой вы подвергаетесь, а риск, опасность оправдывают многое в глазах увлекающейся молодежи. Во-вторых, в том, что в они в огромном большинстве — совсем молодые люди, которым свойственно заблуждаться, вы же — большей частью люди зрелые, старые, которым свойственно разумное спокойствие и снисхождение к заблуждающимся. В-третьих, смягчающие обстоятельства в их пользу еще в том, что как ни гадки их убийства, они все-таки не так холодно-систематически жестоки, как ваши Шлиссельбурги, каторги, виселицы, расстрелы. Четвертое смягчающее вину обстоятельство для революционеров в том, что все они совершенно определенно отвергают всякое религиозное учение, считают, что цель оправдывает средства, и потому поступают совершенно последовательно, убивая одного или нескольких для воображаемого блага многих. Тогда как вы, правительственные люди, начиная от низших палачей и до высших распорядителей их, вы все стоите за религию, за христианство, ни в каком случае не совместимое с совершаемыми вами делами.

И вы-то, люди старые, руководители других людей, исповедующие христианство, вы говорите, как подравшиеся дети, когда их бранят за то, что они дерутся: «Не мы начали, а они», и лучше этого ничего не умеете, не можете сказать вы, люди, взявшие на себя роль правителей народа. И какие же вы люди? Люди, признающие Богом того, кто самым определенным образом запретил не только всякое убийство, но всякий гнев на брата. Который запретил не только суд и наказание, но осуждение брата. Который в самых определенных выражениях отменил всякое наказание, признал неизбежность всегдашнего прощения, сколько бы раз ни совершалось преступление. Который велел ударившему в одну щеку подставлять другую, а не воздавать злом за зло. Который так просто, так ясно показал рассказом о приговоренной к побитию каменьями женщине невозможность осуждения и наказания одними людьми других, вы — люди, признающие этого учителя Богом, ничего не можете найти сказать в свое оправдание, кроме того, что «они начали, они убивают — давайте и мы будем убивать их».

Знакомый мне живописец задумал картину «Смертная казнь», и ему нужно было для натуры лицо палача. Он узнал, что в то время в Москве дело палача исполнял сторож-дворник. Художник пошел на дом к дворнику. Это было на Святой. Семейные разряженные сидели за чайным столом, хозяина не было: как потом оказалось, он спрятался, увидев незнакомца. Жена тоже смутилась и сказала, что мужа нет дома, но ребенок-дочка выдала его.

Она сказала: «Батя на чердаке». Она еще не знала, что ее отец знает, что он делает дурное дело и что ему надо поэтому бояться всех. Художник объяснил хозяйке, что нужен ему ее муж для «натуры», для того, чтобы списать с него портрет, так как лицо его подходит к задуманной картине. (Художник, разумеется, не сказал, для какой картины ему нужно лицо дворника.) Разговорившись с хозяйкой, художник предложил ей, чтобы задобрить ее, взять к себе на выучку мальчика-сына. Предложение это, очевидно, подкупило хозяйку. Она вышла, и через несколько времени вошел и глядящий исподлобья хозяин, мрачный, беспокойный и испуганный, он долго выпытывал художника, зачем и почему нужен именно он. Когда художник сказал ему, что он встретил его на улице и лицо его показалось ему подходящим к картине, дворник спрашивал, где он его видел? в какой час? в какой одежде? И, очевидно, боясь и подозревая худое, отказался от всего.

Да, этот непосредственный палач знает, что он палач и что то, что он делает, — дурно, и что его ненавидят за то, что он делает, и он боится людей, и я думаю, что это сознание и страх перед людьми выкупают хоть часть его вины. Все же вы, от секретарей суда до главного министра и царя, посредственные участники ежедневно совершаемых злодеяний, вы как будто не чувствуете своей вины и не испытываете того чувства стыда, которое должно бы вызывать в вас участие в совершаемых ужасах. Правда, вы так же опасаетесь людей, как и палач, и опасаетесь тем больше, чем больше ваша ответственность за совершаемые преступления: прокурор опасается больше секретаря, председатель суда больше прокурора, генерал-губернатор больше председателя, председатель совета министров еще больше, царь больше всех. Все вы боитесь, но не оттого, что, как тот палач, вы знаете, что вы поступаете дурно, а вы боитесь оттого, что вам кажется, что люди поступают дурно.

И потому я думаю, что как ни низко пал этот несчастный дворник, он нравственно все-таки стоит несравненно выше вас, участников и отчасти виновников этих ужасных преступлений, людей, осуждающих других, а не себя, и высоко носящих голову.

Знаю я, что все люди — люди, что все мы слабы, что все мы заблуждаемся и что нельзя одному человеку судить другого. Я долго боролся с тем чувством, которое возбуждали и возбуждают во мне виновники этих страшных преступлений, и тем больше чем выше по общественной лестнице стоят эти люди. Но я не могу и не хочу больше бороться с этим чувством.

А не могу и не хочу, во-первых, потому, что людям этим, не видящим всей своей преступности, необходимо обличение, необходимо и для них самих, и для той толпы людей, которая под влиянием внешнего почета и восхваления этих людей одобряет их ужасные дела и даже старается подражать им. Во-вторых, не могу и не хочу больше бороться потому, что (откровенно признаюсь в этом) надеюсь, что мое обличение этих людей вызовет желательное мне извержение меня тем или иным путем из того круга людей, среди которого я живу и в котором я не могу не чувствовать себя участником совершаемых вокруг меня преступлений.

Ведь все, что делается теперь в России, делается во имя общего блага, во имя обеспечения и спокойствия жизни людей, живущих в России. А если это так, то все это делается и для меня, живущего в России. Для меня, стало быть, и нищета народа, лишенного первого, самого естественного права человеческого — пользования той землей, на которой он родился; для меня эти полмиллиона оторванных от доброй жизни мужиков, одетых в мундиры и обучаемых убийству, для меня это лживое так называемое духовенство, на главной обязанности которого лежит извращение и скрывание истинного христианства. Для меня все эти высылки людей из места в место, для меня эти сотни тысяч голодных, блуждающих по России рабочих, для меня эти сотни тысяч несчастных, мрущих от тифа, от цинги в недостающих для всех крепостях и тюрьмах. Для меня страдания матерей, жен, отцов изгнанных, запертых, повешенных. Для меня эти шпионы, подкупы, для меня эти убивающие городовые, получающие награду за убийство. Для меня закапывание десятков, сотен расстреливаемых, для меня эта ужасная работа трудно добываемых, но теперь уже не так гнушающихся этим делом людей-палачей. Для меня эти виселицы с висящими на них женщинами и детьми, мужиками; для меня это страшное озлобление людей друг против друга.

