|
9000. Экономическая мысль. От Античности до Адама Смита
Экономическая мысль. Том 1. От Античности до Адама Смита
|
Фонд Либеральная миссия
Комитет гражданских инициатив
|
ECONOMIC THOUGHT BEFORE ADAM SMITH
Murray N. Rothbard
An Austrian Perspective on the History of Economic Thought Volume I Edward Elgar Publishing Ltd. |
От Античности до Адама Смита
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ
МЫСЛЬ Т 1 Москва • Челябинск 2020 |
Экономическая мысль : Т. 1. От Античности до Адама Смита
УДК330.8
ББК65.02 Р79 Murray N. Rothbard CLASSICAL ECONOMICS An Austrian Perspective on the History of Economic Thought Volume II © Edward Elgar, 1995 Перевод с английского: Ю. Кузнецов — Введение, Благодарности, гл. 1, Библиографический очерк (9–12); А. Столяров — гл. 2, 8, 9, 11, 12, 13, 14; В. Зеленов — гл. 3, 10; А. Куряев — гл. 4, Библиографический очерк (1–8); Гр. Сапов — гл. 5, 6, 7 Р79 Ротбард, Мюррей. Экономическая мысль : в 2 т. Т. 1. От Античности до Адама Смита / М. Рот- бард ; пер. с англ. — Эл. изд. — 1 файл pdf : 615 с. — Москва ; Челябинск : Социум, 2020. — Систем. требования: Adobe Reader XI либо Adobe Digital Editions 4.5 ; экран 10". — Текст : электронный. ISBN 978-5-91603-710-4 ISBN 978-5-91603-727-2 (Т. 1) В двухтомной истории экономической мысли от Античности до середины XIX в., преддверия маржиналистской революции, Мюррей Ротбард описывает развитие представлений о ключевых экономических понятиях — редкости благ, обмене, торговле, полезности, ценности, издержках, цене, деньгах, проценте — и связыва- ющих их экономических законах, а также об экономической политике, постепенно эволюционировавшей от всеохватного государственного регулирования и мелочной регламентации до относительного невмешательства и экономической свободы (laissez faire). Автор не ограничивается, как это часто бывает, пунктирным изложением идей Великих Экономистов, а, восстанавливая живуя ткань истории, знакомит читате- лей с «второстепенными» фигурами, чей вклад в развитие экономической науки иногда более весом, чем у многих знаменитостей. Ротбард показывает, что экономическая теория — это не постоянно прогресси- рующая система взглядов, что она может двигаться и порой движется по зигзаго- образной и даже попятной траектории, когда более поздние систематические за- блуждения вытесняют более ранние, но правильные парадигмы, тем самым на- правляя экономическую мысль по ошибочному пути. УДК 330.8 ББК 65.02 Электронное издание на основе печатного издания: Экономическая мысль : в 2 т. Т. 1. От Античности до Адама Смита / М. Ротбард ; пер. с англ. — Москва ; Челя- бинск : Социум, 2020. — 613 с. — ISBN 978-5-906401-90-8 ; 978-5-906401-92-2 (Т. 1). — Текст : непосредственный. В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации. ISBN 978-5-91603-710-4 ISBN 978-5-91603-727-2 (Т. 1) © ООО «ИД «Социум», 2019 © Комитет гражданских инициатив, 2020 |
Моим наставникам
Моим наставникам,
Людвигу фон Мизесу и Дозефу Дорфману |
ВВЕДЕНИЕ
Как гласит подзаголовок этой книги, история экономической мысли рас-
сматривается в ней с откровенно «австрийских» позиций, т.е. с точки зрения приверженца «австрийской школы» в экономической теории. Это единственная такого рода работа, написанная современным австрийцем; более того, за последние десятилетия на эту тему австрийцами опубли- ковано лишь несколько монографий, посвященных специальным обла- стям истории идей1. Кроме того, взгляд, представленный в этой книге, основан на наименее модном в настоящий момент, но при этом далеко не самом малораспространенном варианте австрийской школы — «мизеси- анском», или «праксеологическом»2. При этом австрийский характер этой работы — не единственная ее особенность. Когда автор в 1940-х гг. начинал изучать экономическую теорию, в исследовании истории экономической мысли полностью гос- подствовала та же парадигма, которая преобладает и сегодня, хотя и не так явно, как тогда. Фактически она описывает суть истории эконо- мической мысли как список «великих людей», среди которых выделя- ется почти что основатель этой науки, почти сверхчеловек Адам Смит. Но если Смит был творцом как экономического анализа, так и доктрины свободной торговли, т.е. традиции поддержки свободного рынка в поли- тической экономии, то из этого следует, что ставить под сомнение его предполагаемые достижения есть мелочность и пошлость. Любая жест- кая критика Смита как экономиста и как поборника свободного рынка представлялась анахронизмом: глядя на первооткрывателя и основате- ля с высоты сегодняшнего уровня знаний жалкие последователи неспра- ведливо порицают гиганта, на плечах которого все мы стоим. Если Адам Смит создал экономическую теорию, подобно тому как Зевс создал Афину, вышедшую из его головы сразу взрослой и в полном вооружении, то его предшественники были просто фоном — мелкими и ничего не значащими персонажами. Поэтому в классических изложениях истории экономической мысли уделялось очень мало внимания тем, ко- му не повезло быть предшественником Смита. Как правило, их относи- ли к одной из двух категорий, а затем объявляли не имеющими никако- го значения. Непосредственными предшественниками Смита были мер- кантилисты, которых он резко критиковал. Меркантилисты были просто дурачками, убеждавшими людей накапливать деньги, а не тратить их, или настаивавшими на том, что торговля с каждой страной должна быть 1 На полях под чертой указано начало страницы по английскому оригиналу. См. указатель. Вставки в квадратных скобках принадлежат М. Ротбарду, вставки в угловых скобках — переводчикам и издательству. |
«сбалансированной». От схоластов отмахивались еще более бесцеремон-
но, объявляя их невежественными средневековыми моралистами, неиз- менно настаивавшими на том, что «справедливая» цена должна покры- вать купцу издержки производства с добавлением разумной прибыли. Затем классические работы 1930—1940-х гг. по истории экономиче- ской мысли переходили к изложению и преимущественно прославлению достижений нескольких выдающихся фигур после Смита. Рикардо си- стематизировал Смита и был доминирующей фигурой в экономической теории до 1870-х гг.; затем «маржиналисты» Джевонс, Менгер и Валь- рас слегка подкорректировали «классическую экономическую теорию» Смита—Рикардо, подчеркнув важность отдельной дополнительной еди- ницы блага в отличие от целых классов благ. Затем рассказ переходил к Альфреду Маршаллу, мудро интегрировавшему рикардианскую тео- рию издержек в якобы односторонний подход австрийцев и Джевонса, делавших упор на спрос и полезность, что привело к созданию совре- менной неоклассической экономической теории. Невозможно было про- игнорировать и Карла Маркса, который трактовался в соответствующей главе как путаный последователь Рикардо. В результате историк мог состряпать свой рассказ, ограничившись четырьмя-пятью «крупными фигурами», каждая из которых, за исключением Маркса, добавила не- сколько новых строительных блоков в здание непрерывного прогресса экономической науки, история которого, по существу, представлялась как движение вперед и вверх, к свету3. Разумеется, после Второй мировой войны в пантеон был включен Кейнс, составивший новую кульминационную главу в развитии и про- грессе науки. Кейнс, любимый ученик великого Маршалла, понял, что старик упустил из виду то, что позднее было названо «макроэкономи- кой», так как делал упор исключительно на микроэкономику. И Кейнс добавил макроэкономику, сосредоточившись на изучении и объяснении безработицы — феномена, который все его предшественники почему-то не включали в общую экономической картину или отметали, легкомы- сленно вводя для своего удобства «предположение о полной занятости». С тех пор господствующая парадигма оставалась в основном неизмен- ной, хотя в последнее время небо на горизонте стало заволакиваться ту- чами. Прежде всего такого рода история непрерывного движения вверх благодаря «великим людям» требует периодического добавления новых последних глав. «Общая теория занятости, процента и денег» Кейнса бы- ла опубликована в 1936 г., т.е. сегодня это работа уже почти шестидеся- тилетней давности. За это время не мог не появиться новый «великий че- ловек», вписавший последнюю главу. Но кто это? Какое-то время на эту роль претендовал Шумпетер с его современным и вроде бы реалистиче- ским акцентом на «инновациях». Но это направление с треском провали- лось — возможно, из-за понимания того простого факта, что фундамен- тальная работа Шумпетера (или «ви дение», как он сам ее проницательно назвал) была написана за два десятилетия до «Общей теории». С 1950-х гг. |
наступил темный период; возвращение же к некогда забытому Вальрасу
трудно впихнуть в прокрустово ложе непрерывного прогресса. Моя собственная точка зрения о глубокой порочности подхода, ос- нованного на концепции «нескольких великих людей», сформирова- лась во многом под влиянием работ двух блестящих исследователей ин- теллектуальной истории. Один из них — Джозеф Дорфман, мой науч- ный руководитель во время написания докторской диссертации, чей уникальный многотомный труд по истории американской экономиче- ской мысли убедительно продемонстрировал, насколько важную роль в развитии идей играют «менее значительные» фигуры. Во-первых, не учитывать эти фигуры — значит упускать из виду саму ткань истории, и если отобрать несколько разрозненных текстов, из которых состоит История Идей (с большой буквы), и трястись над ними, то история таким образом оказывается сфальсифицированной. Во-вторых, многие якобы второстепенные лица внесли значительный вклад в развитие идей, при- чем в ряде случае больший, чем вклад горстки выдающихся мыслите- лей. Таким образом, важные аспекты экономической мысли оказывают- ся опущены, и получающаяся в конце концов теория оказывается мел- котравчатой, выхолощенной и безжизненной. Более того, при подходе, основанном на выделении «немногих вели- ких людей», игнорируется диалогичность самой истории, контекст идей и движений, то, как люди влияли и реагировали друг на друга. Самой наглядной демонстрацией этого аспекта работы историка для меня стал двухтомный труд Квентина Скиннера «Истоки современной политиче- ской мысли», значение которого можно по достоинству оценить и не раз- деляя бихевиористской методологии автора4. Для меня — как, вероятно, и для всех — идея непрерывного прогрес- са науки, ее движения «вперед и вверх» была полностью опровергнута знаменитой книгой Томаса Куна «Структура научных революций»5. Ее автор уделил ноль внимания экономической науке, вместо этого сосре- доточившись на таких неизменно «точных» науках, как физика, химия и астрономия, что является стандартной практикой у философов и исто- риков науки. Введя в интеллектуальный дискурс слово «парадигма», Кун разрушил то, что я предпочитаю называть «виговской теорией исто- рии науки». Эта теория, которую разделяют почти все историки науки, в том числе экономической, состоит в том, что научная мысль развива- ется постепенно, год за годом, путем разработки, тщательного анали- за и проверки теорий, и таким образом наука движется вперед и вверх, с каждым годом, десятилетием и поколением узнавая больше и получая все более правильные научные теории. Подобно стороннику виговской теории истории, придуманной в Англии в XIX в., согласно которой поло- жение дел постоянно улучшается (и поэтому не может не улучшаться), адепт виговской теории истории науки явно или неявно утверждает (на первый взгляд с бóльшим основанием, чем обычный виг-историк), что в любой отдельной научной дисциплине «более позднее, всегда лучше ix |
более раннего». Независимо от того, занимается ли он историей науки
