За наших?
 

http://snob.ru/profile/25538/blog/101043
Вот читаю я сегодня на РБК, что "Россия сбросила на боевиков бомбы с надписями «За Париж» и «За наших». И возникает у меня несколько вопросов.

Во-первых, может быть, ни за каких наших и не нужно было бы мстить, если бы мы не потащились в эту Сирию воевать за единственного "нашего", которого там никак не могут добить?

Во-вторых, кто-то потрудился установить связь между теми, на кого эти бомбы (возможно) упадут, и погибшими нашими людьми - и если и потрудились, то, может быть, предъявят хотя бы минимальные доказательства?

И, наконец, в-третьих, что более всего напрягает: мы можем хоть что-то делать без показушности и пропагады? Или они для нас важнее самой жизни - потому что именно такое чувство и возникает при виде подобных роликов. По крайней мере, лично у меня...

Спите спокойно, сосите лапу
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../7996685.shtml
30.12.2015, 09:11
О том, что власть привыкает сама и приучает народ жить в состоянии вечного кризиса
http://img.gazeta.ru/files3/451/8002...x230-77274.jpg
Эмилия Дзюбак. Все самое теплое. Фрагмент Wikimedia

Наблюдая происходящее в России накануне наступления нового 2016 года, невольно сравниваешь все с событиями годичной давности. Всего лишь 12 месяцев назад правительство казалось полностью погруженным в экономические проблемы, руководство Центрального банка на срочном ночном заседании на треть повышало базовую ставку, граждане атаковали магазины и автосалоны, стремясь избавиться от обесценивавшегося рубля. Все происходящее, каким бы драматичным оно ни казалось, свидетельствовало об одном: общество столкнулось не только с непривычной, но и воспринимавшейся как мимолетная ситуацией.

Любая паника, где и как бы она ни случалась, подчеркивает отклонение от нормы.

Кризис может восприниматься как закономерный или ничем не спровоцированный, но и в первом и во втором случаях он выглядит временным и преходящим. Сама по себе «чрезвычайщина» в такие моменты указывает, как это ни странно, на относительное здоровье и экономики, и, что еще важнее, общества, как реакция на легкий удар молоточком чуть ниже колена подтверждает нормальность человеческих рефлексов.

Прошел год, и сегодня отчетливо видно, что ничего чрезвычайного в нашей жизни не происходит. Население привычно бродит по магазинам, не находя в них части привычных продуктов или констатируя, что большинство имеющихся становится все дороже. Президент неназойливо критикует правительство, указывая на необходимость борьбы с ростом цен и наполнения магазинов «дешевыми, но качественными отечественными товарами». Предприниматели обмениваются мнениями о растущих налогах, ограничениях и запретах, сокращающемся спросе на товары и услуги и необходимости изыскивать все возможные резервы, чтобы «остаться на плаву». Власти отвечают заявлениями о приверженности идеям «неповышения налоговой нагрузки до 2018 года».

Оппозиция вскрывает вопиющие факты о сращивании правоохранительных органов с преступными сообществами, и с соответствующими материалами. Согласно опросам, с ними знакома чуть ли не десятая часть взрослого населения страны, однако даже немногочисленные протестующие отказываются блокироваться с политическими противниками режима, считая их предателями и пятой колонной.

Граждане, которые на протяжении последних лет могли позволить себе отдых разве что в Турции и Египте, радостно приветствуют решения президента об участии российских военных в операции в Сирии и правительства — о запрете полетов в те же Египет и Турцию. И ничто из этого не вызывает не только резонанса, но, я бы даже сказал, заметного интереса у большинства россиян.

Между тем за этот год в экономике случилось много примечательного — такого, что в прошлом наверняка привлекло бы пристальное внимание людей.

Доллар, который быстро упал в начале весны, мало-помалу вернулся к историческим максимумам по отношению к рублю, сократив выраженную в валюте среднюю зарплату россиян до уровня начала 2005 года. Нефть за этот год потеряла около 40% своей стоимости, даже если сравнивать с не самыми высокими котировками января — февраля, и это значит, что российский экспорт в 2016 году сократится вдвое по сравнению с показателями 2014 года.

Перекрытие каналов экспорта качественной европейской продукции привело к тому, что, даже по относительно официальным данным, более половины продаваемых в стране сыра, масла и молока можно считать фальсификатом, при этом цены растут «по всему фронту», а инфляция в декабре ускорилась по сравнению с ноябрьской в два раза.

Уходящий год стал единственным в истории нашей страны, когда оказался заметен нарастающий уход иностранных компаний из России как с рынка, работа на котором попросту не имеет в ближайшие годы перспектив. И подчеркну еще раз: ничто из отмеченного не привлекает особого внимания.

Это означает только одно:

в отличие от 1998, 2008 или 2014 годов, кризис стал восприниматься в России как нечто обыденное.

Это огромный успех российской власти: народ окончательно превратился в безмолвную массу. Даже многократно обсуждавшийся протест дальнобойщиков не привлек к себе широкого внимания и не породил волны поддержки не потому, что их требования показались кому-то несправедливыми, а скорее, потому, что все хорошо понимают: против пожеланий власти народ бессилен, и ничего не изменится, сколько ни протестуй.

Население действительно перестало так пристально, как прежде, следить за курсом доллара, смирившись с тем, что страна деглобализировалась и нужно переходить на пошехонский сыр и белорусскую мебель, так как альтернативы им нет и не предвидится. Стало понятно, что любое развитие международной обстановки не приведет ни к отмене санкций, ни к притоку в Россию инвестиций, и это означает, что со снижением уровня жизни придется смириться на несколько лет.

Власть действует ровно в том же ключе. Она давно уже не борется с кризисом — она привыкает сама и приучает народ жить в состоянии кризиса. Не обсуждаются ни повышение зарплат бюджетников, столь популярное в 2009 году, ни новые инвестиционные проекты, с помощью которых мечтали восстановить экономический рост в 2014-м. Совершенно очевидно, что уже никто не готов настаивать на сохранении «управляемого» курса рубля и, если нефть упадет ниже $30 за баррель, рубль уйдет выше 90 руб. за доллар просто потому, что правительству необходимо балансировать бюджет, а растрата последних резервов возможна только в начале 2018 года, когда нужно будет шиковать во время очередной президентской предвыборной кампании.

Вся «стратегия» видна как на ладони: к кризису нужно привыкнуть. Следует меньше тратить, ограничивать потребление (понятное дело, что кое на кого это не распространяется, но так было всегда), не запускать новых проектов — в общем, ждать.

Общество постепенно переходит в стадию анабиоза, своего рода зимней спячки, восстать из которой оно сможет, когда нефть вернется к $120 за баррель...

Когда Запад осознает, что он был неправ в отношении Крыма и Украины... Когда Америка решит, что Россия нужна ей для борьбы с глобальным терроризмом или для чего-то еще... Когда... В общем, когда-нибудь: конкретные сроки сейчас никто называть не собирается.

Может статься, что все это часть гениального «плана Путина», реализуемого «Единой Россией». Ведь много лет назад эта партия наверняка неслучайно избрала своей эмблемой медведя — это единственное в нашей стране крупное животное, которое, когда оно сталкивается с неблагоприятными климатическими условиями и недостатком жратвы, просто уходит в спячку. Уважаемый политический класс еще в начале 2000-х вежливо предупреждал своих подданных о том, какой путь борьбы с трудностями он выберет в будущем, и, как и всегда прежде, он их не обманет.

В 2014 году Россия прошла через две мобилизации — воображаемую и реальную.

Первая была связана с событиями в Крыму и на Украине, в которых поучаствовали хоть сколь-либо активно не более пары процентов россиян, но которые ментально сплотили население и придали ему ощущение чего-то великого, что, несомненно, грядет в ближайшем будущем.

Вторая случилась в конце года, когда народ метнулся в магазины скупать еще не подорожавшие товары и в обменные пункты за иностранной валютой, эта мобилизация затронула большинство населения страны и была куда «реальнее» первой.

В 2015 году мобилизаций не было вовсе: сирийская операция, как сейчас хорошо видно, не тронула практически никого, невероятно низкой была реакция на предположительно сбитый террористами в Египте пассажирский самолет (в течение года в интернете о нем писали почти в семь раз меньше, чем о малайзийском лайнере, рухнувшем на Украине полтора года назад), экономические протесты закончились, не начавшись (даже в Пикалеве реакция власти на куда менее значительные выступления была намного расторопнее). В общем, сегодня вся Россия представляет собой территорию, к которой приложимы слова известной песни: «...все здесь замерло до утра». Когда наступит это «утро», мы, думается, узнаем еще не скоро.

Спокойного вам сна в 2016 году, дорогие россияне!

До конца жизни
 

http://www.svoboda.org/content/article/27458803.html
Валентин Барышников

Опубликовано 01.01.2016 03:29
http://gdb.rferl.org/30994C7E-C883-4...2_cy3_cw71.jpg
Фрагмент картины "Путин – Мона Лиза" Дэвида Датуны
Рассказы о том, что режим клонится к закату... Он клонится, но это как упадок Римской империи, который продолжался сотни лет. Я думаю, мы совершенно спокойно пройдем и 2016 год, и 2018 год, а что будет дальше – будет видно не сейчас".

Известный российский экономист и публицист Владислав Иноземцев, с которым мы обсуждали итоги 2015 года и перспективы будущего, не только не разделяет мнения многих о близящемся крахе режима Путина из-за растущих экономических проблем, но даже, кажется, немного удивляется разговору о возможных протестах и бюджетной катастрофе.

При этом фоном для беседы стало новое рекордное снижение курса российской валюты. 30 декабря он достиг самого низкого уровня за год: 73 рубля 20 копеек за доллар. Падение цен на нефть, противостояние с Западом из-за Украины, операция в Сирии и, как следствие, конфликт с Турцией, санкции и антисанкции, однако Иноземцев уверен, что катастрофы не будет:
http://gdb.rferl.org/BC47B6A7-A1E7-4...6_cy5_cw94.jpg
Владислав Иноземцев

– В экономике, я думаю, мы увидим продолжение нынешних тенденций: наступление на бизнес, попытки повышения налогов, более жесткого регулирования всего и вся. И как следствие – продолжение спада. Я не думаю, что он будет очень радикальным, в отличие от того, что многие говорят, это просто такая дальнейшая рецессия на уровне 2,5–4 процента в год. Я думаю, это и будет наиболее реалистичным сценарием на следующий год – продолжение рецессии, ухудшение предпринимательского климата, доминирование политики над экономикой. То, что видели в этом году, будет и дальше. Но какого-то катастрофического сценария я не вижу. Вся эта система имеет большой запас прочности и будет с разной степенью успешности существовать еще много лет, я уверен.

– Пошли разговоры о том, что во власть может вернуться бывший министр финансов Алексей Кудрин. Может ли власть попытаться, ужесточая меры против общественных протестов, одновременно что-то либерализовать в экономике?