И как ни странно утверждение о том, что все это делается для меня и что я участник этих страшных дел, я все-таки не могу не чувствовать, что есть несомненная зависимость между моей просторной комнатой, моим обедом, моей одеждой, моим досугом и теми страшными преступлениями, которые совершаются для устранения тех, кто желал бы отнять у меня то, чем я пользуюсь. Хотя я и знаю, что все те бездомные, озлобленные, развращенные люди, которые бы отняли у меня то, чем я пользуюсь, если бы не было угроз правительства, произведены этим самым правительством, я все-таки не могу не чувствовать, что сейчас мое спокойствие действительно обусловлено всеми теми ужасами, которые совершаются теперь правительством.

А сознавая это, я не могу долее переносить этого, не могу и должен освободиться от этого мучительного положения.

Нельзя так жить. Я, по крайней мере, не могу так жить, не могу и не буду.

Затем я и пишу это и буду всеми силами распространять то, что пишу, и в России и вне ее, чтобы одно из двух: или кончились эти нечеловеческие дела, или уничтожилась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не для меня уже делаются все эти ужасы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо, что я и не смею мечтать о таком счастье), надели на меня, так же как на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван, колпак и так же столкнули с скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул на своем старом горле намыленную петлю.

И вот для того, чтобы достигнуть одной из этих двух целей, обращаюсь ко всем участникам этих страшных дел, обращаюсь ко всем, начиная с надевающих на людей-братьев, на женщин, на детей колпаки и петли, от тюремных смотрителей и до вас, главных распорядителей и разрешителей этих ужасных преступлений.

Люди-братья! Опомнитесь, одумайтесь, поймите, что вы делаете. Вспомните, кто вы.

Ведь вы прежде, чем быть палачами, генералами, прокурорами, судьями, премьерами, царями, прежде всего вы люди. Нынче выглянули на свет Божий, завтра вас не будет. (Вам-то, палачам всякого разряда, вызывавшим и вызывающим к себе особенную ненависть, вам-то особенно надо помнить это.) Неужели вам, выглянувшим на этот один короткий миг на свет Божий — ведь смерть, если вас и не убьют, всегда у всех нас за плечами, — неужели вам не видно в ваши светлые минуты, что ваше призвание в жизни не может быть в том, чтобы мучить, убивать людей, самим дрожать от страха быть убитыми, и лгать перед собою, перед людьми и перед Богом, уверяя себя и людей, что, принимая участие в этих делах, вы делаете важное, великое дело для блага миллионов? Неужели вы сами не знаете, — когда не опьянены обстановкой, лестью и привычными софизмами, — что все это — слова, придуманные только для того, чтобы, делая самые дурные дела, можно было бы считать себя хорошим человеком? Вы не можете не знать того, что у вас, так же как у каждого из нас, есть только одно настоящее дело, включающее в себя все остальные дела, — то, чтобы прожить этот короткий промежуток данного нам времени в согласии с той волей, которая послала нас в этот мир, и в согласии с ней уйти из него. Воля же эта хочет только одного: любви людей к людям.

Вы же, что вы делаете? На что кладете свои душевные силы? Кого любите? Кто вас любит? Ваша жена? Ваш ребенок? Но ведь это не любовь. Любовь жены, детей — это не человеческая любовь. Так, и сильнее, любят животные. Человеческая любовь — это любовь человека к человеку, ко всякому человеку, как к сыну Божию и потому брату.

Кого же вы так любите? Никого. А кто вас любит? Никто. Вас боятся, как боятся ката-палача или дикого зверя. Вам льстят, потому что в душе презирают вас и ненавидят — и как ненавидят! И вы это знаете и боитесь людей.

Да, подумайте все вы, от высших до низших участников убийств, подумайте о том, кто вы, и перестаньте делать то, что делаете. Перестаньте — не для себя, не для своей личности, и не для людей, не для того, чтобы люди перестали осуждать вас, но для своей души, для того Бога, который, как вы ни заглушаете Его, живет в вас.

31 мая 1908 г., Ясная Поляна

Источник: Л.Н. Толстой. Избранные произведения в трех томах. Т.3. М. 1989.

Фотография: Карл Булла (Karl Bulla), 1902.

Источник: smartpowerjournal.ru

Не-встречи Льва Толстого
 

http://www.chaskor.ru/article/ne-vst...tolstogo_42391
http://www.chaskor.ru/posts_images_2...bezymyanny.jpg
Ореханов, Г. Лев Толстой. «Пророк без чести»: хроника катастрофы. – М.: Эксмо, 2016. – 608 с.

«Неужели нужна ещё одна книга о Л. Толстом?» — именно этот вопрос задаёт себе автор в прологе книги «Лев Толстой. «Пророк без чести»: хроника катастрофы», нового фундаментального исследования личности и творчества русского классика в контексте его отношений с Православной Церковью. Протоиерей Георгий Ореханов – известный богослов и историк, доктор церковной истории, доктор исторических наук, профессор, на сегодняшний день один из ведущих российских исследователей Толстого.

Новая книга примечательна уже тем, что в ней писатель ставит себе задачу синтеза двух своих «светских» ипостасей – учёного, автора чисто академических монографий и научных статей, а также популяризатора, часто выступающего с лекциями (например, цикл «Лев Толстой и Церковь» на телеканале «Союз»), берётся изложить материал «просто, но научно». Анализируя вопросы аудитории («А как бы Толстой отнёсся к ИГИЛ?», «Когда же Церковь простит Толстого?») и даже упрёки коллег («для людей эпохи постмодерна это не очень актуально»), автор создаёт концепцию своего исследования как ответа на «острый общественный запрос на тему „Л. Толстой и Церковь“». «Современный мир, - пишет отец Георгий, - несёт на себе печать толстовства, а жители этого мира, всё менее знакомые с текстами Толстого, всё чаще повторяют его аргументы. Поэтому данная книга не только о Толстом и его эпохе. В каком-то смысле я хотел написать книгу о сегодняшнем дне, о современности, о всех нас. О том, как и во что мы верим. И как живём по своей вере». По сути, это попытка ответа на тот же толстовский вопрос «В чём моя вера?», и попытка для автора и читателя действительно плодотворная.