или историей вообще, он, по сути, утверждает, что в любой момент ис- торического времени «то, что фактически имело место, и было правиль- ным» или, по крайней мере, оно было лучше, чем «то, что было раньше». Неизбежным результатом становится самодовольный оптимизм в духе доктора Панглосса, который не может не вызывать острого раздраже- ния. В историо графии экономической мысли следствием такой позиции становится твердая, хотя и не выраженная явно точка зрения, что каж- дый отдельный экономист или по крайней мере каждая экономическая школа внесла свою важную лепту в неизбежное движение вверх. По- этому неоткуда взяться крупной системной ошибке, которая сделала бы глубоко ущербной или даже несостоятельной целую школу экономиче- ской мысли, не говоря уж о том, чтобы завести в тупик всю экономиче- скую науку в целом. Однако Кун потряс мир философии, продемонстрировав, что наука развивается совсем не так. После того как центральная парадигма вы- брана, никто не занимается ни проверкой, ни отсеиванием, а попытки проверить базовые посылки предпринимаются лишь тогда, когда серия провалов и аномалий в господствующей парадигме ввергает науку в «со- стояние кризиса». Совершенно не нужно принимать нигилистический философский подход Куна — подразумевающий, что ни одна парадигма не является и не может быть лучшей, чем другая, — чтобы понять, что его не столь прекраснодушный взгляд на науку выглядит правдоподоб- ным и с исторической, и с социологической точки зрения. Но если стандартное романтическое, или оптимистическое, представ- ление не работает в случае строгих наук, то тем более оно не может не быть полностью неадекватным применительно к таким «нестрогим нау- кам», как экономика — дисциплина, в которой невозможна лаборатор- ная экспериментальная проверка и где на экономические представления человека оказывают влияние многочисленные еще менее строгие дисци- плины, такие как политика, религия и этика. Поэтому для экономической науки не может быть действительной никакая презумпция о том, что более поздние идеи лучше, чем более ранние, или что все знаменитые экономисты внесли заметную лепту в развитие этой дисциплины. Нельзя ведь утверждать, что каждый из них поучаствовал в возведении некоего постоянно растущего здания, — представляется более вероятным, что экономическая теория развива- лась конфликтным, зигзагообразным образом, когда более поздняя си- стемная ошибка порой вытесняла прежние, но более адекватные па- радигмы, направляя тем самым экономическую мысль по совершенно ошибочному, а возможно, и трагическому пути. В последние годы экономическая теория, находящаяся под домини- рующим влиянием формализма, позитивизма и эконометрики и выстав- ляющая себя в качестве строгой науки, не проявляет особого интереса к своему прошлому. Она сосредоточена, как и всякая «настоящая» наука, x |
на только что вышедшей журнальной статье или новейшем учебнике,
а не на исследовании собственной истории. Ведь не тратят же современ- ные физики много времени на обдумывание оптики XVIII века! Однако в последние одно-два десятилетия доминирующая парадигма вальрасианско-кейнсианского неоклассического формализма все боль- ше ставится под сомнение, и в различных отраслях экономической тео- рии складывается действительно «кризисное состояние» в куновском смысле, включающее озабоченность по поводу ее методологии. В этой ситуа ции изучение истории экономической мысли вновь серьезно заяв- ляет о себе, и мы надеемся и ожидаем, что в ближайшие годы оно будет расширяться6. Ибо если знание, похороненное вместе с утерянными па- радигмами, может исчезнуть и быть забыто с течением времени, то из этого следует, что можно заниматься изучением экономистов и теорети- ческих школ прошлого не только из интереса к старине и не только для того чтобы узнать, как протекала интеллектуальная жизнь в прежние времена. Старых экономистов можно изучать ради их важного вклада в то знание, которое сегодня забыто и уже в силу этого является новым. Важные истины, относящиеся к содержанию экономической теории, мо- гут быть извлечены не только из новейших журнальных выпусков, но и из текстов давно умерших экономических мыслителей. Но все это лишь методологические обобщения. Конкретное понимание того, что важное экономическое знание с течением времени было утеря- но, пришло ко мне в результате освоения того великого пересмотра трак- товки схоластики, который произошел в 1950—1960-х гг. Кардинальным прорывом в этом ревизионистском направлении стала великая работа Шумпетера «История экономического анализа», а развитие он получил в трудах Раймонда де Рувера, Марджори Грайс-Хатчинсон и Джона Ну- нана. Оказалось, что схоласты были не просто «средневековыми» — это направление, зародившееся в XIII в., развивалось и процветало вплоть до XVI—XVII вв. Схоласты вовсе не были моралистами, объяснявши- ми цену издержками производства, а считали, что справедливая цена — это та цена, которая установилась на основе «общей оценки» свободного рынка. Но и это не всё: они не только не были сторонниками наивной тео- рии ценности, объясняющей последнюю затратами труда или издерж- ками производства, но их можно рассматривать как «протоавстрийцев», создавших тщательно разработанную теорию ценности и цен, основан- ную на субъективной полезности. Кроме того, некоторые из схоластов намного превосходили современную формалистическую микроэкономи- ку тем, что развили «протоавстрийскую» динамическую теорию пред- принимательства. Наконец, в сфере «макроэкономики» схоласты, начи- ная с Буридана и заканчивая кульминацией развития этого направле- ния, которой стали испанские схоластические авторы XVI в., построили «австрийскую», а не монетаристскую теорию денег и цен, основанную на понятиях спроса и предложения и включающую в себя такие разделы, |
как межрегиональные денежные потоки и даже теория паритета поку-
пательной способности, объясняющая обменные курсы валют. По-видимому, не случайно, что толчком к этому коренному пересмо- тру представлений о схоластике для американских экономистов (к числу достоинств которых обычно не относится владение латинским языком) стали работы экономистов, получивших образование в Европе и подна- торевших в латыни — языке, на котором писали схоласты. Этот простой факт обращает наше внимание еще на одну причину утери знания в со- временном мире: изолированность в рамках собственного языка (особен- но остро дающая о себе знать в англоязычных странах), которая со вре- мен Реформации разорвала на части некогда единое общеевропейское сообщество ученых. Одно из объяснений того, почему континентальная экономическая мысль зачастую оказывала лишь минимальное влияние на Англию и США или, в лучшем случае, оказывала его с большим опо- зданием, заключается просто-напросто в том, что европейские работы не переводились на английский язык7. Для меня воздействие исторического ревизионизма в отношении схо- ластики дополнялось и усиливалось создававшимися в те же десяти- летия работами Эмиля Каудера, «австрийского» историка экономиче- ских идей, родившегося в Германии. Он обнаружил, что доминировав- шая в XVII и особенно в XVIII в. во Франции и Италии экономическая мысль тоже была «протоавстрийской», делавшей упор на субъективную полезность и относительную редкость как на детерминанты ценности. Отталкиваясь от этой подготовительной работы, Каудер пришел к уди- вительному прозрению в отношении Адама Смита, которое тем не менее прямо вытекало из его собственных результатов и из трудов ревизио- нистских историков схоластики: Адам Смит не только не был основате- лем экономической теории, но и сыграл фактически противоположную роль. В действительности он получил от предшественников почти пол- ностью разработанную, протоавстрийскую традицию теории субъектив- ной ценности и, к величайшему прискорбию, направил экономическую теорию по ложному пути, заведшему ее в тупик, из которого австрий- цам пришлось ее вытаскивать столетие спустя. Смит отбросил субъек- тивную ценность, предпринимательство и акцент на рыночной активно- сти и реальном формировании рыночных цен и заменил все это трудо- вой теорией ценности, а основное внимание сосредоточил на неизменном долгосрочном равновесии при «естественной цене», т.е. на мире, в кото- ром предпринимательство отсутствует по определению. Усилиями Ри- кардо это трагическое смещение фокуса было усилено и приобрело фор- му законченной системы. Смит не был не только создателем экономической теории, но и осно- вателем традиции laissez faire в политической экономии. Не только схо- ласты анализировали свободный рынок, верили в него и критиковали го- сударственное вмешательство; французские и итальянские экономисты XVIII в. были более ориентированы на laissez faire, чем Смит, разбавив- |
ший многочисленными увертками и оговорками то, что в устах Тюрго и
других авторов было практически беспримесной защитой laissez faire. Адам Смит оказался вовсе не той фигурой, которую следует почитать как основателя современной экономической науки и доктрины невмешатель- ства государства в экономическую жизнь; ему в большей степени подхо- дит та характеристика, которую ему дал Пол Дуглас на юбилейных тор- жествах в Чикаго в 1926 г.: необходимый предшественник Карла Маркса. Вклад Эмиля Каудера не ограничивается характеристикой Адама Смита как разрушителя существовавшей до него здоровой традиции экономической теории, как человека, положившего начало гигантскому «скачку вбок», если придерживаться зигзагообразной, в духе концеп- ции Куна, картины истории экономической мысли. Не менее захваты- вающим, хотя и более спекулятивным является описание Каудером су- щественной причины загадочной асимметрии в развитии экономической мысли в разных странах. Например, почему традиция субъективной по- лезности процветала на континенте, особенно во Франции и Италии, а затем возродилась в Австрии, в то время как трудовая теория ценности и теория детерминации ценности издержками производства развива- лись в основном именно в Великобритании? Каудер объясняет это раз- личие глубоким влиянием религии: схоласты были католиками, Фран- ция, Италия и Австрия были католическими странами, а католицизм де- лал акцент на потреблении как цели производства и считал полезность для потребителя и получение удовольствия от потребления, по край- ней мере если оно остается в рамках умеренности, активностью, которая обладает ценностью. Напротив, британская традиция, начиная с самого Смита, была кальвинистской и отражала тот факт, что кальвинизм де- лал упор на усердную работу и трудовые усилия не только как на един- ственное благо, но и как на величайшее благо по самой своей сущности, и воспринимал потребительское удовлетворение как в лучшем случае не- обходимое зло, как всего лишь необходимое условие для продолжения труда и производства. Когда я читал Каудера, этот его взгляд поначалу показался мне весь- ма нетривиальной, но все же недоказанной спекуляцией. Однако по ме- ре дальнейшего изучения экономических идей и в ходе написания то- мов этой книги я пришел к выводу, что его идея многократно подтвер- ждается. Хотя Смит и был «умеренным» кальвинистом, тем не менее он был твердым приверженцем этого учения, и я был вынужден заклю- чить, что его кальвинистская тенденция может служить объяснением, например, поддержки им законов о ростовщичестве, в противном слу- чае представляю щейся совершенно загадочной, а также смещения им акцента при объяснении ценности с капризного, любящего роскошь по- требителя на добродетельного работника, закладывающего часы своего тяжелого труда в ценность произведенного им материального продукта. Но если феномен Смита можно объяснить кальвинизмом, то как на- счет Давида Рикардо, испано-португальского еврея, обратившегося |
в квакерство, который определенно не был кальвинистом? Здесь, как
мне кажется, существенной частью объяснения может служить доми- нирующая роль Джеймса Милля, учителя Рикардо и главного основате- ля «рикардианской системы». Ведь Милль был шотландцем, рукополо- женным в пресвитерианские пасторы и насквозь пропитанным кальви- низмом; то, что Милль переехал в Лондон и стал агностиком, не оказало никакого влияния на кальвинистский характер его глубинного отноше- ния к жизни и миру. Огромная проповедническая энергия Милля, его пламенная борьба за социальные улучшения и приверженность к упор- ному труду (а также к родственной ему кальвинистской добродетели бережливости) отражали его кальвинистское мироощущение, которо- му он оставался верен на протяжении всей жизни. Возрождение рикар- дианства в трудах Джона Стюарта Милля можно интерпретировать как проявление преданности и почтения по отношению к доминирующему отцу. Осуществленная Альфредом Маршаллом тривиализация откры- тий австрийской школы в рамках неорикардианской схемы тоже явля- ется продуктом мысли неокальвиниста, склонного к проповедничеству и к крайней степени морализаторства. И наоборот, совершенно не случайным было то, что австрийская шко- ла, ставшая главным вызовом представлениям Смита и Рикардо, поя- вилась в стране, которая была преимущественно католической, ценно- сти и менталитет которой все еще находились под сильным влиянием идей аристотелизма и томизма. Немецкие предшественники австрий- ской школы жили и работали не в протестантской и антикатолической Пруссии, а в тех германских государствах, которые были либо католи- ческими, либо союзными Австрии, а не Пруссии. Результатом всех этих исследований для меня стало растущее убеж- дение в том, что пренебрежение религиозными взглядами, а также со- циальной и политической философией катастрофически искажает кар- тину истории экономических идей. Это совершенно очевидно примени- тельно к периоду до XIX в., но верно и для нашего столетия, несмотря на то что технический аппарат науки к этому времени уже во многом за- жил своей жизнью. Вследствие этих соображений тома данной книги сильно отличаются от стандартных сочинений такого рода не только тем, что представля- ют австрийскую, а не неоклассическую или институционалистскую точ- ку зрения. Вся работа в целом намного длиннее, чем большинство ана- логичных, так как она неизменно уделяет внимание «менее значитель- ным» фигурам и их взаимодействию друг с другом, а также делает упор на важность их религиозной и социальной философии, а не только «эко- номических» взглядов в узком смысле. Однако я надеюсь, что объем и включение в рассмотрение всех этих элементов не делают эту работу менее удобочитаемой. Напротив, история с необходимостью предпола- гает нарратив, обсуждение не только абстрактных теорий, но и реаль- ных личностей; она включает в себя триумфы, трагедии и конфликты, |