– Я очень положительно отношусь к Алексею Леонидовичу, но такое пристальное внимание отдельным кадровым решениям мне кажется сильно преувеличенным. Система состоит из огромного количества интересантов, все они, включая первое лицо, занимаются сегодня исключительно набиванием карманов, и мы видим это по многим решениям. Никаких системных вариантов выхода из кризиса не рассматривается. Чиновничество и силовики как единый блок настолько сильны, что, появись там Кудрин, возможно, отдельные решения будут приняты, которые что-то улучшат отчасти, но что появление Алексея Леонидовича может радикально изменить курс, я не сказал бы. Это может продлить существование системы, наверное. Собственно, Кудрин был инициатором всех тех реформ, которые привели, собственно, к нынешней ситуации. Кто, как не Кудрин, выжал, как лимоны, все регионы и централизовал бюджет на федеральном уровне? Он создал резервный фонд. Сейчас, собственно говоря, власти успешно используют оба ноу-хау Кудрина – централизованный бюджет и резервный фонд. Ну, вот сейчас он вернется обратно, и вы думаете, тут же наступит либерализм?

– То есть Путин ничего сейчас предпринять не может, потому что система имеет грандиозную инерцию...

– Нет-нет, Путин может предпринять фактически все! Но не будет этого делать. Потому что он эту систему создал, и эта система абсолютно путинская, и любая проблема этой системы идет от Путина, а не наоборот. Не надо рассказывать, что у нас хороший президент и плохие министры. Самый плохой человек в управлении Российской Федерацией – это Владимир Владимирович Путин! Самый некомпетентный и нацеленный на полную деградацию всех институтов.

– Может, есть договор внутри элиты и поэтому он фактически не может ничего изменить в экономике?

– Нет, я не поддерживаю такую точку зрения. Может быть, договор какой-то есть, но, еще раз повторю, Путин может изменить все, что сочтет нужным, но он просто не считает необходимым это делать. Экономика его вообще не интересует! Он возомнил себя новым Сталиным во внешней политике – новый мировой порядок, разделение на блоки, новые зоны влияния в Европе... Больше этого человека не интересует вообще ничего на сегодняшний день!

– Но последние сообщения, что Путин обеспокоен экономикой, Путин встречается с министрами...

– А у вас есть какие-то подтверждения, что он ей обеспокоен?

– Ну, вот агентство Bloomberg со ссылкой на свои источники сообщило, что президент обеспокоен и встречался со своими помощниками несколько раз за последние месяцы, чтобы обсудить падение уровня жизни в стране.

– Знаете, это как во времена кампании 1812 года Наполеон приказывал не гасить свет в его палатке или в том доме, где он останавливался на постой, чтобы армия считала, что император о ней постоянно думает. Я думаю, что такие ритуальные заявления Путина о том, что он обеспокоен экономикой и встречается с министрами, ровно для этого.

– Его вообще не беспокоит возможность социальных протестов в результате падения уровня жизни людей?

– Думаю, что не беспокоит. И я с ним согласен в этом, потому что не вижу оснований для социального протеста. Народ слишком пассивен. Его экономика может беспокоить потому, что вся система власти выстроена для обогащения от финансовых потоков. Когда финансовых потоков нет, пилить нечего, и это вызывает, безусловно, напряженность в элитах. Думаю, что связь Путина с экономикой ограничивается этим обстоятельством. То есть наверху начинается, возможно, некое напряжение, потому что был достигнут определенный уровень распила, который сейчас невозможно сохранять. Я уже не говорю о том, что то, что выпиливается, становится в долларовом исчислении намного менее ценным.

Вот этот момент, я думаю, действительно до Путина доходит, ввиду того, что есть люди, которые способные это донести до него. Когда Ротенберги приходят и отпиливают в виде "Платона" еще кусок, это как раз показатель того, что людям обычных источников доходов перестает хватать. Вот это существенный момент для Путина. Он мыслит таким образом: надо всем дать, а уже нету, поэтому меня беспокоит, как же я всем наобещал, а дать не могу, и ко мне люди ходят. Думаю, это сознание такого уровня.

Когда у вас падают цены на нефть, то против чего протестовать-то?

Что касается протеста: мне кажется, ждать протестов на экономической почве не стоит по той причине, что в России сложилась традиция, – наверное, не очень хорошая, но сложилась, – экономические проблемы воспринимаются как объективные. То есть, если у вас есть какой-нибудь Цапок в Кущевке, который убивает людей, вы понимаете, что есть Цапок, против которого можно выйти на улицу и сказать Путину: "Уберите Цапка!" А когда у вас падают цены на нефть, то против чего протестовать-то? Ведь Путин не виноват, что цена падает. Здесь нужны какие-то стратегии выживания, нужно устраиваться на новую работу, меньше платить налогов, подрабатывать где-то на стороне, придумывать возможности экономии. И это делается на персональном уровне. Рациональные люди будут стремиться – а народ у нас очень рациональный, я считаю, – к тому, чтобы выжить, а не пытаться протестовать на почве того, что инфляция разогналась.

Ноль вероятности!

– Есть акции протеста дальнобойщиков, и "Платон" – это такая узконаправленная вещь, которая вызвала социальный протест. Сейчас говорят, что не будут индексировать пенсии работающим пенсионерам. А дальше прижмут еще кого-нибудь.

– Есть обстоятельство, которое вы, мне кажется, недооцениваете. Не проиндексировали вам пенсию – это вам что-то недодали, обещали вроде бы повысить, а не повысили. С "Платоном" совершенно другая ситуация – у вас отняли, у вас были деньги, а вам говорят: отдайте. И это совершенно другая ситуация по сравнению с тем, что вам не повысили оплату или пособие. Второе, если всем пенсионерам не повышают пенсии, это общегосударственная проблема, у которой нет адресата. А если у вас, работяги, из кармана берут деньги и кладут в карман конкретному олигарху с именем-отчеством, вот это вызывает вопросы. Мне кажется, что у нас самая большая проблема в народном сознании – невозможность ответа на деперсонифицированные действия. Вот если у нас есть отдел полиции "Дальний" в Татарстане, там изнасиловали бутылкой человека, то да, мы пойдем туда, выстроимся под окнами и будем протестовать. А если это что-то более глобальное, протестов не будет.

– То есть нет опасности, что народ каким-то образом персонифицирует кризис в лице Владимира Путина и выстроится под окнами Кремля?

– Ноль вероятности!

– Хорошо. Вы говорите, что Путину не хватает денег, и это значит, что он должен всей своей системе?

– Нет-нет, он не должен никому. Я не думаю, что там есть какие-то формальные обязательства. Просто проблема заключается в том, что Путин за эти долгие годы привык к определенной легкости в распоряжении деньгами. И эта легкость – часть его образа жизни, то есть – мы все можем. Олимпиада за 50 миллиардов – нет проблем, остров Русский – никаких вопросов, повысить пенсии, перевооружить армию – все пожалуйста. Но вот сейчас с этим начинаются проблемы. И в данном случае вопрос экономики его волнует не с той точки зрения, что безработица выросла или доходы у населения уменьшились, а просто "я сейчас не могу расписать столько денег, сколько мне хотелось бы, направо и налево, как я всегда делал раньше".

– Его должно волновать состояние экономики с той точки зрения, что он ввязывается в дорогостоящую военную операцию, перевооружает армию.

– Давайте будем конкретнее. Он обеспокоен бюджетом. За пределами строк бюджетной росписи, мне кажется, его не волнует ничего.

Что ограничивает человека, который считает себя абсолютно всемогущим?

– Может ли кризис, если он будет развиваться в таком ключе, нанести удар не по социальным обязательствам, которые будут сокращать в первую очередь, но уже по возможностям Путина во внешней политике? Например, он столкнется с тем, что не хватает денег на операцию в Сирии, перевооружение флота, армии, на самолеты. Или на это все у него хватает денег?

– Я думаю, что хватает вполне. Ну, что такое война в Сирии, например? Стоимость этой войны – как несколько средних размеров военных учений. Не надо переоценивать затраты. На это денег вполне хватит. Перевооружение армии, да, может затянуться, но этот процесс рассчитан до 2020 года. У нас никогда ничего не заканчивается, и можно и это на несколько лет затянуть. Чуть уменьшить количество выделяемых денег для оборонщиков... Я не думаю, что это тема, которая стоит завтра на повестке дня. Конечно, вы правильно говорите, что ситуация будет усложняться, но вопрос исключительно во времени, на мой взгляд, – как быстро она будет усложняться и какие последствия это будет иметь. Я считаю, что она будет усложняться не быстро.

– Путину приписывают логику, что он пытается отвлечь внимание от экономических проблем яркими внешнеполитическими акциями, и эти акции идут все чаще и чаще. Нам ждать их продолжения? Или что-то ограничивает сейчас Путина?

– Это вопрос, на который у меня нет ответа. Как мы можем знать, что ограничивает человека, который считает себя абсолютно всемогущим? Я не знаю.

– А он считает себя всемогущим?

– Я думаю, что давно уже на уровне такого неадекватного сознания.

– Но что-то, видимо, его ограничивает. Он, например, приостановил операцию на востоке Украины, и многие даже считают, что он уходит оттуда.

– Его ограничивают только возможности ответного применения силы. То есть когда ему объясняют, что если он возьмет Мариуполь, то на Украине будут войска НАТО, это его удерживает. Я думаю, что Путин – человек фундаментально рациональный. Он очень хорошо оценивает обстановку, и в те моменты, когда ему дается возможность действовать на опережение, он действует, и у него получается это очень неплохо. Но когда он понимает, что перед ним бетонная стена, он останавливается. Причем для этого нужен конкретный человек, или государство, или система действий. То есть, если ему звонит Обама, приезжает Керри и говорит, что "будет так вот, если вы сделаете это", до него доходит. Если речь идет об экономических проблемах, когда там падают цены на нефть, якобы объективно и, может быть, по какому-то заговору, как ему кажется, – это доходит гораздо медленнее.

– Его действия ухудшают экономику, но сдерживающих вещей для него не существует, существуют только сила и угроза применения силы?

– Я могу ошибаться, но мне кажется, что это приблизительно так. Мне кажется, для Путина не существует какого-то фактора народа, его отношения. Смотрите, та же Турция – безусловно, в ситуации, которая случилась, какой-то ответ был нужен. Что бы сделал я на месте Путина – я бы моментально перекрыл "Голубой поток". И Турция была бы поставлена в очень тяжелое положение. Но Путин не хочет наказывать "Газпром" ограничением поставок в Турцию, он лучше поставит в неудобное положение всех пенсионеров, которые не купят фруктов и овощей. Народ – это быдло какое-то, бегает и мешает жить. А "Газпром" – это важно.

Система без тормозов

– Значит, не существует и той логики, которую ему часто приписывают, – отвлечь внимание народа с помощью внешнеполитических акций?

– Слушайте, когда у вас поддержка – 85 процентов, какое внимание вы будете отвлекать? Вы хотите, чтобы она была 140? Не говоря уже о том, что ему доносят помощники о настроениях населения, даже объективно настроение населения абсолютно пропутинское. Зачем нужно инвестировать в повышение своей популярности?

– А чем тогда ограничен вообще Путин?

– Сейчас он объективно ничем не ограничен. Но последние 10 лет так оно и было. Кто и когда вставал у него на пути? Да, собственно, никто. Поэтому то, что мы видим в последние годы, и случилось. Когда на протяжении 10 лет вы можете все, что хотите, и получается система без тормозов. Я не говорю, что это плохо, это просто факт. Здесь нет эмоций. Вы должны понимать, что Путин не хороший и не плохой, не демон, не ангел, а это человек, который формировался все эти годы и сформировался таким. Я абсолютно не понимаю, может ли он поменяться.

– В 2016 году будут думские выборы, потом президентские выборы. Понятно, что в России выборы – это специфическая конструкция, но, с другой стороны, даже для таких режимов выборы – некоторое внутреннее потрясение. От этого можно чего-то ждать?