Можно предположить, что современный читатель, далёкий от Церкви, а может быть, наоборот к ней близкий, вполне может ожидать от книги о Толстом, написанной православным священником, что её автор со всей мощью научной аргументации и всем пафосом публицистики заклеймит и уничтожит заблудшего еретика, устроив очередной сеанс своего рода литературно-исторического экзорцизма. Однако ничего подобного: принимая с сочувствием мучительный духовный поиск Толстого-человека, вдумчиво и тонко восхищаясь его талантом сочинителя, автор книги, естественно, отметает еретические постулаты толстовской «новой веры», иногда опровергает их, противопоставляет им свои собственные убеждения и свою веру. Но это всё не главное, как бы само собой разумеющееся. Главная же ценность книги Георгия Ореханова, пожалуй, в том, что в ней воссоздаётся не привычный современному человеку образ Льва Толстого, писателя-классика, автора «Войны и мира» и «Анны Карениной», чудаковатого поборника малоприложимых к жизни непротивления и опрощения (нередко всё это без какого бы то ни было противления упрощается не только в школах или на ТВ, но порой даже и на филфаках или в иных книгах, - хотя Лев Николаевич сам ещё сетовал на современников, что не за то его ценят!), но образ именно религиозного философа – по-настоящему многомерного, противоречивого, с церковной точки зрения добровольно отринувшего истину и отпавшего, но не проклятого, искренне и до последнего вздоха эту истину искавшего.

В соответствии с концепцией книги необычна и её структура, сам подход исследователя к освещению некоторых вопросов. Помимо вполне ожидаемых хрестоматийных глав «Эпоха» (гл. 1) или «Духовная биография» (гл. 2) в главе третьей мы попадаем в «Пространство духовного опыта» Л.Н. Толстого, и здесь же начинаются особые подглавки-интермедии, имеющие общий подзаголовок «не-встреча с Достоевским»: «Первая не-встреча с Достоевским: образ Христа», «Вторая не-встреча с Достоевским: праздношатайство» и т.д. В этих десяти главках, как бы вклиненных авторским замыслом в основную (линейную) архитектонику, речь идёт, конечно, не о хорошо известной исследователям единственной исторической возможности встречи двух классиков, когда оба они присутствовали на лекции Вл. Соловьёва. Отталкиваясь от этого ставшего легендарным (напр., пародийно переосмысленного В. Пелевиным в романе «t») факта невстречи, Георгий Ореханов трактует свой термин как «идейные встречи, встречи на перекрёстках мысли» Толстого и Достоевского, «встречи их текстов и встречи в их текстах тогда, когда они… говорят о чём-то важном для обоих». Такое сопоставление, отличное как от привычного для литературоведения биографического, так и компаративистского методов, близкое, скорее, к приёму художественной литературы, позволяет, используя подчас далёкие друг от друга источники, воссоздать «живой диалог» двух писателей, провести оригинальный и не совсем обычный анализ взглядов Л. Толстого в идейно-художественном контексте XIX в.

В последующих главах Ореханов не только подробнейшим образом описывает и разбирает такие основополагающие для его темы (и также почти уже ставшие мифологемами) эпизоды, как «отлучение Толстого» (подготовка Синодального акта 1901 г., анализ текста документа, комментарии и переписка причастных к нему лиц и т.д.) и «уход Толстого» (напр., параграф называется «Круг замкнулся»: «В центре „круга“ – Л.Н. Толстой, одинокий и больной, ещё недавно искавший встречи со старцами, а теперь полностью зависящий от своего окружения»), но в главах 5-7-й расследует преступление Толстого. Сразу оговорившись, что понимает преступление не в юридическом смысле, автор «теологического детектива» (вскользь брошенное шутливое определение самого исследователя) проводит «расследование» и «суд» над Толстым, а вернее, над его идеями и деятельностью.

Так, глава пятая носит название «Преступление. Главный соучастник» и посвящена В.Г. Черткову. Эта тема разработана Г. Орехановым в его научной монографии 2009 г., и здесь, отвечая на критические замечания в «очернении» Черткова, недостоверности психологического портрета главного сподвижника Толстого, учёный даёт новый очерк его деятельности и отношений с писателем, с малоизвестными ранее значимыми подробностями, в частности, о его жизни после Октябрьской революции. Особый акцент делается на высоком аристократическом происхождении Черткова, влиятельности при дворе его матери. Глава шестая «Свидетели обвинения» имеет состав: «Жена», «Обер-прокурор» (К.П. Победоносцев), «Консул» (К.Н. Леонтьев), «Философ» (В.С. Соловьёв), глава седьмая: «Жена», «Тётка» (знаменитая «бабушка» А. А. Толстая), «Сестра» (М.Н. Толстая, шамординская монахиня), «Дочь» (младшая дочь А. Л. Толстая), то есть задействовано едва ли не всё ближайшее окружение великого писателя, общественное и семейное. Примечательно, что супруга писателя выступает и на той, и на другой стороне. Большое значение в раскрытии её роли в жизни Л. Толстого имеют, по признанию автора, недавно изданные воспоминания С. А. Толстой «Моя жизнь» (М., 2014). Вообще обилие справочного историко-биографического, в том числе и не публиковавшегося ранее архивного материала является сильной стороной пусть и написанной в популярной манере, но всё же академически тщательно проработанной, отличающейся объективно-научным подходом к рассмотрению фактов книги Г. Ореханова. Однако выводы исследователя-священника лишены сухой «бескровной» научности: «Мне кажется, главный смысл воспоминаний… и самой жизни С. А. Толстой заключается в напоминании всем мужьям, даже таким великим, как её собственный муж, о том, что рядом с ними часто смиренно и нетребовательно живут их жёны, перед которыми и только перед которыми открывается вся правда их жизни с её мелочностью, слабостями и пороками. Существа, которых обмануть уже невозможно».
http://www.chaskor.ru//gallery/56/426/534_363_1.jpg
Пытаясь найти ответ на один из главных вопросов книги: «В чём причина конфликта Л. Толстого с Русской Церковью и почему этот конфликт приобрёл такие агрессивные формы?», исследователь проводит интереснейший социологический и исторический анализ, попутно проясняя вопросы «Что такое антиклерикализм?», «Что такое секуляризация?», «Толстой и русская интеллигенция», «Религиозный кризис русского общества». Но особую ценность имеет понимание автором современности, его неоторванность от нынешней духовной реальности, например, то, что в книге учитывается и формулируется credo человека индустриального и постиндустриального общества – печворк-религиозность. Вслед за западными социологами определяя это понятие как некое подобие лоскутного одеяла, сшитого из различных клочков метафизических верований и представлений, когда едва ли не каждым индивидом провозглашается «своя религия», «своё понимание Бога», Георгий Ореханов усматривает корень этого явления, ставшего бичом для традиционных конфессий, в «религиозной свободе» Льва Толстого. «Граф Толстой, - остроумно замечает учёный, - единственный человек в России конца XIX – начала ХХ века (а может быть, и в мире), который мог позволить себе быть по-настоящему свободным». («Лев Толстой – свободный человек» - как будто эхо-отголосок этой фразы в названии нового романа П. Басинского, выпущенного практически одновременно с книгой «Пророк без чести»!) Однако эта свобода сыграла злую шутку не только с самим известным на весь мир «яснополянским старцем», «пророком новой христианской эры», но, возможно, и со всеми нами, в широком смысле его современниками. С течением времени философско-религиозные идеи Льва Толстого, довольно сложные и причудливые, связанные с «сакрализацей собственного эмоционального мира» (автор, ссылаясь на дневниковые записи писателя, постоянно подчёркивает их неоконченность, изменчивость, текучесть, амбивалентность – в отличие от толстовства или трактовки их Чертковым), всё более костенеют, искажаются и вульгаризируются, порождая сначала безрелигиозный гуманизм, для которого религия не призвана, как у самого Толстого, «охватывать все без исключения сферы жизни (политика, экономика, мораль, наука, искусство)… быть для них фундаментом», но «становится одним из „аспектов жизни“, приобретает характер „музейного экспоната“», затем воинственную антирелигиозность большевистского и советского периода, и наконец, постмодернисткую всеядность и теплохладность, именуемую patchwork-религиозностью.
http://www.chaskor.ru//gallery/56/426/534_353_2.jpg
Бунт Толстого против Церкви, толстовское «учение» не были чем-то сверхоригинальным: выходец из эпохи Просвещения, поклонник Руссо, интеллектуал и полиглот, хорошо знакомый с новейшими трудами немецких, французских и американских теологов, Толстой, по Ореханову, в России осуществлял примерно то же, что до него делали европейские религиозные реформаторы или представители популярного в ХIХ веке направления «демифологизации Евангелия» вроде Ж.-Э. Ренана. В свою очередь, отмечает, анализируя вопрос, Г. Ореханов, книги самого Толстого оказали большое влияние на протестантскую теологию века ХХ. Однако для отечественного читателя, возможно, куда более значимой – и скорее всего, весьма неожиданной - будет обнаружение другой генеалогии: «…род Толстых (по линии князей Волконских) дал России не только выдающихся государственных деятелей, но и многих святых. Его родоначальником был святой мученик Михаил Черниговский». Далёкими предками Л.Н. Толстого также были известнейшие русские святые княжеского рода: Ольга, Владимир, Борис и Глеб, Андрей Боголюбский, Александр Невский и Дмитрий Донской. Автор также обращает внимание на известные, но зачастую как бы находящиеся в тени факты, среди которых религиозность матери Толстого, или что писатель много раз бывал в Оптиной пустыни, часто гостил у сестры-монахини М. Толстой в Шамординской обители, и при этом тамошние монахини даже ждали его приезда и любили с ним общаться, вообще много беседовал со священниками, архиереями и старцами.