причем последние зачастую имеют не только чисто теоретический, но
и этический характер. Поэтому я надеюсь, что нетипично большой объ- ем книги будет компенсирован для читателя тем, что драма человече- ской жизни будет отражена в ней гораздо больше, чем это обычно быва- ет в трудах по истории экономической мысли. Мюррей Ротбард Лас-Вегас, Невада ПРИМЕЧАНИЯ 1. Капитальный и весьма ценный труд Йозефа Шумпетера «История экономи- ческого анализа» (Joseph Schumpeter, History of Economic Analysis. New York: Oxford University Press, 1954 <Шумпетер Й. История экономического ана- лиза. Т. 1—3. СПб.: Экономическая школа, 2001>) порой называют «австрий- ским». Но хотя Шумпетер вырос в Австрии и обучался под руководством ве- ликого австрийца Бём-Баверка, он был убежденным последователем Валь- раса, и вдобавок его работа эклектична и не может быть отнесена ни к какой школе. 2. Характеристику трех ведущих в настоящее время парадигм в рамках авст- рийской школы см. в: Murray N. Rothbard, The Present State of Austrian Economics (Auburn, Ala: Ludwig von Mises Institute, 1992). 3. Когда автор этих строк готовился к устным экзаменам на докторскую степень в Колумбийском университете, его экзаменатором по истории экономической мысли был почтенный Джон Морис Кларк. Когда он спросил Кларка, читал ли тот Джевонса, Кларк ответил довольно неожиданным образом: «А зачем? Все, что есть хорошего у Джевонса, есть и у Маршалла». 4. Joseph Dorfman, The Economic Mind in American Civilization (5 vols, New York: Viking Press, 1946-1959); Quentin Skinner, The Foundations of Modern Political Thought (2 vols, Cambridge: Cambridge University Press, 1978) <Скиннер К. Истоки современной политической мысли. М.: Дело, 2018>. 5. Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions (1962, 2nd ed., Chicago: University of Chicago Press, 1970) <Кун Т. Структура научных революций. М.: АСТ, 2003>. 6. Благоприятным знаком этой недавней смены подходов может служить то вни- мание, которые в последние годы уделяется критике неоклассического фор- мализма как полностью зависящего от устаревшей механики XIX в. Блестя- щий пример см. в: Philip Mirowski, More Heat than Light (Cambridge: Cambridge University Press, 1989). 7. Сегодня, когда английский язык стал европейским lingua franca, и большин- ство европейских журналов публикуют англоязычные статьи, этот барьер снизился до минимума. |
Благодарности
Непосредственным вдохновителем создания этих томов стал Марк
Скоу зен из Роллинз-Колледжа, штат Флорида, который настоятельно советовал мне написать историю экономической мысли с точки зрения австрийской школы. Он же убедил Институт политической экономии поддержать мое исследование в течение первого академического года работы над ним. Первоначально Марк представлял себе этот текст как стандартную книгу среднего размера, посвященную периоду от Адама Смита до настоящего времени, т.е. как своего рода «анти-Хейлбронер». Однако, поразмыслив над задачей, я сказал ему, что следовало бы на- чать с Аристотеля, так как Смит являл собой резкое ухудшение по срав- нению со многими его предшественниками. Никто из нас тогда не пред- ставлял охват и объем предстоящего исследования. Невозможно перечислить всех людей, у которых я чему-либо нау- чился в ходе преподавания и обсуждения истории экономической мыс- ли и связанных с ней дисциплин на протяжении всей моей жизни. Здесь я вынужден опустить большинство из них и упомянуть лишь несколь- ких. Посвящением к книге я признаю свой огромный долг перед Людви- гом фон Мизесом за созданное им грандиозное здание экономической теории, за все, чему он меня научил, за дружбу и за тот вдохновляющий пример, которым стала его жизнь, а также перед Джозефом Дорфманом за его первопроходческий труд в области истории экономической мысли, за подчеркивание им важности первичной материи истории, а также за сами его теории и за старательное обучение меня историческому методу. Я в большом долгу перед Луэллином Роквеллом за создание и орга- низацию Института Людвига фон Мизеса, учрежденного при Универси- тете Оберна, штат Алабама, и за превращение его в течение десятиле- тия в процветающий и высокопроизводительный центр развития авст- рийской школы экономической теории и ее преподавания. Для меня не последнюю роль сыграло то, что Институт Мизеса привлек исследова- телей, у которых я смог многому научиться, и объединил их в сеть. Здесь я должен особо выделить Джозефа Салерно из Университета Пейс, ко- торый проделал в высшей степени творческую работу в сфере исто- рии экономической мысли, а также Дэвида Гордона, сотрудника Ин- ститута Мизеса, человека энциклопедических знаний и «исследова- теля исследователей», в чьих многочисленных работах по философии, экономической теории и интеллектуальной истории воплотилась лишь малая часть его эрудиции в этих и многих других областях. Благодарю также Гэри Норта, главу Института христианской экономики в Тайле- ре, штат Техас, за полезные библиографические указания, касающие- ся Маркса и социализма в целом, а также за объяснение премудростей, связанных со всевозможными разновидностями милленаризма — пре-, пост- и амилленаризма. Разумеется, никто из названных людей не не- сет ответственности за какие-либо ошибки, содержащиеся в этой книге. Бóльшая часть моей исследовательской работы была выполнена бла- годаря богатейшим ресурсам библиотек Колумбийского и Стэнфорд- ского университетов а также библиотеки Университета штата Невада в Лас-Вегасе — с добавлением моего собственного книжного собрания, накопленного на протяжении многих лет. Я остаюсь одним из немно- гих ученых, упорно приверженных к низкотехнологичным пишущим машинкам вместо того, чтобы перейти к использованию компьютеров и текстовых редакторов, и это обусловило мою зависимость от маши- нисток, из которых я особо хотел бы отметить двоих — Жанет Банкер и Донну Эванс из Университета штата Невада в Лас-Вегасе. |
Глава 1
ПЕРВЫЕ ФИЛОСОФЫ-ЭКОНОМИСТЫ:
ДРЕВНИЕ ГРЕКИ Как обычно, все началось с древних греков. Античные греки стали пер- вым цивилизованным народом, применившим свой разум для систе- матического осмысления окружающего их мира. Греки были первы- ми философами (philo sophia — любители мудрости), первым народом, который стал глубоко задумываться и осмыслять то, каким путем до- бываются и проверяются знания об окружающем мире. Другие племена и народы, как правило, считали природные явления прихотью богов. На- пример, сильная гроза могла быть приписана чему-то, что раздражало бога грома. Вызвать дождь или обуздать ужасные грозы означало выяс- нить, какие действия человека угодны богу дождя или умилостивят бога грома. Такие люди любые попытки обнаружить природные причины до- ждя или грома сочли бы глупостью. Вместо этого следовало понять, че- го хотели соответствующие боги, а затем попытаться удовлетворить их желания. Грекам, наоборот, хотелось задействовать свой разум — свою способ- ность наблюдать и логически мыслить — с целью исследования и позна- ния мира. Поэтому они постепенно перестали беспокоиться о прихотях богов и занялись изучением окружающих их реальных объектов. Ве- домые в частности великим афинским философом Аристотелем (384— 322 до н.э.), блестящим и творческим систематизатором, который в более поздние эпохи получил известность как Философ, древние греки разви- ли теорию, метод рассуждения и науку, которые позднее стали назы- ваться природным законом. 1.1. ПРИРОДНЫЙ ЗАКОН В основе природного закона лежит фундаментальная идея, гласящая, что для того, чтобы быть, нужно быть чем-то, т.е. какой-то конкрет- ной вещью или сущностью. Не существует абстрактного бытия. Все, что есть, является конкретным предметом, будь то камень, кошка или дере- во. Эмпирическим путем был установлен факт, что во Вселенной имеет- ся более чем одна-единственная вещь; в реальности существуют тысячи, если не миллионы видов вещей. Каждая вещь имеет свой собственный набор свойств или атрибутов, свою природу, что и отличает ее от вещей других видов. Камень, кошка, вяз; у каждого есть своя особая природа, которую человек может обнаружить, исследовать и определить. |
Природный закон
Если возможно обнаружить и исследовать природу сущностей X и Y,
то возможно обнаружить, что происходит и при взаимодействии этих сущностей. Предположим, например, что когда определенное коли- чество X взаимодействует с данным количеством Y, получается опреде- ленное количество еще одной сущности Z. Тогда можно сказать, что при- чиной появившейся Z стало взаимодействие Х и Y. Так химики могут об- наружить, что когда две молекулы водорода взаимодействуют с одной молекулой кислорода, то в результате получается одна молекула но- вой сущности — воды. Все эти сущности — водород, кислород и вода — обладают конкретными, доступными для изучения свойствами, или при- родой, которую возможно определить. Тогда очевидно, что понятия причины и следствия являются неотъ- емлемой частью анализа природного закона. События в мире можно про- следить вплоть до взаимодействия конкретных сущностей. Поскольку их природные свойства даны, и их возможно определить, при анало- гичных условиях взаимодействие различных сущностей будет воспро- изводимым. Одни и те же причины всегда будут давать один и тот же результат. Для философов — последователей Аристотеля логика была не от- дельной и изолированной дисциплиной, а неотъемлемой частью природ- ного закона. Так, основной процесс определения сущностей «классиче- ской», или Аристотелевой, логики приводит к закону тождества: вещь не может быть ничем иным, кроме того, чем она является: а есть а. Отсюда следует, что сущность не может быть отрицанием себя. Или, иначе говоря, получаем закон непротиворечия: вещь не может быть и а, и не-а; а не является и не может быть не-а. Наконец, в нашем мире многочисленных видов сущностей что-то должно или быть а или не должно им быть; иначе говоря, это будет а ли- бо не-а. Ничто не может быть и тем и другим. Это приводит к третьему, хорошо известному закону классической логики — закону исключенно- го третьего: во Вселенной все либо а, либо не-а. Но если каждая сущность во Вселенной, если водород, кислород, ка- мень или кошки могут быть определены, а их природа исследована, то, значит, познаваем и человек. У человеческих существ также должна быть своя природа, свои определенные свойства, которые могут быть из- учены и из которых возможно извлечь знание. Человеческие существа уникальны во Вселенной, потому что они могут и познают себя и окру- жающий их мир и пытаются выяснить, какие им следует преследовать цели и какие средства они могут использовать для их достижения. Понятие «хороший» (и, соответственно, «плохой») имеет отношение только к живым существам. Поскольку камни или молекулы не имеют целей или намерений, всякое представление о том, чтó может быть «хо- рошим» для молекулы или камня, справедливо считалось бы странным. Однако то, что может быть «хорошим» для вяза или для собаки, при- обретает огромный смысл: в частности, «хорошим» является то, что ве- |
дет к выживанию и процветанию живого существа. «Плохим» — все то,