– Я не понимаю, чего здесь можно ждать, какое потрясение в России выборы? Вот выбрали в Петрозаводске демократического мэра – через два года тихо сняли. И что? Представим себе, что в Думу пройдет 10 независимых депутатов. Мне кажется, что выборы могут изменить в какой-то мере интерфейс системы, но не ее функционирование.

Из чего видно, что Путин собрался выехать из Кремля?

– Пошли разговоры о Медведеве-2018. Люди, близкие к Медведеву, могут попытаться изменить что-то внутри элиты?

– Я бы сказал, что это очень странный разговор. Во-первых, что мы видим по Медведеву? Когда Медведев был назначен премьер-министром, все говорили, что это на несколько месяцев. Я говорил о том, что это до конца путинского срока, по крайней мере, до думских выборов. Путин, при всех его особенностях, – человек, который достаточно хорошо держит обещания. И договор между ним и Медведевым был весьма четким, и со всех сторон эти обещания были выполнены. Медведев потому так четко и стоит в этой обойме, что абсолютно не претендует ни на какие новые рокировки, пока Путин этого не захочет. Видеть у Путина какое-то желание снова уйти – у меня нет оснований для этого вообще. Я не знаю, из чего следует, будто Путин собрался выехать из Кремля. Я не вижу ни одного признака этого.

Наоборот, вся чрезвычайщина, которая нагнетается, как раз и подчеркивает, что в такой ситуации не Дмитрию Анатольевичу рулить. Поэтому я не думаю, что будет что-то изменено в 2018 году. Мне кажется, что лагерь медведевских людей в значительной мере разрушен. То есть к 2012 году или к концу 2011 года у Дмитрия Анатольевича была довольно серьезная группа поддержки – и бизнеса, и интеллектуалов, и политиков. Но то, что Медведев не пошел на выборы 2012 года, эту группу... Мне кажется, что многие люди, которые были искренне за Медведева тогда, сейчас за ним не пойдут. И насколько можно говорить, что там вокруг Медведева либералы, а вокруг Путин силовики... Мне кажется, что это несколько примитивное понимание! Для меня вопрос не в том, силовик ты или либерал, а в том, вор ты или нет. И мне кажется, что таких людей в окружении того и другого одинаково.

Чего он не добился?

– Хорошо, нет у него планов смениться. Но вы представляете, чего он хочет, чего добивается?

– Мне кажется, что Путин хочет оставить о себе некую память, что он пришел в Россию, когда она была развалена и унижена, а уйти оттуда или закончить жизнь в стране, которая будет сильной мировой державой. Вот для него это самое важное! Он хочет не восстановить Советский Союз, может быть, но восстановить политическое влияние России до квазисоветских уровней. Чтобы постсоветское пространство было полной его зоной влияния, чтобы с Россией разговаривали на равных американцы, и европейцы, и прочее-прочее. Я думаю, что для него сегодня самое важное – именно мегапроект такого геополитического ренессанса. И к этому он стремится, может быть, не очень успешно.

– Но он понимает, что за последние два года, на самом деле, он добился прямо противоположного?

– Нет. А почему он должен понимать? Вы посмотрите, сколько народа каждую неделю, то в Москву, то в Сочи, прилетает: то госсекретарь, то французский президент, то короли ближневосточных стран. Он считает, что он – пуп земли! В "Тайм" – "Человек года". Любой рейтинг ведущих политиков – главная политическая фигура в мире. Чего он не добился?

– Но в результат все бывшее постсоветское пространство пытается как-то отойти от него, а некоторые убегают со всех ног. Экономика ухудшается. Неужели мерило влиятельности – госсекретари и президенты? "Газпром" испытывает проблемы, и Путин, наверное, знает об этом. У "Роснефти" тоже проблемы, сейчас тренд, нисходящий по всем направлениям. Даже для него, в тех координатах, которые вы задаете.

– Я не могу сказать, к сожалению, что у него есть такой критерий.

– Как вы считаете, 2016 год будет более жестким, чем 2015-й, внутри страны, для населения, и с точки зрения военных кампаний, военных действий?

– А 2015-й был чем так сильно?..

– Боевые действия на востоке Украины, в России убили Немцова, операция в Сирии, я уже не говорю о состоянии российской экономики.

– Такого рода проблемы будут и дальше. Нас могут еще больше не любить все, и я думаю, что на Украине еще не все успокоилось. Проблемы будут, но не могу сказать, что они будут сильнее. Я думаю, все будет так же, как и было. Мне не кажется, что наступающий год будет каким-то совершенно не похожим на несколько предыдущих лет с точки зрения катастрофичности.

– Когда вы говорите о том, что экономика не предвещает ничего катастрофического, это значит, что Путин может спокойно пробыть на своем посту до конца этого президентского срока, въехать в следующий и пробыть до конца следующего?

– Я об этом писал многократно, что Путин пробудет во главе Российской Федерации до конца своей жизни, когда бы она ни закончилась. Это очевидно, по-моему, уже не первый день.

– И на горизонте не появилось ничего, что бы помешало ему это сделать?

– Не вижу.

Ничего личного
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../8015345.shtml
13.01.2016, 08:40
О том, кого и от кого защищает новая Стратегия безопасности России
http://img.gazeta.ru/files3/901/8017...x230-91368.jpg
topwar.ru

Последний день прошедшего года, и заодно 16-ю годовщину своего переезда в Кремль, президент Путин отметил подписанием новой Стратегии национальной безопасности РФ. Сейчас, когда праздники позади, привлечение внимания к этому документу не будет лишним.

Перечитав документ несколько раз, понимаешь, что он представляет собой воплощение комплексного мировоззрения современной российской политической элиты — группы, для которой не существует ничего, кроме воплощаемого ей самой государства и потребности защищать сложившееся status quo, каким бы оно ни было.

Самое интересное изложено на первых страницах Стратегии. Это — жонглирование терминами, которое должно закрепить понимание того, что в нашей жизни отныне нет и не должно быть ничего, кроме «безопасности». Национальная безопасность, согласно документу, это «состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз», с чем в целом можно согласиться.

Однако далее мы узнаем, что национальные интересы России — это «объективно значимые потребности личности, общества и государства в их защищенности», и потому «угроза национальной безопасности — совокупность условий и факторов, создающих прямую или косвенную возможность нанесения ущерба национальным интересам», а «стратегические национальные приоритеты Российской Федерации — важнейшие направления обеспечения национальной безопасности» (ст. 6).

В переводе с бюрократического на русский это означает: у России нет национальных интересов, кроме безопасности. Причем безопасности государства (потому что «безопасность личности» в п. 1 ст. 6 ставится на… последнее место — за «информационной», «экологической» и даже «транспортной» безопасностью). Это означает, что

руководство страны считает Россию находящейся в глубокой обороне, где ей остается только защищаться.

Однако не менее интересны оценки нынешнего положения дел в стране — прежде всего потому, что они диссонируют со сказанным выше. Оказывается, что «в настоящее время создана устойчивая основа для дальнейшего наращивания экономического, политического, военного и духовного потенциалов» страны (ст. 8); «экономика России проявила способность к сохранению и укреплению своего потенциала» (ст. 9); «происходит консолидация гражданского общества вокруг общих ценностей, формирующих фундамент государственности» (ст. 11), и так далее.

Вообще, слово «потенциал» является одним из самых употребляемых в Стратегии. Авторам, очевидно, приятно рассуждать о высоком экономическом «потенциале» в дни, когда экономика страны сокращается, рубль обесценивается, а темпы роста цен бьют рекорды — хотя целями «национальной безопасности в области повышения качества жизни российских граждан» указаны рост их доходов и их жизненного уровня (ст. 50).

При этом характерно, что экономический рост в «национальных приоритетах» упоминается после «повышения качества жизни российских граждан» — последнее, видимо, считается авторами не следствием первого, а результатом действия каких-то высших сил (ст. 31).

Умиление «потенциалом» успешности на фоне реалий кризиса — исключительная черта Стратегии. Хотя не только ее, но и всей риторики российских властей в последние годы.

В целом Стратегия носит хотя и оборонительный, но конфронтационный характер. Констатируя наличие «новых угроз» и помещая НАТО, США и «Запад» в списке таковых куда выше международного терроризма (ст. 13–17 и 18), Кремль говорит о проводимой своими соперниками «политике сдерживания» (ст. 12) — но при этом сам подчеркивает, что и его политика также основана на «стратегическом сдерживании» (ст. 34 и 36).

Педалирование темы угроз — важнейшая идеологическая часть Стратегии, и тут авторы не утруждают себя доказательствами.

Например доказательствами как минимум спорного тезиса о том, что «на территориях соседних с Россией государств расширяется сеть военно-биологических лабораторий США» — ст. 19. Авторы указывают на дестабилизацию Западом соседних с Россией стран, на его участие в антиконституционном перевороте на Украине, подтверждают готовность во всех формах противостоять «цветным революциям». «Приверженность соблюдению норм международного права» (не хочется комментировать этот тезис в связи с событиями в Крыму), постоянно отмечаемая в тексте Стратегии, вряд ли может обмануть кого-то из российских «партнеров».

Я не буду перечислять моменты, которые не могли не войти в Стратегию: это, конечно, ориентация во внешней политике на Китай и страны ШОС (ст. 92–93), приверженность развитию многосторонних институтов и ООН (ст. 103–104), общие рассуждения о желательности конструктивных отношений как с ЕС, так и с США (ст. 97–98).

Гораздо более интересными являются тезисы, проясняющие, как в Кремле видят ситуацию внутри России. Мы узнаем о необходимости укрепления «суверенитета финансовой системы» (ст. 62), о том, что «повышение качества жизни граждан гарантируется за счет обеспечения продовольственной безопасности» (ст. 52), которая, в свою очередь, обеспечивается «продовольственной независимостью» (ст. 54). Отмечается важность для национальной безопасности развития племенного дела и аквакультуры (там же).

В перечне угроз экономике глобальные финансовые кризисы перечислены через запятую с «нарушением стабильности тепло- и энергоснабжения субъектов национальной экономики» (ст. 54). Замечу: ни в одном пункте в качестве угроз или вызовов не отмечены падение цен на рынке энергоносителей и, например, отмывание преступно нажитых доходов. В общем, логика ясна: чем больше будет суверенитета и государственности, тем лучше для экономики.

Защита прав собственности упоминается один раз, роль частного бизнеса — ни разу

Однако пора перейти к основе национальной безопасности России — ей, по сути, названы «традиционные российские духовно-нравственные ценности», такие как свобода и независимость России, гуманизм, уважение традиций и патриотизм (ст. 11). Права человека, разумеется, не упомянуты — да и зачем они? Ведь «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79).

Важнейшей же ценностью — sic! — своевременно объявляется «приоритет духовного над материальным» (ст. 78), который в просторечии именуется приоритетом телевизора над холодильником.

В целом в Стратегии «традиционные российские духовно-нравственные ценности» упомянуты более десяти раз, и создается впечатление, что государство защищает скорее ценности, чем людей.

При этом остается неясным, являются ли ценности инструментом, к которому можно прибегнуть при обеспечении безопасности государства, или же, напротив, объектом защиты от вражеских посягательств — хотя, замечу, такие логические «круги» во множестве встречаются по всему тексту Стратегии.

Наконец, впечатляют критерии, по которым власть собирается оценивать саму себя как гаранта безопасности общества. Первым критерием выступает «удовлетворенность граждан степенью защищенности» (ст. 115), которая, видимо, должна оцениваться самими гражданами (и, вероятно, в общем и целом соответствует уровню поддержки курса власти).