В качестве одного из немногочисленных недостатков книги Ореханова можно указать на то, что нигде в тексте, при самом детальном рассмотрении истории отлучения Толстого, его причин и т.д. (то же самое и в многочисленных лекциях о. Георгия) не приводится контраргументов – прежде всего филологических и богословских – самой толстовской критике Евангелия и догматов, высказанной писателем, например, в том же трактате «В чём моя вера?». Ещё менее существенным является то, что достаточно активно цитируя работы новейших авторов – прежде всего изданный в 2012 г. курс лекций В. Бибихина «Дневники Толстого», а также известные книги П. Басинского «Бегство из Рая» и «Святой против Льва» (некоторые выводы беллетризованных работ последнего, связанные с церковными вопросами, автор-священник корректирует), исследователь указывает в библиографии годы не первых публикаций этих книг: 2015 вместо 2010, 2016 вместо 2013; неоднократно цитируя книгу И. Волгина «Последний год Достоевского», пользуется старым изданием, которое было в 2010 г. исправлено и дополнено автором. Досадным недочётом самого издания является приличное количество опечаток, подавляющее большинство которых связано со слиянием рядом стоящих слов.

И всё же для Ореханова Толстой – «пророк без чести», а его идейная и историческая биография – «хроника катастрофы». Данные подзаголовки читаются как своеобразный вердикт «суда» книги, а один из главных выводов Ореханова, не выделенный автором особо как вывод, но тем не менее, представляющий собой как бы итоговую оценку жизненного и творческого пути «великого писателя земли русской», поражает своей неожиданностью и парадоксальностью – особенно, если учесть, что вывод этот делается священнослужителем. По мнению Ореханова, «Восстание против государства или даже Церкви – это грехи, которые могут найти рациональное объяснение. Но бунт против своего естества, против того, что сам Толстой называл художеством…» - это и есть то, что в Евангелии названо «хулой на Духа Святого», главное, метафизическое преступление Льва Толстого. На таком «суде» речь не может идти о формальном покаянии писателя (по-древнегречески покаяние – μετάνοια, «изменение ума»), и о таком же формальном прощении его современной Церковью.

Лев Толстой не смог и не захотел покаяться. Писателя, как иногда ошибочно считают и даже пишут, не преследовало государство, многие православные, особенно священнослужители, ждали его покаяния – как завершающего земной путь духовного подвига. «Его примирение с Церковию будет праздником светлым для всей Русской земли, всего народа русского…» - приведённые в книге слова митрополита Антония (Вадковского) чем-то напоминают слова старца Тихона из «Бесов» Достоевского, обращённые к главному герою романа Николаю Ставрогину, носителю абсолютной свободы, идеологическому предшественнику ницшеанского сверхчеловека. О настоящем, не мнимом раскаянии Ставрогина Тихон говорит: «…подвиг ваш, если от смирения, был бы величайшим христианским подвигом...». Погибель главного «беса» старец предрекает зеркальным отражением знаменитого идеала Достоевского: «Некрасивость убьёт». Для автора «Братьев Карамазовых» (именно этот роман Толстой читает перед уходом из Ясной Поляны), как справедливо отмечает протоиерей Георгий Ореханов, это не просто соединение морального и эстетического, по Достоевскому, это именно спасительная красота «сияющей личности» Христа, от которой Лев Толстой добровольно отказался. Главная невстреча всей жизни Толстого – с Христом.

Источник: «Православное книжное обозрение», №7-8, 2017.

Письмо Николаю II: "Самодержавие есть форма правления отжившая" (1902)
 

https://philologist.livejournal.com/2017/11/17/

Текст письма приводится по изданию: Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 22 т. - М.: Художественная литература, 1984. Т. 20. С. 502—508.
НИКОЛАЮ II
1902 г. Января 16. Гаспра.

Любезный брат,

Такое обращение я счел наиболее уместным потому, что обращаюсь к вам в этом письме не столько как к царю, сколько как к человеку — брату.

Кроме того еще и потому, что пишу вам как бы с того света, находясь в ожидании близкой смерти. Мне не хотелось умереть, не сказав вам того, что я думаю о вашей теперешней деятельности и о том, какою она могла бы быть, какое большое благо она могла бы принести миллионам людей и вам и какое большое зло она может принести людям и вам, если будет продолжаться в том же направлении, в котором идет теперь.