что вредит жизни или благополучию живого существа. Таким образом, можно разработать этику «вяза», выяснив, какими должны быть усло- вия для наилучшего роста и поддержания жизни вязов: почва, солнце, климат и т.д.; и избегая условий, которые считаются для вязов «плохи- ми»: болезни, засуха и т.д. Подобный набор этических свойств можно разработать для самых разных видов животных. Таким образом, с позиций природного закона этика имеет смысл толь- ко по отношению к живым существам (или видам). То, что хорошо для капусты, будет отличаться от того, что хорошо для кроликов, и, в свою очередь, будет отличаться от того, что хорошо или плохо для человека. Этика каждого вида будет иметь отличия, соответствующие его природе. Человек — единственный вид, который может — и действительно должен — разработать собственную этику. Растения не обладают со- знанием и, следовательно, не могут выбирать или действовать. Сознание животных узко перцептивное, они не способны мыслить концептуально: они не обладают способностью формулировать идеи и действовать в со- ответствии с замыслом. Человек, согласно знаменитому высказыванию Аристотеля, это единственное разумное животное — вид, который ис- пользует разум для восприятия ценностей и этических принципов и ко- торый действует с целью достичь эти цели. Человек действует; т.е. он принимает ценности и цели и выбирает пути для их достижения. Поэтому, стремясь к целям и реализуя способы их достижения, чело- век должен исследовать и работать, оставаясь в рамках природного за- кона: свойств самого себя и свойств других сущностей и способов, с ко- торыми ему, возможно, придется взаимодействовать. Западная цивилизация в огромной степени является древнегрече- ской; и две великие философские традиции античной Греции, во мно- гом сформировавшие мышление Запада, были традициями Аристотеля и традицией его великого учителя и антагониста Платона (428—347 до н.э.). Как уже было сказано, в глубине души каждый человек относит- ся либо к последователям Платона, либо к последователям Аристотеля, и граница проходит по всей линии соприкосновения этих учений. Платон первым применил подход с позиций естественного права, который Ари- стотель развил и систематизировал; однако основные направления были совершенно разными. Для Аристотеля и его последователей существо- вание человека, как и всех остальных существ, является «случайным», т.е. не является необходимым и вечным. Только существование Бога не- обходимо и вне времени. Случайность человеческого существования яв- ляется просто неотъемлемой частью природного порядка и должна быть принята в качестве таковой. Однако для платоников, особенно как это сформулировал последова- тель Платона египтянин Плотин (204—270 н.э.), эти неизбежные ограни- чения естественного состояния человека неприемлемы и должны быть преодолены. Для платоников действительное, конкретное, фактическое |
1.2. Политика полиса
существование человека во времени было слишком ограниченным. В от-
личие от этого существование (которое включает в себя всё, что каждый из нас когда-либо видел) они понимали как грехопадение, падение с вер- шин изначального несуществования, идеального, совершенного, вечного бытия человека, богоподобного совершенства и, следовательно, ничем не ограниченного. Платоники весьма причудливым языком описывали это идеальное и несуществующее существо как действительно сущест- вующее, истинной сущностью человека, от которой мы все были отчуж- дены или отрезаны. Природа человека (и всех других сущностей) в на- шем мире состоит в том, чтобы быть чем-то и существовать во времени; однако в понимании платоников действительно существующий человек должен жить вечно, жить вне времени и не иметь никаких ограничений. Следовательно, человек пребывает на земле в состоянии деградации и отчуждения, и его предполагаемая цель должна состоять в том, чтобы найти свой собственный путь назад к «истинной» безграничной и совер- шенной личности, к своему якобы исходному состоянию. Разумеется, все это принимается без каких-бы то ни было доказательств — и в самом де- ле, ведь сами по себе доказательства есть ограничения и поэтому — в по- нимании платоников — всё портят. Как мы убедимся в дальнейшем, взгляды Платона и Плотина на яко- бы отчужденное состояние человека оказали большое влияние на рабо- ты Карла Маркса и его последователей. Другим мыслителем, взгляды которого радикально расходились с аристотелевской традицией, став- шим предтечей Гегеля и Маркса, был философ раннего досократовского периода Гераклит Эфесский (ок. 535 — 175 до н.э.). Он был досократиком в том смысле, что жил до великого учителя Пла- тона Сократа (470—399 до н.э.), ничего не написавшего, но труды которо- го дошли до нас в интерпретации Платона и некоторых других его после- дователей. Гераклит, которому греки дали меткое прозвище «Темный», учил, что иногда противоположности — а и не-а — могут быть тождест- венны или, другими словами, что а может быть не-а. Такое пренебреже- ние элементарной логикой можно было бы, вероятно, простить кому-то вроде Гераклита, который писал еще до того, как Аристотель разрабо- тал классическую логику, однако трудно оставаться столь же толерант- ным к его более поздним последователям. 1.2. ПОЛИТИКА ПОЛИСА Когда человек, используя свой разум, переносит свое внимание с нежи- вого мира на мир самого человека и на социальную организацию, тогда чистому разуму становится трудно избежать предубеждений и предрас- судков, накладываемых политическими рамками эпохи. Это утвержде- ние справедливо по отношению ко всем древним грекам, включая Сок- рата, Платона и Аристотеля. Греки жили в малых городах-государствах |
1.2. Политика полиса
(полисах), и некоторые из них оказались способны создать собственные
заморские империи. Крупнейший город-государство Афины занимал территорию площадью всего около одной тысячи квадратных миль или половину площади современного штата Делавэр. Ключевым аспектом греческой политической жизни было то, что город-государство находил- ся под властью жесткой олигархии привилегированных граждан, глав- ным образом крупных землевладельцев. Большинство населения горо- да-государства составляли рабы или осевшие здесь иностранцы, пер- вые, как правило, занимались ручным трудом, вторые — коммерцией. Гражданство было исключительной привилегией потомков граждан. В то время как греческие города-государства колебались между прямой тиранией и демократией, в почти «демократических» Афинах, напри- мер, привилегии демократического правления были актуальны лишь для 7% населения, все остальные были либо рабами, либо иностранца- ми-поселенцами. (Так, в Афинах V в. до н.э. при населении в 400 тыс. че- ловек число граждан составляло всего около 30 тыс.) Будучи привилегированными землевладельцами, живущими за счет налогов и продукции, производимой рабами, афинские граждане распо- лагали досугом для проведения голосований, дискуссий, занятий искус- ством и — для особо умных — философией. Хотя философ Сократ сам был сыном каменотеса, его политические взгляды отличались сверхэлитарностью. В 404 г. до н.э. деспотическое государство Спарты завоевало Афины и установило господство тер- рора, получившее известность как правление Тридцати тиранов. Ког- да годом позже афиняне свергли этот недолговечный режим, восста- новленная демократия казнила пребывавшего уже в преклонном возра- сте Сократа, обвинив его в симпатиях к спартанскому правлению. Этот опыт склонил Платона, блестящего молодого ученика Сократа, отпрыска знатного афинского семейства к, как сегодня это можно было бы опреде- лить, «ультраправой» приверженности аристократическому и деспоти- ческому правлению. Через десять лет на окраине Афин Платон основал собственную ака- демию, мозговой центр, в котором не только учили абстрактной филосо- фии и проводили исследования, но и разрабатывали политические про- граммы социального деспотизма. Сам Платон трижды безуспешно пы- тался установить деспотический режим в городе-государстве Сиракузы, и при этом не менее девяти студентов Платона сумели утвердиться в ка- честве тиранов в различных городах-государствах по всей Греции. Хотя Аристотель был политически более умеренным, чем Платон, его аристократическая приверженность полису была вполне очевидна. Ари- стотель родился в прибрежном македонском городке Стагире, в аристо- кратической семье, и в 367 г. до н.э. в 17-летнем возрасте поступил сту- дентом в Академию Платона. Там он оставался до самой смерти Плато- на, последовавшей 20 лет спустя, после чего покинул Афины и в конце концов вернулся в Македонию, где был принят ко двору короля Филиппа |
и стал наставником молодого Александра Великого, будущего заво-
евателя мира. В 335 г. до н.э. после восшествия Александра на престол Аристотель вернулся в Афины и основал собственную школу филосо- фии в Лицее, откуда его великие произведения и дошли до нас в виде лекций, составленных им самим или записанных его учениками. После смерти Александра в 323 г. до н.э. афиняне почувствовали себя достаточ- но свободными, чтобы выплеснуть весь свой гнев в адрес македонян и их сторонников. Аристотель был изгнан из города и вскоре после этого умер. Приверженность сократиков аристократии и сама жизнь в условиях олигархического полиса оказали на них большее влияние, чем разно- образные экскурсы Платона в область теоретических коллективист- ских утопий правого толка или практические попытки его учеников установить тиранию, поскольку именно социальный статус и политиче- ские склонности сократиков обусловливали их этическую и политиче- скую философию и их экономические взгляды. Так, согласно и Платону, и Аристотелю «хорошо» для человека не то, чего человек добивается ин- дивидуально, и не то, что каждый человек наделен правами, которые не должны ущемляться или на которые не должно быть посягательств со стороны ближнего. Для Платона и Аристотеля естественным было счи- тать «хорошим» не то, что совершается индивидом, а что совершается полисом. Понятия добродетели и хорошей жизни были ориентированы скорее на полис, нежели на индивида. Все это означает, что идеи Плато- на и Аристотеля были насквозь этатистскими и элитарными. К сожале- нию, этим этатизмом пронизана вся «классическая» (древнегреческая и древнеримская) философия; на христианскую и средневековую мысль он оказал столь же сильное влияние. Поэтому классическая философия, опирающаяся на «природный закон», сначала в Средние века, а затем в XVII—XVIII вв. так и не получила дальнейшего развития на основе «природных прав» личности, на которые не может посягать ни человек, ни государство. Непосредственно в экономической сфере этатизм греков означал обычное для аристократов превозношение мнимых достоинств военно- го искусства и сельского хозяйства, а также широко распространенное презрение к труду и торговле и, следовательно, к стремлению зараба- тывать деньги и искать возможности для получения прибыли. Так, Сок- рат, открыто презирая труд как нездоровый и вульгарный, цитирует высказывание царя Персии о том, что на сегодняшний день самые бла- городные искусства — это сельское хозяйство и война. И Аристотель пи- сал, что никаким достойным гражданам «не должно быть позволено осу- ществлять никакую низкую механическую работу или перевозку в силу ее подлости и разрушительности для добродетели»(1). Более того, возвышение греческого полиса над личностью стало при- чиной смутности представлений греков об экономических инновациях и предпринимательстве. В конце концов, предприниматель, динамич- ный новатор, есть воплощение индивидуального эго и творчества и, сле- |
1.3. ПЕРВЫЙ «ЭКОНОМИСТ»: ГЕСИОД И ПРОБЛЕМА РЕДКОСТИ БЛАГ
довательно, предвестник не только экономического роста, но и зачастую