Далее приводится около десятка критериев, в том числе, например, «доля расходов в валовом внутреннем продукте на культуру» (там же), — но при этом отсутствуют самые, на мой взгляд, очевидные показатели безопасности: количество насильственных преступлений против личности, посягательств на собственность граждан и организаций, число террористических актов, численность россиян, ставших жертвами терактов за рубежом или объектом посягательств иностранных государств, и т.д.

Постоянно говоря о защите граждан, авторы Стратегии более ста раз упоминают спецслужбы, но ни разу — суд (за исключением необходимости «повышения доверия граждан к судебной системе», хотя и упоминаемой после правоохранительной, ст. 44). О правах человека, как я говорил выше, вообще ни слова.

В общем, мы видим бессмысленную и беспощадную Стратегию — документ, красноречиво говорящий о целях и задачах современного российского государства.

Перед нами — выдающийся образец бюрократического словоблудия, за которым скрывается претензия власти рассматривать все происходящее в обществе через призму безопасности, причем, очевидно, собственной.

Текст, в который раз перекладывающий ответственность на других и изображающий ситуацию в стране намного лучшей, а в мире — намного худшей, чем они являются на самом деле. Документ, показывающий, что государство не собирается защищать ни жизнь граждан, ни их права, ни их собственность — ничего, кроме абстрактных «традиционных ценностей» и «экономического суверенитета».

Оценивая стратегические документы, часто принято сравнивать их с подобными же доктринами, принятыми в других странах мира. Разумеется, первой на ум приходит National Security Strategy, одобренная президентом Обамой всего десятью месяцами ранее. Каждый желающий может ознакомиться с ней на сайте Белого дома. Однако несопоставимость подходов делает сравнение бессмысленным.

И потому в качестве «реперной точки» можно обратиться к… прежней Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года, утвержденной 12 мая 2009-го президентом Медведевым. Обратиться, чтобы увидеть упоминания о модернизации и международном сотрудничестве, общих ценностях и угрозах, на которые следует отвечать совместно с развитыми странами, о взаимодействии в рамках G8 и ООН, о партнерстве с Европой и… не найти отсылок ни к каким «традиционным духовно-нравственным ценностям». Обратиться, чтобы понять, как быстро — и в каком направлении — изменяется страна, в которой мы живем.

Опасное заявление
 

https://snob.ru/selected/entry/103836
https://snob.ru/i/indoc/d4/blog_entry_1071529.jpg
Иллюстрация: Bridgemanart/Fotodom

На протяжении всего одной недели случилось как минимум три события, в той или иной степени бросающих тень на российского президента. Сначала в Лондоне судья Роберт Оуэн огласил результаты собственного расследования убийства Александра Литвиненко, заявив о наличии оснований подозревать, что Владимир Путин был как минимум в курсе данной операции. Затем появился 30-минутный фильм ВВС, говорящий о том, что российский лидер является богатейшим человеком в Европе и обязан своим состоянием отнюдь не умело инвестированной президентской зарплате. Наконец, с прямыми обвинениями в адрес президента выступил и. о. замминистра финансов США Адам Шубин, бóльшую часть своей карьеры специализировавшийся на борьбе с финансовыми преступлениями и отмыванием денег.

Все эти слова вызвали шквал злорадных комментариев, лейтмотивом которых была мысль о том, что Путину нанесен страшный удар и от него национальный лидер уже не оправится. Некоторые особо большие его почитатели, например журналист Андрей Шипилов, поспешили сказать, что теперь «по отношению к Путину и России снимаются понятийные ограничения и становится возможной куча “теневых” и “даже не теневых” акций, которые раньше были невозможны». На мой взгляд, столь радикальные прогнозы имеют мало шансов реализоваться, но это не значит, что опасаться нечего.

Отвечая на волну громких заявлений, пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков предложил «обидчикам» предъявить соответствующие аргументы: «Если они [министерство финансов США] оставят подобные официальные заявления без доказательств, то это бросает тень на репутацию этого ведомства, [и потому] теперь уже это задача этого ведомства представить какие-то доказательства и показать, что высказывания официального представителя не являются голословной клеветой». Между тем именно эти слова, как ни странно, выглядят намного более опасными, чем сами озвученные предположения.

Обвинения в адрес президента России, откуда бы они ни прозвучали, не будут иметь для самого Владимира Путина последствий. Его не будут арестовывать по подозрению во мздоимстве, а спецслужбы не получат заказа на его устранение, похожего на тот, что, вероятно, был отдан в случае с Литвиненко. Однако весьма грозным последствием для российского президента может оказаться четкое следование «тех или иных ведомств» пожеланию, высказанному его пресс-секретарем.

Что, собственно, изменилось в мире за последние дни? На мой взгляд, только то, что «определенные ведомства», причем преднамеренно, поставили себя в положение, в котором не искать подтверждений своих собственных заявлений практически невозможно. Еще полмесяца назад можно было говорить, что все обвинения в адрес главы российского государства исходят от публицистов и политиков, но сейчас с ними выступили и судьи, и официальные лица, уполномоченные бороться с коррупцией и отмыванием денег. Это значит, что начинается по-настоящему серьезная игра.

Она, конечно же, будет развернута не в связи со смертью Литвиненко, а в контексте коррупционных обвинений. Сказать «пусть ищут доказательства» легко в России, где любые факты могут быть признаны Басманным судом не имеющими отношения к делу, если таковое касается «нужных» людей. Но в Америке к проблеме подходят иначе. Здесь доказательства умеют искать хорошо — достаточно, например, вспомнить «дело ФИФА», которое из Москвы тоже казалось гнусным шельмованием честнейшего г-на Блаттера, пока его подельники не начали сдаваться и соглашаться на экстрадицию в США, а швейцарские и прочие международные банки не стали раскрывать информацию по сомнительным финансовым трансакциям.

Соединенные Штаты сегодня de facto обладают глобальной юрисдикцией, определяемой ролью этой страны, причем прежде всего финансовой, в современном мире. Универсальность американского права задается двумя обстоятельствами.

С одной стороны, это готовность властей бороться за соблюдение принципов, на которых основана сама Америка, повсюду в мире. Если коррупция в США считается злом, то возникает Foreign Corrupt Practices Act, карающий американских предпринимателей за коррупцию в третьих странах, даже если ее результаты были выгодны Америке. И данный акт действует, потому что неприятие коррупции является чертой и самих США. Даже если в России примут закон, наказывающий за коррупцию, осуществляемую российскими предпринимателями за рубежом или коррумпирование наших чиновников за границей (о необходимости его совсем недавно говорил Путин), применяться он будет так же, как и антикоррупционные законы внутри страны.

С другой стороны, это вовлеченность США в бóльшую часть происходящих в мире коммерческих операций. Часть компаний ведет бизнес или торгует со Штатами, другие берут кредиты в американских банках, третьи кредитов не берут, но размещают акции на американских биржах или биржах, материнские компании которых находятся в США; четвертые просто держат счета в банках, которые ведут расчеты в долларах, национальной американской валюте. Во всех случаях компании и их руководители оказываются под американской юрисдикцией, и у властей США появляется множество аргументов при общении с ними. Если какому-то международному банку запретят работать с рублями, это, скорее всего, даже укрепит его реноме, но если он не сможет оперировать с долларом, ему придет конец.

Отдельно следует упомянуть и то, что Америка готова щедро платить за информацию и гарантировать сотрудничающим с ней защиту и убежище (в России не очень хочет жить даже г-н Сноуден, но нежелание остаться в западных странах — вещь довольно редкая).

Соответственно, можно предположить, что, если Соединенные Штаты действительно решили найти доказательства коррумпированности Владимира Путина, они их найдут, причем ничего не фальсифицируя. У российского президента много врагов — и еще больше таковых у его близких друзей. Случаи «слива» компрометирующей информации будут множиться — и начнутся проверки офшорных компаний и банков, через которые проходили те или иные операции. Если обвинения и. о. заместителя министра финансов воплотятся в формально возбужденное уголовное дело о коррупции, инструментарий работы американских специалистов станет намного шире — в первую очередь за счет сделок со следствием, заключить которые, вероятно, выстроится длинная очередь претендентов. По мере того, как будут находиться подтверждения, обвинения будут расти как снежный ком, а вместе с ними будет шириться и круг сообщников.

Повторю еще раз: самому российскому президенту ничего не грозит — нет даже прецедентов того, чтобы глав государств, пусть и бывших, судили не в их странах за коррупцию. Самый коррумпированный диктатор в истории, заирский лидер Мобуту Сесе Секо, умер от тяжелой болезни во Франции после бегства из страны. Но многие близкие друзья национального лидера, а также некоторые из тех, кто не слишком хотел таковыми считаться, но оказывали друзьям и друзьям друзей важные услуги, окажутся под ударом. Если же учесть, что в принятии решений об аннексии Крыма участвовали только единицы из нынешней властной элиты, а к коррупции причастны почти все, можно понять, какое количество влиятельных лиц будут затронуты самым громким антикоррупционным делом в истории, лишась свободы передвижения, финансовых средств и имущества. Страшно сказать, но не спасет даже репатриация накопленных за годы миллионов в рамках «национализации элит»: ведь и депозит в Сбербанке не слишком надежен, так как в случае чего это финансовое учреждение может узнать о блокировке соответствующих сумм на своих долларовых корсчетах за границей. Можно предположить, что «цена вопроса» окажется в разы больше «дела ЮКОСа», «закона Магнитского» и крымских санкций, вместе взятых, и тогда уже неясно, насколько российская «элита» сохранит верность своему вождю.

Предлагая американцам и европейцам «доказать» существование коррупции в окружении российского президента, отечественные чиновники поступают поистине безрассудно, просто потому, что образ жизни большинства наших министров, депутатов и губернаторов не соответствует никаким понятным в этих странах представлениям о том, что дозволено государственным служащим. И если пока никто в тех же США не попытался собрать последовательно и строго юридически используемые подтверждения таковой, лучше «не будить лиха». Все доказательства давно имеются в наличии — недостает только инстанций, которые смогли бы возбудить антикоррупционные дела и приобщить к ним факты и показания, в которых нет недостатка. Но буде таковые найдутся (чего, замечу вновь, прежде никогда не происходило), то за прочность российской политической системы, боюсь, никто не сможет поручиться.

Если же подойти к делу серьезнее, то, думаю, вообще не нужно реагировать на обвинения руководства нашей страны в коррупции. Не зря в недавно принятой Стратегии национальной безопасности Российской Федерации сказано, что «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79). Но разве коррупция, воровство и местничество, о которых в стране только ленивый не говорил и не писал не одну сотню лет, не могут квалифицироваться как фундаментальные «традиционные российские духовно-нравственные ценности» — такие же традиционные, как для Америки демократия и свободы граждан? И если в моде разговоры о равенстве культур и мультикультурализме, не стоит ли признать, что борьба с коррупцией для нас не более актуальна, чем защита секс-меньшинств? Да, мы такие, и не надо притворяться, что Россия является нормальной страной. Тогда, глядишь, и поводов нас уязвить будет намного меньше.