Треть России находится в положении усиленной охраны, то есть вне закона. Армия полицейских — явных и тайных — все увеличивается. Тюрьмы, места ссылки и каторги переполнены, сверх сотен тысяч уголовных, политическими, к которым причисляют теперь и рабочих. Цензура дошла до нелепостей запрещений, до которых она не доходила в худшее время 40-вых годов. Религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки, как теперь, и становятся все жесточе и жесточе и чаще. Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития, и везде готовятся и неизбежно будут новые и еще более жестокие.

И как результат всей этой напряженной и жестокой деятельности правительства, земледельческий народ — те 100 миллионов, на которых зиждется могущество России, — несмотря на непомерно возрастающий государственный бюджет или, скорее, вследствие этого возрастания, нищает с каждым годом, так что голод стал нормальным явлением. И таким же явлением стало всеобщее недовольство правительством всех сословий и враждебное отношение к нему.

И причина всего этого, до очевидности ясная, одна: та, что помощники ваши уверяют вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и ваше спокойствие и безопасность. Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем установленное богом всегдашнее движение вперед человечества. Понятно, что люди, которым выгоден такой порядок вещей и которые в глубине души своей говорят: «après nous le déluge», могут и должны уверять вас в этом; но удивительно, как вы, свободный, ни в чем не нуждающийся человек, и человек разумный и добрый, можете верить им и, следуя их ужасным советам, делать или допускать делать столько зла ради такого неисполнимого намерения, как остановка вечного движения человечества от зла к добру, от мрака к свету.

Ведь вы не можете не знать того, что с тех пор как нам известна жизнь людей, формы жизни этой, как экономические и общественные, так религиозные и политические, постоянно изменялись, переходя от более грубых, жестоких и неразумных к более мягким, человечным и разумным.

Ваши советники говорят вам, что это неправда, что русскому народу как было свойственно когда-то православие и самодержавие, так оно свойственно ему и теперь и будет свойственно до конца дней и что поэтому для блага русского народа надо во что бы то ни стало поддерживать эти две связанные между собой формы: религиозного верования и политического устройства. Но ведь это двойная неправда. Во-первых, никак нельзя сказать, чтобы православие, которое когда-то было свойственно русскому народу, было свойственно ему и теперь. Из отчетов обер-прокурора Синода вы можете видеть, что наиболее духовно развитые люди народа, несмотря на все невыгоды и опасности, которым они подвергаются, отступая от православия, с каждым годом все больше и больше переходят в так называемые секты. Во-вторых, если справедливо то, что народу свойственно православие, то незачем так усиленно поддерживать эту форму верования и с такою жестокостью преследовать тех, которые отрицают ее.

Что же касается самодержавия, то оно точно так же если и было свойственно русскому народу, когда народ этот еще верил, что царь — непогрешимый земной бог и сам один управляет народом, то далеко уже несвойственно ему теперь, когда все знают или, как только немного образовываются, узнают — во-первых, то, что хороший царь есть только «un heureux hasard», a что цари могут быть и бывали и изверги и безумцы, как Иоанн IV или Павел, а во-вторых, то, что, какой бы он ни был хороший, никак не может управлять сам 130-миллионным народом, а управляют народом приближенные царя, заботящиеся больше всего о своем положении, а не о благе народа. Вы скажете: царь может выбирать себе в помощники людей бескорыстных и хороших. К несчастью, царь не может этого делать потому, что он знает только несколько десятков людей, случайно или разными происками приблизившихся к нему и старательно загораживающих от него всех тех, которые могли бы заместить их. Так что царь выбирает не из тех тысяч живых, энергичных, истинно просвещенных, честных людей, которые рвутся к общественному делу, а только из тех, про которых говорил Бомарше: «Médiocre et rampant et on parvient à tout»3. И если многие русские люди готовы повиноваться царю, они не могут без чувства оскорбления повиноваться людям своего круга, которых они презирают и которые так часто именем царя управляют народом.

Вас, вероятно, приводит в заблуждение о любви народа к самодержавию и его представителю — царю то, что везде при встречах вас в Москве и других городах толпы народа с криками «ура» бегут за вами. Не верьте тому, чтобы это было выражением преданности вам,— это толпа любопытных, которая побежит точно так же за всяким непривычным зрелищем. Часто же эти люди, которых вы принимаете за выразителей народной любви к вам, суть не что иное, как полицией собранная и подстроенная толпа, долженствующая изображать преданный вам народ, как это, например, было с вашим дедом в Харькове, когда собор был полон народа, но весь народ состоял из переодетых городовых.

Если бы вы могли, так же как я, походить во время царского проезда по линии крестьян, расставленных позади войск, вдоль всей железной дороги, и послушать, что говорят эти крестьяне: старосты, сотские, десятские, сгоняемые с соседних деревень и на холоду и в слякоти без вознаграждения с своим хлебом по нескольку дней дожидающиеся проезда, вы бы услыхали от самых настоящих представителей народа, простых крестьян, сплошь по всей линии речи, совершенно несогласные с любовью к самодержанию и его представителю. Если лет 50 тому назад при Николае I еще стоял высоко престиж царской власти, то за последние 30 лет он, не переставая, падал и упал в последнее время так, что во всех сословиях никто уже не стесняется смело осуждать не только распоряжения правительства, но самого царя и даже бранить его и смеяться над ним.

Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением. И потому поддерживать эту форму правления и связанное с нею православие можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел.

И таковы были до сих пор дела вашего царствования. Начиная с вашего возбудившего негодование всего русского общества ответа тверской депутации, где вы самые законные желания людей назвали «бессмысленными мечтаниями»,— все ваши распоряжения о Финляндии, о китайских захватах, ваш проект Гаагской конференции, сопровождаемый усилением войск, ваше ослабление самоуправления и усиление административного произвола, ваша поддержка гонений за веру, ваше согласие на утверждение винной монополии, то есть торговли от правительства ядом, отравляющим народ, и, наконец, ваше упорство в удержании телесного наказания, несмотря на все представления, которые делаются вам об отмене этой позорящей русский народ бессмысленной и совершенно бесполезной меры,— все это поступки, которые вы не могли бы сделать, если бы не задались, по совету ваших легкомысленных помощников, невозможной целью — не только остановить жизнь народа, но вернуть его к прежнему, пережитому состоянию.

Мерами насилия можно угнетать народ, но нельзя управлять им. Единственное средство в наше время, чтобы действительно управлять народом, только в том, чтобы, став во главе движения народа от зла к добру, от мрака к свету, вести его к достижению ближайших к этому движению целей. Для того же, чтобы быть в состоянии сделать это, нужно прежде всего дать народу возможность высказать свои желания и нужды и, выслушав эти желания и нужды, исполнить те из них, которые будут отвечать требованиям не одного класса или сословия, а большинству его, массе рабочего народа.

И те желания, которые выскажет теперь русский народ, если ему будет дана возможность это сделать, по моему мнению, будут следующие:

Прежде всего рабочий народ скажет, что желает избавиться от тех исключительных законов, которые ставят его в положение пария, не пользующегося правами всех остальных граждан; потом скажет, что он хочет свободы передвижения, свободы обучения и свободы исповедания веры, свойственной его духовным потребностям; и, главное, весь 100-миллионный народ в один голос скажет, что он желает свободы пользования землей, то есть уничтожения права земельной собственности.

И вот это-то уничтожение права земельной собственности и есть, по моему мнению, та ближайшая цель, достижение которой должно сделать в наше время своей задачей русское правительство.

В каждый период жизни человечества есть соответствующая времени ближайшая ступень осуществления лучших форм жизни, к которой оно стремится. Пятьдесят лет тому назад такой ближайшей ступенью было для России уничтожение рабства. В наше время такая ступень есть освобождение рабочих масс от того меньшинства, которое властвует над ними,— то, что называется рабочим вопросом.

В Западной Европе достижение этой цели считается возможным через передачу заводов и фабрик в общее пользование рабочих. Верно ли, или неверно такое разрешение вопроса и достижимо ли оно или нет для западных народов,— оно, очевидно, неприменимо к России, какова она теперь. В России, где огромная часть населения живет на земле и находится в полной зависимости от крупных землевладельцев, освобождение рабочих, очевидно, не может быть достигнуто переходом фабрик и заводов в общее пользование. Для русского народа такое освобождение может быть достигнуто только уничтожением земельной собственности и признанием земли общим достоянием,— тем самым, что уже с давних пор составляет задушевное желание русского народа и осуществление чего он все еще ожидает от русского правительства.

Знаю я, что эти мысли мои будут приняты вашими советниками как верх легкомыслия и непрактичности человека, не постигающего всей трудности государственного управления, в особенности же мысль о признании земли общей народной собственностью; но знаю я и то, что для того, чтобы не быть вынужденным совершать все более и более жестокие насилия над народом, есть только одно средство, а именно: сделать своей задачей такую цель, которая стояла бы впереди желаний народа. И, не дожидаясь того, чтобы накатывающийся воз бил по коленкам,— самому везти его, то есть идти в первых рядах осуществления лучших форм жизни. А такой целью может быть для России только уничтожение земельной собственности. Только тогда правительство может, не делая, как теперь, недостойных и вынужденных уступок фабричным рабочим или учащейся молодежи, без страха за свое существование быть руководителем своего народа и действительно управлять им.

Советники ваши скажут вам, что освобождение земли от права собственности есть фантазия и неисполнимое дело. По их мнению, заставить 130-миллионный живой народ перестать жить или проявлять признаки жизни и втиснуть его назад в ту скорлупу, из которой он давно вырос,— это не фантазия и не только не неисполнимо, но самое мудрое и практическое дело. Но ведь стоит только серьезно подумать для того, чтобы понять, что действительно неисполнимо, хотя оно и делается, и что, напротив, не только исполнимо, но своевременно и необходимо, хотя оно и не начиналось.

Я лично думаю, что в наше время земельная собственность есть столь же вопиющая и очевидная несправедливость, какою было крепостное право 50 лет тому назад. Думаю, что уничтожение ее поставит русский народ на высокую степень независимости, благоденствия и довольства. Думаю тоже, что эта мера, несомненно, уничтожит все то социалистическое и революционное раздражение, которое теперь разгорается среди рабочих и грозит величайшей опасностью и народу и правительству.

Но я могу ошибаться, и решение этого вопроса в ту или другую сторону может быть дано опять-таки только самим народом, если он будет иметь возможность высказаться.

Так что, во всяком случае, первое дело, которое теперь предстоит правительству, это уничтожение того гнета, который мешает народу высказать свои желания и нужды. Нельзя делать добро человеку, которому мы завяжем рот, чтобы не слыхать того, чего он желает для своего блага. Только узнав желания и нужды всего народа или большинства его, можно управлять народом и сделать ему добро.

Любезный брат, у вас только одна жизнь в этом мире, и вы можете мучительно потратить ее на тщетные попытки остановки установленного богом движения человечества от зла к добру, мрака к свету и можете, вникнув в нужды и желания народа и посвятив свою жизнь исполнению их, спокойно и радостно провести ее в служении богу и людям.

Как ни велика ваша ответственность за те годы вашего царствования, во время которых вы можете сделать много доброго и много злого, но еще больше ваша ответственность перед богом за вашу жизнь здесь, от которой зависит ваша вечная жизнь и которую бог дал вам не для того, чтобы предписывать всякого рода злые дела или хотя участвовать в них и допускать их, а для того, чтобы исполнять его волю. Воля же его в том, чтобы делать не зло, а добро людям.

Подумайте об этом не перед людьми, а перед богом и сделайте то, что вам скажет бог, то есть ваша совесть. И не смущайтесь теми препятствиями, которые вы встретите, если вступите на новый путь жизни. Препятствия эти уничтожатся сами собой, и вы не заметите их, если только то, что вы будете делать не для славы людской, а для своей души, то есть для бога.

Простите меня, если я нечаянно оскорбил или огорчил вас тем, что написал в этом письме. Руководило мною только желание блага русскому народу и вам. Достиг ли я этого — решит будущее, которого я, по всем вероятиям, не увижу. Я сделал то, что считал своим долгом.

Истинно желающий вам истинного блага брат ваш
Лев Толстой.
16 января
1902.

История в датах: 9 сентября
 

https://cdn.iz.ru/sites/default/file...?itok=entiK8ki
Фото: РИА Новости/О. Игнатович
9 сентября 1828 года в Тульской губернии родился Лев Николаевич Толстой — один из величайших русских писателей. На фото: Лев Николаевич Толстой разбирает утреннюю почту, Мещерское Московской губернии, 1910 год

Краткий курс истории. Самоотлучившийся граф Толстой
 

https://histrf.ru/biblioteka/book/kr...-ghraf-tolstoi
9 сентября 2017
https://histrf.ru/uploads/media/artw..._original.jpeg
9 сентября (28 августа по ст. с.) 1828 года родился один из величайших писателей в мировой истории – граф Лев Николаевич Толстой. Легенда русской литературы, участник обороны Севастополя с ноября 1854 по август 1855 года, просветитель, философ и религиозный мыслитель, член-корреспондент Императорской Академии наук. Сегодня мы расскажем о некоторых любопытных фактах из жизни гения, которые вы могли не знать.

Открыл все тайны

В 34 года Лев Николаевич женился на 18-летней Софье Андреевне. Накануне свадьбы, желая быть честным и справедливым, он познакомил будущую супругу со своими дневниками, в которых описывались его многочисленные добрачные связи. В браке у графа и Софьи Андреевны родилось 13 детей, 5 из которых умерли в детстве. Начало семейной жизни было самым светлым периодом в жизни Толстого. В лице супруги он нашел верную спутницу и помощницу. Но вскоре их гармоничные отношения стали омрачаться мелкими размолвками, ссорами и недопониманием, которые с годами только усиливались. Всю жизнь Толстой стремился помогать крестьянам в том, в чем у него была возможность. Лев Николаевич был убежден, что жить нужно в бедности, и даже собирался отказаться от авторских прав, которые приносили основной доход. Это серьезно способствовало ухудшению его отношений с Софьей Андреевной. Имея в виду, что граф не думает о благосостоянии потомства, супруга говорила: «Он проповедует любовь ко всему человечеству, но ненавидит собственных детей».

Отлучен от церкви?
https://histrf.ru/uploads/media/defa...7072731d4.jpeg
Многим известно, что Лев Николаевич Толстой якобы был отлучен от Православной церкви. Однако факт состоит в том, что никто его не отлучал. Имело место быть то, что правильнее было бы назвать «самоотлучением». В своем определении Святейший Синод лишь свидетельствует: «Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины». Граф к концу жизни выработал свою мировоззренческую этическую систему. Ее суть сводится к трем основным принципам: непротивление злу насилием; отрицание частной собственности; полный нигилизм в отношении любых авторитетов (церковных, государственных и любых других). На закате лет Толстого появилось даже псевдорелигиозное или, точнее, философско-религиозное течение – «толстовство».

Любовь всей жизни – истина
https://histrf.ru/uploads/media/defa...febdda648.jpeg
Русская поэтесса Анна Ахматова вспоминала, как в детстве учила буквы по букварю Льва Николаевича, который тот составил для крестьянских детишек. Толстой оказал огромное влияние на мировоззрение Махатмы Ганди, знаменитого борца за независимость Индии от Великобритании, с которым вел переписку. Заболев в старости воспалением легких, Толстой отнесся к этому со свойственной ему философией. Врачам граф говорил: «Бог все устроит». Последние слова он произнес старшему сыну: «Сережа… истину… я люблю много, я люблю всех…» Упокоился Лев Николаевич Толстой 20 ноября 1910 года в возрасте 82 лет. Неподалеку от могилы графа, согласно завещанию, был похоронен его любимый конь Делир.
https://histrf.ru/uploads/media/defa...ef11322a2.jpeg

«Надоела, как горькая редька». Как Толстой работал над «Анной Карениной»
 

http://www.aif.ru/culture/book/nadoe..._campaign=main
00:16 17/04/2017

Однажды американского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Уильяма Фолкнера попросили назвать три лучших романа в мировой литературе, на что он, не задумываясь, ответил: «“Анна Каренина”, “Анна Каренина”, и ещё раз “Анна Каренина”».
Лев Толстой за работой в Ясной поляне.
Лев Толстой за работой в Ясной поляне. © / www.globallookpress.com

Лев Толстой начал писать один из самых известных романов в истории русской литературы в 1873 году. Вся читающая Россия сгорала от нетерпения в ожидании новых глав «Анны Карениной», которые печатались в «Русском вестнике», однако работа над книгой шла тяжело — автор поставил точку лишь 17 апреля 1877 года.

АиФ.ru вспоминает 10 интересных фактов о великом романе.
«Невыносимо противно»

В конце 1874 года Толстой решился отдать в «Русский вестник» первые главы романа (который был ещё очень далёк от своего завершения), и теперь ему «поневоле» нужно было заниматься книгой, чтобы успевать за ежемесячным журналом. Иногда он садился за работу с удовольствием, а иногда восклицал: «Невыносимо противно», «Боже мой, если бы кто-нибудь за меня кончил “Анну Каренину”» или «Моя Анна надоела мне, как горькая редька».

Только у первой части романа было десять редакций, всего же объём работы над рукописью составил 2560 листов.

«Детство» Толстого: как 25-летний писатель изменил мировую литературу

«Неудачный» эпилог

К весне 1877 года Толстой уже мечтал поскорее закончить с «Анной Карениной», чтобы «опростать место для новой работы». Однако редактор журнала Михаил Катков оказался недоволен содержанием эпилога, так как в нём в отрицательном свете выставлялось добровольческое движение в России в пользу восставших сербов. Поэтому в очередном номере «Русского вестника» вместо эпилога появилась анонимная заметка «Что случилось по смерти Анны Карениной», в которой сообщалось: «В предыдущей книжке под романом “Анна Каренина” выставлено “Окончание следует”. Но со смертью героини, собственно, роман кончился. По плану автора следовал бы еще небольшой эпилог листа в два, из коего читатели могли бы узнать, что Вронский в смущении и горе после смерти Анны отправляется добровольцем в Сербию и что все прочие живы и здоровы, а Левин остается в своей деревне и сердится на славянские комитеты и на добровольцев. Автор, быть может, разовьет эти главы к особому изданию своего романа».

В итоге автор эти главы, конечно же, «развил». А «Анна Каренина» впервые была опубликована отдельным изданием в январе 1878 года.

Анна Каренина на картине Генриха Манизера. Не позднее 1925 года.
Зеркало эпохи. О чём рассказывает «Анна Каренина»
Подробнее

Ай да Пушкин!

Толстой сел за работу над «Анной Карениной» под впечатлением от прозы Пушкина. Об этом говорят и свидетельства Софьи Толстой, и собственные записи автора.

В письме литературному критику Николаю Страхову Толстой сообщал: «...Я как-то после работы взял этот том Пушкина и, как всегда (кажется, седьмой раз), перечел всего, не в силах был оторваться и как будто вновь читал. Но мало того, он как будто разрешил все мои сомнения. Не только Пушкиным прежде, но ничем я, кажется, никогда я так не восхищался: “Выстрел”, “Египетские ночи”, “Капитанская дочка”!!! И там есть отрывок “Гости собирались на дачу”. Я невольно, нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман, который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен и который будет готов, если бог даст здоровья, через две недели».

Но через две недели роман не был готов — Толстой продолжал работать над «Анной Карениной» ещё три года.

Пётр Толстой. Пётр Толстой: «Анну Каренину» надо читать после сорока

На станции

Толстого не раз упрекали в том, что он слишком жестоко поступил с Анной, «заставив её умереть под вагоном». На что писатель отвечал: «Однажды Пушкин сказал своему приятелю: “Представь, какую штуку выкинула моя Татьяна. Она вышла замуж. Этого я от неё не ожидал”. То же я могу сказать про Анну. Мои герои делают то, что они должны делать в действительной жизни, а не то, что мне хочется».

Местом действия для самоубийства Карениной Толстой избрал подмосковную железнодорожную станцию Обдираловку, и сделал это не случайно: в то время нижегородская дорога была одной из основных промышленных магистралей, по ней часто ходили тяжело груженные товарные поезда. В годы написания романа станцией пользовались в среднем 25 человек в день, а в 1939 году она была переименована в Железнодорожную.
Наследница поэта

Внешность Анны Карениной Толстой во многом срисовал с дочери Александра Пушкина Марии Гартунг. От неё же Карениной досталась и причёска, и любимое ожерелье: «Причёска её была незаметна. Заметны были только, украшая её, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивающиеся на затылке и висках. На точеной крепкой шее была нитка жемчугу».

С наследницей великого поэта Толстой познакомился в Туле за 5 лет до написания романа. Как известно, обаятельность и остроумие выделяли Марию среди других женщин того времени, и она сразу приглянулась писателю. Однако дочь Пушкина ни под какой поезд, конечно же, не бросалась и даже пережила Толстого почти на десятилетие. Она скончалась в Москве 7 марта 1919 года в 86-летнем возрасте.

Блогер Мария Way.
«Каренина. Живое издание»: от Лос-Анджелеса до Владивостока за 36 часов
Подробнее

«Редкие» женщины

Ещё одним прототипом для Карениной послужила некая Анна Пирогова, которая в 1872 году в окрестностях Ясной Поляны бросилась под поезд из-за несчастной любви. По воспоминаниям жены писателя Софьи Толстой, Лев Николаевич даже ездил в железнодорожные казармы, чтобы увидеть несчастную.

Кроме того, в роду Толстых было сразу две женщины, ушедших от мужей к любовникам (что в те времена было весьма редким явлением). Литературоведы уверены, что их судьбы оказали не меньшее влияние на образ и характер Карениной.
Вместо дневника

Константин Лёвин — один из самых сложных и в то же время автобиографичных образов в творчестве писателя. Во время написания «Анны Карениной» Толстой даже прекратил вести свои дневники, так как его мысли и чувства отражались в работе над образом этого провинциального помещика.

Сегодня фамилию Лёвина чаще всего произносят через букву «е», сам же Толстой произносил её через «ё», что лишний раз указывает на его связь с героем (современники звали Толстого не Лев, а Лёв).

Лёвина, как и самого автора, интересовали вопросы, которые игнорировала большая часть общества: нужно ли образование крестьянам, и что случится, если его дать? Даже внутренний кризис, который переживал Лёвин, исследователи соотносят с жизненным кризисом автора.

Ирэн Булатова: Анна Каренина как вечный символ России

Герой-любовник

Прототипом Вронского принято считать Николая Николаевича Раевского, внука прославленного генерала, героя 1812 года, чей подвиг Толстой описал на страницах романа «Война и мир».

Также образ одного из главных героев романа был близок поэту Алексею Константиновичу Толстому, ради которого Софья Андреевна Бахметева ушла от своего мужа — эта история наделала в свете много шума.
«Молодец баба»

В середине 1930-х годов, во время работы над юбилейным изданием сочинений Толстого, литературоведы исследовали рукописный фонд «Анны Карениной» и определили, что изначально роман начинался не со знаменитых слов «Всё смешалось в доме Облонских», а со сцены в салоне будущей княгини Тверской.

Называлась эта черновая рукопись «Молодец баба», а главную героиню сначала звали Татьяной, потом Наной (Анастасией) и лишь позже она стала Анной.

«Принцип Анны Карениной»

Роман открывает фраза: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», — на основании которой учёные вывили так называемый «принцип Анны Карениной». Этот принцип описывает ситуации, когда успех какого-либо дела возможен лишь при одновременном наличии целого ряда факторов и используется в различных областях — от кризисов адаптации при смене климатических условий до смены спадов и подъёмов на финансовых рынках.

День в российской истории: 09 сентября
 

http://fanstudio.ru/archive/20180418/Dn4VaplS.jpg
«Нам всегда кажется, что нас любят за то, что мы хороши. А не догадываемся, что любят нас оттого, что хороши те, кто нас любят»
Лев Толстой
https://pbs.twimg.com/media/DJQIPRlXoAAUDqn.jpg
9 сент. 1828 родился великий русский писатель Лев Николаевич Толстой.

18 сентября. День в истории
 

http://www.nmosktoday.ru/u_images/tolstoy.jpg
18 сентября 1852 года была осуществлена первая публикация в печати Л. Н. Толстого повесть «Детство». Повесть была опубликована в журнале «Современник», № 9.

Впрочем, на страницах издания фамилия графа появилась не целиком: произведение было подписано лишь инициалами «Л. Н. Т». Гениальному прозаику на тот момент исполнилось 24 года. Публикация в невероятно популярном на тот момент журнале «Современник» стала путевкой Толстого в большую литературу.

День в истории. 18 сентября
 

http://www.ng.ru/upload/medialibrary/3fc/200-12-03.jpg
18 сентября 1852 года в журнале «Современник» вышла повесть Льва Толстого «Детство» – первая из автобиографической трилогии. «...В третий день после дня моего рождения, в который мне минуло десять лет и в который я получил такие чудесные подарки, в семь часов утра Карл Иваныч разбудил меня, ударив над самой моей головой хлопушкой из сахарной бумаги на палке по мухе. Он сделал это так неловко, что задел образок моего ангела, висевший на дубовой спинке кровати, и что убитая муха упала мне прямо на голову...» Собрание сочинений Льва Толстого в 90 томах. Фото с сайта www.tolstoy.ru

18 сентября 1852 года состоялась первая публикация Льва Толстого
 

https://историк.рф/history_day/18-%d...f%d1%83%d0%b1/
http://fanstudio.ru/archive/20180502/9H4Es6Nl.jpg
В этот день вышел очередной, девятый, номер журнала «Современник» за 1852 год с литературным дебютом юнкера Льва Толстого — повестью «Детство». Публикацию сразу заметили. Ценители литературы высоко оценили изящную ностальгическую повесть, в которой молодой автор проник в «диалектику души». «Я люблю в Вас великую надежду русской литературы, для которой Вы уже много сделали и для которой еще более сделаете, когда поймете, что в Вашем отечестве роль писателя — есть прежде всего роль учителя и, по возможности, заступника за безгласных и приниженных», — писал Толстому Николай Некрасов, поэт и издатель «Современника». В русскую литературу пришёл могучий автор, будущий классик.
https://xn--h1aagokeh.xn--p1ai/wp-co...A-768x922.jpeg

День в российской истории: 19 сентября
 

https://pbs.twimg.com/media/DKDoYkqX0AEuufW.jpg
19 сент. 1852 в журнале «Современник» состоялся литературный дебют 24-летнего Толстого – повесть «Детство»