доставляющих беспокойство социальных изменений. Этический идеал древних греков и Сократа в отношении индивида состоял не в раскрытии и реализации внутренних возможностей, а в формировании публично- го/политического существа, подогнанного под требования полиса. Этот тип социального идеала создавался в целях пропаганды застывшего об- щества людей с политически определенным статусом и, безусловно, не общества творческих энергичных людей и новаторов. 1.3. ПЕРВЫЙ «ЭКОНОМИСТ»: ГЕСИОД И ПРОБЛЕМА РЕДКОСТИ БЛАГ Было бы заблуждением полагать, что древние греки были «экономиста- ми» в современном понимании. Закладывая основы философии, они раз- мышляли о человеке и его мире, и в их философствованиях попадаются отдельные элементы политэкономических или даже строго экономиче- ских мыслей и идей. Однако трактатов по экономике как таковой никто не писал. Это правда, что термин «экономика» греческого происхожде- ния и является производным от греческого oikonomia, однако oikonomia означает не «экономика» в нашем понимании, а «искусство ведения до- машнего хозяйства», и в трактатах по «экономике» обсуждалось то, что сегодня можно было бы назвать технологией управления домашним хо- зяйством — дело, наверное, полезное, однако это, безусловно, не то, что мы считаем экономической наукой сегодня. Более того, есть опасность, избежать которой, к сожалению, не удалось многим одаренным истори- кам экономической мысли, усматривающим в обрывочных фразах древ- них мудрецов знания, которые сегодня накопила экономическая наука. Разумеется, мы не должны упустить из виду никого из гигантов прош- лого, и в то же время также следует избегать «модернизации» — выхва- тывания нескольких туманных фраз и прославления мнимых, но несу- ществующих предтеч изощренных современных концепций. Честь называться первым греческим мыслителем-экономистом при- надлежит поэту Гесиоду из Беотии, жившему в очень ранней Древней Греции в середине VIII в. до н.э. Гесиод крестьянствовал в маленькой, самодостаточной сельскохозяйственной общине деревни Аскра, кото- рую описывал как «тягостную летом, зимою плохую, никогда не прият- ную»(2). Поэтому он не понаслышке был знаком с извечной проблемой редкости, скудости ресурсов, которая так контрастирует с многообра- зием целей и желаний человека. Большая поэма Гесиода «Труды и дни», содержащая сотни стихов, предназначалась для сольной декламации с музыкальным сопровождением. Однако Гесиод не просто развлекал публику, он был дидактическим поэтом и часто прерывал сюжетную ли- нию, обучая свою публику традиционной мудрости или правилам чело- веческого поведения. Из 828 стихов поэмы первые 383 посвящены фун- |
даментальной экономической проблеме редкости ресурсов, необходи-
мых для достижения многочисленных и разнообразных человеческих целей и желаний. Гесиод тоже разделял широко распространенный религиозный или племенной миф о «золотом веке», о предполагаемом исходном положе- нии человека на земле, которое было подобно эдемскому, о райском без- граничном изобилии. В том первоначальном Эдеме, конечно же, не было никаких экономических проблем, никаких проблем редкости, поскольку все желания человека исполнялись мгновенно. Но теперь все стало по- другому, и «людям никогда не отдохнуть от трудов и горестей дневных и от гибели ночной». Причина такого униженного положения — всеохва- тывающая редкость, результат изгнания человека из рая. Ввиду редко- сти, отмечает Гесиод, труд, материалы и время должны распределять- ся эффективно. Более того, редкость может быть частично преодолена только путем энергичного приложения труда и капитала. В частности, решающее значение имеет труд (работа), и Гесиод анализирует жизнен- ные факторы, которые могут побудить человека отказаться от богопо- добного состояния праздности. Первая из этих сил — это, конечно, базо- вые материальные потребности. Однако, к счастью, потребности подкре- пляются социальным неодобрением праздности и желанием подражать стандартам потребления, чтобы было «как у людей». По Гесиоду, подра- жание приводит к развитию здорового духа соперничества, который он называет «хорошим конфликтом», важнейшей силой, помогающей смяг- чить фундаментальную проблему редкости благ. Чтобы конкуренция оставалась честной и гармоничной, Гесиод энер- гично отвергает такие несправедливые методы приобретения богатства, как грабеж, и выступает за верховенство закона и уважение к правосу- дию, чтобы в обществе установились гармония и порядок и чтобы конку- ренция развивалась в согласии и справедливости. Совершенно очевид- но, что Гесиод гораздо оптимистичнее смотрел на экономический рост, труд и энергичную конкуренцию, чем это делали три с половиной столе- тия спустя гораздо более изощренные философы Платон и Аристотель. 1.4. ДОСОКРАТИКИ Человеку свойственно ошибаться и даже совершать глупости, и, следо- вательно, история экономической мысли не может ограничиться опи- санием одного только накопления и развития экономических истин. Она также не должна оставлять без внимания ошибки, повлекшие за со- бой серьезные последствия, т.е. ошибки мыслителей, к несчастью, ока- завших большое влияние на последующее развитие дисциплины. Одним из таких мыслителей был древнегреческий философ Пифагор Самос- ский (ок. 570 — ок. 495 до н.э.), который спустя два столетия после Геси- |
1.4. ДОСОКРАТИКИ
ода основал школу мысли, утверждавшую, что единственной значимой
реальностью является число. Мир не только является числом, но всякое число есть воплощение моральных качеств и других абстракций. Так, справедливость, соглас- но учению Пифагора и его последователей, есть число 4, а другие числа соответствуют различным моральным качествам. Хотя несомненно, что Пифагор способствовал развитию греческой математики, его числовой мистицизм гарвардский социолог XX в. Питирим Сорокин вполне мог бы охарактеризовать как зачаточный пример «квантофрении» и «метрома- нии»(3). Вряд ли будет сильным преувеличением, если мы увидим в уче- нии Пифагора зародыш процветающих сегодня невероятно высокомер- ных математической экономики и эконометрики. Таким образом, вкладом Пифагора в философию и экономическую мысль стал бесплодный тупик, тот самый, который позднее спровоци- ровал Аристотеля на безнадежные попытки разработать математику справедливости и экономического обмена. Следующим, кто внес важный положительный вклад, был досокра- тик (на самом деле современник Сократа) Демокрит (ок. 460 — ок. 370 до н.э.). Этот ученый, родом из городка Абдеры, оказал огромное влия- ние на развитие науки, став основоположником «атомизма» в космоло- гии, т.е. представления о том, что фундаментальная структура реаль- ности состоит из взаимодействующих атомов. Демокрит способствовал развитию экономической теории, обозначив два важнейших направле- ния мысли. Во-первых, он заложил основы субъективной теории цен- ности. Демокрит учил, что моральные ценности, этика, являются абсо- лютными, но экономические ценности по необходимости субъективны. «Одна и та же вещь, — писал Демокрит, — может быть “хорошей и пра- вильной для всех людей, однако то, что приятно, — для всех людей раз- ное”». Но не только оценка субъективна, Демокрит также увидел, что полезность блага падает до нуля и становится отрицательной, если его предложение сверхизбыточно. Демокрит также отметил, что если люди ограничивают свои потреб- ности и сдерживают желания, тогда с тем, чем они сейчас обладают, они могут казаться относительно богаче, а не беднее. И здесь он признает от- носительность природы субъективной полезности богатства. Кроме то- го, Демокрит был первым, кто пришел к понятию (еще в зачаточной фор- ме) временнóго предпочтения: идеи австрийской школы о том, что люди предпочитают благо в настоящем перспективе получения блага в буду- щем. Как объясняет Демокрит, «нет уверенности в том, что молодой че- ловек когда-то достигнет преклонных годов; следовательно, имеющееся благо превосходит благо, которого еще нет». В дополнение к сделанным им первым наброскам субъективной тео- рии полезности еще одним крупным вкладом Демокрита в экономиче- скую науку стала его новаторская защита системы частной собственно- сти. В отличие от восточных деспотий, в которых все имущество нахо- |
дилось в собственности или под контролем императора и подчиненной
ему бюрократии, общество и экономика Древней Греции основывались на частной собственности. Демокрит, видя контраст между экономикой Афин, базирующейся на частной собственности, и олигархическим кол- лективизмом Спарты, пришел к выводу, что частная собственность яв- ляется более высокой формой экономической организации. В отличие от общественной собственности частная собственность поощряет труд и усердие, поскольку «доход от общественной собственности доставляет меньше удовольствия и расходы менее болезненны». «Труд, — заключа- ет философ, — слаще безделья, когда люди получают то, ради чего они трудятся или когда знают, что этим будут пользоваться они». 1.5. ПРАВАЯ КОЛЛЕКТИВИСТСКАЯ УТОПИЯ ПЛАТОНА Поиски Платоном иерархической, коллективистской утопии нашли свое классическое выражение в его самой известной и оказавшей огромное влияние работе «Государство». В ней — а позднее в «Законах» — Платон в общих чертах описал свой идеальный город-государство: государство, в котором олигархическое правление осуществляется царями-филосо- фами и их учеными коллегами, тем самым предположительно гаран- тируя правление лучших и самых мудрых из числа членов сообщества. Уровнем ниже философов в этой иерархии принуждения располагаются «стражи» — солдаты, чья роль состоит в том, чтобы совершать агрессии по отношению к другим городам и землям и защищать свой полис от аг- рессий извне. Под ними располагается основная масса народа, презрен- ных производителей: рабочих, крестьян и торговцев, всех тех, кто про- изводит материальные блага и благодаря которым как раз и благоден- ствуют царствующие философы и их стражи. Предполагается, что эти три широкие класса отражают то, каким должен быть шаткий и пагуб- ный переход, если таковой возможен, — к правильному правлению ду- шами людей. Согласно Платону, всякое человеческое существо состав- ляют трое: «Тот, кто испытывает желания, тот, кто борется, и тот, кто думает»; и правильная правящая иерархия в каждой душе должна быть такой: сначала разум, потом борьба и, наконец, в самом низу — грязные желания. В идеальном государстве Платона два правящих класса — мыслите- ли и стражи — будут жить при самом настоящем коммунизме. У элиты вообще не будет никакой частной собственности; все должно быть в об- щественной собственности, в том числе женщины и дети. Представители элиты должны будут жить вместе, и у них будет общий стол. Поскольку, согласно аристократу Платону, деньги и частное владение только раз- вращают, в высших классах общества они должны быть исключены. Брачных партнеров в элитарной среде должно определять только го- |
1.5. ПРАВАЯ КОЛЛЕКТИВИСТСКАЯ УТОПИЯ ПЛАТОНА
сударство, которое, как предполагается, будет действовать в соответст-
вии с принципами научной селекции, уже известными в животноводст- ве. Если кто-либо из философов или стражей окажется недоволен таким порядком вещей, то ему объяснят, что его личное счастье ничто по срав- нению со счастьем полиса в целом, — концепция, согласитесь, в лучшем случае весьма сомнительная. Однако те, кто не соблазнился теорией Платона о сущностной реальности идей, не поверит, что полис действи- тельно существует как реальная живая сущность. Наоборот, город-го- сударство или сообщество составляют только живые, осуществляющие выбор индивиды. Чтобы держать элиты и массы подданных в узде, Платон советует правителям-философам распространять «благородную» ложь о том, что сами они — потомки богов, а другие классы — более низкого происхож- дения. Вполне ожидаемо свободу слова и исследований Платон считал проклятьем. На исскусство он смотрел косо, а жизнь граждан призывал контролировать, чтобы подавлять опасные мысли и идеи, которые могли выйти в публичное пространство. Примечательно, что, выстраивая классическую апологию тоталита- ризма, Платон поспособствовал развитию настоящей экономической науки, став первым, кто изложил и проанализировал важность общест- венного разделения труда. Поскольку его социальная философия осно- вывалась на необходимом классовом делении, Платон попытался пока- зать, что в основе такой специализации лежит базовая человеческая природа, в частности ее разнообразие и неравенство. В Платоновом «Го- сударстве» Сократ говорит, что специализация возникает потому, что «сначала люди рождаются не слишком похожими друг на друга, их при- рода бывает различна, да и способности к тому или иному делу также» <370a>. Поскольку люди производят разные вещи, блага естественным обра- зом меняются друг на друга, и, таким образом, специализация по необхо- димости ведет к обмену. Платон также отмечает, что разделение труда увеличивает производство всех благ. Однако Платон не видит проблемы в моральном ранжировании профессий, где философия, разумеется, за- нимает самое высокое место, а труд и торговля считаются уделом гряз- ных и подлых. С изобретением чеканки монет в Лидии в начале VII в. до н.э. значи- тельно ускоряется использование золота и серебра в качестве денег, и по Греции быстро распространяются отчеканенные монеты. Испытывая от- вращение к стяжательству, торговле и частной собственности, Платон стал, пожалуй, первым теоретиком, осудившим использование золота и серебра в качестве денег. Он не любил золото и серебро еще и потому, что они служили в качестве международной валюты, принятой всеми народами. Поскольку эти драгоценные металлы повсеместно принима- лись и существовали отдельно от того, что было санкционировано пра- вительством, золото и серебро представляли потенциальную угрозу для |