Революции не будет http://www.newtimes.ru/articles/detail/107534#hcq=ZjadvDp
 

http://www.newtimes.ru/articles/detail/107534
Почему «восстание элит» против Путина и его ближайшего окружения в России невозможно

http://www.newtimes.ru/articles/deta...34#hcq=J4ddvDp
№4 (395) 08.02.16
директор Центра исследований постиндустриального общества Революции не будет
http://www.newtimes.ru/upload/medial..._330211019.jpg
2016 год принес российской экономике и политике дополнительные проблемы. Средняя цена нефти марки Urals в январе составила лишь $28,75/бар, что на 44 % ниже среднего показателя за 2015 год. Правительство вынуждено было признать нереалистичность недавно принятого бюджета и заговорить об антикризисной программе. В США на официальном уровне впервые отметили коррумпированность не только российских чиновников, но и президента; в Великобритании заявили об информированности Владимира Путина о готовившемся устранении Литвиненко; Европарламент жестко высказался против пересмотра санкций в отношении России. В такой ситуации политики и эксперты все тщательнее перебирают варианты развития страны, тем более что Россия втягивается в избирательный цикл 2016–2018 годов. Приоритет экономики Несомненно, на новом этапе основную роль будет играть экономика: даже не столько потому, что это слабое место нынешнего режима, сколько по той причине, что повышать и дальше политический градус практически невозможно. Продолжение украинской аферы маловероятно: никаких захватов Мариуполя и новой фазы борьбы за «русский мир» не просматривается, да и избиратель устал от муссирования этих тем. В Сирии вмешательство перешло в рутинную фазу; переговоры с западными «партнерами» в ближайшей перспективе ничего не дадут, «Исламское государство»* уничтожить не получится. Накал антиевропейской и антиамериканской риторики таков, что сделать что-то большее на этом «фронте» уже не удастся. В новом избирательном цикле политика никуда не денется, но останется своего рода фоном, холстом, на котором будет писаться экономическая картина будущего. Картина эта не выглядит захватывающей. Итоги 2015 года показывают: экономика сократилась всего на 3,7 %, в основном из-за роста экспорта и государственных закупок и инвестиций, в то время как конечное потребление внесло в ВВП отрицательный вклад почти на 9,5 %. В условиях падения цен на российские товары (в 2015 году экспорт просел почти на 40 % по сравнению с 2013-м и продолжит падение в этом году) и роста бюджетного дефицита показатели нынешнего года могут оказаться даже хуже, чем прошлого. Основной вопрос, однако, состоит не в том, сколь плохи будут дела, а в том, какой окажется реакция на них общества. Монолит элит За последние годы власти в России убедительно доказали: они не будут «подстраиваться» ни под народ, ни под предпринимателей — это хорошо показывает путь от реакции на монетизацию льгот в 2005 году до сокращения индексации пенсий и пособий в 2016-м. Как, впрочем, и последовательные изменения налогового законодательства и готовящийся отъем средств у нефтяных компаний в результате очередного пересмотра норм и правил. На внешнеполитической арене заметны признаки того, что Россия будет представлена как в полной мере страна-изгой, которая достойна санкций если и не в связи с аннексией Крыма и оккупацией Донбасса, то из-за убийства мирных граждан в Сирии, причастности ее властей к криминальным схемам и экспорта коррупции в Европу и США. Ровно по этой причине те или иные санкции останутся в силе даже при идеальном исполнении Минских соглашений. Меняться будет в ближайшие годы цена на нефть — скорее чуть вверх, чем дальше вниз, но и только. Продолжение украинской аферы маловероятно: никаких захватов Мариуполя и новой фазы борьбы за «русский мир» не просматривается, да и избиратель устал от муссирования этих тем В такой ситуации перемены в стране зависят, во-первых, от того, сколь низкими будут сырьевые цены, когда будут растрачены резервные фонды и насколько быстрым станет рост цен на базовые товары в условиях неизменной заработной платы. Однако не менее важно другое: состоится ли некий «раскол элит» или же будет иметь место такое же противостояние их народу в виде монолитного целого, которое мы наблюдаем до сих пор. На первый вопрос сегодня нет ответа. Мы не знаем ни тренда нефтяных цен, ни политики ЦБ и правительства в отношении курса рубля, ни глубины возможных корректировок бюджета, ни готовности властей на масштабную приватизацию, ни большинства других значимых для экономики факторов. Вторая тема представляется более прогнозируемой: подобный раскол невозможен, как невозможно и «восстание элиты» против Путина и его ближайшего окружения. Сто лет тому назад депутат Государственной думы, адвокат и публицист Василий Маклаков опубликовал свой знаменитый памфлет «Трагическое положение» («Русские Ведомости», 1915, № 221). В нем описана ситуация, как две капли воды похожая на сегодняшнюю: живя в стране, вы ощущаете будто «несетесь на автомобиле по крутой узкой дороге; один неверный шаг — и вы безвозвратно погибли… И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках или устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя». Однако и водитель, и пассажиры (среди которых «есть люди, которые умеют править машиной; им надо поскорее взяться за руль») в ступоре смотрят на дорогу, понимая, что сейчас не время для того, чтобы пересаживаться по-иному. Водитель «ослеп и не видит, что он слаб, и не соображает, из профессионального самолюбия или упрямства, но он цепко ухватился за руль и никого не пускает…смеясь над вашей тревогой и бессилием: «Не посмеете тронуть!» Автор признает: водитель прав, его никто не тронет: «Более того, вы постараетесь ему не мешать, будете даже помогать советом, указанием, действием». Эти слова были написаны за полтора года до того, как Россия оказалась ввергнута в самую большую трагедию в своей истории — трагедию, в полной мере не завершившуюся и поныне.
http://www.newtimes.ru/upload/medial...4_00152_1h.jpg
Москва, 3 декабря 2015 года

Как известно, все, на что рискнула пойти русская элита середины 1910-х годов, — это на убийство Григория Распутина в декабре 1916 года, дерзкий, но ничего не изменивший поступок. Сегодня в России есть лица, более чем напоминающие Григория Ефимовича, но в наше время сомнения в праве первого лица делать все, что оно пожелает, намного меньше, чем сто лет тому назад. При этом на консолидацию элит влияют три основных фактора. Факторы консолидации Во-первых, это идущий уже не один год процесс «расслоения» крупного бизнеса и людей, способных влиять на политические процессы: недовольные и сомневающиеся либо уезжают из страны, либо переносят свою основную активность за рубеж, либо сосредотачивают там такую часть собственности, сохранение которой позволяет забыть о любых потерях в России. Это в начале 1920-х бывшие депутаты Государственной думы, генералы и промышленники работали в Париже таксистами — в начале 2020-х такого не повторится. Стратегия «выхода», хорошо отработанная, остается намного рациональнее и менее рискованной, чем стратегия сопротивления, особенно если учесть, что по мере оттока ее сторонников оставшаяся часть элиты становится еще более «упертой» (простите, консервативной). Ее лояльность покупается и будет покупаться бюджетными средствами и перераспределением собственности — и никакого возмущения не предвидится. Во-вторых, это крайняя «молодость» российского высшего класса: все состояния и карьеры сделаны за такой краткий срок, что их обладатели не ощущают себя даже в малейшей степени независимыми от режима. Более того, в высших слоях российского общества отсутствуют даже намеки на меритократию, и потому совершенно непонятно, кто может даже не заменить Путина, но хотя бы потребовать от него существенной коррекции курса. Так как в стране нет и давно не было независимых от первого лица «социальных лифтов», на тех, что имеются, возносятся лишь те, кто не мыслит себя вне режима, и эти люди совершенно справедливо полагают, что персоналистская система правления не переживет смены правителя (достаточно посмотреть, например, на Венесуэлу). Поэтому сама идея «подвинуть» президента для подавляющего большинства как политической, так и бизнес-верхушки выглядит глубоко иррациональной. Все иные варианты развития, очевидно, представляются этим людям хуже, чем продолжение нынешнего курса — и в такой ситуации задачей становится укрепление системы, а не ее подрыв. Угроза здесь заключается скорее в том, что шаги по такому укреплению могут в конечном счете быть контрпродуктивными, но это другая тема. К моменту завершения путинской эры в 2024 году стране будет предложена модель, напоминающая китайскую В-третьих, элиты не видят сегодня существенных угроз «снизу»: в России столетней давности шла война и страна была полна вооруженных людей; в памяти были свежи события 1905–1907 годов; за рубежом существовала хорошо организованная оппозиция, а в стране — «пятая колонна»; крупные города сотрясали забастовки и стачки. Сегодня положение совершенно иное: народ безмолвствует, гражданское общество отсутствует, политические партии не являются реальными субъектами социальных процессов. «Дворцовый переворот» в таких условиях бессмыслен, так как его некому поддержать, не то чтобы инициировать. Вперед, к Китаю В таких условиях я рискнул бы дать политический прогноз, существенно отличающийся от того, на который рассчитывает большинство российских демократов и либералов. Ухудшающаяся экономическая ситуация в 2016–2017 годах заставит российскую элиту консолидироваться еще более, чем сейчас. Хозяйственные сложности лишь упростят этот процесс: многие частные компании и банки разорятся и перейдут под государственный контроль, а их нынешние собственники выпадут из игры; некоторые госкомпании также будут реорганизованы как бесперспективные. Скорее всего, из власти будут «вычищены» как экстремальные либералы (от Чубайса до Грефа), так и выходящие из-под контроля радикалы (начиная с Кадырова). При этом «средние» и ничем не выделяющиеся бюрократы еще более сплотятся вокруг вождя и активно поучаствуют в дележе собственности и финансовых потоков. Фактор «внешнего врага» позволит сохранять народ в состоянии оцепенения еще несколько лет. Нефть, котировки которой уже начали расти и в не слишком отдаленном будущем лягут в дрейф в диапазоне $40–60/барр, позволит растянуть резервы до 2018–2019 годов, когда экономика стабилизируется, обеспечивая населению доходы в среднем на 15–20 % ниже нынешних (как показывает, например, опыт Белоруссии, это вполне допустимо без существенных рисков для устойчивости режима). При этом кризис 2015–2018 годов, безусловно, произведет на властную элиту куда большее впечатление, чем мимолетный обвал 2008–2009 годов. После непростых выборов 2016 и 2018 годов основной своей задачей элита сочтет выработку схемы перехода от сохранения режима к перпетуации системы — и видимо, к моменту завершения путинской эры в 2024 году стране будет предложена модель, напоминающая либо китайскую, либо мексиканскую, и гарантирующая верхушке бесконечно долгий контроль над страной. Учитывая количество и масштабность экспериментов, поставленных над Россией как раз за последние сто лет, такое долгое состояние покоя не является ни невероятным, ни вызывающим отторжение у широких масс. * «Исламское государство» (ИГ, ИГИЛ, ДАИШ) — террористическая организация, запрещенная в РФ.

Фото: Дмитрий Азаров/Коммерсантъ

Президент России отрешен от должности
 

https://snob.ru/selected/entry/108456
17.05.16

Услышим ли мы такие слова и победим ли коррупцию?
https://snob.ru/i/indoc/a2/rubric_is...nt_1163385.jpg
Иллюстрация: GettyImages

Не прошло и пяти месяцев после того, как взлом базы данных лихтенштейнских трастов принес неопровержимые доказательства, что до четверти стоимости контрактов, заключавшихся компанией «Росгазъ», уходило на счета членов семьи Александра Мотина, как 134 из 170 членов Совета Федерации проголосовали за его отрешение от должности Президента Российской Федерации. Несколько тысяч протестовавших на Большой Дмитровке, кто с иконами, кто под красными флагами, пытавшиеся напомнить, как успешно провел президент всего три года назад воссоединение Северного Казахстана с Россией, были без труда рассеяны силами Росгвардии. Премьер, ожидавший судьбоносного решения на Краснопресненской набережной, был, казалось, больше увлечен прямой трансляцией из Лондона, где на глобальной антикоррупционной конференции избранный три месяца назад президентом Украины Павло Буйденко соглашался со словами британского премьера Фарука Кашифа, сказанными им в беседе с молодым королем Георгом VII, о том, что Украина — самая коррумпированная страна мира, но обещал, что его правительство имеет четкий план конфискации похищенных из бюджета и превратившихся в европейские активы средств.