экономической и нравственной власти правителей полиса. Платон был
сторонником декретных государственных денег, крупных штрафов за импорт золота из-за пределов города-государства и лишения граждан- ства всех торговцев и работников, имевших дело с деньгами. Чтобы оставаться упорядоченной и управляемой, взыскуемая Пла- тоном упорядоченная утопия должна поддерживаться относитель- но статичной. А это означает, что переменам, инновациям и экономи- ческому росту места практически нет. Платон стал предтечей тех со- временных интеллектуалов, которым не по душе экономический рост, причем по тем же самым причинам: в частности, из опасения краха го- сударства, в котором господствует правящая элита. Особенно трудной проблемой, при такой попытке заморозить общество в статическом со- стоянии, является рост населения. Поэтому Платон был довольно после- дователен, когда призвал зафиксировать размер населения города-го- сударства, ограничив количество его граждан числом не более 5 тыс. се- мей землевладельцев. 1.6. КСЕНОФОНТ О ВЕДЕНИИ ДОМАШНЕГО ХОЗЯЙСТВА Современником и учеником Платона был представитель афинской зе- мельной аристократии и полководец Ксенофонт (430—354 до н.э.). Эконо- мические идеи Ксенофонта разбросаны по всем его произведениям, та- ким как рассказ о воспитании персидского царя, трактат о том, как уве- личить доходы государства, и книга по «экономике», в которой ведется речь о технологии управления домашним хозяйством и поместьем. Идеи Ксенофонта пропитаны обычным для Древней Греции презрением к ре- месленному труду и торговле и восхвалением сельского хозяйства и во- енного искусства, в сочетании с призывом к значительному увеличению роли государства и вмешательству в экономику. Среди них предложе- ния по совершенствованию порта Афин, по строительству рынков и го- стиниц, по созданию государственного торгового флота и по значитель- ному расширению числа государственных рабов. Однако в этом ворохе обычных банальностей содержались некото- рые интересные с точки зрения экономической теории идеи. В трактате по управлению домашним хозяйством Ксенофонт отметил, что понятие «богатство» должно определяться как ресурс, который человек может использовать и знает, как использовать. Таким образом, то, что владе- лец не имеет возможности использовать и не имеет знаний о том, как это использовать, не может считаться частью его богатства. Еще одним озарением Ксенофонта стало предвосхищение им зна- менитого изречения Адама Смита о том, что глубина разделения тру- да в обществе неизбежно ограничивается размерами рынка продукции. В важном дополнении идеи Платона о разделении труда, написанном че- 13 |
1.6. КСЕНОФОНТ О ВЕДЕНИИ ДОМАШНЕГО ХОЗЯЙСТВА
рез 20 лет после «Государства», Ксенофонт говорит, что «в небольших
городах один и тот же мастер делает ложе, дверь, плуг, стол, а нередко тот же человек сооружает и дом...», тогда как в крупных городах «в ка- ждом предмете нужду испытывают многие» и, следовательно, «каждо- му мастеру довольно для своего пропитания и одного ремесла. А нередко довольно даже части этого ремесла». В крупных городах «один мастер шьет мужскую обувь, а другой — женскую. <А иногда даже> человек зарабатывает себе на жизнь единственно тем, что шьет заготовки для башмаков, другой <— тем, что вырезает подошвы, третий — только тем, что выкраивает передки, а четвертый — не делая ничего из этого, а> только сшивая все вместе» <Киропедия VIII, 2.5>. В другом месте Ксенофонт в общем виде вводит важное понятие об- щего равновесия как динамической тенденции рыночной экономики. Так, он утверждает, что, когда медников становится слишком много, медь становится дешевой и кузнецы разоряются и обращаются к дру- гим видам деятельности, как это происходит в сельском хозяйстве или в любой другой отрасли. Он также вполне понимал, что рост предложе- ния товара ведет к падению его цены. 1.7. АРИСТОТЕЛЬ: ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ И ДЕНЬГИ Взгляды великого философа Аристотеля особенно важны, потому что вся структура его мышления оказала огромное и даже определяющее влияние на экономическую и общественную мысль раннего и позднего Средневековья, которое считается эпохой Аристотеля. Хотя, следуя греческой традиции, Аристотель презирал тех, кто за- рабатывает деньги, и едва был сторонником laissez faire, он сформули- ровал четкий и ясный аргумент в пользу частной собственности. Вероят- но под влиянием Демокрита и его аргументов в пользу частной собствен- ности, Аристотель выступил с убедительной критикой того коммунизма правящего класса, за который ратовал Платон. Он отверг цель Плато- на — совершенное коммунистическое единое государство, — указав, что такое крайнее единство идет вразрез с человеческим разнообразием и теми взаимными преимуществами, которые получает каждый при ры- ночном обмене. Затем Аристотель по пунктам показал различия между частной собственностью и общественной. Во-первых, частная собствен- ность более производительна и, следовательно, ведет к прогрессу. Бла- гам, находящимся в общем владении большого количества людей, уде- ляется мало внимания, поскольку люди в основном преследуют собст- венные интересы, избегая ответственности и стараясь переложить ее на других. И наоборот, к своей собственности люди проявляют величай- шую заботу и интерес. |
1.7. АРИСТОТЕЛЬ: ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ И ДЕНЬГИ
Во-вторых, одним из аргументов Платона в защиту общественной
собственности было то, что она ведет к социальному миру, поскольку никто не будет завидовать или пытаться захватить имущество дру- гого. Аристотель ответил, что общественная собственность приведет к непрекращающимся и яростным конфликтам, поскольку каждый бу- дет утверждать, что он работал больше и получил меньше, чем дру- гие, которые сделали меньше, зато получили из общественных закро- мов больше. Кроме того, заявил Аристотель, не все преступления или революции обусловлены экономическими мотивами. Как он язвитель- но выразился, «люди становятся тиранами не для того, чтобы не мерз- нуть от холода». В-третьих, частная собственность очевидно присуща природе чело- века: его любовь к себе, к деньгам и имуществу связаны воедино в его ес- тественной любви к исключительной собственности. В-четвертых, Ари- стотель, великий наблюдатель прошлого и настоящего, отметил, что частная собственность существовала всегда и везде. Внедрение общест- венной собственности в общество игнорировало бы человеческий опыт и стало бы прыжком в новое и неведомое. Отмена частной собственно- сти, вероятно, породила бы больше проблем, чем сумела бы разрешить. Наконец, Аристотель, соединив свои экономическую и этическую тео- рии, продемонстрировал блестящее понимание того, что только частная собственность дает людям возможность поступать нравственно, т.е. ре- ализовать на практике ценности благотворительности и любви к ближ- нему. Принуждение к общественной собственности уничтожает такую возможность. Хотя Аристотель критикует страсть к наживе, он по-прежнему вы- ступает против каких-либо ограничений — тех самых, за которые рато- вал Платон, — на накопление индивидом частной собственности. Вме- сто этого образование должно научить людей добровольно ограничивать свои необузданные желания и, таким образом, вести их к ограничению накопления богатств. Несмотря на выдвинутые им неоспоримые аргументы в защиту част- ной собственности и выступление против принудительного ограни- чения накопления богатств, аристократ Аристотель относился к тру- ду и торговле столь же пренебрежительно, как и его предшественники. К сожалению, Аристотель стал источником проблемы для последую- щих веков, провозгласив ложное, протогэлбрейтовское различие между «естественными» нуждами, которые удовлетворять необходимо, и «не- естественными» желаниями, которые безграничны и от которых следу- ет отказаться(4). Нет аргументов, убедительно показывающих, почему, как полагал Аристотель, желания, которые можно удовлетворить малопроизводи- тельным трудом, обеспечивающим лишь только средства к существова- нию, или бартером, являются «естественными», в то время как желания, которые могут быть удовлетворены более производительными денеж- 14 |
1.7. АРИСТОТЕЛЬ: ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ И ДЕНЬГИ
ными обменами, являются искусственными, «неестественными» и по-
этому считаются предосудительными. Обмены во имя денежной выго- ды просто осуждаются как аморальные и «неестественные», в частности, такие виды деятельности, как розничная торговля, оптовая торговля, транспорт и наем труда. К розничной торговле, которая, разумеется, не- посредственно обслуживает потребителя, Аристотель относился осо- бенно неприязненно и с удовольствием избавился бы от нее полностью. В своих литературных произведениях, касающихся экономики, Ари- стотель едва ли оставался последовательным. Поскольку, хотя денеж- ный обмен им осуждается как аморальный и противоестественный, он в то же время превозносит сеть объединяющих город взаимных и обоюд- ных (реципрокных) обменов по типу «даю, чтобы ты дал». Путаница в мыслях Аристотеля по вопросу разделения аналитиче- ского и «морального» проявилась и при обсуждении им денег. С одной стороны, он понимает, что расширение денежной сферы значительно об- легчило производство и обмен. Он также понимает, что деньги, средство обмена, представляют общий спрос и «всё связывают вместе». Также деньги устраняют серьезную проблему «двойного совпадения желаний», где каждый продавец должен желать именно те блага, которые предо- ставляет другой. Теперь каждый может продавать товары за деньги. Бо- лее того, деньги позволяют хранить ценность, которая будет использо- вана для осуществления будущих покупок. Однако Аристотель создал огромные проблемы для будущего, мо- рально осудив как «противоестественную» выдачу денежных ссуд под проценты. Поскольку деньги не могут потребляться непосредственно и используются только для облегчения обмена, значит, они «бесплод- ны» и не могут сами по себе увеличивать богатство. Поэтому взимание процентов, которое, как ошибочно полагал Аристотель, подразумева- ет прямую производительность денег, резко осуждается как противное природе. Было бы лучше, если бы Аристотель избежал такого поспешного мо- рального осуждения и попытался выяснить, почему по факту процент платят повсеместно. Нет ли, в конце концов, в процентной ставке чего- то «естественного»? А обнаружив экономическую причину взимания — и выплату — процента, Аристотель, возможно, понял бы, почему его взимание вполне морально, а вовсе не неестественно. Аристотель, как и Платон, враждебно относился к экономическому росту и выступал за статичное общество, и все это сочетается с их не- приятием стяжательства и накоплением богатства. Идея древнего Ге- сиода о том, что экономическая проблема есть проблема распределения редких средств для удовлетворения альтернативных потребностей, бы- ла практически проигнорирована и Платоном, и Аристотелем, который вместо этого рекомендовал добродетель смирения желаний, дабы они соответствовали имеющимся средствам. |
1.8. АРИСТОТЕЛЬ: ОБМЕН И ЦЕННОСТЬ
Очень трудное для восприятия, но оказавшее большое влияние обсужде-