***

Можем ли мы ожидать, что когда-то услышим подобные новости, даже если учесть, что именно такие события случились на прошлой неделе, когда президент Бразилии Дилма Русефф была отставлена сенатом из-за обвинений в коррупции, а президент Нигерии Мохаммаду Бухари не стал опровергать слова Дэвида Кэмерона о степени распространенности коррупции в его стране? На мой взгляд, вероятность этого крайне низка, и как Россия (где на той же неделе власти демонстративно проигнорировали новые данные о владельцах панамских офшоров), так и Украина (где кум президента после внесения поправок в закон о правоохранительных органах стал новым генпрокурором страны) не скоро окажутся свободными от коррупции странами. Почему? По крайней мере, в силу трех пусть и печальных, но довольно очевидных обстоятельств.

Во-первых, в постсоветских странах не сформировалось никаких самостоятельных экономических «субъектов», которые создали бы активы, высоко оцененные рынком, или компании, способные существовать вне зависимости от того, как к ним относятся высшие представители политической элиты. Причина тому двояка: с одной стороны, все крупные состояния возникли через приватизацию, которая была проведена по сомнительным правилам и может быть пересмотрена (как то de facto показывают дела «ЮКОСа» или «Башнефти»), а от владельцев подобных активов ожидать неповиновения не приходится; с другой стороны, практически любой крупный бизнес возможен лишь как функция от участия в «освоении» бюджетных средств, так как пространство свободной конкуренции крайне заужено. Кроме того, следует добавить, что в стране нет «неприкасаемых» богачей (каковыми, с той или иной степенью условности, в императорской России были Юсуповы, Шереметевы, Голицыны, Демидовы, Шуваловы, Орловы и другие, по своему богатству соперничавшие с императорской семьей, но независимые от нее). В значительной степени все наиболее состоятельные российские граждане являются «назначенными миллиардерами», и никто из них не станет опорой для антикоррупционных сил. Вся «вертикаль бизнеса» построена на консенсусном одобрении существующих практик, как и «вертикаль власти». И ситуация будет только усугубляться, так как в условиях сокращения иностранных инвестиций, внешней торговли и в целом заинтересованности остального мира в России основным и чуть ли не единственным источником денег для сохранения и развития самых разных бизнесов будет государственный бюджет. Следовательно, оппозиции предпринимательского класса чиновничьему сословию, которая является основой прозрачного и честного управления в любой развитой стране, у нас не сложится.

Во-вторых, борьба с коррупцией в России маловероятна еще и потому, что обогащение политического класса за последние десять-пятнадцать лет приобрело совершенно легальные формы. Создана система государственных закупок, проводятся формальные конкурсы и тендеры, принимаются законы, которые направлены на легитимацию бизнеса чиновников и членов их семей. Мы видим это на примере большинства министров, многих губернаторов, депутатов, руководителей силовых структур. В этом, отвечают нам не раз и не два с самого верха, нет ничего противозаконного (как и в номинальном владении гражданами имуществом, которым очевидно распоряжаются представители властных структур). По сути, коррупции в ее классическом понимании в России нет: чиновникам «по-серьезному» давно никто не «заносит» — просто большинство зависимого от распределения бюджетных потоков бизнеса давно принадлежит им или ими контролируется. Можно вспомнить те же решения по делу «Юганскнефтегаза», который был задешево продан с торгов, будучи обременен огромными налоговыми требованиями, но как только актив добрался до нужных рук, выяснилось, что требования были завышенными, и претензии пересмотрели. Формально, как и в большинстве других действий власти и близкого к ней бизнеса, все было абсолютно законно. Поэтому второй причиной непобедимости российской коррупции является то, что против нее практически невозможно мобилизовать юридические средства, с чем никогда не возникало сложностей в большинстве других стран — от Италии до ЮАР. Соответственно, вся «борьба» оказывается «войной с ветряными мельницами», что мы видим на примере деятельности Фонда борьбы с коррупцией, получающего от любых инстанций ответы, что все сделки, в которых его сотрудники заподозрили неладное, совершенно законны.

В-третьих, и это самое важное, коррупция в России поддерживается и населением. Узурпировавшая власть бизнес/политическо/силовая элита приняла такие законы и установила такие нормы, соблюдение которых практически невозможно или крайне обременительно. Поэтому взятка является самым верным способом решения проблем — от бытовых до деловых. «Низы» в результате оказываются не менее заинтересованными в сохранении системы, чем «верхи». Более того, экономическая основа коррупции является и базой для существования российской политической системы, ведь взятка — это сугубо индивидуальный акт, и в обществе взяткодателей и взяткополучателей не может возникать запроса на коллективные действия. Скорее, таковые, напротив, лишь обесцениваются: ни разу в современной России предпринимательским или иным сообществам не удавалось добиться того, что получалось у отдельных предпринимателей или лоббистов. Именно коррупция — основа нынешнего политического консенсуса, который предполагает индивидуальное обогащение «наверху» и индивидуальное выживание «внизу». Жизнь по закону предполагает коррупцию, а жизнь по праву ставит ее сторонника в заведомо проигрышное положение по сравнению с большинством членов общества и потому не востребована.

Есть и еще одно обстоятельство, которое сложно поддается анализу, но тем не менее не может сбрасываться со счетов. Как в свое время рассказывала мне коллега, поинтересовавшаяся у, мягко говоря, небогатых российских туристов, приехавших в Париж в автобусную турпоездку, понравился ли им город, в ответ она услышала, что «в целом, конечно, да», но народ живет небогато, «у нас-то в Москве машины куда покруче по улицам ездят». И это говорили люди, которым до конца дней не заработать на «Майбахи» и «Бентли», но в сознании которых богатство избранных многое говорит об успешности страны. К сожалению, мы патологически не готовы спрашивать самих себя о том, насколько обоснован стиль, образ и уровень жизни нашей элиты — и это позволяет ей не беспокоиться о будущем. Американец вряд ли будет возмущаться богатством успешного фондового брокера или интернет-предпринимателя, ведь они сами достигли такого успеха, и, быть может, и у него получится нечто подобное. Русский вряд ли задастся вопросом о том, почему у знакомого президента случайно нашли $200 миллионов на офшорном счете, потому что каждый в душе уверен, что, если бы он был дружен с главой государства, у него наверняка было бы несколько миллиардов. Богатство элиты воспринимается у нас не как «черная метка» для страны, а как подтверждение того, что государство богато, могущественно и способно достичь тех (в основном, кстати, неэкономических и не имеющих отношения к благосостоянию большинства граждан) целей, к которым оно предназначено.

В силу всех обозначенных обстоятельств в России, на Украине и в других постсоветских государствах борьбой с коррупцией во власти могут быть заняты не оппозиционеры (как в большинстве нормальных стран), а диссиденты, которым по малопонятным для большинства причинам чисто этического характера не нравится существующее положение вещей. Борьба с коррупцией в таком контексте оказывается не политической, а нравственной. В экстремальных случаях она может закончиться майданом, но, как мы видим, майданы приходят и уходят, а практики правящей элиты не меняются. Куда вероятнее, однако, вариант, более соответствующий индивидуализированному обществу: те, кто готов смириться с коррупцией, вовлекаются в нее, а кто не готов — меняют страну, в которой они живут, и уезжают, пытаясь найти себя в менее коррумпированных обществах. Это постоянное присутствие иного мира, в котором богатые чиновники из постсоветских стран могут спрятать награбленное, а их менее удачливые соотечественники — найти для себя лучшую долю, является еще одним основанием того, что коррупция в развивающихся странах вряд ли будет побеждена.

***

Хотя, если исполняющий обязанности президента Бразилии Мишел Темер или тот же Мохаммаду Бухари продемонстрируют серьезные доказательства обратного, я буду очень рад. Честное слово, очень.

Защита Путина
 

https://snob.ru/selected/entry/106595
04.04.16

Как узаконить богатство чиновников
https://snob.ru/i/indoc/34/rubric_is...nt_1126817.jpg
Иллюстрация: Bridgeman/Fotodom

Главной новостью прошедших выходных стала публикация малой толики информации, собранной на протяжении нескольких лет журналистами из десятков международных изданий, которая касается незаконной финансовой деятельности сотен политиков, государственных деятелей, спортсменов и медиазвезд, а также просто богатых и сверхбогатых людей, не желавших «делиться» с налоговыми службами своих стран. Судя по всему, ставшая достоянием публики информация — это лишь начало истории, «первый звонок», который прозвучал в отношении многих известных политиков.

Я писал на «Снобе» два месяца назад о том, что истеричное январское заявление Д. Пескова, предложившего министерству финансов США представить доказательства причастности В. Путина к коррупции, было крайне опасным, так как найти такие доказательства не составит труда. Пока, замечу, никаких таких доказательств в прессу не утекло (о чем чуть позже), но, скорее всего, в ближайшие месяцы мы увидим публикацию сведений намного более подробных и значимых, чем те, которые вчера заполонили интернет. Так что «заранее предупреждать» о грядущих «информационных вбросах» Пескову придется еще долго.

Собственно, что же случилось? Произошла утечка информации — причем, повторю, ее очень небольшой доли — о том, как богатые и знаменитые люди по всему миру уходят от налогообложения. Такого рода события случаются постоянно — правда, чаще всего они не оказываются столь публичными. Так, например, налоговые ведомства Германии и США давно практикуют покупку сведений о счетах и активах своих граждан для того, чтобы привлечь их к ответственности (в январе 2010 года, например, немецкие власти купили у неназванного сотрудника Credit Suisse данные о 1400 гражданах Германии, у которых имелись счета в этом банке, за Є2,5 млн). В России, Украине и других странах, где большинство «жуликов и воров» так или иначе связаны с политическим истеблишментом, это не практикуется. Напротив, прокуратуры этих стран регулярно сообщают западным следователям, что не имеют претензий к своим гражданам, не способным объяснить наличие у них многомиллионных сумм на офшорных счетах. Хорошо известен, например, случай, когда только что уволенный генпрокурор Украины В. Шокин отказался заявить претензии к бывшему министру экологии Н. Злочевскому, активы которого на $23 млн были арестованы в Великобритании. Поэтому граждане стран, подобных нашим, оказываются в центре внимания именно благодаря несанкционированным утечкам информации: ведь какие претензии могут быть у вороватого «государства» к самому себе?