ние Аристотелем обмена сильно пострадало от его постоянной склонно- сти мешать анализ с немедленным моральным суждением. Как и в слу- чае взимания процентов, прежде чем высказываться о моральности обменов, Аристотель должен был проявить последовательность и вы- яснить, почему в реальной жизни совершаются обмены. Этого он не сде- лал. Анализируя обмены, Аристотель заявляет, что эти взаимовыгод- ные сделки подразумевают «пропорциональную взаимность», однако у Аристотеля остается характерно неясным, всем ли обменам по природе присуща взаимность или только пропорционально взаимные обмены по- истине «справедливы». И конечно же, Аристотель никогда не задавал- ся вопросом: почему люди добровольно участвуют в «несправедливых» обменах? И соответственно, почему люди добровольно платят проценты, если в действительности они «несправедливы»? Все запуталось еще больше, когда под влиянием пифагорейской ми- стики чисел Аристотель ввел неясные и вводящие в заблуждение ма- тематические термины в то, что могло остаться просто анализом. Един- ственным сомнительным достоинством этого вклада стало то, что он до- ставил множество счастливых часов историкам экономической мысли, которые всё пытаются впихнуть в труды Аристотеля современный изо- щренный анализ. Эта проблема усугубляется печальной тенденцией, имеющей место среди историков мысли, рассматривать великих мы- слителей прошлого как обязательно цельных и последовательных. Это, конечно, серьезная историографическая ошибка; каким бы великим ни был мыслитель, он может впасть в заблуждение и непоследователь- ность, и даже иногда бредить. Похоже, что многие историки научной мысли просто не в состоянии признать этот простой факт. Известные слова Аристотеля о взаимности при обмене в книге V его «Никомаховой этики» являются ярким примером подобной тарабарщи- ны. Аристотель говорит о строителе, который обменивает дом на обувь, сшитую башмачником. Он пишет далее: «...отношения строителя дома к башмачнику должны отвечать отношению определенного количества башмаков к дому или к еде. А если этого нет, не будет ни обмена, ни [об- щественных] взаимоотношений» <8(V)>. В самом деле? Каким может быть частное от деления «строителя» на «башмачника»? И тем более как можно его приравнять к отношению башмаки/дома? В каких единицах могут быть выражены такие люди, как строители и башмачники? Правильный ответ состоит в том, что никакого смысла в этом нет и что это упражнение должно квалифицироваться в качестве прискорбного случая пифагорейской квантофрении. Однако многие уважаемые исто- рики усматривают в приведенных в данном отрывке надуманных по- строениях, что Аристотель предвосхитил трудовую теорию ценности, Стэнли Джевонса или Альфреда Маршалла. Трудовую теорию мож- |
1.8. АРИСТОТЕЛЬ: ОБМЕН И ЦЕННОСТЬ
но распознать, если сделать ничем не подтверждаемое предположение
о том, что Аристотель «должно быть имел в виду» часы труда, затрачен- ного строителем или сапожником, а Йозеф Соудек усматривает здесь соответствующие навыки этих производителей, навыки, которые затем измеряются их продукцией(5). В конечном итоге Соудек выводит Аристотеля в качестве предшест- венника Джевонса. На фоне этой погони за призраками не мог не пора- довать вердикт о бредовости, вынесенный специалистом по экономиче- ской истории Древней Греции Мозесом Финли и уважаемым специали- стом по Аристотелю Х. Г. Иоахимом, который имел мужество написать: «Как именно ценности производителей должны быть определены, и что может означать пропорция между ними, до конца, должен признаться, мне непонятно»1. Другое серьезное заблуждение в том же абзаце «Никомаховой этики» причинило неисчислимый вред экономической мысли будущих веков. Аристотель говорит, что для того, чтобы обмен (любой обмен? или только справедливый обмен?) состоялся, различные товары и услуги «должны быть уравнены» <ср. 1133а, 15—20>, эту фразу Аристотель повторяет несколько раз. Именно это необходимое «уравнивание» привело Аристо- теля к тому, чтобы ввести математику и знаки равенства. Он рассуждал так: для того чтобы А и В смогли обменять два продукта, ценности обо- их продуктов должны быть равными, в противном случае обмен не будет иметь место. Самые разные блага, обменивающиеся друг на друга, долж- ны быть равны, потому что обмениваются только вещи равной ценности. Как это было доказано представителями австрийской школы в кон- це XIX в., аристотелевская идея равной ценности при обмене просто-на- просто неверна. Если А обменивает обувь на мешки пшеницы, принад- лежащие В, то А делает это потому, что он предпочитает пшеницу обу- ви, в то время как предпочтения B в точности обратны. Если обмен происходит, это означает не равенство ценностей, а скорее обратное не- равенство ценностей для обеих сторон, осуществляющих обмен. Если я покупаю газету за 30 центов, я поступаю так, потому что я предпочи- таю приобретение газеты сохранению 30 центов, в то время как прода- вец газет предпочитает получить деньги сохранению газеты. Это двой- ное неравенство субъективных оценок является необходимой предпо- сылкой для любого обмена. Если уравнение отношения строителя к работнику лучше забыть, то в остальном анализ Аристотеля, по мнению некоторых историков, отча- сти предвосхитил экономическую теорию австрийской школы. Аристо- тель недвусмысленно заявляет, что деньги представляют человеческую потребность, или спрос, выступающий мотивом для обмена, и они «всё связывают вместе» <1133a, 25>. Спрос определяется потребительной ценностью, или желательностью, блага. Вслед за Демокритом Аристо- тель указывает, что, после того как количество блага достигает опреде- ленного предела, когда его становится «слишком много», потребительная |
1.8. АРИСТОТЕЛЬ: ОБМЕН И ЦЕННОСТЬ
ценность будет падать и благо обесценится. Но Аристотель идет дальше
Демокрита, указывая на другую сторону медали: когда блага становит- ся все меньше, оно становится субъективно более полезным или ценным. В «Риторике» он утверждает, что «то, что встречается реже, лучше то- го, что бывает в изобилии, как, например, золото лучше железа, хотя оно и менее полезно» (1364a, 20—25; пер. Н. Платоновой). В этих утвержде- ниях действительно присутствует намек на то, как на самом деле раз- личные уровни предложения влияют на ценность блага, и по крайней мере намек на теорию предельной полезности, получившую окончатель- ную формулировку в рамках австрийской школы, и на австрийское ре- шение «парадокса» ценности. Это интересные намеки и предложения; однако несколько отрывоч- ных предложений, разбросанных по разным книгам, вряд ли могут счи- таться полноценной теорией — предшественницей австрийской школы. Однако имеется более интересный предвестник австрийского подхода, привлекший внимание историков только в последние годы: основа для австрийской теории предельной производительности — процесс, при котором ценность конечных продуктов вменяется средствам, или фак- торам, производства. В своей малоизвестной работе «Топика», а также в его более позд- ней работе «Риторика» Аристотель проводит философский анализ отно- шений между человеческими целями и средствами, с помощью которых люди преследуют свои цели. Эти средства, или «орудия производства», необходимо получают свою ценность от конечных продуктов, полезных для человека, от «орудий деятельности». Чем больше желательность или субъективная ценность блага, тем более желательны или ценны средства, необходимые для производства данного продукта. Более то- го, Аристотель вводит предельный элемент в это вменение, утверждая, что если приобретение или добавление блага А к уже желаемому бла- гу С создает более желаемый результат, чем добавление блага В, зна- чит, благо А более ценно, чем благо В. Или, как выразился Аристотель: «[следует судить о предпочтительности] по прибавлению, а именно если нечто прибавленное к одному и тому же делает целое более предпочти- тельным, [чем другое прибавленное]» <Топика 118b, 10; пер. М. И. Итки- на>. Аристотель также вводит еще более характерную, предавстрий- скую, предвосхитившую Бём-Баверка концепцию, подчеркнув диффе- ренциальную ценность потери, а не добавления блага. Благо А будет более ценным, чем благо B, если потеря блага А будет считаться боль- шим злом, чем потеря блага B. Как ясно выразился Аристотель: «[Боль- шее благо] и то, чему противоположно большее зло, и то, лишение чего чувствуется сильнее» <Риторика 1364а, 30; пер. Н. Платоновой>. Аристотель также отметил важность взаимодополняемости экономи- ческих факторов производства при вменении им ценности. Пила, отме- тил он, в плотницком деле более ценна, чем серп, но она не является бо- лее ценной везде и во всех занятиях. Он также отметил, что благо, ис- 18 |
1.9. КРАХ ПОСЛЕ АРИСТОТЕЛЯ
пользуемое для разных нужд, более желательно или более ценно, чем
благо, у которого только одно применение. Те, кто критически относится к важности анализа Аристотеля, утверждают, что за исключением пас- сажа про пилу и серп Аристотель не сделал никакого экономического приложения для своего широкого философского подхода к вменению. Однако в этом обвинении упускается из виду один критически важ- ный австрийский момент — разработанный с особой силой и тщатель- ностью австрийским экономистом ХХ в. Людвигом фон Мизесом — что экономическая теория является лишь частью, подмножеством, более широкого, «праксиологического анализа человеческой деятельности». Блестяще анализируя логические следствия применения средств для достижения целей в любой человеческой деятельности, Аристотель на- чал закладывать основу для австрийской теории вменения и предель- ной производительности, которая будет разработана через более чем два тысячелетия спустя. 1.9. КРАХ ПОСЛЕ АРИСТОТЕЛЯ Примечательно, что всплеск экономического мышления в античности пришелся лишь на два столетия — V и IV вв. до н.э. — и имел место только в одной стране, Греции. Остальная же часть древнего мира и сама Греция до и после этих веков, по существу, оставалась пустыней экономической мысли. Ничего существенного не пришло из великих древних цивилиза- ций Месопотамии и Индии, и цивилизация Китая за всю свою многовеко- вую историю, за исключением политических идей, тоже дала очень нем- ногое. Примечательно, что эти цивилизации не породили экономической мысли, хотя экономические институты: торговля, кредит, добыча полез- ных ископаемых, ремесла и т.д. — достигали высокого уровня развития и даже более высокого, чем в Греции. И это является важным показателем того, что, вопреки утверждениям марксистов и прочих экономических де- терминистов, экономическая мысль и идеи не возникают автоматически вследствие развития экономических институтов. Те, кто изучает историю идей, никогда не смогут полностью проник- нуть в тайны творчества человеческой души и, таким образом, полно- стью объяснить тот относительно короткий период расцвета экономиче- ской мысли. Однако совершенно неслучайно, что именно древнегрече- ские философы снабдили нас самыми первыми кирпичиками будущей систематической экономической теории. До этой эпохи в самой Греции и в остальной части древнего мира философия как таковая тоже прак- тически не существовала. Сутью философской мысли является то, что она проникает в ситуативные превратности обыденной жизни, для того чтобы прийти к истинам, которые выше ежедневных случайностей, об- условленных временем или местом. Философия приходит к пониманию истин о мире и о человеческой жизни, которые — по крайней мере до тех |
1.9. КРАХ ПОСЛЕ АРИСТОТЕЛЯ
пор, пока существует мир и человечество, — являются абсолютными,
всеобщими и вечными. Иначе говоря, она приходит к системе природных законов. И экономический анализ является составной частью такого ис- следования, поскольку только подлинная экономическая теория позво- ляет выйти за рамки ежедневной рутины и открыть фундаментальные истины о человеческой деятельности, которые являются абсолютными, неизменными и вечными и на которые не оказывают влияния перемены времени и места. Экономическая мысль, по крайней мере правильная экономическая мысль в ее собственной области исследования, является подмножеством природных законов. Если вспомнить обрывочные экономические идеи, привнесенные древними греками: размышления Гесиода о редкости; размышления Демокрита о субъективной ценности и полезности, о влиянии спроса и предложения на цену и о временных предпочтениях; размышления Платона и Ксенофонта о разделении труда; идеи Платона относительно функций денег; высказывания Аристотеля по поводу спроса и предло- жения, о деньгах, об обмене и вменении ценности от целей к средствам, то мы видим, что все эти мыслители были сосредоточены на логических следствиях небольшого числа в широком смысле эмпирических акси- ом о человеческой жизни: о существовании человеческой деятельности, о вечном преследовании целей с помощью использования ограниченных средств, о разнообразии и неравенстве людей. Безусловно, эти аксиомы эмпирические, но они настолько всеобъемлющи и широки, что приме- нимы к человеческой жизни в целом, всегда и везде. После того как они были сформулированы и изложены, они побуждают согласиться с их ис- тинностью посредством эффекта узнавания: будучи сформулированны- ми, они становятся очевидными для человеческого разума. Эти аксиомы устанавливаются в качестве несомненных и неопровержимых, а затем с помощью логических процедур — универсальных и неопровержимых самих по себе и лежащих вне времени и места — приводят нас к абсо- лютно истинным выводам. Хотя этот метод рассуждения — в философии и экономической тео- рии — является одновременно и эмпирическим, вытекающим из свойств окружающего мира, и истинным, он находится в радикальном противо- речии с современной философией науки. Например, в современном по- зитивизме или неопозитивизме «факты, данные» (evidence) стали зна- чительно ýже, скоропреходящи и подвержены изменениям. Во многих современных направлениях экономической науки, которые в основном используют позитивистский метод, «эмпирические данные» — это мас- са изолированных и узких экономических событий, каждое из которых представляется в виде однородных битов информации, используемых для якобы «поверки», подтверждения или опровержения экономических гипотез. Эти самые биты, в подражание лабораторным экспериментам, должны предоставить «данные», которые позволят проверить теорию. Современный позитивизм не в силах понять или овладеть системой ана- |