Стоит ли надеяться на то, что публикация документов компании Mossack Fonseca будет иметь какие-то серьезные последствия для ее фигурантов? На мой взгляд, нет. Конечно, в тех частях мира, где существуют определенные элементы правового государства и порядочность входит в список значимых ценностей, они могут иметь место. Например, в Исландии уже стартовала кампания за отставку фигурировавшего в списке бенефициаров раскрытых офшоров премьер-министра Д. Гунлогссона; новые власти Аргентины могут начать расследование против бывшего президента К. Киршнер, подняв дела ее ранее умершего супруга. Однако кто-то может поверить в то, что в Сирии срезонирует сообщение об офшоре Б. Асада, убийцы тысяч собственных граждан? Для кого в Азербайджане станет новостью зарубежный бизнес родственников президента И. Алиева, чья семья и так владеет большей частью экономики страны? Может ли быть дискредитирован информацией об офшорах чистый облик короля Саудовской Аравии? Россия и Путин находятся именно в этом ряду, и никаких радикальных потрясений публикация «панамских бумаг» у нас не вызовет — по двум основным причинам.

Во-первых, российская бюрократия пишет и принимает законы вовсе не для развития страны, а лишь для собственного комфорта. В нормальном обществе чиновники, если они до начала своей официальной деятельности не были успешными предпринимателями, как, например, бывший мэр Нью-Йорка М. Блумберг, не могут быть богатыми людьми. Логика ясна: хочешь денег — иди в бизнес; хочешь популярности и известности — в политику. У нас все сложнее: политика в России — самый доходный бизнес. Поэтому законы, даже касающиеся «национализации элит», написаны так, чтобы их можно было формально соблюдать, ничего не меняя. Активы могут быть записаны либо на только что ставшую бывшей жену, либо на дальних родственников, ведь ограничено право владения, а не использования. Поэтому можно, как это, похоже, делает И. Шувалов, арендовать особняк в Лондоне у собственной же компании за малую толику зарплаты вице-премьера, или иметь десятки родственников, на которых записаны ваши бизнесы, как, вероятно, поступает генпрокурор Ю. Чайка. Все законы написаны ради «соблюдения приличий», и не более того. И поэтому оказывается, что деньги, якобы принадлежащие В. Путину, прокручиваются в офшорах каким-то питерским балалайщиком, а президент П. Порошенко оформляет подставную компанию на собственный паспорт. В этом, собственно, все различие. И, как видно из первых комментариев официальных лиц, министры и депутаты «чисты» не потому, что у них никогда не было зарубежных активов, а потому, что они успели «выйти» из них, то есть переписать на бывших жен или детей, в оговоренные законом сроки. Вопрос же о том, откуда появлялись на их счетах суммы с многими нулями, вообще не встает.

Во-вторых, в России все прекрасно понимают, что чиновники не живут на зарплату. В этом наша страна похожа на древний Китай: помню, как меня отвезли на экскурсию в райское местечко под Шанхаем, в загородный дом и парк XVIII века. Изящное здание, пара гектаров земли, пруды, мостики, беседки… Это называлось «дом честного чиновника»: его соседи издавна восхищались тем, что человек брал так скромно, ведь многие строили дворцы, а не виллы. Так и у нас: разве кто-то сомневается, что все министры и губернаторы — давно долларовые миллионеры? Что даже главы госкорпораций, официально получающие миллионы долларов, ими не ограничиваются? Я давно не встречал таких наивных людей. В стране хорошо понимают, что политическая элита пришла во власть для того, чтобы грабить национальное богатство, и от нее ждут лишь двух вещей: чтобы она не слишком мешала жить остальному обществу и время от времени предъявляла толпе видимые свидетельства успешности возглавляемой ею страны. Поэтому при повышении среднего уровня жизни и периодических успешных «отжатиях» небольших территорий соседних государств претензий к властям нет и быть не может. И это — главная и единственная причина, почему обнародованные документы никак не повлияют на повадки и нравы российской политической элиты.

Между тем произошедшее в последние дни со всей определенностью указывает на важнейшее противоречие путинской политической системы, которое придется как-то решать.

В 1990-е годы в стране прошла мощная волна приватизации (несправедливой, как и любая организованная государством приватизация, но не об этом речь). В результате многие предприниматели смогли легализовать огромную собственность и начать развивать свои бизнесы, сделав некоторые из них очень успешными. В 2000-е годы Путин изменил правила игры, в результате чего стремительно обогащаться начали уже чиновники и силовики. Сегодня они уже не могут продолжать изображать из себя бедных бюрократов, декларирующих старую «Волгу» и долю в заброшенном гараже, но при этом должны соблюдать элементарные правила приличия, придуманные в странах, не имеющих к российской политической традиции никакого отношения. Именно это и является сегодня проблемой, именно это и лежит в основе углубляющегося конфликта между Россией и Западом. В Кремле чиновники хотят действовать не так, как действует, например, премьер-министр Нидерландов, сверяющий каждый свой шаг с парламентом и ездящий на работу на велосипеде, а так, как действует шейх Дубая, являющийся фактическим владельцем своего эмирата и собравший коллекцию золоченых «Роллс-Ройсов» и «Бентли». У нас же правит тандем — так почему же ему не быть таким же, как тандем президента ОАЭ эмира Абу-Даби Ха-лифы бин Зайеда аль-Найяна с официальным состоянием в $15,4 млрд и премьер-министра, шейха Дубая Мохаммеда Рашида аль-Мактума со скромными официальными $4,5 млрд? С парламентом давно разобрались — он больше никому не мешает, но вот с легализацией собранных активов пока получается хуже. Однако, мне кажется, вернуть российские власти к «европейским стандартам» не получится никогда. Они давно вышли за пределы западной нормы, и проблема сейчас состоит в том, что нужна «иная нормальность», контуры которой пока не просматриваются.

Буду откровенен: бороться с коррупцией в России бессмысленно, так как коррупционеры в стране получают свои доходы не за нарушение законов, а вследствие их соблюдения. Поэтому, наверное, стоит не обращать внимание на журналистские разоблачения, а задуматься о том, можно ли легализовать «нажитое непомерными трудами» богатство министров, чиновников и… президента, с тем чтобы уже для его защиты эти «слуги народа» стали внедрять более адекватные правовые нормы и институты. «Легальная приватизация» 1990-х, какой бы противоречивой она ни была, стала успешной хотя бы потому, что ее итоги не были пересмотрены (за исключением одного всем известного случая). Чтобы Россия смогла найти хотя бы какой-то ориентир в своем развитии, нужно закрепить и результаты «нелегальной приватизации» 2000-х, превратив нынешних чиновников, готовых попирать любые моральные нормы, в защитников норм правовых. Это, разумеется, сложно — а отчасти кажется фантастическим, — но мы поговорим о возможных рецептах в следующих публикациях.

Нереволюционная ситуация
 

https://snob.ru/selected/entry/95990
03.08.15

https://snob.ru/i/indoc/2e/rubric_is...ent_890641.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Случилось то, что должно было произойти. «Несистемная» оппозиция, некоторые представители которой совсем недавно убеждали серьезных экспертов и политиков как в России, так и за границей, что они примут активное участие в новом избирательном цикле и сумеют провести своих представителей как в региональные, так и в общероссийский парламент, столкнулись с очевидной отечественной реальностью. Состоящей в том, что демократии в стране нет и не в планах власти даже создавать иллюзию ее присутствия. ПАРНАС Алексея Навального и Михаила Касьянова был снят с выборов из-за того, что число забракованных подписей в общем количестве поданных в его поддержку несколько превысило допустимую долю; «Гражданская инициатива» Андрея Нечаева, как выяснилось, принесла в калужский избирком все 100% фальшивых автографов. Представляется, различие в подходах к этим политическим силам определяется тем, что в первом случае ПАРНАС показался «жуликам и ворам» все же немного «своим», так как совсем недавно Касьянов и Немцов поступили в лучших традициях правящей элиты, «уйдя» Владимира Рыжкова из партии; к предпочитающему более приличные методы борьбы Нечаеву отнеслись с бóльшей жесткостью.

Однако эти мелкие моменты не меняют общей ситуации. Для самых непонятливых власть повторила: забудьте о политической борьбе, займитесь своими частными проблемами, не мешайте мне и далее экспроприировать страну, а я, возможно, не буду мешать вам суетиться на этой грешной территории или даже покидать ее восвояси в любой подходящий для вас момент. На мой взгляд, для того чтобы не услышать этого сигнала ранее, надо было быть практически совершенно глухим и слепым — в противном случае мотивация несостоявшихся участников «выборов» мне совершенно непонятна. Можно, конечно, было убеждать себя и пребывающих в детском энтузиазме волонтеров, что «лучший мир возможен»; можно было даже поучаствовать в самих выборах и получить заслуженные 1,9% голосов, не найдя в урне бюллетеня в свою поддержку даже на участке, где голосовал сам кандидат, но, простите, зачем? Зачем «демократическим» силам участвовать в выборах, которые не являются таковыми, зачем активно помогать авторитарной, постоянно меняющей «правила игры» власти легитимизировать саму себя?

Я не активист «несистемной» оппозиции, не знаком с ее тактикой и поэтому не могу ответить на этот вопрос (хотя было бы любопытно узнать мотивы подобных действий от самих их участников). Однако, как относительно объективный наблюдатель российских политических процессов, я замечу, что сама по себе легальная политическая борьба между партиями и/или общественными движениями в том виде, в каком мы наблюдаем ее в западных странах и в каком видели ее в России с начала 1990-х до второй половины 2000-х годов, сегодня невозможна. Для власти политические партии новой России — это варианты карьерного лифта для тех или иных, но все же сторонников проводимой ей линии, а никак не для оппозиции. На приближающихся выборах 2016 года мы увидим эпическое противостояние «Единой России» и ОНФ, немного оттененное дебатами коммунистов и жириновцев. Первые будут сшибаться, выясняя, прав в том или ином вопросе президент В. Путин «абсолютно» или «совершенно», а вторых придется разнимать из-за склоки о том, каков правильный тариф на капремонт в Москве — 13 руб./ кв. метр или 12 руб. 75 коп. Мы запутаемся в том, является ли Херсонес священным для России или сакральным, и в том, что важнее для нашей внешней политики — ШОС или ЕАЭС. В итоге все те, кто сервильностью или деньгами зарезервировал места в парламенте, займут их, переводя дух после перипетий «предвыборной» кампании, и все пойдет по-прежнему.

Почему?

По двум причинам.

Во-первых, для функционирования демократии в обществе должны существовать большинство и меньшинство, граница между которыми подвижна и которые могут в силу изменения предпочтений населения меняться местами. В России на протяжении многих веков сформировалась совершенно иная культура — культура доминирующего большинства и диссидентствующих несогласных, которые без революционных потрясений изменить свои статусы не в состоянии. Сам по себе термин «несистемная оппозиция» — оксюморон: оппозиция в нормальном обществе всегда является составной и неотъемлемой частью политической системы. Если она выпадает из такой системы, она превращается именно в то, чем является сегодня, — в группу вполне достойных людей, исповедующих неприемлемую для консолидированного большинства позицию, т. е. в диссидентов.

Сила диссидентского движения велика, но, как показывает история, не в демократических обществах, где они маргинализируются. Диссиденты могут «раскачать» систему в полностью авторитарных государствах, где они выступают единственным голосом, пробивающимся сквозь хор согласных, и где в случае дестабилизации они могут стать (sic!) не новой политической элитой, а «властителями дум» на короткий исторический период, который знаменует собой смену правящей верхушки и изменения общественного порядка (прекрасным примером тому выступает история позднего СССР и его республик, а также, например, Чехии или Польши). Диссиденты — не политики и вряд ли когда смогут ими стать, как бы ни сложилась в будущем российская история. Политические фигуры, присоединяющиеся сегодня к «несистемной» оппозиции, растворяются в этом диссидентском кругу и утрачивают свою политическую субъектность (что, собственно, и является целью власти).

Во-вторых, потому что свержение авторитарных режимов имеет свою логику, и логика эта по преимуществу революционна. Именно через революции — верхушечные и общенародные, мирные или кровавые — развивалась Европа на протяжении последних нескольких столетий, и события 1989–1991, а потом и 2011–2014 годов показали, что потенциал революционного движения не будет исчерпан, пока в политике сохраняются авторитаризм или предпринимаются попытки его насаждения. Постоянно заявляя, что они не выступают апологетами революционного движения, сторонники российской «несистемной оппозиции» по сути расписываются в собственном ничтожестве и в том, что они останутся удобной тряпочкой, о которую власть будет вытирать ноги сколь угодно долго.

Подчеркну: я не выступаю в данном случае сторонником свержения режима, но по очень простой причине. Для его падения нет никаких предпосылок и оснований. Ровно сто лет назад, в работе «Крах II Интернационала» (1915) В. Ленин отметил, что «большей частью для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить, как прежде. Для нее требуется еще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде». Сегодня в России нет ни одного из двух основных элементов революционной ситуации. «Низы», хотя и почувствовали определенный дискомфорт от кризиса, живут в материальном отношении лучше, чем в любое время, еще сохранившееся в памяти любого из наших современников (о чувстве гордости за свою страну я и не говорю). «Верхи» только «вошли во вкус» созданной ими системы управления и «хозяйничанья» и не видят никаких причин не то чтобы от нее отказываться, но даже как-то ее реформировать. Режимы не рушатся при практически тотальной поддержке электората. Сегодняшней России нужны еще долгие годы, если не десятилетия, для того чтобы прийти к той революционной ситуации, с которой столкнулся четверть века назад Советский Союз.

* * *

В своей пронзительной книге «Утро было зимой» Янина Бауман, жена великого польско-британского интеллектуала Зигмунта Баумана, а во время Второй мировой войны — жительница Варшавского гетто, писала об одной из оказавшихся в гетто еврейских женщин, которая, чтобы поддерживать в себе стремление бороться, поставила личную цель: пережить Гитлера. Несчастной это не удалось. Приблизительно такую же цель — пережить нынешний персоналистский режим и затем предложить народу программу дальнейшего развития страны — следует поставить перед собой новому российскому диссидентскому движению. Потому что все остальные задачи в условиях отсутствия как демократии, так и революционной ситуации выглядят нереалистичными. Или, пусть коллеги не обижаются, смешными.

Холодильник vs телевизор, акт 2
 

https://snob.ru/selected/entry/109071
30.05.16
https://snob.ru/i/indoc/16/rubric_is...nt_1176656.jpg
Larry Towell/Magnum Photos

На протяжении некоторого периода времени, который в России называют этапом устойчивого «путинского консенсуса», считалось, что при заполненном холодильнике — или, говоря иными словами, в условиях относительного достатка — население (народом его никто и не думал считать) с готовностью предоставит власти carte blanche на любые политические шаги, позволяя ей ограничивать гражданские свободы, расширять пространство коррупции и сводить экономические и личные счеты с оппонентами. И действительно, в такой ситуации большинство населения практически никак не реагировало на очевидно менявшуюся обстановку в стране: даже кризис 2008–2009 годов власть «залила» деньгами, и протесты исчезли, не успев появиться.

Следующим этапом стало формирование новой реальности, с ухудшающимся экономическим положением (темпы роста замедляются ровно столько же месяцев и лет, сколько В. Путин находится в Кремле в свой третий президентский срок) и необходимостью на это реагировать. Собственно, именно с этого времени и можно говорить о той «борьбе телевизора с холодильником», о которой мы так много слышим.

Важнейшей задачей власти в этой ситуации стал поиск врага и постоянное смещение фокуса пропагандистской машины. Мы, как помнится, слышали про необходимость бороться с иностранными агентами в среде общественных организаций; про угрозу нашей нравственности, исходящую от людей «нетрадиционных» сексуальных ориентаций; про растущую агрессивность Запада, не понимающего, с чего бы это вдруг Россия начала «воссоединяться» с не принадлежащими ей территориями, и так далее.

Мы пока еще живем именно в этом периоде, где задачей пропаганды является формирование у граждан убежденности в том, что некоторое ухудшение их материального положения (вследствие инфляции, невозможности повысить зарплаты и пенсии, эффекта дешевеющего рубля, самоограничений в поставках импортного продовольствия и др.) — вполне допустимая плата за «вставание с колен» и повышение (иллюзорное или нет, решать каждому человеку) международного престижа России. Война идет, по сути, между реальным и воображаемым миром, между повседневной реальностью и ее восприятием. Пока, судя по рейтингам поддержки и всем опросам общественного мнения, воображение побеждает реальность.

Подавляющее большинство либерально настроенных экспертов убеждены в том, что такое состояние не может продолжаться долго, и с упоением ждут (многие уже семь-восемь лет) неизбежного краха режима. Однако год за годом горизонт их надежд отодвигается — и, как положено горизонту, способен перемещаться, на мой взгляд, практически до бесконечности. Почему итог эпической схватки так и не кажется определенным и может ли власть обеспечить «телевизору» победу над «холодильником» (под победой я понимаю в данном случае возможность удерживать существующее status quo неопределенно долгое время)?

Оптимисты (те, кто рассчитывает на перемены на «политическом фронте» по причине сложностей на «экономическом») исходят из понятного для них концепта нормы. В любой западной стране сокращение экономики на 5–6% в условиях двукратного обесценения национальной валюты способно вызвать общественный протест, который снесет любое правительство. Однако, оценивая российскую ситуацию, нужно учитывать две особенности.

С одной стороны, российский социум бессубъектен. В большинстве развитых стран между властью и населением стоит масса общественных структур, транслирующих сигналы, идущие как сверху вниз, так и снизу вверх. Сигналы, посылаемые властями, уцениваются в зависимости от степени влияния этих институтов. В случае, если правительство «продвигает» реформу трудового законодательства, которую не поддерживает большинство профсоюзов, она не будет воспринята трудящимися с энтузиазмом, какими бы ни были усилия пропагандистов. Если некоторые группы граждан недовольны тем или иным трендом в политике, это недовольство вряд ли воплотится в модификацию политического курса, если не будет поддержано ни одной из влиятельных партий (или если не спровоцирует создание новой). В России же «поражающая способность» (в любом значении первого слова) провластной пропаганды неизмеримо выше, чем в большинстве демократических стран, а обратное влияние жителей на власть — неизмеримо ниже. Поэтому влиятельность «холодильника» (импульсов снизу) менее значительна, чем «телевизора» (нажима сверху). Именно поэтому, даже если значение «холодильника» для большинства людей начнет перевешивать роль и влияние «телевизора» (что отчасти уже происходит), обществу просто сложно будет об этом узнать.

С другой стороны, здесь есть куда более важное обстоятельство, на котором я и хочу остановиться подробнее.

Когда большинство населения считает свое материальное положение хорошим, кажется, что в случае его изменения люди могут выйти на улицы. Если уровень жизни снижается до некоторого предела, так и происходит: недовольных становится больше, протест оказывается все заметнее. В какой-то момент наступает опасная «точка бифуркации»: люди перестают в массе своей верить пропаганде, но при этом их жизнь еще выглядит нормальной, т. е. располагающей к нормальному ответу (к протестам, критике, организованным выступлениям, избирательной активности). Это и есть самый опасный для властей момент: страна выглядит по сути своей нормальной, хотя власть очевидно «сошла с рельсов». Именно в такие моменты возможны, на мой взгляд, серьезные социальные потрясения, завершающиеся в итоге продуктивными реформами.

Однако если ни перемен, ни реформ не случается, вполне вероятен «провал» общества ниже этой точки неустойчивости — в, как ни странно, «новую стабильность». Если пропаганде удается удерживать общество в состоянии напряжения; если значительная часть критически мыслящего населения выходит из борьбы (например, эмигрирует); если воображаемая угроза продолжает выглядеть реальной для большинства — в такой ситуации «холодильника», который обусловил бы его триумф над «телевизором», просто не существует. Для полной победы пропагандистов над здравым смыслом необходимо лишь, чтобы процесс выживания стал занимать все время и мысли большинства граждан.

В России многие уже привыкли к тому, что главный вопрос дня — в какой ресторан пойти ужинать, и, неважно, как этот выбор в итоге будет решен, за ужином можно будет посудачить о власти и ее безумствах. Но если предположить, что после работы надо отстоять в очередях за самым необходимым, связаться с «дядей Петей», обещавшим отложить дефицитные «импортозамещающие» шины для автомобиля, потому что свободная продажа запчастей давно забыта, а еще желательно немного заработать денег в дополнение к основной зарплате, на которую не выжить, — где тут место обсуждению властей и время для участия в пикетах?

Собственно говоря, так жили не только в Советском Союзе, в который, по некоторым параметрам, мы стремительно возвращаемся, — такой была реальность существования во многих странах, правительства которых сумели убедить свои народы в том, что они находятся во враждебном окружении, и смогли создать минимально эффективные системы силового подавления недовольных. Я в данном случае не говорю о Северной Корее — достаточно вспомнить вполне европейскую Югославию второй половины 1990-х годов, Зимбабве 2000-х и, на худой конец, сегодняшнюю Венесуэлу, где народ на в целом демократических выборах два года назад предпочел необразованного демагога в президентском дворце продуктам и туалетной бумаге на полках магазинов.

Сегодня в России, на мой взгляд, существуют серьезные предпосылки для «проваливания» в это новое состояние стабильности. Власть мастерски осуществляет ползучее наступление на права граждан (выдавливает политику из жизни общества, ограничивает возможности протеста, готовится к резкому перекрытию доступа к информации); активно выдавливает из страны несогласных (новые законы, формально ограничивающие выезд из России, на деле направлены скорее на поощрение эмиграции); делает все от нее зависящее для усиления доминирования политики над экономикой (что хорошо видно на примере, в частности, последних дебатов в Экономическом совете). И я думаю, что у нынешней политической элиты есть хорошие шансы на успех и на достижение нового стабильного состояния, в котором идеология радикально возьмет верх над здравым смыслом.

Момент, в который в системе могла возникнуть необходимая бифуркация, пришелся на 2013–2015 годы: в это время внутренняя политика, проводившаяся властями и дополненная изменениями экономической конъюнктуры на глобальных рынках, вела ситуацию именно к такому коллапсу, который мог бы дать реальности преимущества перед иллюзией. Однако столь опасное для власти развитие событий было купировано целым рядом событий: от Олимпиады в Сочи с российским триумфом и захвата Крыма до усилий по политическому воссозданию «русского мира» и конфронтации с Западом. На поднятой ими волне способность общества к адекватному восприятию негативной информации снизилась — и поэтому близится «второй акт» в борьбе телевизора с холодильником, акт, который пройдет при более явном доминировании первого над последним, чем то, которое мы наблюдали ранее.

Каким окажется финал? Разумеется, он сведется к возвращению страны и общества к более рациональным типам поведения. Однако произойдет это не раньше, чем сама властная элита утратит желание продолжать ранее выбранный курс (что в принципе может случиться — примером является Куба с ее медленными реформами), либо уйдет со сцены по естественным причинам (хотя пример Р. Мугабе дает не слишком обнадеживающие ориентиры по срокам таких изменений). По крайней мере, на быстрые перемены я бы не рассчитывал. Система как никогда далека от разбалансировки — хорошо это или нет.