1.9. КРАХ ПОСЛЕ АРИСТОТЕЛЯ
иза — будь то классическая греческая философия или экономическая
теория, — основанной на дедуктивных выводах из фундаментальных ак- сиом столь широкого эмпирического свойства, что практически являют- ся самоочевидными (self-evident) — очевидными для я (self) — после того, как были сформулированы. Позитивизм не в силах понять, что резуль- таты лабораторных экспериментов остаются лишь «данными» (evidence), поскольку они тоже делают очевидными (make evident) для ученых (или для кого-то, кто следит за экспериментами), т.е. очевидными для я, тех фактов или истин, которые ранее очевидными не были. Дедукция в ло- гике и математике делает то же самое: она вынуждает прийти к согла- сию, демонстрируя людям очевидность вещей, которые ранее не каза- лись очевидными. Правильная экономическая теория, которую мы на- звали «праксиологической» теорией, — это один из способов, с помощью которых истины становятся очевидными для человеческого разума. Даже политика, которую некоторые высмеивают за то, что она не яв- ляется чисто или строго экономической теорией, в значительной степе- ни зависит от экономической мысли. Политика, безусловно, является аспектом человеческой деятельности, и ее влияние на экономическую жизнь порой имеет решающее значение. На экономические аспекты по- литики оказывают влияние непреложные истины природного закона, они могут быть и однажды были поняты, и потому при изучении разви- тия экономической мысли ими уже невозможно пренебречь. Когда Де- мокрит и Аристотель защищали режим частной собственности, и Ари- стотель сокрушал представления Платона об идеальном коммунизме, они тем самым оказались вовлечены в важный экономический анализ природы и последствий альтернативных систем управления и владения собственностью. Идеи Аристотеля стали вершиной экономической мысли античности, как и его достижения в области классической философии. После смер- ти Аристотеля разработка экономических теорий сошла на нет, а по- сле эпохи эллинизма и заката Рима экономическая мысль практически исчезла. Опять же, совершенно невозможно дать исчерпывающее объ- яснение факту исчезновения экономической мысли, хотя очевидно, что одной из причин, по всей вероятности, стал распад некогда гордого гре- ческого полиса, случившийся после эпохи Аристотеля. Греческие горо- да-государства подверглись завоеваниям и разрушениям, начавшим- ся с возникновением империи Александра Великого еще при жизни его бывшего наставника Аристотеля. В конце концов Греция, значительно менее богатая и не столь экономически процветающая, была поглощена Римской империей. Неудивительно, что единственное, что можно считать имеющим от- ношение к экономическим делам, — это советы, которые от отчаяния давали различные древнегреческие философы, тщетно призывавшие своих последователей решить проблему усугубляющейся редкости по- средством резкого ограничения потребностей и желаний. Иначе гово- |
1.9. КРАХ ПОСЛЕ АРИСТОТЕЛЯ
ря, если ты несчастлив и нищ, смирись со своей долей, как с неизбеж-
ным велением судьбы человеческой, и постарайся не желать больше- го, чем имеешь. Это учение безнадежности и отчаяния проповедовал основатель школы киников Диоген (412—323 до н.э.) и основоположник эпикурейства Эпикур (343—270 до н.э.). Диоген и киники, исповедуя этот культ бедности, дошли до того, что перешли к образу жизни собак и взяли собачьи клички; сам Диоген поселился в бочке. В соответствии со своими взглядами Диоген осудил героя Прометея, который, соглас- но греческому мифу, похитил у богов дар огня и, таким образом, сде- лал возможным инновации, рост человеческого знания и прогресс че- ловечества. Как писал Диоген, Прометей был справедливо наказан бо- гами за свой роковой поступок. Как подытожил Бертран Рассел: ...Аристотель был последним греческим философом, чье мироощуще- ние было жизнерадостным; после него все философы в той или дру- гой форме проповедовали уход от жизни. Мир плох, давайте научим- ся быть независимыми от него. Внешние блага непрочны, они — дары судьбы, а не вознаграждение за наши собственные усилия(6). Наиболее интересной и влиятельной школой древнегреческой фило- софии после Аристотеля была школа стоиков, основанная Зеноном Ки- тионским (336—264 до н.э.), который около 300 г. до н.э. появился в Афи- нах и начал учить в окрашенном Портике (stoa poikile), после чего его са- мого и его последователей стали называть стоиками. Поначалу стоики были ветвью школы киников и призывали умерять свои потребности в мирских благах, однако новую и более оптимистиче- скую ноту в стоицизм привнес его второй великий основоположник Хри- сипп (281—208 до н.э.). В то время как Диоген проповедовал, что любовь к деньгам есть ко- рень всех зол, Хрисипп резко возразил, что «мудрый человек за адек- ватную плату три сальто сделает». Хрисипп также вполне понимал им- манентное неравенство и разнообразие людей: «Ничто, — отметил он, — не в силах изменить того обстоятельства, что некоторые места в театре лучше других». Однако основной вклад стоиков в развитие идей был сделан в области нравственной, политической и правовой философии, поскольку имен- но стоики впервые разработали и систематизировали, особенно в право- вой сфере, концепцию и философию естественного права. Именно в си- лу того, что Платон и Аристотель политически ограничивались рамка- ми греческого полиса, их нравственная и правовая философия оказалась тесно переплетенной с жизнью греческого города-государства. Для со- кратиков средоточием человеческой добродетели был город-государ- ство, а не индивид. Однако произошедшее после Аристотеля круше- ние или подчинение греческого полиса освободило философию стоиков |
1.9. КРАХ ПОСЛЕ АРИСТОТЕЛЯ
от ее привязки к политике. И поэтому стоики могли свободно использо-
вать свой разум и разработать доктрину природного закона, сосредото- чив внимание не на полисе, а на каждом отдельном человеке и не на кон- кретном государстве, а на всех государствах всего мира. Иначе говоря, в интерпретации стоиков природный закон стал абсолютным и универ- сальным, преодолевающим любые политические барьеры или преходя- щие ограничения времени и места. Право и этика, принципы справедли- вости стали межкультурными и межнациональными, применимыми ко всем человеческим существам повсеместно. И поскольку каждый чело- век обладает способностью мыслить, он способен с помощью правильно- го рассуждения понять истины природного закона. Важным следствием для политики стало то, что природный закон, справедливый и правиль- ный нравственный закон, открытый посредством человеческого разума, может и должен быть использован для критики с нравственных позиций рукотворного позитивного права любого государства или полиса. Впер- вые позитивное право стало объектом для постоянной сокрушительной критики, базирующейся на всеобщей и вечной природе человека. Несомненно, что приходу стоиков к их космополитическому прене- брежению узкими интересами полиса способствовало то, что большин- ство из них были людьми с Востока, прибывшими из-за пределов мате- риковой Греции. Основатель школы Зенон, которого описывали как «вы- сокого, тощего и смуглого», прибыл из кипрского города Китион. Многие, в том числе Хрисипп, прибыли из Тарса, города в Киликии, расположен- ного в юго-восточной области Малой Азии неподалеку от Сирии. Позже греческие стоики обосновались на острове Родос, находящемся непода- леку от побережья Малой Азии. Учение стоиков просуществовало 500 лет, и его сильное влияние рас- пространилось из Греции на Рим. Более поздние стоики на протяжении первых двух столетий после рождения Христа уже были скорее рим- скими, чем греческими. Огромную роль в переносе идей стоиков из Гре- ции в Рим сыграл знаменитый римский государственный деятель, юрист и оратор Марк Туллий Цицерон (106—43 до н.э.). Вслед за Цицероном стоическая концепция естественного права ока- зала огромное влияние на римских юристов II—III вв. н.э. и, таким обра- зом, помогла сформировать структуру римского права, ставшего повсе- местным в Западной цивилизации. Влияние Цицерона было обусловлено его ясным и ярким стилем, а также тем, что он стал первым стоиком, пи- савшим на латыни, которая была языком римского права и оставалась языком всех западных мыслителей и писателей вплоть до конца XVII в. Кроме того, сочинения Цицерона и других латинских авторов сохрани- лись гораздо лучше, чем имеющиеся у нас фрагментарные остатки про- изведений древних греков. Благодаря сочинениям Цицерона мы знаем, какое сильное влияние лидер греческих стоиков аристократический Па- нетий Родосский (до 185—110 до н.э.) оказал на их автора, который еще молодым человеком отправился на Родос, чтобы обучаться у последо- |
1.9. КРАХ ПОСЛЕ АРИСТОТЕЛЯ
вателя Панетия — Посидония Родосского (135—51 до н.э.), величайше-
го стоика своей эпохи. Не существует лучшего способа дать краткий очерк стоической фи- лософии естественного права Цицерона, кроме как процитировать его «почти божественные слова», по выражению одного из его последова- телей. Перефразируя и развивая определения и идеи Хрисиппа, Цице- рон писал: Истинный закон — это разумное положение, соответствующее при- роде, распространяющееся на всех людей, постоянное, вечное, кото- рое призывает к исполнению долга, приказывая; запрещая, от пре- ступления отпугивает. <...> Предлагать полную или частичную отме- ну такого закона — кощунство. <...> ...не будет одного закона в Риме, другого в Афинах, одного ныне, другого в будущем; нет, на все народы в любое время будет распространяться один извечный и неизменный закон, причем будет один общий как бы наставник и повелитель всех людей — бог, создатель, судья, автор закона. Кто не покорится ему, тот будет беглецом от самого себя и, презрев человеческую природу, тем самым понесет величайшую кару, хотя и избегнет других муче- ний, которые таковыми считаются. <О государстве 3, 22; пер. с лат. В. О. Горенштейна>. Цицерон также обогатил западную мысль великой антиэтатистской притчей, которая звучит сквозь века и в которой показано, что сущность правителей государства есть не более чем сущность пиратов с большой буквы. Цицерон рассказал историю про пирата, которого приволокли на суд Александра Великого. Когда Александр, осуждая его за пиратство и разбой, спросил пирата, а что его побудило с помощью одного малень- кого корабля сделать небезопасным море, на что пират язвительно от- ветил: «То же самое, что побудило тебя [Александр] сделать небезопас- ным весь мир». Однако, несмотря на их важный вклад в сфере нравственной и пра- вовой философии, ни стоики, ни другие древние римляне не сделали ни- чего сколь-нибудь значительного в сфере экономической мысли. Хотя римское право оказало значительное влияние и насквозь пропитало раз- вившееся позднее западное право. Римское частное право выдвинуло, впервые на Западе, идею прав собственности как абсолюта, согласно ко- торому каждый владелец имеет право использовать свою собственность так, как считает нужным. Из этого вытекает право свободно заключать договоры, при этом договоры интерпретируются как передача титулов собственности. Некоторые древнеримские юристы заявляли, что естест- венное право требует прав собственности. Римляне также создали тор- говое право, и римское право оказало сильное влияние на общее зако- нодательство англоговорящих стран и на гражданское право континен- тальной Европы. 23 |
| Текущее время: 21:45. Часовой пояс GMT +4. |
Powered by vBulletin® Version 3.8.4
Copyright ©2000 - 2026, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot