Древняя Италия в VIII - VI вв. до н.э.
 

Древняя Италия в VIII - VI вв. до н.э.

Начало Рима
 

http://www.world-history.ru/countries_about/121.html

На расстоянии почти трех немецких миль от устьев Тибра тянутся по обоим берегам реки вверх по ее течению небольшие холмы, более высокие на правом берегу, чем на левом; с этими последними возвышенностями связано имя римлян в течение по меньшей мере двух с половиной тысячелетий. Конечно, нет никакой возможности определить, когда и откуда оно взялось; достоверно только то, что при известной нам самой древней форме этого имени члены общины назывались рамнами (Ramnes), но не римлянами, а этот переход звуков, часто встречающийся в первом периоде развития языков, но рано прекратившийся в латинском языке, служит ясным доказательством незапамятной древности самого имени. О происхождении названия нельзя сказать ничего достоверного, но весьма возможно, что рамны то же, что приречные жители.

Но не одни они жили на холмах по берегам Тибра. В древнейшем делении римского гражданства сохранились следы его происхождения из слияния трех, по-видимому первоначально самостоятельных округов — рамнов, тициев и луцеров, стало быть, из такого же синойкизма, из какого возникли в Аттике Афины. О глубокой древности такого тройного состава общины всего яснее свидетельствует тот факт, что римляне, в особенности в том, что касалось государственного права, постоянно употребляли вместо слов «делить» и «часть» слова «троить» (tribuere) и «треть» (tribus), а эти выражения подобно нашему слову «квартал» рано утратили свое первоначальное числовое значение. Еще после своего соединения в одно целое каждая из этих трех когда-то самостоятельных общин, а теперь отделов, владела одной третью общин земельной собственности и в том же размере участвовала как в ополчении граждан, так и в совете старшин. Точно так же, вероятно, таким разделением на три объясняется делимое на три число членов почти всех древнейших жреческих коллегий, как-то: коллегий святых девственниц, плясунов, земледельческого братства, волчьей гильдии и птицегадателей. Эти три элемента, на которые распадалось древнейшее римское гражданство, послужили поводом для самых нелепых догадок; неосновательное предположение, будто римская нация была смесью различных народов, находится в связи с такими догадками; оно старается прийти различными путями к заключению, что три великих италийских расы были составными частями древнего Рима, и превращает в массу этрусских, сабинских, эллинских и даже, к сожалению пеласгийских обломков такой народ, у которого язык, государственные учреждения и религия развились в таком чисто национальном духе, который редко встречается у других народов. Откладывая в сторону частью нелепые, частью необоснованные гипотезы, мы скажем в немногих словах все, что может быть сказано о национальности составных элементов самого древнего римского общинного устройства. Что рамны были одним из латинских племен, не подлежит сомнению, так как, давая новому римскому объединению свое имя, они вместе с тем определяли и национальность объединившихся отдельных общин. О происхождении луцеров можно сказать только то, что ничто не мешает и их отнести, подобно рамнам, к латинскому племени. Напротив того, второй из этих общин единогласно приписывается сабинское происхождение, а для этого мнения может служить подтверждением по меньшей мере сохранявшееся в братстве тициев предание, что при вступлении тициев в объединившуюся общину эта священническая коллегия была учреждена для охранения особых обрядов сабинского богослужения. Возможно, стало быть, что в очень отдаленные времена, когда племена латинское и сабельское еще не отличались одно от другого по языку и нравам так резко, как впоследствии отличались римляне от самнитов, какая-нибудь са-бельская община вступила в латинский окружной союз; это правдоподобно потому, что, по самым древним и достоверным преданиям, тиции постоянно удерживали первенство над рамнами, и стало быть, вступившие в общину тиции могли заставить древних рамнов подчиниться требованиям синойкизма. Во всяком случае тут также происходило смешение различных национальностей, но оно едва ли имело более глубокое влияние, чем, например, происшедшее несколькими столетиями позже переселение в Рим сабинского уроженца Атта Клауза или Аппия Клавдия вместе с его товарищами и клиентами. Как это принятие рода Клавдиев в среду римлян, так и более древнее принятие тициев в среду рамнов не дают права относить общину рамнов к числу таких, которые состояли из смеси различных народностей. За исключением, быть может, некоторых национальных установлений, перешедших в богослужебные обряды, в Риме незаметны никакие сабельские элементы. Для догадок этого рода нельзя найти решительно никаких подтверждений в латинском языке. Действительно, было бы более чем удивительно, если бы от включения только одной общины из племени, находившегося в самом близком племенном родстве с латинским, сколько-нибудь заметным образом нарушилось единство латинской национальности; при этом прежде всего не следует забывать того факта, что, в то время когда тиции получили постоянную оседлость рядом с рам-нами, не Рим, а Лациум служил основой для латинской национальности. Если новая трехчленная римская община и заключала в себе первоначально некоторую примесь сабельских элементов, она все-таки была тем же, чем была община рамнов, — частью латинской нации.

Задолго до того времени, когда на берегах Тибра возникло поселение, вышеупомянутые рамны, тиции и луцеры, вероятно, имели сначала порознь, а потом совокупно укрепленные убежища на римских холмах, а свои поля обрабатывали живя в окрестных деревнях. Дошедшим от этих древнейших времен преданием может считаться тот «волчий праздник», который справлялся на Па-латинском холме родом Квинктиев; это был праздник крестьян и пастухов, отличавшийся, как никакой другой, патриархальным простодушием своих незатейливых забав и, что замечательно, сохранившийся даже в христианском Риме долее всех других языческих празднеств. Из этих поселений впоследствии возник Рим. Об основании города в том собственном смысле этого слова, который усвоен народными сказаниями, конечно не может быть и речи: Рим был построен не в один день. Но стоит внимательного рассмотрения вопрос, каким путем Рим так рано достиг в Лациуме выдающегося политического значения, между тем как, судя по его географическому положению, следовало бы скорее ожидать противного. Местность, в которой находится Рим, и менее здорова и менее плодородна, чем местность большинства древних латинских городов. В ближайших окрестностях Рима плохо растут виноград и смоковница, и в них мало обильных источников, так как ни превосходный в других отношениях родник Камен, находившийся перед Капенскими воротами, ни тот Капитолийский источник, который был впоследствии открыт в Туллиануме, не отличались изобилием воды. К этому присоединяются частые разливы реки, у которой русло недостаточно покато, так что она не успевает изливать в море массы воды, стремительно ниспадающие с гор в дождливую пору, и потому затопляет и обращает в болота лежащие между холмами долины и низменности. Для поселенцев такая местность не имеет ничего привлекательного; еще в древние времена высказывалось мнение, что первые переселенцы не могли выбрать в столь благодатном краю такую нездоровую и неплодородную местность и что только необходимость или какая-нибудь другая особая причина должны были побудить их к основанию там города. Уже легенда сознавала странность такого предприятия: сказание об основании Рима аль-банскими выходцами под предводительством альбанских княжеских сыновей Ромула и Рема есть не что иное, как наивная попытка со стороны древней квазиистории объяснить странное возникновение города в столь неудобном месте и вместе с тем связать происхождение Рима с общей метрополией Лациума. История должна прежде всего отбросить такие басни, выдаваемые за настоящую историю, а в действительности принадлежащие к разряду не очень остроумных выдумок; но ей, быть может, удастся сделать еще один шаг вперед и, взвесив особые местные условия, высказать определенную догадку не об основании города, а о причинах его быстрого и поразительного развития и его исключительного положения в Лациуме.

Рассмотрим прежде всего древнейшие границы римской области. К востоку от нее находились города Антемны, Фидены, Цэнина, Габии, частью удаленные от ворот сервиева Рима менее чем на одну немецкую милю; стало быть, границы округов должны были находиться подле самых городских ворот. С южной стороны мы находим на расстоянии трех немецких миль от Рима могущественные общины Тускула и Альбы, поэтому римская городская область, как кажется, не могла заходить в этом направлении далее Клуилиева рва, находившегося в одной немецкой миле от Рима. Точно так же и в юго-западном направлении граница между Римом и Лавинием находилась у шестого милевого камня. Между тем как римская территория была заключена в самые тесные границы со стороны континента, она, напротив того, исстари свободно тянулась по обоим берегам Тибра в направлении к морю, не встречая на всем протяжении от Рима до морского берега ни какого-либо старинного центра другого округа, ни каких-либо следов старых округовых границ. Правда, народные сказания, которым известно происхождение чего бы то ни было, объясняют нам, что принадлежавшие римлянам на правом берегу Тибра «семь деревень» (septem pagi) и значительные соляные копи, находившиеся близ устьев реки, были отняты царем Ромулом у жителей города Вейи и что царь Анк возвел предмостное укрепление на правом берегу Тибра, на так называемом Янусовом холме (Janiculum), а на левом берегу построил римский Пирей — портовый город при «устье» (Ostia). Но тому, что владения на этрусском берегу уже в глубокой древности входили в состав римской области, служит более веским доказательством находившаяся у четвертого милевого камня впоследствии проложенной к гавани дороги роща богини плодородия (Dea Dia), где в древности справлялся праздник римских земледельцев и где издавна же находился центр римского земледельческого братства; действительно, именно там с незапамятных времен жил род Ромилиев, бесспорно самый знатный среди всех римских родов; в то время Яникул был частью самого города, а Остия была колонией граждан, т. е. городским предместьем. И это не могло быть простой случайностью. Тибр был природным торговым путем Лациума, а его устье у бедного удобными гаванями прибрежья неизбежно должно было служить якорной стоянкой для мореплавателей. Сверх того, Тибр с древнейших времен служил для латинского племени оборонительной линией для защиты от нападений северных соседей. В качестве складочного места для занимавшихся речною и морскою торговлею латинов и в качестве приморской пограничной крепости Лациума Рим представлял такие выгоды, каких нельзя было найти ни в каком другом месте: он соединял в себе преимущества крепкой позиции и непосредственной близости к реке, господствовал над обоими берегами этой реки вплоть до ее устья, занимал положение одинаково удобное и для лодочников, спускавшихся вниз по Тибру или по Анио, и для мореплавателей (так как морские суда были в ту пору небольших размеров), а от морских разбойников доставлял более надежное убежище, чем города, расположенные непосредственно на берегу моря. Что Рим был обязан если не своим возникновением, то своим значением этим торговым и стратегическим преимуществам, ясно видно по многим другим указаниями, гораздо более веским, чем данные сказаний, которым придан вид исторической истины. Отсюда происходят очень древние сношения с городом Цере, который был для Этрурии тем же, чем был Рим для Лациума, а впоследствии сделался ближайшим соседом Рима и его собратом по торговле; отсюда объясняются и необыкновенное значение моста через Тибр и вообще та важность, которую придавали в римской общине постройке мостов; отсюда же понятно, почему галера была городским гербом. Отсюда вела свое начало старинная римская портовая пошлина, которая исстари взималась в Остийской гавани только с того, что привозилось для продажи (promercale), а не с того, что привозилось собственниками груза для его личного потребления (usuarium), и которая, стало быть, в сущности была налогом на торговлю. Отсюда, если мы заглянем вперед, объясняется сравнительно раннее появление в Риме чеканной монеты и торговых договоров с заморскими государствами. В этом смысле Рим действительно мог быть тем, за что его выдают народные сказания, — скорее искусственно созданным, чем возникшим сам собою городом и скорее самым юным, чем самым старым из латинских городов. Не подлежит сомнению, что местность уже была отчасти обработана, и как на Альбанских горах, так и на многих других возвышенностях Кампании уже стояли укрепленные замки в то время, когда на берегах Тибра возник пограничный рынок латинов. О том, чем было вызвано основание Рима — решением ли латинской федерации, гениальной ли прозорливостью всеми забытого основателя города, или естественным развитием торговых сношений, — мы не в состоянии высказать даже простой догадки. Но к этому взгляду на Рим как на рынок Лациума примыкает другое соображение. На заре истории Рим противопоставляется союзу латинских общин как единый замкнутый город. Латинское обыкновение жить в незащищенных селениях и пользоваться общим укрепленным замком только для празднеств или для собраний или в случае опасности стало исчезать в римском округе, по всей вероятности, гораздо ранее, чем в каком-либо другом месте Лациума. Причиной этого было не то, что римлянин перестал сам заниматься своим крестьянским двором или считать свою усадьбу за свой родимый кров, а то, что нездоровый воздух Кампании заставлял его переселяться на городские холмы, где он находил больше прохлады и более здоровый воздух; рядом с этими крестьянами там, должно быть, исстари часто селилось также многочисленное неземледельческое население, состоявшее и из пришельцев, и из туземцев. Этим объясняется густота населения древней римской территории, которая заключала в себе самое большое 5,5 квадратных миль частью болотистой и песчаной почвы, а между тем уже по древнейшим городским уставам выставляла гражданское ополчение из 3 300 свободных мужчин и, стало быть, насчитывала по меньшей мере 10 тыс. свободных жителей. Но этого еще мало. Кто знает римлян и их историю, тому известно, что своеобразный характер их общественной и частной деятельности объясняется их городским и торговым бытом и что их противоположность остальным латинам и вообще италикам была преимущественно противоположностью горожан и крестьян. Впрочем, Рим не был таким же торговым городом, как Коринф или Карфаген, потому что Лациум, в сущности, земледельческая страна, а Рим и был и оставался прежде всего латинским городом. Но то, чем отличался Рим от множества других латинских городов, должно быть, без сомнения, приписано его торговому положению и обусловленному этим положением духу его гражданских учреждений. Так как Рим служил для латинских общин торговым складочным местом, понятно, что наряду с латинским сельским хозяйством и даже преимущественно перед ним там сильно и быстро развивалась городская жизнь, чем и была заложена основа для его особого положения. Гораздо интереснее и гораздо легче проследить это торговое и стратегическое развитие города Рима, чем браться за бесплодный химический анализ древних общин, которые и сами по себе незначительны и мало отличаются одна от другой. Это городское развитие мы можем распознать в некоторой мере по указаниям предания о постепенно возникавших вокруг Рима валах и укреплениях, сооружение которых, очевидно, шло рука об руку с превращением римского общинного быта в городской.

Первоначальная городская основа, из которой в течение столетий вырастал Рим, обнимала, по достоверным свидетельствам, только Палатин, который в более позднюю пору назывался также четырехугольным Римом (Roma quadrata), потому что Палатинский холм имеет форму правильного четырехугольника. Ворота и стены этого первоначального городского кольца были видны еще во времена империи; даже нам хорошо известно, где находились двое из этих ворот — Porta Roinana подле S.Giorgio in Velabro и Porta Mugionis подле арки Тита, а палатинскую стену описал по личному осмотру Тацит по крайней мере с тех ее сторон, которые обращены к Авентину и к Целию. Многочисленные следы указывают на то, что именно здесь находились центр и первоначальная основа городского поселения. На Палатине находился священный символ этой основы — так называемая «священная яма» (mundus), куда каждый из первых поселенцев клал запасы всего, что нужно в домашней жизни, и, сверх того, комок дорогой ему родной земли. Кроме того, там находилось здание, в котором собирались все курии — каждая у своего собственного очага — для богослужения и для других целей (curiae veteres). Там же находилось здание, в котором собирались «скакуны» (curia salioruin) и в котором хранились в то же время священные щиты Марса, святилище «волков» (lupercal) и жилище юпитерова жреца. На этом холме и подле него сосредоточивались все народные сказания об основании города; там представлялись взорам верующих в эти сказания: покрытое соломой жилище Ромула, пастушья хижина его приемного отца Фаустула, священная смоковница, к которой был прибит волнами короб с двумя близнецами, кизиловое дерево, которое выросло из древка копья, брошенного в городскую стену основателем города с Авентинского холма через лощину цирка, и другие такого же рода святыни. О храмах в настоящем смысле этого слова еще не имели понятия в ту пору, а потому и на Палатине не могло быть остатков от таких памятников древности. Но центры общинных сборищ не оставили после себя никаких следов по той причине, что были рано перенесены оттуда в другие места; можно только догадываться, что открытое место вокруг священной ямы (mundus), впоследствии названное площадью Аполлона, было самым древним сборным пунктом граждан и сената, а на поставленных над ним подмостках устраивались древнейшие пиршества римской общины. Напротив того, в «празднестве семи холмов» (septimontium) сохранилось воспоминание о более обширном поселении, постепенно образовавшемся вокруг Палатина; там появились одни вслед за другими новые предместья, из которых каждое было обнесено особой, хотя и не очень крепкой, оградой и примыкало к первоначальной городской стене Палатина точно так, как в топях к главной плотине примыкают другие, второстепенные. В число «семи холмов» входили: сам Палатин; Цермал — склон Палатина к той низменности (velabrum), которая тянется по направлению к реке между Палатином и Капитолием; Велия — хребет холма, соединяющий Палатин с Эсквилином и впоследствии почти совершенно застроенный императорами; Фагутал, Оппий и Циспий — три возвышенности Эсквилина; наконец Сукуза, или Субура, — крепость, заложенная ниже S. Pietro in Vincolis, на седловине между Эсквилином и Квириналом и вне земляного вала, защищавшего новый город на Каринах. По этим, очевидно, постепенно возникавшим пристройкам можно до некоторой степени ясно проследить самую древнюю историю палатинского Рима, в особенности если иметь при этом в виду сервиево разделение Рима на кварталы, основанное на этом более древнем разделении города на части. Палатин был первоначальным центром римской общины — самой древней и первоначально единственной ее оградой; городское поселение возникло в Риме, как и повсюду, не внутри замка, а под его стенами; оттого-то самые древние из известных нам поселений, впоследствии составлявшие в сервиевом разделении города кварталы первый и второй, были расположены вокруг Палатина. Примером этого могут служить поселение, образовавшееся на склоне Цермала к Тускской дороге (в названии которой, вероятно, сохранилось воспоминание об оживленных торговых сношениях между церитами и римлянами, существовавших еще в ту пору, когда город занимал один Палатинский холм), и поселение на Велии; эти два пригорода впоследствии образовали в сервиевом городе вместе с крепостным холмом один квартал. В состав позднейшего второго квартала входили: предместье на Делийском холме, вероятно занимавшее лишь самый внешний выступ этого холма над Колизеем; предместье на Каринах, т. е. на том возвышении, которое образует склон Эсквилина к Палатину; наконец долина и передовое укрепление Субуры, от которой и весь квартал получил свое название. Эти два квартала и составляли первоначальный город, а его Субуранский квартал, тянувшийся под крепостным холмом примерно от арки Константина до S. Pietro in Vincolis и по лежащей внизу долине, был, как кажется, более значительным и, быть может, более древним, чем поселения, включенные Сервием в Палатинский округ, так как первый предшествует второму в списке кварталов. Замечательным памятником противоположности этих двух частей города служит один из самых древних священных обычаев позднейшего Рима, заключавшийся в том, что на Марсовом поле ежегодно приносили в жертву октябрьского коня: жители Субуры до очень поздней поры состязались на этом празднике с жителями священной улицы из-за лошадиной головы, и, смотря по тому, на какой стороне оставалась победа, эту голову прибивали гвоздями или к Мамилиевой башне (местонахождение которой неизвестно) в Субуре, или к царскому дому у подножья Палатина. В этом случае обе половины древнего города состязались между собою на равных правах. Стало быть, Эсквилии, название которых в сущности делало излишним употребление слова Карины, были на самом деле тем, чем назывались, т. е. внешними постройками (exquiliae подобно inquilinus от colere), или городским предместьем; при позднейшем разделении города они вошли в состав третьего квартала, который всегда считался менее значительным, чем субуранский и палатинский. Быть может, и другие соседние высоты, как например Капитолий и Авентин, были также заняты общиной семи холмов; это видно главным образом из того, что уже в ту пору существовал (чему служит вполне достаточным доказательством одно существование понтификальной коллегии) тот «мост на сваях» (pons sublicius), для которого служил естественным мостовым устоем тибрский остров; не следует оставлять без внимания и тот факт, что мостовое укрепление находилось на этрусском берегу, на возвышении Яникула; но община не включала этих мест в кольцо своих укреплений. Сохранившееся до поздней поры в богослужебном уставе правило, что мост должен быть сложен без железа, из одного дерева, очевидно имело первоначально ту практическую цель, что требовался летучий мост, который можно было во всякое время легко сломать или сжечь; отсюда видно, как долго римская община не могла рассчитывать на вполне обеспеченное и непрерывное обладание речной переправой. Мы не имеем никаких указаний на какую-либо связь между этими постепенно выраставшими городскими поселениями и теми тремя общинами, на которые римская община в государственно-правовом отношении распадалась с незапамятных времен. Так как рамны, тиции и луцеры, по-видимому, первоначально были самостоятельными общинами, то следует полагать, что каждая из них первоначально селилась самостоятельно. Но на семи холмах они конечно не отделялись одна от другой особыми оградами, а все, что было на этот счет выдумано в старину или в новое время, должно быть отвергнуто разумным исследователем наряду с забавными сказками о Тарпейской скале и о битве на Палатинском холме. Скорее можно предположить, что оба квартала древнейшего города — Субура и Палатин, равно как тот квартал, который состоял из предместий, были разделены на три части между рамнами, тициями и луцерами; с этим можно было бы поставить в связь и тот факт, что в субуранской и палатинской частях города, равно как во всех позже образовавшихся его кварталах, находилось по три пары Аргейских храмов. Палатинский семихолмный город, быть может, имел свою историю, но до нас не дошло о нем никаких других сведений, кроме только того, что он действительно существовал. Но подобно тому как падающие с деревьев листья подготовляют почву к новой весне, хотя за их падением и не следит человеческий глаз, так и этот исчезнувший семихолмный город подготовил почву для исторического Рима.

Но не один палатинский город издревле занимал то пространство, которое было впоследствии обнесено сервиевыми стенами; в непосредственном с ним соседстве стоял насупротив другой город — на Квиринале. «Древний замок» (Capitolium vetus) со святилищами Юпитера, Юноны и Минервы и с тем храмом богини «верного слова», в котором публично выставлялись государственные договоры, был ясным прототипом позднейшего Капитолия с его храмами в честь Юпитера, Юноны и Минервы и с его храмом римской «Верности», также игравшим роль дипломатического архива; этот замок служил бесспорным доказательством того, что и Квиринал когда-то был центром самостоятельной общины. То же видно из поклонения Марсу и на Палатине и на Квиринале, так как Марс был первообразом воина и самым древним высшим божеством италийских гражданских общин. С этим находится в связи и то, что служившие Марсу два очень древних братства — «скакунов» (Salii) и «волков» (Luperci) — существовали в позднейшем Риме в двойном комплекте так, что рядом с палатинскими скакунами существовали скакуны квиринальские, а рядом с квинктийскими волками Палатина — фабиева волчья гильдия, святилище которой находилось, по всей вероятности, на Квиринале. Все эти указания вески сами по себе, но приобретают еще более важное значение, если мы припомним, что в точности известная нам окружность палатинского семихолмного города не вмещала в себе Квиринала и что в сервиевом Риме, который состоял из трех первых кварталов, соответствовавших прежнему объему палатинского города, был впоследствии сформирован четвертый квартал из Квиринала и из соседнего с ним Виминала. Отсюда объясняется и цель, для которой было возведено внешнее укрепление Су буры за городской стеной, в долине между Эсквилином и Квириналом: тут соприкасались границы двух территорий, и поселившиеся на этой низменности палатинцы нашли нужным построить тут крепость для защиты от обитателей Квиринала. Наконец не исчезло также и то название, которым жители Квиринала отличались от своих палатинских соседей. Палатинский город назывался городом «семи гор», и название его жителей происходило от слова гора (montani), под которым разумели преимущественно Палатин, но также и другие принадлежавшие к нему высоты; напротив того, вершина Квиринала (которая была не только не ниже вершины Палатина, но даже немного выше) вместе с принадлежавшим к ней Виминалом никогда не называлась иначе как холмом (collis); даже в актах, относящихся к религиозной области, Квиринал нередко называется просто «холмом», без прибавления какого-либо объяснительного слова. Точно так же и ворота при спуске с этой возвышенности обыкновенно называются воротами у холма (porta collina), живущие там священнослужители Марса — священнослужителями с холма (salii collini) в отличие от палатинских (salii Palatini), а образовавшийся из этого округа четвертый сервиев квартал — кварталом на холме (tribus collina). Название «римляне», под которым первоначально разумели всех жителей той местности, могло быть усвоено как жителями холмов, так и обитателями горы, и первые из них могли называться римлянами на холмах (Roman! collini). Нет ничего невозможного в том, что между жителями двух соседних городов существовало и племенное различие; но мы не имеем достаточных оснований, для того чтобы признать основанную на Квиринале общину за иноплеменную, точно так же как не имеем основания признать иноплеменной какую-либо из общин, основанных на латинской территории.

Итак, жившие на Палатине нагорные римляне и жившие на Квиринале римляне с холмов стояли в ту пору во главе римского общинного устройства, составляя две отдельных общины, которые без сомнения часто враждовали между собою и в этом отношении имели некоторое сходство с теперешними римскими монтиджанами и трастеверинами. Что семигорная община исстари была могущественнее квиринальской, надежно доказывается и более широкими размерами ее новостроек и предместий и тем второстепенным положением, которым прежние римляне с холмов принуждены были довольствоваться в позднейшем сервиевом городском устройстве. Но и внутри палатинского города едва ли успели вполне объединяться его различные составные части. О том, как Субура и Палатин ежегодно состязались между собою из-за лошадиной головы, уже было упомянуто ранее; но и обитатели каждой возвышенности, даже члены каждой курии (в ту пору еще не было общего городского очага, а очаги у каждой курии были особые, хотя и стояли один подле другого), вероятно, сильнее сознавали свою обособленность, чем свое единство, так что Рим был скорее совокупностью городских поселений, чем цельным городом. По многим следам можно полагать, что даже жилища древних могущественных фамилий были укреплены так, что были способны защищаться от нападений, и, стало быть, нуждались в защите. Величественная стена, постройка которой приписывается царю Сервию Туллию, впервые окружила одной оградой не только два города, стоявшие на Палатине и на Квиринале, но и не входившие в черту этих городов возвышенности Капитолия и Авентина, и таким образом был создан новый Рим, Рим мировой истории. Но прежде чем столь грандиозное предприятие могло быть выполнено, должно было совершенно измениться положение Рима среди всего окрестного населения. В древнейшую эпоху истории латинского племени, когда торговые сношения отсутствуют и не совершается никаких событий, землепашец — житель семи римских холмов — ничем не отличался от землепашца любой другой части территории, занимаемой латинским племенем. Единственным зачатком более прочных поселений являлись тогда укрепленные убежища на вершинах гор, в обычное время пустовавшие. В более позднюю эпоху — эпоху расцвета города, раскинувшегося на Палатине и внутри «семи оград», — происходило освоение римской общиной устьев Тибра. В этот именно период латинское племя выходит на путь оживления торговых сношений и развития городской культуры, особенно в самом Риме. Эта эпоха отмечена также укреплением политических связей как внутри отдельных государств, так и в Латинском союзе в целом. Создание же единого крупного города — появление укреплений царя Сервия — соответствует той эпохе, когда город Рим начал свою борьбу за господство в Латинском союзе и в конце концов вышел из этой борьбы победителем.

Первоначальный строй Рима. Царь
 

http://www.world-history.ru/countries_about/122.html

Как элементами государства служили роды, основанные на семье, так и форма государственного устройства была как в частностях, так и в целом подражанием семейной. Сама природа дает семейству отца, с которым и начинается и кончается его существование. Но в народной общине, существованию которой не предвидится конца, такого естественного главы нет, и по крайней мере его не было в римской общине, которая состояла из свободных и равных между собою земледельцев по божией милости и не могла похвалиться никакою знатью. Поэтому кто-нибудь из ее среды становился ее царем (rex) и господином в доме римской общины. В более позднюю пору в его жилище или поблизости помещались вечно пылавший очаг и плотно запертая кладовая общины, римская Веста и римские Пенаты; таким образом, во всем, что принадлежало к этому высшему дому, наглядно выражалось единство всего Рима. Вступление царя в должность совершалось по закону немедленно вслед за освобождением этой должности и вслед за избранием преемника умершему царю. Но обязанность полного повиновения царю ложилась на общину только с той минуты, как царь созывал способных носить оружие свободных людей и формально принимал их в свое подданство. После того он имел в общине совершенно такую же власть, какая принадлежала в доме отцу семейства, и подобно этому последнему властвовал до конца своей жизни. Он имел дело с богами общины, которых вопрошал и умилостивлял (auspicia publica); он же назначал всех жрецов и жриц. Договоры, которые он заключал от имени общины с иноземцами, были обязательны для всего народа, хотя в других случаях ни для какого члена общины не считался обязательным договор, заключенный с лицом, не принадлежавшим к этой общине. Его власть (imperium) была всемогуща и в мирных делах и в военных; оттого-то повсюду, где он появлялся в своем официальном звании, впереди него шли вестники (lictores от licere — приглашать) с секирами и прутьями. Он один имел право обращаться к гражданам с публичною речью, и в его руках находились ключи от общинного казнохранилища. Ему, точно так же как и отцу семейства, принадлежало право наказывать и отправлять правосудие. Он налагал исправительные наказания, а именно палочные удары, за нарушение обязанностей военной службы. Он был судьею по всем гражданским и уголовным делам и мог безусловно отнимать и жизнь и свободу, так что по его приказанию гражданин мог быть отдан своему согражданину в качестве раба и даже мог быть продан в действительное рабство — стало быть, в чужие края; после того как он постановлял смертный приговор, он мог дозволять обращение к народу с просьбой о помиловании, но не был к тому обязан. Он собирал народ на войну и начальствовал над армией, но он также был обязан лично являться на место пожара, когда били в набат. Как отец семейства был не просто самым властным лицом в доме, но и единственным властелином в нем, так и царь был не просто первым, но и единственным властелином в государстве; он мог составлять коллегии специалистов из лиц, специально изучивших религиозные или общественные узаконения, и обращаться к ним за советами; чтобы облегчить себе бремя верховной власти, он мог возлагать на других некоторые из своих обязанностей, как например сношения правительства с гражданами, командование армией во время войны, разрешение менее важных тяжебных дел, расследование преступлений, а когда он был вынужден отлучиться из городского округа, мог оставлять там градоначальника (praefectus urbi) с неограниченными правами наместника; но всякая должностная власть при царской власти проистекала из этой последней, и каждое должностное лицо находилось при должности только по воле царя и пока это было ему угодно. Вообще должностные лица древнейшей эпохи, как временный градоначальник, так и начальники отрядов (tribuni от tribus — часть) пехоты (milites) и конницы (celeres), были не кем иным, как уполномоченными царя, но ни в коем случае не магистратами в позднейшем смысле этого слова. Царская власть не имела никаких внешних правовых ограничений и не могла их иметь: глава общины так же мало был подсуден суду общины, как и глава дома у себя в доме. Его власть прекращалась только с его смертью. Избрание нового царя зависело от совета старейшин, к которому переходила власть на время междуцарствия (interregnum). Гражданство принимало формальное участие в избрании царя только после того, как он был назначен; юридически царская власть исходила из никогда не умиравшей коллегии отцов (patres), которая возводила нового царя в его пожизненное звание через посредство временного носителя царской власти. Таким образом, “высокое благословение богов, под которым был основан славный Рим”, переходило в непрерывной последовательности от первого носителя царского звания к его преемникам, и единство государства сохранялось неизменным, несмотря на перемену повелителей. Это единство римского народа, наглядно изображавшееся в религиозной области римским Дионисом, юридически олицетворялось в царе, которому даны все атрибуты высшего божества. Колесница даже внутри города, где все обыкновенно ходили пешком, жезл из слоновой кости с орлом, румяна на лице, золотой венок из дубовых листьев — таковы были знаки отличия как римского бога, так и римского царя. Но было бы большой ошибкой считать римское государственное устройство за теократию; понятия о боге и о царе никогда не сливались у италиков так, как они сливались у египтян и у восточных народов. Царь не был для народа богом, а скорее был собственником государства. Поэтому мы и не находим у римлян понятия об особой божьей благодати, ниспосланной на один род, или о какой-либо таинственной волшебной силе, благодаря которой царь считался бы созданным из иного материала, чем другие люди; знатное происхождение и родство с прежними правителями считались рекомендацией, но не были необходимым условием; напротив того, каждый здоровый душой и телом совершеннолетний римлянин мог по праву достигнуть царского звания3. Стало быть, царь был не более как обыкновенный гражданин, поставленный во главе равных ему, как землевладелец над земледельцами или воин над воинами за свои заслуги или благодаря удаче, но главным образом потому, что в каждом доме должен быть только один властелин. Как сын беспрекословно повиновался отцу, хотя и не считал себя ниже своего отца, так и гражданин подчинялся властелину, не считая его за более совершенное существо. В этом и заключалось нравственное и фактическое ограничение царской власти. Конечно, царь мог совершать много несправедливостей без прямого нарушения законов страны; он мог уменьшать ту долю добычи, на которую имели право его соратники, мог налагать слишком тяжелые барщинные работы или посягать на собственность граждан путем разных поборов; но, когда он это делал, он забывал, что его могущество исходит не от бога, а с божьего соизволения от народа, которому он служил представителем, а кто же защитил бы его в том случае, если бы этот народ забыл о принесенной ему присяге? Правовое ограничение царской власти заключалось в том, что царь был уполномочен только применять законы, а не изменять их и что всякое уклонение от закона предварительно должно было быть одобрено народным собранием и советом старшин или же оно считалось таким ничтожным и тираническим с его стороны деянием, которое не могло иметь никаких законных последствий. Стало быть, и в нравственном отношении, и в юридическом римская царская власть была в самом своем основании отлична от теперешнего самодержавия, и в современной жизни нет ничего похожего ни на римский дом, ни на римское государство.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994

Первоначальный строй Рима. Римская семья
 

http://www.world-history.ru/countries_about/123.html

Отец и мать, сыновья и дочери, двор и жилища, слуги и утварь - вот те естественные элементы, из которых слагается домашний быт повсюду, где полигамия не уничтожила настоящего значения матери семейства. Способные к более высокой культуре народы расходятся между собой в том, что сознают и регулируют эти естественные различия то поверхностнее, то глубже, то преимущественно с их нравственной стороны, то преимущественно с их юридической стороны, но ни один из них не может равняться с римлянами в ясном и неумолимо строгом проведении тех юридических основ, которые намечены самой природой.

Семья, т.е. достигший за смертью отца полноправности свободный мужчина вместе с женой, которую торжественно сочетали с ним священнослужители для совместного пользования водой и огнем путем принесения в жертву хлеба с солью (confarreatio), также их сыновья и сыновья их сыновей вместе со своими законными женами, их незамужние дочери и дочери их сыновей, равно как все принадлежащее кому-либо из них имущество, - было одним нераздельным целым, в которое не входили только дети дочерей, так как если эти дети были прижиты в браке, то принадлежали к семейству мужа, если же были прижиты вне брака, то не принадлежали ни к какому семейству. Собственный дом и дети являлись для римского гражданина целью и сутью жизни. Смерть не считалась несчастьем, потому что она неизбежна, но вымирание семейства или тем более вымирание целого рода считалось бедствием даже для общины, которая поэтому исстари доставляла бездетным людям возможность избегать такого горя посредством законного усыновления чужих детей. Римская семья исстари носила в себе условия высшей культуры благодаря тому, что взаимное положение ее членов было основано на нравственных началах. Главой семьи мог быть только мужчина; хотя женщина и не отставала от мужчины в том, что касалось приобретения собственности и денег (дочь получала одинаковую долю наследства с братьями, мать - одинаковую долю наследства с детьми), но она всегда и неизбежно принадлежала дому, а не общине и в этом доме также неизбежно находилась в подчинении: дочь подчинялась отцу, жена - мужу1, лишившаяся отца незамужняя женщина - своим ближайшим родственникам мужского пола и этим родственникам, а не царю была при случае подсудна. Но внутри дома жена была не служанкой, а госпожой. Освобожденная от перемалывания зернового хлеба и кухонной стряпни, которые, по римским понятиям, были делом челяди, она посвящала себя только надзору за служанками и своему веретену, которое было для женщины тем же, чем был плуг для мужчины2. Римский народ так же цельно и глубоко сознавал нравственные обязанности родителей к детям и считал преступным того отца, который не заботился о своих детях или развращал их, или даже только растрачивал им во вред свое состояние. Но в правовом отношении семьей безусловно руководила и управляла всемогущая воля отца семейства (pater familias). Перед ним было бесправно все, что входит в сферу домашнего быта: вол и невольник и нисколько не менее жена и дети. Как девушка становится законною женою мужчины по его свободному выбору, так точно от его свободной воли зависит воспитывать или не воспитывать детей, которых родит ему жена. Это воззрение не вытекает из равнодушия к семейству, напротив того, римский народ был проникнут глубоким и искренним убеждением, что обзаводиться своим домом и производить на свет детей - нравственная обязанность и гражданский долг. Едва ли не единственным примером пособия, выдававшегося в Риме на общинный счет, было то постановление, что отец, у которого родилась тройня, имел право на вспомоществование; а как смотрели римляне на тех, кто бросал своих детей немедленно после их рождения, видно из того, что было запрещено бросать сыновей, за исключением родившихся уродами, и в крайнем случае лишь первую дочь. Но как бы ни казалось вредным для общества бросание только что родившихся детей, это запрещение скоро превратилось из угрозы наказания в угрозу религиозного проклятия, так как прежде всего существовало правило, что отец - неограниченный властелин в своем доме. Отец семейства не только держал всех домашних в самом строгом повиновении, но также имел право и был обязан чинить над ними суд и расправу и по своему усмотрению подвергать их телесным наказаниям и смертной казни. Взрослый сын мог завести свое особое хозяйство или, как выражались римляне, получить от отца в собственность “свой скот” (peculium), но по закону все, что приобреталось членами семьи, собственным ли трудом или в виде подарка от постороннего лица, в отцовском доме или в своем собственном, составляло собственность отца, и, пока отец был жив, подчиненное ему лицо не могло приобретать собственности и потому не могло ничего отчуждать иначе как по поручению отца и никогда не могло получать никакого наследства. В этом отношении жена и дети стояли совершенно в одном ряду с рабами, которым также нередко дозволялось обзаводиться собственным хозяйством и которые также могли отчуждать по поручению господина. Отец даже мог передавать постороннему лицу в собственность как своего раба, так и своего сына; если покупатель был чужеземец, то проданный ему сын становился его рабом, если же он был римлянин, то этот сын по крайней мере заменял ему раба, так как римлянин не мог быть рабом другого римлянина. Власть отца и мужа была ограничена только тем, что некоторые из самых возмутительных ее злоупотреблений подвергались как установленному законом наказанию, так и религиозному проклятию; так, например, кроме упомянутого ранее ограничения отцовского права бросать новорожденных детей наказание угрожало тому, кто продавал свою законную жену или своего женатого сына, а семейным обычаем было установлено, что при отправлении домашнего правосудия отец и в особенности муж не могли выносить обвинительного приговора над своими детьми и над своей женой, не посоветовавшись предварительно как со своим ближайшими кровными родственниками, так и с родственниками своей жены. Но этот обычай не был правовым ограничением отцовской власти, так как призванные к участию в домашнем суде кровные родственники не разделяли судейских прав отца семейства, а только служили ему советниками. Власть главы семейства не только была по своей сущности неограниченной и неответственной ни перед кем на земле, но пока этот владыка дома был жив, она также была неизменной и несокрушимой. По греческим законам, точно так же как и по германским, взрослый и фактически самостоятельный сын считался и юридически независимым от своего отца; но власть римского отца семейства при его жизни не могли уничтожить ни его преклонные лета, ни его безумие, ни даже его собственная свободная воля. Могла только произойти замена одного властелина другим, так как ребенок мог перейти путем усыновления под власть другого отца, а вступившая в законный брак дочь переходила из-под власти отца под власть мужа, переходила от отцовского рода и из-под охраны богов отца в род мужа и под охрану его богов, поступая в такую же зависимость от мужа, в какой прежде находилась от отца. По римскому праву, рабу было легче освободиться из-под власти господина, чем сыну из-под власти отца. Освобождение первого было дозволено еще в раннюю пору и сопровождалось исполнением несложных формальностей, а освобождение второго сделалось возможным лишь гораздо позднее и притом далеким окольным путем. Даже в случае, если господин продал своего раба или отец своего сына, а покупатель отпустил того или другого на волю, раб получал свободу, а сын снова поступал под отцовскую власть. Таким образом, вследствие неумолимой последовательности, с которою римляне обставили власть отца и мужа, эта власть превратилась в настоящее право собственности. Однако, несмотря на то, что власть отца семейства над женою и детьми имела большое сходство с его властью над рабами и над домашним скотом, члены семьи все-таки резко отличались от семейной собственности не только фактически, но и юридически. Кроме того что власть главы семейства была действительной только внутри дома, она была сама по себе преходящей и имела в некоторой мере представительный характер. Жена и дети существовали не исключительно для отца семейства, как собственность существует только для собственника и как в деспотическом государстве подданные существуют только для монарха; они, правда, также были предметом права, но они вместе с тем имели и свои собственные права — были лицами, а не вещами. Только их права оставались без практического применения, потому что для единства семьи было необходимо, чтобы она управлялась только одним представителем. Но, когда глава семейства умирал, сыновья становились само собой во главе своих семейств и в свою очередь получали над женами, детьми и имуществом такие же права, какие имел над ними самими их отец. Юридическое же положение раба нисколько не изменялось вследствие смерти его господина.

Единство семьи было так крепко, что даже смерть главы не вполне его уничтожала. Потомки, сделавшиеся самостоятельными вследствие этой смерти, все-таки считали себя во многих отношениях за одно целое; это обнаруживалось в порядке наследования и во многих других случаях, в особенности при установлении положения вдовы и незамужних дочерей. Так как по самым древним римским понятиям женщина была неспособна пользоваться властью ни над другими, ни над самой собою, то власть над нею или — по более мягкому выражению — опека (tutela) над нею по-прежнему принадлежала ее семье и переходила от умершего главы семейства к ближайшим членам семьи мужского пола, т.е. власть над матерью переходила к ее сыновьям, власть над сестрами — к их братьям. Таким образом, раз основанная семья не переставала существовать до тех пор, пока не вымирало мужское потомство ее основателя. Но связь одного поколения с другим конечно мало-помалу ослабевала, и в конце концов даже становилось невозможным доказать первоначальное единство их происхождения. На этом и только на этом основано отличие семьи от рода или, по римскому выражению, агнатов от родичей. Под этими обоими выражениями разумеется мужская линия. Но семья заключает в себе тех только индивидов, которые в состоянии доказать свое происхождение от одного общего родоначальника, восходя от одного поколения к другому, а род заключает в себе и тех, кто в состоянии доказать только свое происхождение от одного общего предка, но не в состоянии в точности указать всех промежуточных членов рода и, стало быть, степени родства. Это очень ясно выражается в римских именах, как например когда говорится: “Квинт, сын Квинта, внук Квинта и так далее... Квинтиев”; здесь семейная связь сохраняется, пока каждый из восходящих членов семейства обозначается отдельно, а с той минуты, как она прерывается, ее дополняет род, т.е. происхождение от одного общего предка, оставившего всем своим потомкам в наследство название детей Квинта.

К этим крепко замкнутым и соединенным под властью одного господина семьям или же к происшедшим от их разложения семейным и родовым единицам также принадлежали и другие люди — не гости, т.е. не члены других однородных обществ, временно пребывавшие в чужом доме, и не рабы, считавшиеся по закону не членами семейства, а его собственностью, но люди не менее зависимые (clientes от cluere), т.е. такие, которые, не будучи свободными гражданами какой-либо общины, тем не менее живут в общине и пользуются свободой благодаря чьему-либо покровительству. Сюда принадлежали частью люди, покинувшие свою родину и нашедшие убежище у какого-нибудь иноземного покровителя, частью те рабы, по отношению к которым их господин временно отказался от пользования своими правами и которым он даровал фактическую свободу. Эти отношения в их своеобразии не были такими же строго юридическими, как отношения к гостю; клиент оставался несвободным человеком, для которого неволя смягчалась данным ему честным словом и обычаями. Оттого-то домашние клиенты и составляли вместе с настоящими рабами домашнюю челядь (familia), зависевшую от произвола гражданина (patronus или patricius), оттого-то самые древние постановления предоставляли гражданину право отбирать имущество клиента частью или сполна, в случае надобности снова обращать клиента в рабство и даже наказывать его смертью; фактическое же различие между рабом и клиентом состояло в том, что этими правами господина не так легко было пользоваться во всем их объеме в отношении клиентов, как в отношении настоящих рабов, и что, с другой стороны, нравственная обязанность господина заботиться о его собственных людях и быть их заступником получила более важное значение по отношению к клиентам (фактически поставленным в положение более свободных людей), нежели по отношению к рабам. Фактическая свобода клиента должна была близко подходить к юридической, в особенности в том случае, когда отношения между клиентом и его патроном не прерывались в течение нескольких поколений: в самом деле, если отпустивший на волю и отпущенник оба умерли, то было бы вопиющей несправедливостью, если бы потомки первого потребовали права собственности над потомками второго. Таким образом, даже в доме римского отца семейства образовался особый круг зависимых свободных людей, которые отличались от рабов так же, как и от равноправных членов рода.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994
________________________________________

Первоначальный строй Рима. Гражданская община
 

http://www.world-history.ru/countries_about/124.html

Разделение гражданского населения было основано на попечительстве (curia конечно одного происхождения с curare — община coerare, koiranow); десять попечительств составляли общину; каждое попечительство выставляло сто пехотинцев (отсюда mil-es, как equ-es — тысячный), десять всадников и десять советников. В соединенных общинах каждая из них естественно являлась частью (tribus) целой общины (на умбрском и оскском языках — tota), и основная цифра внутреннего деления повторялась столько раз, сколько было таких частей. Хотя это деление первоначально относилось к личному составу гражданства, но оно также применялось к поземельной собственности в той мере, в какой эта собственность была вообще раздроблена. Не подлежит сомнению, что кроме такого разделения на части существовали и куриальные участки, так как в числе тех немногих, дошедших до нас по преданию названий курий, которые, по-видимому, были родовыми, как например Faucia, встречаются и местные, как например Veliensis; каждая из последних в эти древнейшие времена общинного землевладения охватывала известное число родовых участков, о которых уже говорилось ранее. Эта организация встречается в самом простом своем виде в тех латинских или гражданских общинах, которые возникли под римским влиянием в более позднюю пору; в каждой из этих общин было по сто советников (centumviri). Те же нормы встречаются и в древнейших преданиях о том, что в разделенном на три части Риме было тридцать курий, триста всадников, триста сенаторов, три тысячи домов и столько же пехотных солдат.

Нет ничего более достоверного, чем то, что эта древнейшая форма государственного устройства возникла не в Риме, а была исконным учреждением у всех латинов, быть может, даже до их разделения на племена. Достойная в подобных вопросах доверия римская конституционная традиция, у которой известно происхождение всех других делений гражданства, считала, что только куриальное деление возникло вместе с возникновением города; вполне согласуется с этим и то, что куриальная организация существовала не в одном Риме, а по открытой недавно схеме латинского общинного устройства была существенною принадлежностью латинского городского права. Основой этой схемы было и оставалось разделение на курии. Что “части” не имели в ней существенного значения, видно уже из того, что как их существование, так и их число были случайными; там, где они встречались, они, конечно, могли иметь только то значение, что в них сохранялось воспоминание о той эпохе, когда каждая из этих частей еще составляла особое целое5. Из преданий вовсе не видно, чтобы отдельная часть имела особое начальство и особые сходки, и очень вероятно, что в интересе единства общины вошедшим в ее состав частям никогда ничего подобного не предоставлялось. Даже в армии, хотя пехота имела столько же пар начальников, сколько было в общине частей, каждая из этих пар военных трибунов не начальствовала над ополчением одной только трибы, но как каждый из этих военных трибунов в отдельности, так и все они вместе взятые начальствовали над всей пехотой. Роды были разделены между отдельными куриями. Границы рода и дома устанавливаются природой. О том, что законодательная власть могла вводить в этой сфере изменения, могла разделять многочисленный род на части и считать его за два рода, или же соединять несколько немногочисленных родов в один и точно таким же образом уменьшать или увеличивать число и самых семейств, — об этом в римском предании не сохранилось никаких известий; во всяком случае это происходило в столь ограниченных формах, что основной родственный характер рода от этого не менялся. Поэтому нельзя считать, что число родов и тем менее число домов было юридически фиксировано. Если курия должна была выставлять сто пехотинцев и десять всадников, то из преданий не видно и само по себе неправдоподобно, чтобы из каждого рода брали по одному всаднику, а из каждого дома по одному пехотинцу. В этом древнейшем государственном организме единственными деятельными членами являются курии, которые были в числе десяти, а там, где община состояла из нескольких частей, в числе десяти на каждую часть. Такое попечительство представляло действительное корпоративное единство, члены которого собирались по меньшей мере на общие торжества; во главе каждого из этих попечительств стоял особый попечитель (curio), и каждое из них имело особого жреца (flamen curialis); без сомнения, также по куриям производились наборы рекрутов и взимание повинностей, на сходках граждане собирались и подавали голоса также по куриям. Однако этот порядок не мог быть введен ради голосования, так как в противном случае наверное установили бы нечетное число частей.

В противоположность резкому различию между гражданами и негражданами внутри самого гражданства существовала полная равноправность. Едва ли найдется какой-либо другой народ, у которого эти два принципа были проведены с такою же беспощадной последовательностью, как у римлян. Резкое различие граждан и неграждан, как кажется, ни в чем не выказалось у римлян так наглядно, как в практическом применении очень древних постановлений о почетном гражданстве, первоначально имевших целью сгладить это различие. Когда иноземец был по приговору общины принят в среду граждан, он мог или отказаться от своих прежних прав гражданина и вполне вступить в число членов новой общины или же присоединить к своему прежнему праву гражданства вновь приобретенное. Так было в самые древние времена и так всегда было в Элладе, где в более позднюю пору одно и то же лицо нередко бывало одновременно гражданином нескольких общин. Но более сильно развитое в Лациуме сознание общинной самостоятельности не допускало, чтобы одно и то же лицо могло быть одновременно гражданином двух общин, и потому — в том случае, когда вновь избранный гражданин не желал отказываться от своих прежних прав, — право номинального почетного гражданства имело значение лишь дружеского гостеприимства и покровительства, которые уже оказывались издавна даже иноземцам. Но с этими упорными усилиями римской гражданской общины огородить себя извне шло рука об руку безусловное устранение всякой неравноправности между ее членами. Уже ранее было упомянуто о том, что та неравноправность, которая существовала внутри семейства и, конечно, не могла быть устранена, по меньшей мере игнорировалась общиной и что тот, кто в качестве сына находился в безусловной зависимости от своего отца, мог сделаться его повелителем в качестве гражданина. Но сословных преимуществ вовсе не было, а тем, что тиции стали в очередном порядке выше рамнов и вместе с этими последними выше луцеров, нисколько не нарушалось их юридическое равноправие. Гражданская конница, в ту пору употреблявшаяся спешенной или верхом впереди боевой линии для рукопашных схваток и составлявшая скорее отборный или резервный отряд, чем войско специального назначения, заключала в себе самых состоятельных, наилучше вооруженных и наилучше обученных людей и потому, конечно, пользовалась большим почетом, чем пехота; но и это различие было чисто фактическим, так как каждый патриций без сомнения мог поступать в конницу. Единственным источником правовых различий было юридическое разделение гражданства по разрядам; во всем остальном равноправность всех членов общины признавалась вполне, что находило себе выражение в их одежде. Правда, одежда отличала главу общины от ее членов, взрослого и обязанного нести военную службу мужчину от мальчика, еще неспособного к военной службе; но помимо этих отличий все богатые и знатные, точно так же как и бедные и незнатные, должны были являться публично не иначе как в простом плаще (toga) из белой шерстяной материи. Эта полная равноправность граждан без сомнения имела свой корень в индо-германском общинном устройстве; но в том тесном смысле, в каком ее понимали и применяли на практике римляне, она была самой выдающейся и самой богатой последствиями особенностью латинской нации; при этом не следует забывать, что в Италии латинские переселенцы не подчинили себе никакой расы, ранее их там поселившейся и менее их способной к цивилизации, и стало быть там не было того главного повода, по которому возникли в Индии касты, в Спарте, в Фессалии и вообще в Элладе — знать и, возможно, в Германии — разделение на сословия.

Само собою разумеется, что гражданское население служило основой для государственного хозяйства. Самой важной из гражданских повинностей была воинская, так как только граждане имели право и были обязаны носить оружие. Граждане были в то же время и воинами (populus одного происхождения с populari — опустошать); в древних молитвах этих воинов называли “вооруженным копьями ополчением” (pilumnus poplus) и призывали на них благословение Марса, и даже то имя, которым называл их царь, обращаясь к ним, — квириты — понимается как обозначение воина. О том, как набиралась наступательная рать (legio — сбор), уже было сказано ранее; в разделявшейся на три части римской общине она состояла из трех сотен (centuriae) всадников (celeres — быстрых или flexuntes — изворотливых), находившихся под начальством трех предводителей конных отрядов (tribuni celerum)7, и из трех тысяч пехотинцев (milites), находившихся под начальством трех предводителей пехотных отрядов (tribuni militum); эти последние, по-видимому, были с самого начала ядром общинного ополчения. В состав этой армии, вероятно, также входили нестроевые, легко вооруженные воины, в особенности стрелки из лука. Главнокомандующим обыкновенно был сам царь. Кроме военной службы на гражданине, вероятно, лежали и другие личные повинности, как например обязанность исполнять поручения царя и в военное и в мирное время, равно как барщина по возделыванию царских полей и по постройке общественных зданий; каким тяжелым бременем была для общины в особенности постройка городских стен, видно из того, что за крепостными валами осталось название барщин (moenia). Но постоянного обложения прямыми налогами вовсе не было, точно так же как не было и регулярных государственных расходов. Оно и не требовалось для покрытия общественных расходов, потому что государство не давало никакого вознаграждения ни за военную службу, ни за барщинные работы, ни вообще за какую-либо общественную службу, а если такое вознаграждение и давалось, то оно уплачивалось или тем участком, на котором лежала повинность, или тем лицом, которое само не могло или не желало нести службу. Необходимые для общественного богослужения жертвенные животные добывались путем взыскания судебных пошлин, так как тот, кто проиграл свое дело в суде, должен был уплатить государству “пеню скотом” (sacramentum) соразмерно с ценою предмета тяжбы. На то, чтобы граждане общины постоянно делали какие-либо дарственные приношения царю, нет никаких указаний. Напротив, царь получал портовые пошлины и доходы с коронных земель, а именно пастбищную пошлину (scriptura) со скота, который выгонялся на общинный луг, и часть урожая (vectigalia) взамен арендной платы от тех, кто пользовался государственными полями. К этому следует присовокупить прибыль от той пени, которая уплачивалась скотом, от конфискаций и от военной добычи. Наконец в случае крайней необходимости взыскивался налог (tributum), который, впрочем, считался принудительным займом и возвращался, когда наступали более счастливые времена; взыскивался ли он со всего оседлого населения без всякого различия между гражданами и негражданами или же только с одних граждан, трудно решить, но последнее предположение более правдоподобно. Царь управлял финансами, но государственная собственность не смешивалась с личной царской собственностью, которая, судя по рассказам об обширных земельных владениях последнего царского римского рода Тарквиниев, вероятно, всегда была очень значительна, а приобретенные войною земли, как кажется, всегда считались государственной собственностью. Невозможно теперь решить, была ли власть царя в управлении общественным достоянием ограничена какими-нибудь установленными обычаями и если была, то в какой мере; только позднейшее развитие показывает, что в делах этого рода никогда не спрашивалось мнение граждан; напротив того, вероятно существовал обычай совещаться с сенатом при установлении вышеупомянутого налога (tributum) и при разделении приобретенных войною пахотных полей.

Но римское гражданское население выступает на сцену не в одной только роли исполнителя повинностей и служителя, оно участвовало и в общественном управлении. Все члены общины, за исключением женщин и еще неспособных носить оружие малолетних мужчин, стало быть, как гласит формула обращения к ним, все “копьеносцы” (quirites) сходились на место народных собраний, когда царь созывал их, для того чтобы сделать им какое-нибудь сообщение (conventio, contio), или же формально назначал им на третью неделю (in trinum noundinuin) сходку (comitia), для того чтобы отобрать от них ответы по куриям. Такие собрания он формально созывал, по правилу, два раза в год, 24 марта и 24 мая, а сверх того, так часто, как находил это нужным; но граждане всегда созывались не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы слушать, и не для того, чтобы задавать вопросы, а для того, чтобы отвечать на них. На собрании никто не говорил кроме царя или кроме того, кому царь считал нужным дать слово; граждане только отвечали на царский вопрос без комментариев, без объяснения мотивов, без оговорок и не разделяя вопроса на части. Тем не менее римская гражданская община, точно так же как германская и, возможно, древнейшая индо-германская, была настоящей и высшей представительницей идеи суверенного государства, хотя при обыкновенном ходе вещей эта суверенность заключалась или выражалась только в том, что граждане добровольно обязывались повиноваться своему главе. С целью вызвать такое обязательство царь обращался после своего вступления в должность к собравшимся куриям с вопросом: намерены ли они быть ему верными и покорными и признавать, по установленному обыкновению, и его собственную власть и власть его вестников (lictores), — с вопросом, на который без сомнения нельзя было отвечать отрицательно, точно так же как при наследственной монархии нельзя отказаться от точно такого же изъявления покорности. Отсюда сам собою вытекал тот факт, что при нормальном ходе дел гражданское население не принимало в качестве суверена участия в управлении общественными делами. Пока общественная деятельность ограничивается применением существующих установлений, в нее не может и не должна вмешиваться верховная власть государства: управляет закон, а не законодатель. Другое дело, если являлась необходимость что-либо изменить в установленных законом порядках или только допустить уклонение от этих порядков в каком-нибудь отдельном случае; тогда и по римскому государственному устройству гражданство принимало на себя деятельную роль и пользовалось своею верховною властью при содействии царя или того, кто заменял царя на время междуцарствия. Подобно тому как правовые отношения между правителем и управляемыми освящались в форме договоров посредством словесных вопросом и ответов, так и всякий верховный акт общины совершался путем запроса (rogatio), с которым царь обращался к гражданам и который принимался большинством курий; в этом случае курии без сомнения могли и отказать в своем одобрении. Поэтому у римлян закон имел иное значение, чем мы это понимаем, — это было не предписание, данное монархом членам общины, а договор, заключенный между руководящими органами государственной власти путем ответа, данного на вопрос. Заключение такого законодательного договора было необходимо во всех тех случаях, когда приходилось вступать в противоречие с обычными правовыми порядками. Так, например, при обыкновенном применении права каждый мог беспрепятственно отдавать свою собственность кому пожелает только с тем условием, что немедленно передаст ее в другие руки; но по закону никто не мог без дозволения общины временно удерживать в своих руках собственность, которая должна перейти после его смерти к другому лицу, а такое дозволение община могла давать не только во время собрания на площади, но и во время приготовления к бою. Отсюда и произошли завещания. При обыкновенном применении права свободный человек не мог без одобрения общины ни утратить, ни уступить своего неотчуждаемого сокровища — свободы, а потому и тот, кто не был подчинен никакому отцу семейства, не мог без разрешения общины вступить в какое-либо семейство взамен сына. Отсюда adrogatio — усыновление. При обыкновенном применении права право гражданства может быть получено лишь путем рождения, и оно не может быть отнято; одна только община могла предоставить и отнять право патрициата, но и то и другое не могло иметь юридической силы без решения курий. При обыкновенном применении права преступника, признанного достойным казни, ожидала неизбежная смерть после того, как смертный приговор над ним уже был постановлен царем или заместителем царя; но так как царь мог только постановлять судебные приговоры, а не миловать, осужденный на казнь гражданин мог избежать смерти, если взывал к общине о помиловании и если судья позволял ему сделать такое воззвание.

Отсюда ведет свое начало provocatio (апелляция), которая дозволялась преимущественно не тому преступнику, который не сознавался в своем преступлении, хотя и был в нем уличен, а тому, который сознался в преступлении и указал на обстоятельства, смягчающие его вину. При обыкновенных законных порядках нельзя было нарушать договора, заключенного на вечные времена с каким-нибудь из соседних государств, разве только в том случае, если гражданство вследствие нанесенного ему оскорбления признавало себя необязанным исполнять условия договора. Поэтому его разрешение было необходимо для наступательной войны, но не было необходимо ни для оборонительной, вызванной нарушением договора со стороны другого государства, ни для заключения мира; впрочем, для наступательной войны обращались за разрешением, как кажется, не к обыкновенному собранию граждан, а к войску. Наконец во всех тех случаях вообще, когда царь замышлял какое-нибудь нововведение или изменение существующего обычного права, он должен был испрашивать согласия граждан; стало быть, право издавать законы издревле принадлежало царю и общине, а не одному царю. В указанных выше случаях и во всех других им подобных царь не мог совершить без содействия общины ничего такого, что имело бы законные последствия. Кто получал звания патриция от одного только царя, оставался по-прежнему не гражданином, и этот не имевший юридической силы акт мог вести только к фактическим последствиям. Поэтому, как ни было общинное собрание с виду стесненным и связанным в своих действиях, оно издревле было основным элементом римского общинного устройства и по своим правам стояло скорее выше царя, чем наряду с ним.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994

Первоначальный строй Рима. Сенат
 

http://www.world-history.ru/countries_about/123.html

Отец и мать, сыновья и дочери, двор и жилища, слуги и утварь - вот те естественные элементы, из которых слагается домашний быт повсюду, где полигамия не уничтожила настоящего значения матери семейства. Способные к более высокой культуре народы расходятся между собой в том, что сознают и регулируют эти естественные различия то поверхностнее, то глубже, то преимущественно с их нравственной стороны, то преимущественно с их юридической стороны, но ни один из них не может равняться с римлянами в ясном и неумолимо строгом проведении тех юридических основ, которые намечены самой природой.

Семья, т.е. достигший за смертью отца полноправности свободный мужчина вместе с женой, которую торжественно сочетали с ним священнослужители для совместного пользования водой и огнем путем принесения в жертву хлеба с солью (confarreatio), также их сыновья и сыновья их сыновей вместе со своими законными женами, их незамужние дочери и дочери их сыновей, равно как все принадлежащее кому-либо из них имущество, - было одним нераздельным целым, в которое не входили только дети дочерей, так как если эти дети были прижиты в браке, то принадлежали к семейству мужа, если же были прижиты вне брака, то не принадлежали ни к какому семейству. Собственный дом и дети являлись для римского гражданина целью и сутью жизни. Смерть не считалась несчастьем, потому что она неизбежна, но вымирание семейства или тем более вымирание целого рода считалось бедствием даже для общины, которая поэтому исстари доставляла бездетным людям возможность избегать такого горя посредством законного усыновления чужих детей. Римская семья исстари носила в себе условия высшей культуры благодаря тому, что взаимное положение ее членов было основано на нравственных началах. Главой семьи мог быть только мужчина; хотя женщина и не отставала от мужчины в том, что касалось приобретения собственности и денег (дочь получала одинаковую долю наследства с братьями, мать - одинаковую долю наследства с детьми), но она всегда и неизбежно принадлежала дому, а не общине и в этом доме также неизбежно находилась в подчинении: дочь подчинялась отцу, жена - мужу1, лишившаяся отца незамужняя женщина - своим ближайшим родственникам мужского пола и этим родственникам, а не царю была при случае подсудна. Но внутри дома жена была не служанкой, а госпожой. Освобожденная от перемалывания зернового хлеба и кухонной стряпни, которые, по римским понятиям, были делом челяди, она посвящала себя только надзору за служанками и своему веретену, которое было для женщины тем же, чем был плуг для мужчины2. Римский народ так же цельно и глубоко сознавал нравственные обязанности родителей к детям и считал преступным того отца, который не заботился о своих детях или развращал их, или даже только растрачивал им во вред свое состояние. Но в правовом отношении семьей безусловно руководила и управляла всемогущая воля отца семейства (pater familias). Перед ним было бесправно все, что входит в сферу домашнего быта: вол и невольник и нисколько не менее жена и дети. Как девушка становится законною женою мужчины по его свободному выбору, так точно от его свободной воли зависит воспитывать или не воспитывать детей, которых родит ему жена. Это воззрение не вытекает из равнодушия к семейству, напротив того, римский народ был проникнут глубоким и искренним убеждением, что обзаводиться своим домом и производить на свет детей - нравственная обязанность и гражданский долг. Едва ли не единственным примером пособия, выдававшегося в Риме на общинный счет, было то постановление, что отец, у которого родилась тройня, имел право на вспомоществование; а как смотрели римляне на тех, кто бросал своих детей немедленно после их рождения, видно из того, что было запрещено бросать сыновей, за исключением родившихся уродами, и в крайнем случае лишь первую дочь. Но как бы ни казалось вредным для общества бросание только что родившихся детей, это запрещение скоро превратилось из угрозы наказания в угрозу религиозного проклятия, так как прежде всего существовало правило, что отец - неограниченный властелин в своем доме. Отец семейства не только держал всех домашних в самом строгом повиновении, но также имел право и был обязан чинить над ними суд и расправу и по своему усмотрению подвергать их телесным наказаниям и смертной казни. Взрослый сын мог завести свое особое хозяйство или, как выражались римляне, получить от отца в собственность “свой скот” (peculium), но по закону все, что приобреталось членами семьи, собственным ли трудом или в виде подарка от постороннего лица, в отцовском доме или в своем собственном, составляло собственность отца, и, пока отец был жив, подчиненное ему лицо не могло приобретать собственности и потому не могло ничего отчуждать иначе как по поручению отца и никогда не могло получать никакого наследства. В этом отношении жена и дети стояли совершенно в одном ряду с рабами, которым также нередко дозволялось обзаводиться собственным хозяйством и которые также могли отчуждать по поручению господина. Отец даже мог передавать постороннему лицу в собственность как своего раба, так и своего сына; если покупатель был чужеземец, то проданный ему сын становился его рабом, если же он был римлянин, то этот сын по крайней мере заменял ему раба, так как римлянин не мог быть рабом другого римлянина. Власть отца и мужа была ограничена только тем, что некоторые из самых возмутительных ее злоупотреблений подвергались как установленному законом наказанию, так и религиозному проклятию; так, например, кроме упомянутого ранее ограничения отцовского права бросать новорожденных детей наказание угрожало тому, кто продавал свою законную жену или своего женатого сына, а семейным обычаем было установлено, что при отправлении домашнего правосудия отец и в особенности муж не могли выносить обвинительного приговора над своими детьми и над своей женой, не посоветовавшись предварительно как со своим ближайшими кровными родственниками, так и с родственниками своей жены. Но этот обычай не был правовым ограничением отцовской власти, так как призванные к участию в домашнем суде кровные родственники не разделяли судейских прав отца семейства, а только служили ему советниками. Власть главы семейства не только была по своей сущности неограниченной и неответственной ни перед кем на земле, но пока этот владыка дома был жив, она также была неизменной и несокрушимой. По греческим законам, точно так же как и по германским, взрослый и фактически самостоятельный сын считался и юридически независимым от своего отца; но власть римского отца семейства при его жизни не могли уничтожить ни его преклонные лета, ни его безумие, ни даже его собственная свободная воля. Могла только произойти замена одного властелина другим, так как ребенок мог перейти путем усыновления под власть другого отца, а вступившая в законный брак дочь переходила из-под власти отца под власть мужа, переходила от отцовского рода и из-под охраны богов отца в род мужа и под охрану его богов, поступая в такую же зависимость от мужа, в какой прежде находилась от отца. По римскому праву, рабу было легче освободиться из-под власти господина, чем сыну из-под власти отца. Освобождение первого было дозволено еще в раннюю пору и сопровождалось исполнением несложных формальностей, а освобождение второго сделалось возможным лишь гораздо позднее и притом далеким окольным путем. Даже в случае, если господин продал своего раба или отец своего сына, а покупатель отпустил того или другого на волю, раб получал свободу, а сын снова поступал под отцовскую власть. Таким образом, вследствие неумолимой последовательности, с которою римляне обставили власть отца и мужа, эта власть превратилась в настоящее право собственности. Однако, несмотря на то, что власть отца семейства над женою и детьми имела большое сходство с его властью над рабами и над домашним скотом, члены семьи все-таки резко отличались от семейной собственности не только фактически, но и юридически. Кроме того что власть главы семейства была действительной только внутри дома, она была сама по себе преходящей и имела в некоторой мере представительный характер. Жена и дети существовали не исключительно для отца семейства, как собственность существует только для собственника и как в деспотическом государстве подданные существуют только для монарха; они, правда, также были предметом права, но они вместе с тем имели и свои собственные права — были лицами, а не вещами. Только их права оставались без практического применения, потому что для единства семьи было необходимо, чтобы она управлялась только одним представителем. Но, когда глава семейства умирал, сыновья становились само собой во главе своих семейств и в свою очередь получали над женами, детьми и имуществом такие же права, какие имел над ними самими их отец. Юридическое же положение раба нисколько не изменялось вследствие смерти его господина.

Единство семьи было так крепко, что даже смерть главы не вполне его уничтожала. Потомки, сделавшиеся самостоятельными вследствие этой смерти, все-таки считали себя во многих отношениях за одно целое; это обнаруживалось в порядке наследования и во многих других случаях, в особенности при установлении положения вдовы и незамужних дочерей. Так как по самым древним римским понятиям женщина была неспособна пользоваться властью ни над другими, ни над самой собою, то власть над нею или — по более мягкому выражению — опека (tutela) над нею по-прежнему принадлежала ее семье и переходила от умершего главы семейства к ближайшим членам семьи мужского пола, т.е. власть над матерью переходила к ее сыновьям, власть над сестрами — к их братьям. Таким образом, раз основанная семья не переставала существовать до тех пор, пока не вымирало мужское потомство ее основателя. Но связь одного поколения с другим конечно мало-помалу ослабевала, и в конце концов даже становилось невозможным доказать первоначальное единство их происхождения. На этом и только на этом основано отличие семьи от рода или, по римскому выражению, агнатов от родичей. Под этими обоими выражениями разумеется мужская линия. Но семья заключает в себе тех только индивидов, которые в состоянии доказать свое происхождение от одного общего родоначальника, восходя от одного поколения к другому, а род заключает в себе и тех, кто в состоянии доказать только свое происхождение от одного общего предка, но не в состоянии в точности указать всех промежуточных членов рода и, стало быть, степени родства. Это очень ясно выражается в римских именах, как например когда говорится: “Квинт, сын Квинта, внук Квинта и так далее... Квинтиев”; здесь семейная связь сохраняется, пока каждый из восходящих членов семейства обозначается отдельно, а с той минуты, как она прерывается, ее дополняет род, т.е. происхождение от одного общего предка, оставившего всем своим потомкам в наследство название детей Квинта.

К этим крепко замкнутым и соединенным под властью одного господина семьям или же к происшедшим от их разложения семейным и родовым единицам также принадлежали и другие люди — не гости, т.е. не члены других однородных обществ, временно пребывавшие в чужом доме, и не рабы, считавшиеся по закону не членами семейства, а его собственностью, но люди не менее зависимые (clientes от cluere), т.е. такие, которые, не будучи свободными гражданами какой-либо общины, тем не менее живут в общине и пользуются свободой благодаря чьему-либо покровительству. Сюда принадлежали частью люди, покинувшие свою родину и нашедшие убежище у какого-нибудь иноземного покровителя, частью те рабы, по отношению к которым их господин временно отказался от пользования своими правами и которым он даровал фактическую свободу. Эти отношения в их своеобразии не были такими же строго юридическими, как отношения к гостю; клиент оставался несвободным человеком, для которого неволя смягчалась данным ему честным словом и обычаями. Оттого-то домашние клиенты и составляли вместе с настоящими рабами домашнюю челядь (familia), зависевшую от произвола гражданина (patronus или patricius), оттого-то самые древние постановления предоставляли гражданину право отбирать имущество клиента частью или сполна, в случае надобности снова обращать клиента в рабство и даже наказывать его смертью; фактическое же различие между рабом и клиентом состояло в том, что этими правами господина не так легко было пользоваться во всем их объеме в отношении клиентов, как в отношении настоящих рабов, и что, с другой стороны, нравственная обязанность господина заботиться о его собственных людях и быть их заступником получила более важное значение по отношению к клиентам (фактически поставленным в положение более свободных людей), нежели по отношению к рабам. Фактическая свобода клиента должна была близко подходить к юридической, в особенности в том случае, когда отношения между клиентом и его патроном не прерывались в течение нескольких поколений: в самом деле, если отпустивший на волю и отпущенник оба умерли, то было бы вопиющей несправедливостью, если бы потомки первого потребовали права собственности над потомками второго. Таким образом, даже в доме римского отца семейства образовался особый круг зависимых свободных людей, которые отличались от рабов так же, как и от равноправных членов рода.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994

Рим. Взятие Альбы и первые территориальные присоединения
 

http://www.world-history.ru/

Древняя священная метрополия Лациума Альба была взята римской ратью и разрушена. Как возникло это столкновение и как оно разрешилось, нам неизвестно из преданий; борьба трех римских братьев-близнецов с тремя альбанскими братьями-близнецами была не чем иным, как символическим олицетворением борьбы двух могущественных и находившихся между собою в близком родстве округов, из которых по меньшей мере римский был триединым. Нам в сущности ничего не известно кроме одного голого факта, что Альба была завоевана и разрушена римлянами. В то самое время, как Рим утверждал свое владычество на берегах Анио и на Альбанских горах, — Пренесте, впоследствии являющийся обладателем восьми соседних местечек, Тибур и некоторые другие латинские общины также расширяли свои владения и закладывали фундамент для своего будущего сравнительно значительного могущества; но все это нам известно только по догадкам.

У нас не хватает не столько описаний войн, сколько точных сведений о юридическом характере и о юридических последствиях этих древнейших латинских завоеваний. В общих чертах не подлежит сомнению, что с завоеванными странами поступали по той же системе инкорпораций, из которой возникла трехчленная римская община; различие заключалось только в том, что округа, которые силою заставляли присоединиться, не сохраняли, подобно тем древнейшим трем, некоторой самостоятельности в качестве кварталов новой союзной общины, а вполне и бесследно исчезали в целом. Насколько простиралась власть латинского округа, он в самые древние времена не допускал существования какого-либо другого политического центра кроме своей собственной столицы, и еще менее был он расположен основывать независимые поселения, как это делали финикяне и греки, создавшие в своих колониях временных клиентов и будущих соперников метрополии. Особенно замечательно в этом отношении то, как обошелся Рим с Остией: фактическому возникновению в том месте города и не могли и не желали воспрепятствовать, но ему не дали никакой политической самостоятельности, а тем, кто в нем поселился, не дали местных гражданских прав, лишь оставив за ними общие римские гражданские права, если они уже прежде ими пользовались. По этому основному правилу решалась участь и тех слабых округов, которые подпали под власть более сильных или вследствие того, что были завоеваны, или вследствие того, что добровольно покорились. В этих случаях крепость покорившегося округа срывали до основания, его территорию присоединяли к территории победителей, а для его жителей и их богов столица победителей становилась новой родиной. Впрочем, под этим не следует разуметь такого безусловно настоящего переселения побежденных в новую столицу, какое было в обыкновении при основании городов на востоке. Города Лациума были в ту пору не более чем крепостями и рынками, на которых еженедельно сходились земледельцы, поэтому было достаточно перенести в новую столицу центр торговых и деловых сделок. Что даже храмы оставлялись на своих прежних местах, видно на примере Альбы и Ценины, которые и после своего разрушения сохранили видимость религиозной самостоятельности. Даже там, где выгодное военное положение срытой до оснований крепости требовало переселения местных жителей, их нередко поселяли для земледельческих целей на их прежней территории в незащищенных хуторах. А о том, что побежденные все или частью нередко бывали вынуждены переселяться в их новую столицу, свидетельствует лучше всяких отрывочных повествований из легендарной эпохи Лациума то постановление римского государственного права, что городскую стену (pomerium) мог переносить далее только тот, кто расширил границы территории. Понятно, что все побежденные были принуждены переходить на права клиентов общины — все равно переселялись ли они в новую столицу или нет; только немногим отдельным родам предоставлялось право гражданства, т.е. патрициата. Даже во времена империи еще были известны некоторые из тех альбанских родов, которые поступили в ряды римских граждан после падения их родины; к этому числу принадлежали Юлии, Сервилии, Квинктилии, Клелии, Гегании, Куриации, Метилии; воспоминание об их происхождении поддерживалось их альбанскими фамильными святилищами, среди которых родовое святилище Юлиев в Бовиллах снова достигло большой известности во времена империи. Это сосредоточение многих мелких общин в одной крупной, понятно, не было специфически римской идеей. Не только историческое развитие Лациума и сабельских племен совершается вокруг контраста национальной централизации и кантональной самостоятельности, но и в историческом развитии эллинов находим мы то же самое. Из одинакового слияния многих округов в одно государство возникли в Лациуме Рим, в Аттике Афины, а мудрый Фалес советовал союзу ионийских городов прибегнуть именно к такому слиянию как к единственному средству выйти из затруднительного положения и сохранить их национальность. Но Рим проводил эту идею единства последовательнее, настойчивее и успешнее, чем какой-либо другой италийский округ, и как первенствующее положение Афин в Элладе было последствием их ранней централизации, так и Рим был обязан своим величием тому, что проводил ту же систему с гораздо большей энергией.

Хотя завоевания Рима в Лациуме и представляются нам в своих главных чертах не чем иным, как однообразными и непосредственными расширениями его территории и его общины, но завоевание Альбы имело кроме того еще особое значение. Проблематическое величие этого города и его мнимое богатство были не единственными причинами того, что легенда остановилась на его покорении с таким предпочтительным вниманием. Альба была метрополией латинского союза и стояла во главе тридцати полноправных общин. Разрушение Апьбы конечно не уничтожило самого союза, точно так же как и разрушение Фив не уничтожило беотийского союза; наоборот, Рим действовал в этом случае в полном соответствии с частноправовым характером латинского военного права и заявил притязание на первенство в союзе в качестве наследника прав Альбы. Мы не в состоянии решить, совершилось ли признание такого первенства без всяких кризисов, а в противном случае — какие перевороты предшествовали ему или были им вызваны; но в общем итоге римская гегемония над Лациумом была, как кажется, признана и скоро и повсеместно, хотя ей, быть может, временно и не подчинялись некоторые отдельные общины, как например Лабики и в особенности Габии. Вероятно, уже с той поры Рим был морской державой по сравнению с континентом Лациума, городом — по сравнению с деревнями, цельным государством — по сравнению с латинским союзом. Вероятно, уже тогда только с помощью Рима и при его содействии латины были в состоянии защищать свои берега от карфагенян, эллинов и этрусков, а также оберегать и расширять свою сухопутную границу в борьбе с своими беспокойными соседями — сабельскими племенами. Нет возможности решить, увеличилось ли римское могущество от завоевания Альбы более, чем от завоевания Антемии или Коллатин; весьма вероятно, что Рим сделался самою могущественною из всех латинских общин не только после завладения Альбой. Еще задолго до того он имел такое первенствующее значение, но благодаря этому завоеванию он приобрел первенство на латинском празднике и вместе с тем опору для будущей гегемонии римской общины над всем латинским союзом.

Источники:
1. Моммзен Теодор, История Рима; Наука, Ювента, Санкт-Петербург, 1994

Ромул и Рем
 

https://ru.wikipedia.org/wiki/Ромул_и_Рем

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
https://upload.wikimedia.org/wikiped..._and_Remus.jpg
Капитолийская волчица, кормящая Ромула и Рема
Флаг https://upload.wikimedia.org/wikiped...Empire.svg.png1-й царь Рима
21 апреля 754/753 года до н. э. — 7 июля 716 года до н. э.
Предшественник должность учреждена
Преемник Нума Помпилий
Рождение 771 год до н. э. (согласно классической версии)
Смерть 7 июля 716 года до н. э.
Род Энеиды (Сильвии)
Отец Марс
Мать Рея Сильвия
Супруга Герсилия
Дети Прима и Авилий

Рем
лат. Remus
Дата рождения 771 год до н. э. (согласно классической версии)
Дата смерти апрель 754/753 года до н. э.
Место смерти между Палатинским и Капитолийским холмами
Отец Марс
Мать Рея Сильвия

Ро́мул и Рем (лат. Romulus et Remus; согласно классической версии античной традиции, оба родились в 771 году до н. э., Рем погиб в апреле 754/753 года до н. э., Ромул пропал без вести 7 июля 716 года до н. э.) — легендарные братья-близнецы, основатели Рима. По преданию, они принадлежали к роду царей Альба-Лонги и были детьми весталки Реи Сильвии и (по одной из версий) бога Марса. Родились в результате тайной и противозаконной связи, были брошены на берегу реки, где их выкормила волчица. Повзрослев, Ромул и Рем вернули власть над родным городом своему деду, царю Нумитору, а сами решили основать новую общину. Они не договорились о месте для города и о разделе власти, а потому рассорились; в результате Ромул убил Рема. После этого Ромул основал город, названный в его честь Римом (лат. Roma [ˈroːma]), и стал первым его царём (в 754/753 году до н. э.). При нём был учреждён сенат, граждане были поделены на патрициев и плебеев, на патронов и клиентов, были сформированы первые легионы. Чтобы расширить общину, Ромул раздавал гражданство бродягам, преступникам и беглым рабам, организовал похищение сабинянок. Несколько лет его соправителем был сабинянин Тит Таций. Ромул одержал ряд военных побед и подчинил Риму соседние общины. После долгого правления он, согласно мифам, вознёсся на небо или был убит сенаторами.

В историческую эпоху Ромул почитался римлянами как основатель их города и обожествлялся под именем Квирин. С его именем связывали возникновение ключевых военно-политических и культурных институтов. В современной науке считается, что Ромул и Рем — мифические персонажи-эпонимы, легенда о которых возникла под влиянием греческой культуры. Кроме того, Ромул был популярным персонажем живописи Нового времени — в частности, в связи с сюжетом о похищении сабинянок.

Содержание

1 Биография
1.1 Происхождение и ранние годы
1.2 Братоубийство и основание Рима
1.3 Похищение сабинянок
1.4 Исчезновение Ромула
1.5 Потомки
2 Формирование античной традиции о Ромуле и Реме
3 Память о Ромуле и Реме
3.1 Античность: политика и литература
3.2 Античность: изобразительное искусство
3.3 Средние века
3.4 Раннее Новое время
3.5 XIX—XXI века
4 Мнения учёных
4.1 История
4.2 Мифология
5 Примечания
6 Литература
6.1 Источники
6.2 Исследования
7 Ссылки

Биография

Происхождение и ранние годы
https://upload.wikimedia.org/wikiped...-thumbnail.jpg
Родословная Ромула и Рема, 1650-е годы
Античная традиция называет Ромула и Рема потомками Энея. Этот герой греческой мифологии, сын Анхиза и богини Венеры, принадлежал к роду троянских царей и после взятия Трои ахейцами бежал на запад, в Италию, где основал город Лавиний[1][2]. Его сын Асканий стал основателем и первым царём города Альба-Лонга.

Существовали разные версии генеалогии близнецов: источники Плутарха называют Ромула и Рема сыновьями Энея[3] от Дексифеи, дочери Форбанта, внуками Энея через его дочь от Лавинии Эмилию или даже сыновьями Латина, сына Телемаха (сына Одиссея), от троянки Ромы[4][5]. Сам Плутарх считал наиболее правдоподобной версию, согласно которой Ромул и Рем были отдалёнными потомками Энея через царей Альба-Лонги[6]. Тит Ливий перечисляет предков в четырнадцати поколениях, отделявших Ромула и Рема от Аскания[7].
https://upload.wikimedia.org/wikiped...olo_e_remo.jpg
Ромул, Рем и волчица. Картина Питера Пауля Рубенса, 1616 год
Дед близнецов, царь Альба-Лонги Нумитор, был свергнут собственным братом Амулием. Последний сослал низложенного царя, убил его сына, а дочь по имени Илия или Рея Сильвия сделал весталкой и обрёк таким образом на безбрачие. Тем не менее вскоре девушка забеременела. По самой древней версии, она зачала от бога Марса, по более поздним альтернативным версиям — от какого-то смертного (Ливий пишет о насилии[8]) либо от демона. Амулий хотел казнить племянницу, но прислушался к мольбам своей дочери Анто и ограничился тем, что отправил беременную весталку в тюрьму. Когда она родила двух мальчиков-близнецов, царь приказал бросить младенцев в Тибр. Было время паводка, так что раб, которому это было поручено, оставил корзину с детьми на мелководье; она поплыла было по течению, но зацепилась за ветви смоковницы, посвящённой Румине — богине вскармливания новорождённых. Пришедшая на водопой волчица накормила мальчиков своим молоком, а дятел (птица, посвящённая Марсу) принёс им немного еды в клюве. Свидетелями этого чуда стали царские пастухи, жившие на холме Палатин. Один из них, Фаустул, унёс детей к себе домой[9][10][11][5][12][13].

Фаустул и его жена, Акка Ларенция, решили воспитывать найдёнышей вместе со своими двенадцатью сыновьями. Близнецы получили имена Ромул и Рем («от слова, обозначающего сосок, ибо впервые их увидели сосавшими волчицу»[14]). Известно, что они научились грамоте в городе Габии, а позже росли на Палатине вместе с тамошней молодёжью. Братья выделялись красотой, физической силой, стремлением руководить другими. Они возглавляли сверстников в их борьбе с разбойниками, совершавшими набеги на холмы над Тибром; в ряде случаев они сами действовали как разбойники или принимались за таковых. В одной из стычек Рем попал в плен к пастухам Нумитора и предстал перед царём Амулием. Тот, вынеся смертный приговор, отправил его к брату на казнь, но Нумитор догадался, что перед ним не простой пастух. Расспросив Рема об обстоятельствах, связанных с его рождением, бывший царь узнал в нём собственного внука. Рем получил от деда воинский отряд, а Ромул тем временем, собрав пастухов, разбойников и беглых рабов, привёл к Альба-Лонге целое войско. Действуя совместно, братья взяли город штурмом. Амулий погиб в схватке от руки Ромула, и Нумитор вернулся на престол[15][16][17][13].

Братоубийство и основание Рима

Вернув власть деду, Ромул и Рем решили основать новую общину. Среди их сторонников было много беглых рабов и преступников, которых жители Альба-Лонги не хотели принимать в свою среду, а распускать войско близнецы не хотели: в этом случае они потеряли бы только что обретённое могущество. Поэтому Ромул и Рем решили построить новый город в тех местах, где когда-то их выкормила волчица. Однако они не смогли прийти к единому решению о том, где именно начинать строительство (Ромул был за холм Палатин, Рем за холм Авентин), как будет называться город (Рома или Ремория соответственно) и кто из них будет там править. По совету Нумитора близнецы прибегли к птицегаданию (ауспиции). Рем первым увидел счастливое предзнаменование — шесть парящих коршунов; знамение для Ромула запоздало, но выглядело более внушительным — это были двенадцать коршунов[5]. Каждый из братьев был уверен, что боги высказались в его поддержку, и в результате разногласия переросли в открытый конфликт[18][19][20].

Ромул начал копать ров, чтобы обозначить границы своего города. Рем постоянно издевался над братом и мешал ему работать. Однажды он перепрыгнул через ров, по-видимому, совершив таким образом святотатство, и тут же был убит. Его ударил мечом или сам Ромул, или друг Ромула по имени Целер; в той же стычке погибли Фаустул и его брат Плистин. Ромул, осознав случившееся, пришёл в отчаяние и хотел было отказаться от планов строительства города, но Акка Ларенция убедила его продолжить работу. Сразу после погребения Рема (оно состоялось на Авентине) на Палатине был основан новый город, получивший название Roma (Рим). Это событие античные авторы датируют одиннадцатым днём до майских календ, то есть 21 апреля[21][22][23][13]. Согласно «эре Варрона», это был 754 или 753 год до н. э.[12]
https://upload.wikimedia.org/wikiped..._Roma_-_01.jpg
Основание Рима. Фреска Аннибале Карраччи, 1589—1592 годы
Рим был основан в соответствии с этрусскими обычаями. Сначала была вырыта круглая яма, куда сложили «первины всего, что люди признали полезным для себя в соответствии с законами, и всего, что сделала необходимым для них природа»[24], и куда каждый гражданин будущего города бросил горсть земли. Эта яма стала центром большого круга, по границам которого основатели пропахали борозду, обозначив таким образом священную границу Рима («померий»). Внутри этой границы оказался не только Палатин, но и соседний двуглавый холм — Капитолий. Народное собрание провозгласило Ромула царём. Ромул окружил себя двенадцатью ликторами, издал первые законы; чтобы заселить обширную территорию внутри померия, он объявил рощу между холмами «убежищем» и начал предоставлять гражданские права стекавшимся в его город преступникам, беглым рабам и прочим искателям счастья[25][26][13].

Граждан Рима царь поделил на патрициев и плебеев. К первой группе он отнёс сто «лучших граждан», которые заседали в царском совете, получившем название «сенат». Сам Ромул стал первым в истории Рима магистратом и создал таким образом три основообразующих элемента Римской республики: сенат, магистратуры и народное собрание[27]. Ему приписывают также создание системы патроната[28] и формирование первых легионов, включавших по три тысячи пехотинцев и триста всадников; таким образом, всадническое сословие появилось тоже при нём[29].

Похищение сабинянок

Молодое римское государство сразу столкнулось с серьёзной проблемой. Число граждан быстро росло, но это были почти исключительно бессемейные мужчины, а окрестные общины не хотели отдавать римлянам своих девушек, поэтому Ромул решил организовать масштабное похищение. Он пригласил жителей соседних сабинских городов с их жёнами и дочерьми на праздник, посвящённый богу Консу. В самый разгар торжеств царь дал условный сигнал, услышав который, римляне начали хватать незамужних девушек и уносить их за городские стены[30]. Разные источники сообщают о 30, 527 или 683 похищенных сабинянках, из которых замужней оказалась только одна — Герсилия. Похитители взяли их в жёны[31][32].

Ромул обратился к сабинянам с предложением признать заключённые браки и жить в мире, но получил отказ. Царь соседнего города Ценина по имени Акрон немедленно двинулся походом на Рим; Ромул разбил ценинцев, Акрона убил в поединке, а Ценину взял штурмом. Жители этого города были переселены в Рим[33][34][35].
https://upload.wikimedia.org/wikiped...Ingres_019.jpg
Победа Ромула над Акроном. Картина Жана-Огюста-Доминика Энгра, 1812 год
Одержав эту победу, Ромул взял штурмом города Фидены, Крустумерия[en] и Антемна[en]. Однако остальные сабиняне собрали большую армию во главе с Титом Тацием и смогли занять крепость на Капитолии благодаря предательству Тарпеи — дочери коменданта. Между тибрских холмов произошла большая битва, в которой обе стороны сражались с крайним ожесточением. Сам Ромул был ранен камнем в голову. Римляне обратились было в бегство, но их остановило вмешательство самого Юпитера. Наконец, в решающий момент в самую гущу схватки бросились похищенные сабинянки, которые остановили бой и помирили отцов и братьев с мужьями. Тут же был заключён договор, согласно которому замужние женщины в Риме освобождались от домашней работы (за исключением прядения шерсти), мужчины-сабиняне селились рядом с римлянами и получали равные гражданские права, а Тит Таций становился соправителем Ромула[32]. Соответственно увеличилось число воинов в легионе (до шести тысяч шестисот) и число сенаторов (до двухсот)[36][37]. Все граждане были поделены на три трибы, получившие названия Рамны (в честь Ромула), Татии (в честь Тита) и Лукеры (либо в честь рощи, обладавшей правами «убежища», либо в честь этрусского бога Лукумона)[38]. Каждая триба состояла из десяти курий, названных по именам похищенных сабинянок[39][40][41][42].

Совместное правление Ромула и Тация продолжалось четыре года, пока последний не был убит жителями Лаврента[en][43]. В последующие годы Ромул взял штурмом и заселил Камерию, разбил войско города Вейи. Один из источников Плутарха утверждал, будто в решающем сражении царь лично убил семь тысяч врагов[44]. После смерти Нумитора Ромул подчинил Альба-Лонгу власти своего наместника; на завоёванных территориях он раздавал земли плебсу, не считаясь с интересами знати, и этим вызвал недовольство патрициев[38][45].

Исчезновение Ромула
https://upload.wikimedia.org/wikiped...lo_Cardiff.png
Явление Ромула Прокулу Юлию. Картина Питера Пауля Рубенса, XVII век
Правление Ромула продолжалось тридцать шесть или тридцать семь лет. Однажды, в ноны квинтилия[en] (7 июля), когда царь проводил очередной смотр войск на поле у Козьего болота, произошло солнечное затмение, и на некоторое время наступила полная темнота; после возвращения дневного света римляне увидели, что царь бесследно исчез. Сенаторы объявили, что Ромула забрали на небо боги, а в народе появился слух, будто патриции воспользовались темнотой, чтобы убить царя, а потом разодрали его тело на части и тайком унесли. Из-за этого могли начаться серьёзные внутренние распри, но вскоре один из друзей Ромула по имени Прокул Юлий объявил, что видел исчезнувшего царя на дороге из Альба-Лонги в Рим. Ромул рассказал ему, что действительно взят на небо и что сам стал богом под именем Квирин; он передал римлянам, что их город будет господствовать над миром, а потом поднялся на небо на глазах у Прокула[46]. С этого момента начал свою историю культ бога Квирина[47][38][48][49].

Потомки

Согласно данным Зенодота Трезенского, на которого ссылается Плутарх, Герсилия (единственная из похищенных сабинянок, оказавшаяся замужней) стала женой Ромула и родила ему дочь Приму и сына Авилия. Впрочем, тот же Плутарх сообщает, что многие античные авторы не были согласны с Зенодотом. По альтернативной версии, Герсилия стала женой не Ромула, а Гостия Гостилия, «одного из знатнейших римлян», и её внуком стал третий царь Рима Тулл Гостилий[50]. В историографии существует гипотеза о том, что Гостий — искусственно созданный кем-то из античных авторов «двойник» Ромула и что Тулл был или считался внуком последнего[51][52][53].

О судьбе Примы сохранившиеся источники ничего не сообщают[53].

Формирование античной традиции о Ромуле и Реме

Рождение и юность Ромула и Рема (вплоть до свержения ими Амулия в Альба-Лонге) подробнее всего описаны у двух греческих авторов — Дионисия Галикарнасского и Плутарха[54]. Последний сообщает, что «самая правдоподобная и подкреплённая наибольшим числом свидетельств версия» этой истории принадлежит греку Диоклу Пепарефскому — первому писателю, взявшемуся за эту тему (по альтернативным данным, первым был другой грек, Каллеб Сиракузский[55]). «Почти без изменений» рассказ Диокла воспроизвёл древнейший римский историк, старший анналист Квинт Фабий Пиктор, а потом этому рассказу следовал сам Плутарх[56], использовавший также текст Пиктора[57]. Дионисий ссылается только на Пиктора, добавляя, что у последнего заимствовали информацию Луций Цинций Алимент, Марк Порций Катон Цензор, Луций Кальпурний Пизон Фруги и другие[58]; по-видимому, Дионисий, так же как Тит Ливий, опирался на труды разных анналистов[59].

Диокл, живший не позже середины III века до н. э., мог написать о Ромуле и Реме в своём «сочинении о святилищах героев», которое Плутарх упоминает в «Греческих вопросах»[60]. Об источниках Диокла ничего не известно. Бартольд Нибур в начале XIX века предположил, что такими источниками могли стать римские народные сказания, но позже эта гипотеза была признана ошибочной. Выдвигались также версии, что Диокл опирался на Пиктора, а не наоборот; что Плутарх упомянул Диокла, но труд его не использовал[61]; что в основе рассказа Диокла лежит сюжет трагедии Еврипида «Ион». В этой пьесе тоже фигурирует сын бога и смертной женщины, который уже взрослым узнаёт о своём происхождении[62].

Сообщения Дионисия, Плутарха и Ливия не противоречат друг другу, расходясь только в ряде деталей (например, у Дионисия не упоминается дятел, а значит, и у анналистов эта птица не фигурирует); таким образом, все они восходят к одному основному источнику — предположительно к Диоклу[63]. Упоминаются и две альтернативные версии. Согласно Промафиону, написавшему историю Италии, в Альба-Лонге правил жестокий царь по имени Тархетий, и однажды из его очага «восстал мужской член». Прорицатели объяснили царю, что его дочь должна «сочетаться» с этим фаллосом, и от этого брака родится доблестный герой, но царевна послала вместо себя служанку. Разгневанный царь приказал убить родившихся у этой служанки близнецов, а дальше события развивались, как в классическом варианте легенды. Согласно другому источнику Плутарха, оставшемуся неизвестным, Ромул и Ром были сыновьями Энея и родились за пределами Италии[64]. Эти две версии не имели серьёзного влияния на античную литературу[65].
https://upload.wikimedia.org/wikiped...ustulus_01.jpg
Пьетро да Кортона. Фаустул приносит Ромула и Рема домой. Картина написана около 1643 года
Античные писатели, разрабатывавшие классический вариант истории о Ромуле и Реме, дают новую оценку фактам — в первую очередь легендарной составляющей сюжета. Например, об отцовстве Марса Плутарх предпочёл вообще промолчать. Дионисий пишет, что дочь Нумитора была кем-то изнасилована в священной роще (возможно, Амулием или одним из своих женихов, влюблённым в неё с детства) и что большинство предпочитает верить в сказки[66]. Ливий тоже сообщает о насилии и пишет, что весталка «объявила отцом Марса — то ли веря в это сама, то ли потому, что прегрешенье, виновник которому бог, — меньшее бесчестье»[8]. Наконец, Страбон ограничивается следующими словами: «Миф утверждает, что дети родились от Ареса»[67][68].

О волчице эти авторы пишут с несколько меньшим скепсисом. Дионисий без каких-либо оговорок рассказывает, как Ромул и Рем напились волчьего молока[69], и только существенно ниже приводит альтернативную версию, основанную на двух значениях слова lupa — «волчица» и «распутная женщина» (в этом случае детей накормила своим молоком Акка Ларенция, зарабатывавшая проституцией)[70]. Плутарх тоже пишет о двух версиях, добавляя, что терминологическая путаница могла «повернуть предание в сторону чистой сказки»[71]. Ливий предваряет сообщение о волчице словом «рассказывают» и уточняет, что Акка Ларенция «отдавалась любому», почему и получила своё прозвище[72][73][74]. Именно ливиев вариант изложения легенды считался классическим уже в Античности; по словам исследователя Сергея Ковалёва, он «достаточно лаконичен, но не лишён ярких моментов»[75].

Альтернативные детали сообщают римские поэты. Гней Невий, по-видимому, первым назвал мать Ромула и Рема дочерью Энея, а Квинт Энний дал ей имя Илия. Предположительно он это имя придумал как производное от второго названия Трои — Илион. Энний первым ввёл в повествование Руминальскую смоковницу, а волчица согласно его поэме жила в пещере Марса. Илия в его изложении была брошена в Тибр вместе с детьми и стала женой бога реки Аниен[76]. Овидий подробнее, чем другие авторы, пишет о зачатии Ромула и Рема: он рассказывает, что весталка Илия пришла на берег реки за водой, решила отдохнуть и уснула; ей приснились два выросших дерева, которые Амулий хотел срубить и на защиту которых встали волк и дятел. Спустя десять месяцев Илия родила двойню, причём статуя Весты во время родов закрыла лицо руками[77][78].

Все античные авторы вне зависимости от того, как они относились к легендарным деталям, были уверены в том, что Ромул и Рем — реально существовавшие исторические деятели[73]. Известно, что Марк Теренций Варрон попросил своего друга, астролога Тарутия, рассчитать дату рождения Ромула и Рема, исходя из их судьбы. Тот, по словам Плутарха, «весьма отважно и уверенно объявил, что основатель Рима был зачат в первый год второй олимпиады, в двадцать третий день египетского месяца хеака[en], в третьем часу, в миг полного затмения солнца, родился в двадцать первый день месяца тоита[en] на утренней заре, а Рим основал в девятый день месяца фармути между вторым и третьим часом»[79]. Таким образом, зачатие было датировано декабрём 772 года до н. э., а рождение сентябрём 771 года до н. э. Основание Рима Варрон датирует третьим годом шестой олимпиады, то есть 754/753 годом до н. э. Эта дата («Варронова эра») стала общеупотребительной, но были и другие варианты. Тимей из Тавромения пишет про «38 лет до первой олимпиады» (814 год до н. э.), Катон Цензор — про «432 года после Троянской войны» (752 год до н. э.), Полибий, Диодор Сицилийский и Марк Туллий Цицерон — про второй год седьмой олимпиады (752/751 год до н. э.), Фабий Пиктор про первый год восьмой олимпиады (748 год до н. э.), Цинций Алимент — про четвёртый год двенадцатой олимпиады (729/728 год до н. э.)[80][81].

Память о Ромуле и Реме

Античность: политика и литература
https://upload.wikimedia.org/wikiped...of_Romulus.jpg
Дом Ромула на Палатине
Ромула в Риме почитали как основателя города. Впоследствии почётные титулы «второй основатель Рима» и «третий основатель Рима» получили Марк Фурий Камилл и Гай Марий соответственно: один из них настоял на восстановлении города после галльского нашествия (многие римляне тогда предлагали переселиться в Вейи), а другой разгромил угрожавших городу германцев[82].

С именем Ромула связывали возникновение ряда основополагающих для Рима политических институтов: сената, патрициата, всадничества, системы патроната, военной системы[5]. Он считался первым триумфатором, поскольку, победив царя ценинцев Акрона и разгромив его войско, прошёл по улицам Рима в нарядной одежде и с лавровым венком на голове, держа на правом плече ствол дуба, на котором были развешены доспехи врага. В последующие времена трофей такого рода, доспехи командира вражеской армии, побеждённого в поединке римским командующим (spolia opima), считался особо почётной добычей и подносился в дар Юпитеру-Феретрию[83]. После Ромула только двое римлян захватили такую добычу: Авл Корнелий Косс, убивший в 437 году до н. э. царя города Вейи Ларса Толумния, и Марк Клавдий Марцелл, который в 222 году до н. э. победил царя инсубров Вертомара (Бритомарта). По образцу победного шествия Ромула организовывались все триумфы последующих эпох. Основным отличием было то, что первый царь прошёл по Риму пешим, а более поздние триумфаторы ехали в колеснице[84].

В связи с историей о птицегадании перед основанием города римляне считали Ромула первым авгуром и основателем соответствующей жреческой коллегии[85]. Жезл (литуус), с помощью которого он расчерчивал небо, хранился как реликвия и считался утраченным во время галльского нашествия 390 года до н. э., но позже был найден в пепле, причём огонь его не тронул[86][5]. Некоторые источники приписывают Ромулу создание коллегии весталок, хотя по самой распространённой версии античной традиции весталкой была уже его мать. С Ромулом связывают и возникновение жреческой коллегии арвальских братьев, состоявшей из двенадцати человек: предполагалось, что изначально это были двенадцать сыновей Фаустула и Акки Ларенции и что место одного из них, рано умершего, занял будущий основатель Рима[87][38][88].

Древнейшими святынями города считались в историческую эпоху «хижина Ромула», «гробница Ромула», Руминальская смоковница, под ветвями которой была найдена корзина с новорождёнными близнецами[38], дерево, выросшее на Палатине из брошенного Ромулом копья. Существовала также гробница Рема на Авентине. Ромулу приписывалось строительство древнейшего храма Юпитера Статора («Останавливающего»); согласно легенде, храм появился на том месте, где Юпитер остановил бегущую римскую армию во время решающего сражения с сабинянами. С именем первого царя римляне связывали многие обряды, истинный смысл которых стал непонятен в историческую эпоху. Это бег обнажённых юношей вокруг Палатина в день луперкалий (считалось, что этим путём пробежали Ромул и Рем, празднуя свержение Амулия), свадебные крики «Талассий!» (их связывали с похищением сабинянок)[89], праздник поплифугий[en] («народного бега»), возникновение которого объясняли всенародными поисками Ромула после его исчезновения[90]. Праздник мёртвых лемурии связывали с гибелью Рема, полагая, что изначально он назывался ремурии[91].

Персонализированного культа Ромула не существовало, либо он заглох в самом начале: римляне испытывали традиционную антипатию к царской власти в частности и к сильной личной власти вообще. По этой причине и культ Квирина не имел большого значения в рамках римской религии. Вместо этого Ромул встраивался в постепенно формировавшийся миф о Риме как уникальном городе, которому предначертано властвовать над всем миром[90]. Имя первого царя активно использовалось в политической пропаганде эпохи гражданских войн. Как создатель государственной системы, в рамках которой «лучшие граждане» осуществляли в патриархальном духе опеку над обществом, Ромул мог считаться идеальным оптиматом. В один ряд с ним ставил себя Луций Корнелий Сулла, проводивший консервативные реформы, а враг Суллы Марк Эмилий Лепид у Саллюстия называет своего оппонента «горе-Ромулом» (лат. Scaevus Romulus)[92][93]. Гай Юлий Цезарь (тоже потомок Энея и царей Альба-Лонги) активно использовал образ Ромула для самовозвеличивания: он поставил свою статую в храме Квирина[82], а игры в честь победы при Мунде (45 год до н. э.) организовал 21 апреля, в день парилий, как будто именно он был основателем города[94][95].

Затянувшиеся гражданские войны заставили многих римских интеллектуалов искать причины этого бедствия в прошлом. Такая причина была найдена в братоубийстве, совершённом при основании города[96]. О попрании Ромулом братских чувств и человечности пишет Цицерон[97], но в законченном виде идея о том, что римляне расплачиваются за грех их первого царя, выражена в одном из «Эподов» Горация[98]:

С Горацием полемизирует Вергилий. Говоря о гражданских войнах в конце первой книги «Георгик», он находит причину этого бедствия в «пятне Лаомедонтовой Трои», списывая таким образом вину на отдалённых предков Ромула[101]. Последний же оказывается в числе богов (наряду с Вестой и индигетами), которых поэт просит «не возбранять» приёмному сыну Цезаря Октавиану «одолеть злоключения века»[102], то есть установить мир. Октавиан не раз открыто отождествлял себя с основателем Рима — когда поставил свой дом на Палатине рядом с хижиной Ромула, когда построил заново храм Юпитера Феретрия и восстановил святилище волчицы внутри Палатинского холма (Луперкал)[103] или когда реорганизовал жреческую коллегию арвальских братьев и сам стал её членом[104]. Восстановление им Республики и гражданского мира оценивалось современниками как второе основание государства, а потому, подбирая для себя новое имя в 27 году до н. э., Октавиан рассматривал вариант Ромул[105]. Это имя было отвергнуто из-за нежелательных ассоциаций с царской властью[106] и братоубийством[107]. Впрочем, выбранный Октавианом вариант Август тоже вызывал воспоминание о Ромуле, основавшем Рим по предначертанию богов (augusto augurio)[108][109]. Позже Овидий счёл необходимым доказать, что Август превзошёл Ромула как завоеватель, политик и защитник законов[100].

Античность: изобразительное искусство

Ставший знаменитым сюжет о волчице и сосущих её вымя близнецах впервые нашёл своё художественное воплощение на римско-кампанских монетах конца IV — начала III века в до н. э. В ту же эпоху, в 296 году до н. э., курульные эдилы Римской республики Гней и Квинт Огульнии Галлы поставили изваяния Ромула и Рема у Руминальской смоковницы[110]. Сохранился ряд изображений волчицы. Это мраморные рельефы — на стене храма Венеры (эпоха Адриана), на алтаре в Остии, на надгробиях Юлия Рафионина, Марка Цецилия Руфа, Волузии Примы (конец I века н. э.) и другие; бронзовая статуэтка и медальон, хранящиеся в Британском музее; изображения на монетах (денарий Секста Помпея Фаустула 137 года до н. э.[источник не указан 359 дней], денарий без имени монетария, отчеканенный примерно в 104 году до н. э., бронзовые монеты Нерона, серебряные монеты Гальбы и Веспасиана и другие). В некоторых случаях волчица изображена только с одним младенцем[111].

Долгое время считалось, что бронзовое изваяние волчицы, кормящей близнецов («Капитолийская волчица»), тоже было создано в античную эпоху, в конце IV — начале III века до н. э.). Однако позже выяснилось, что фигуры Ромула и Рема были добавлены только в XV веке[112], а исследования 2008—2012 годов показали, что изображение волчицы создано в XI—XII веках[113][114][115][116].

Гадание Ромула и Рема по птицам изображено на рельефе на стене храма Квирина[117], похищение сабинянок — на рельефе в Эмилиевой базилике, отстроенной заново в I веке до н. э., а также на монетах, отчеканенных Титурием Сабином (I век до н. э.), на римском саркофаге, датируемом третьей четвертью II века н. э[118]. Гай Меммий, Антонин Пий и Коммод чеканили монеты с изображением головы Ромула[117].

Средние века
https://upload.wikimedia.org/wikiped...R_-_11-009.JPG
Ромул и Рем. Мозаика из Сирии, около 510 года
В эпоху Средневековья распространённость античных литературных произведений радикально уменьшилась, и соответственно понизился уровень знаний об истории и мифологии Рима[119]. Для христианских писателей эта тема оставалась востребованной, но её разрабатывали, преследуя специфические цели. Характерным примером является «История против язычников» Павла Орозия (V век). Орозий стремился показать, что дохристианская история представляет собой вереницу войн и бедствий ещё более жестоких, чем Великое переселение народов; точкой отсчёта для него стало совершённое при основании Рима братоубийство, позволявшее осудить всю историю Античности[120]. По словам Орозия, Ромул «освятил царство кровью деда, стены — кровью брата, храм — кровью тестя»[121]. Суровости оценок способствовал тот факт, что Орозий вслед за Ливием спутал Нумитора с Амулием: он был уверен, что Ромул и Рем убили не узурпатора, а родного деда[122].

О братоубийстве пишет и Блаженный Августин. Для него это злодейство, отразившееся на будущем всего Рима и доказывающее, что языческие боги не являются истинными богами[123]. В другой главе своего трактата «О граде Божьем» Августин называет великой несправедливостью похищение сабинянок[124], с сарказмом комментируя высказывание Саллюстия о римских нравах («Право и справедливость зиждились на велении природы в такой же мере, в какой и на законах»[125])[126].

Сюжеты, связанные с биографиями Ромула и Рема, иногда использовались средневековыми художниками — в частности, при иллюстрировании Библии и исторических хроник. Особенное мастерство демонстрировали французские иллюстраторы. Около 1250 года был создан манускрипт с текстом Библии для короля Франции Людовика IX Святого, около 1370 года — рукописное издание «Истории Рима от основания города» Тита Ливия в переводе на французский Пьера Берсюира[fr]. В иллюстрациях к ним художники-монахи изобразили основание Рима, убийство Рема Ромулом, похищение сабинянок, войну между Римом и сабинянами[127].

В эпоху Возрождения интерес к Ромулу и Рему повысился. Франческо Петрарка включил биографию первого царя Рима в свой труд «О знаменитых мужах»[en], а Джованни Боккаччо в книге «О знаменитых женщинах»[en] написал о похищении сабинянок, причём выступил в защиту прав женщин. Повышенное внимание к сюжетам, связанным с основанием Рима, проявлял правящий класс Флорентийской республики, считавший себя прямым наследником римского нобилитета. С начала XV века изображения на такие сюжеты часто украшали кассоне — свадебные сундуки[128]. Сцену похищения сабинянок в эту эпоху, как правило, объединяли со сценой празднества, участники которого носили одежду современной художнику эпохи[129].

Раннее Новое время
https://upload.wikimedia.org/wikiped...o_His_Wife.jpg
Фаустул приносит Ромула и Рема своей жене. Картина Никола Миньяра, 1654 год
https://upload.wikimedia.org/wikiped...NV3691_rwk.jpg
Сабинянки, останавливающие сражение между римлянами и сабинянами. Картина Жака-Луи Давида, 1799 год
Начиная с XVI века история Ромула и Рема была одной из важных тем для западноевропейской масляной живописи[130]. Эпизод с волчицей запечатлели Джулио Романо и Питер Пауль Рубенс, эпизод с Фаустулом — Пьетро да Кортона (около 1643 года) и Никола Миньяр (1654). Сюжет о похищении сабинянок стал особенно популярным у художников эпохи барокко[131]. К нему обращались Содома (около 1525 года), Фредерик ван Валькенборх (начало XVII века), Пьетро да Кортона (1629), Рубенс (1635/1640), Никола Пуссен (две картины, о похищении и о примирении, 1637), Пьетро Либери (1641), Гверчино (о примирении, 1645), Лука Джордано (1680/1685), Антонио Молинари (конец XVII века), Себастьяно Риччи (1702/1703), Николо Бамбини[it] (начало XVIII века), Франсуа-Андре Венсана (о примирении, 1781). Фрески на эту тему украсили стены Палаццо Веккьо, Палаццо Боргезе[en]. Самая известная обработка сюжета принадлежит кисти Жака-Луи Давида (1799), который ориентировался на Пуссена. Он изобразил сцену примирения: на переднем плане его картины Герсилия стоит между своим отцом Титом Тацием и мужем Ромулом, не позволяя им броситься друг на друга с оружием[132].

Антуан Удар де Ламотт в 1722 году написал трагедию «Ромул», в которой заглавный герой побеждает Тита Тация и женится на Герсилии. У немецкого писателя Августа Лафонтена заглавный герой романа «Ромул» (1803 год) проходит путь от ребёнка-подкидыша до царя, обретает дружбу сабинянина Силия и любовь всё той же Герсилии[133].

Основатель Рима стал героем ряда опер. Это «Ромул и Рем» Франческо Кавалли (1645), «Похищение сабинянок» Антонио Драги (1674). В XVIII веке наибольший успех снискали три оперы на эту тему: «Ромул» Маркантонио Чиани (1702), «Ромул и Рем» Джованни Порта[it] (1720) и «Ромул и Гестилия»[de] Иоганна Адольфа Хассе (1765). В последнем случае автором либретто был Пьетро Метастазио[134].

XIX—XXI века

В XIX веке художники продолжали обращаться к биографии Ромула. Жан Огюст Доминик Энгр в 1812 году изобразил его победу над Акроном, Кристоф Фезель[de] (1801), Франсиско Прадилья, Оскар Ларсен[de] и Гётц фон Зеккендорф[de] (начало XX века) разрабатывали сюжет с сабинянками. На этом фоне выделяется цикл картин и эскизов Пабло Пикассо, созданный в 1962—1963 годах. В нём похищение женщин изображено как грубый и агрессивный сексуальный акт. Добавляя детали вроде велосипеда или красной якобинской шапки, Пикассо подчёркивает вневременной характер происходящего[135].

Появлялись многочисленные музыкальные обработки сюжета: «Похищение сабинянок» Николо Дзингарелли (1800), «Сабинянки в Риме» (балет Сальваторе Вигано, 1821), «Рем и Ромул» Генриха Бёрка (1829), «Сабинянки»[it] Лауро Росси (1851), «Герсилия» Джованни Чезаре Паскуччи[ca] (опера-буфф, 1882), «Сабинянки в Риме» Эдгара Кронеса (1891). На первом плане в большинстве этих произведений были не Ромул с братом, а сабинянки[136].

В XX веке близнецы стали героями нескольких художественных фильмов. Это пеплумы «Ромул и Рем» Серджо Корбуччи 1961 года (Ромула в нём играет Стив Ривз, Рема — Гордон Скотт[137]) и «Похищение сабинянок»[fr] Ришара Потье[fr], тоже 1961 года (в роли Ромула Роджер Мур[138]), комедия Марио Кастеллаччи[it] «Рем и Ромул — история двух сыновей волчицы»[it] 1976 года (в заглавных ролях Энрико Монтесано и Пиппо Франко[it][139]). Ив Суссман в 2005 году сняла фильм «Похищение сабинянок»[en], в котором действие перенесено в 1960-е годы[136]. В январе 2019 года на экраны вышла историческая драма Маттео Ровере[it] «Первый правитель»[it], в которой Ромула и Рема играют Алессио Лапиче[it] и Алессандро Борги соответственно[140].

В честь Ромула и Рема названы спутники астероида (87) Сильвия: Ромул S/2001 (87) и Рем S/2004 (87), открытые в 2001 и 2004 годах.

Мнения учёных

История
https://upload.wikimedia.org/wikiped...a_facciata.jpg
Ромул и Рем на медали конца XIX века (Италия)
https://upload.wikimedia.org/wikiped...6543988%29.jpg
Близнецы и волчица. Иллюстрация к англоязычной «Истории Рима для детей», 1912 год
Сообщения античных авторов об основании Рима долгое время воспринимались некритично: даже в начале Нового времени Ромул считался реальным историческим деятелем. Первые сомнения в надёжности античной традиции появились в XVII веке. В частности, голландский учёный Яков Перизоний[nl] обратил внимание на ряд несообразностей у авторов, писавших о царском периоде; он же первым предположил, что эти авторы основывались не на письменных источниках, а на народных латинских сказаниях. Француз Луи де Бофорт[fr] в 1738 году опубликовал «Рассуждение о недостоверности пяти первых веков римской истории», в котором поддержал «песенную теорию» и постарался доказать, что достоверное изложение истории Рима до III века до н. э. в принципе невозможно[141]. По его мнению, римские писатели опирались на устные сказания, греческие легенды об основании городов, недостоверные семейные предания, этиологические мифы, а потому их произведения не могут считаться надёжными источниками. Первые книги Ливия Бофор считал противоречащими логике и называл «патриотическими баснями»[142].

Работа Бофора осталась незамеченной в отличие от изданной в 1811 году «Римской истории» Бартольда Нибура. Нибур считал античную традицию, рассказывающую о ранней римской истории, нагромождением фальсификаций и ошибок и старался вычленить подлинное историческое ядро. Он был уверен, что Ромул и Рем никогда в действительности не существовали; рассказы о них — легенда, дожившая до I века до н. э. благодаря народным сказаниям, а историческая эпоха начинается с правления Сервия Туллия (шестого царя согласно традиции). Ещё радикальнее был Альберт Швеглер[de] (вторая половина XIX века), отрицавший существование всех семи царей Рима[143].

Теодор Моммзен, во многом несогласный с Нибуром, в своей «Истории Рима» не стал останавливаться на проблеме достоверности источников. Он не рассматривает в деталях деятельность Ромула[144], ограничиваясь констатацией: «…сказание об основании Рима альбанскими выходцами под предводительством альбанских княжеских сыновей Ромула и Рема есть не что иное, как наивная попытка со стороны древней квазиистории объяснить странное возникновение города в столь неудобном месте и вместе с тем связать происхождение Рима с общей метрополией Лациума. История должна прежде всего отбросить такие басни, выдаваемые за настоящую историю, а в действительности принадлежащие к разряду не очень остроумных выдумок»[145]. Российский антиковед Иван Нетушил в начале XX века считал, что первым царём Рима был Тулл Гостилий, а Ромул появился в источниках в результате «удвоения» образа Тулла и переноса части сюжетного материала в более глубокую древность[146]; американец Джесс Картер[en] полагал, что легенда об основании Рима содержит информацию, относящуюся только ко времени её формирования (IV—III века до н. э.)[147]; итальянец Этторе Паис[it] полностью отрицал достоверность сообщений источников о временах до III века до н. э.[141]

Звучали голоса и противников гиперкритицизма. Так, англичанин Джордж Льюис[en], отрицая существование «латинских исторических песен», писал, что раннюю римскую историю незачем перекладывать на научный язык: это произведение искусства[144]. Итальянец Гаэтано Де Санктис[it] настаивал на частичной достоверности традиции (в частности, «Истории Рима от основания города» Тита Ливия). По его мнению, в эпоху поздней Республики должны были существовать древние документы, сохранившие информацию о царском периоде и ставшие, наряду с трудами анналистов, важным источником для Ливия, Дионисия и Плутарха. Де Санктис стал основателем умеренно-критического направления, которое господствовало в историографии с начала XX века[148]. После Второй мировой войны в науке росло доверие к традиции, и советский антиковед Сергей Ковалёв даже назвал это серьёзной проблемой[141]. Звучали мнения, что в рассказе об убийстве Амулия нужно видеть сообщение о победе Рима над Альба-Лонгой в борьбе за гегемонию над Лацием и что в VIII веке до н. э. действительно происходил синойкизм латинских и сабинских общин. В то же время археологические исследования показали, что заселение семи холмов над Тибром начиналось не с Палатина[149].

Современные историки отрицают возможность одномоментного основания Рима в середине VIII века до н. э. Вместо этого, по их мнению, было медленное зарождение города, начавшееся в X—IX веках до н. э. и давшее определённый результат ко временам этрусского владычества — к VI веку до н. э.[150]. Большинство современных авторов считает Ромула мифологическим персонажем[53], но при этом он сохраняет значимость как «культурный герой». Его происхождение от Энея обеспечивает изначальную связь Рима с греческим миром, а принадлежность к царскому дому Альба-Лонги и легенда о похищении сабинянок — связь с древней Италией. С именем Ромула связан ряд этиологических мифов, объясняющих происхождение главных культурных символов Римского государства[151].

Мифология

Основатели

Н. С. Гумилёв. Основатели

Ромул как мифологический персонаж рассматривается в науке по крайней мере с конца XIX века. Артур Швеглер видел в образе Ромула сплав двух «слоёв предания». С одной стороны, это безличный основатель-эпоним, имя которого образовано от названия города, якобы им основанного; он ведёт строительство, закладывает основы государства, одерживает первые победы и празднует первый триумф. С другой стороны, это герой мифов о боге-отце, волчице-кормилице, раздирании у Козьего болота и вознесении на небо. Два этих «слоя» имеют разное происхождение и возникли в разное время — второй раньше первого. По мнению Швеглера, образ Ромула в мифологии был связан с культом Фавна-Луперка[152].

Исследователи констатируют существование других эпонимов Рима. Это персонажи греческой мифологии Рома (троянка, спутница Энея) и Ром — сын Одиссея и Кирки, либо сын Итала и Левкарии, либо сын Эматиона, либо сын Аскания[153]. Выдвигалась гипотеза о том, что Ром стал прототипом Рема — изначально единственного основателя Рима, к которому позже добавился брат-близнец с более подходящим для эпонима именем. По мнению Теодора Моммзена, первым из близнецов в римской мифологии появился Ромул, а его брата придумали в IV веке до н. э., чтобы создать в ранней римской истории прообраз консульской власти с двумя её носителями[154].

В других культурах (в частности, в древнегреческой) существуют сюжеты, у которых есть много общего с историей о Ромуле и Реме. Античные авторы упоминают ряд персонажей, которые были выкормлены животными: Телефа выкормила олениха, Гиппофоонта кобыла, Эгисфа коза, Антилоха какое-то неизвестное животное, Аталанту и Париса медведица, Милета волчица, Эола и Беота корова. Особенно много общего у римских героев с историей про царевну Тиро из Элиды, которая родила от бога Посейдона двух близнецов, Пелия и Нелея, и была вынуждена бросить их на берегу реки. Позже Тиро подвергалась притеснениям со стороны старших членов семьи, но выросшие сыновья её спасли. Учитывая наличие всех этих параллелей, а также тот факт, что Ромул и Рем впервые упоминаются в греческой литературе, многие исследователи предполагают, что легенда в целом имеет греческое происхождение[155][55][156].

С другой стороны, в легенде о Ромуле и Реме различимы общеиталийские мотивы (она схожа с легендами об основателе города Куры и о Цекуле, основателе Пренесте[157], в ней фигурирует волк — тотемное животное для италиков, покровитель тех, кто ищет новое место для поселения[158]), общие для многих культур проявления «близнечных мифов»[38]. Ромул и Рем — враждующие братья (подобно греческим Акрисию и Прету или библейским Каину и Авелю), они тесно связаны с зооморфными мотивами, которые представляют собой древнейший пласт мифа. У многих народов существовал обычай убивать новорождённых близнецов, поскольку близнечные рождения считались противоестественными и внушали «великий страх»; детей уносили в лес или на берег реки, оставляя там на съедение диким животным. Позже произошло переосмысление: близнецов и их матерей начали считать сакральными существами и связывать с культом плодородия. По этой причине изображения Ромула и Рема римляне поместили под смоковницу[159].

Примечания

Циркин, 2000, с. 198.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 37—38.
Циркин, 2000, с. 204.
Carter, 1915, s. 174—175.
Штаерман, 1988а, с. 387.
Плутарх, 1994, Ромул, 2—3.
Тит Ливий, 1989, I, 3, 6—11.
Тит Ливий, 1989, I, 4, 2.
Carter, 1915, s. 174—176.
Rosenberg, 1914, s. 1089.
Циркин, 2000, с. 205—207.
Ковалёв, 2002, с. 74.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 38.
Плутарх, 1994, Ромул, 6.
Carter, 1915, s. 178—179.
Rosenberg, 1914, s. 1089—1090.
Циркин, 2000, с. 207—211.
Carter, 1915, s. 179—181.
Rosenberg, 1914, s. 1091—1092.
Циркин, 2000, с. 211—213.
Carter, 1915, s. 181—183.
Rosenberg, 1914, s. 1092.
Циркин, 2000, с. 213.
Плутарх, 1994, Ромул, 11.
Циркин, 2000, с. 214—215.
Rosenberg, 1914, s. 1093.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 42.
Немировский, 1962, с. 146.
Циркин, 2000, с. 222—223.
Rosenberg, 1914, s. 1094.
Штаерман, 1988а, с. 387—388.
Dolle, 2013, s. 819.
Циркин, 2000, с. 215—217.
Carter, 1915, s. 185—187.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 38—39.
Циркин, 2000, с. 217—220.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 39.
Штаерман, 1988а, с. 388.
Цицерон, 1966, О государстве, II, 14.
Циркин, 2000, с. 222.
Rosenberg, 1914, s. 1094—1096.
Carter, 1915, s. 188—190.
Циркин, 2000, с. 221.
Плутарх, 1994, Ромул, 25.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 39—40.
Тит Ливий, 1989, I, 16, 7.
Циркин, 2000, с. 223—224.
Carter, 1915, s. 198—201.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 40.
Плутарх, 1994, Ромул, 14.
Нетушил, 1902, с. 124—125.
Коптев, 1994.
Коптев, 1997.
Нетушил, 1902, с. 16.
Гигин, 2000, Мифы, 252, прим.
Плутарх, 1994, Ромул, 3.
Нетушил, 1902, с. 19.
Дионисий Галикарнасский, I, 79, 4.
Нетушил, 1902, с. 37.
Плутарх, 1990, Греческие вопросы, 40.
Нетушил, 1902, с. 18; 20—21.
Нетушил, 1902, с. 95.
Нетушил, 1902, с. 36.
Плутарх, 1994, Ромул, 1—2.
Нетушил, 1902, с. 52.
Дионисий Галикарнасский, I, 77, 1.
Страбон, 1994, IV, 3, 2.
Нетушил, 1902, с. 36—41.
Дионисий Галикарнасский, I, 79.
Дионисий Галикарнасский, I, 84.
Плутарх, 1994, Ромул, 4.
Тит Ливий, 1989, I, 4, 6—7.
Нетушил, 1902, с. 41.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 41.
Ковалёв, 2002, с. 75.
Нетушил, 1902, с. 48—50.
Овидий, Фасты, III, 11—70.
Нетушил, 1902, с. 45—46.
Плутарх, 1994, Ромул, 12.
Немировский, 1962, с. 44.
Ковалёв, 2002, с. 50.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 43.
Циркин, 2000, с. 217.
Плутарх, 1994, Ромул, 16.
Циркин, 2000, с. 223.
Цицерон, О дивинации, I, 17.
Циркин, 2000, с. 207—208.
Немировский, 1964, с. 81.
Плутарх, 1994, Ромул, 15.
Штаерман, 1988б, с. 383.
Carter, 1915, s. 168.
Саллюстий, История, I, 55, 5.
Rosenberg, 1914, s. 1096—1097.
Дион Кассий, XLIII, 42.
Ross-Taylor, 1975, p. 65.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 43—44.
Цицерон, 1974, Об обязанностях, III, 41.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 44.
Гораций, 1993, Эподы, 7.
Овидий, Фасты, II, 130—144.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 45.
Вергилий, Георгики, I, 498—502.
Найдена мифическая пещера римской волчицы
Ungern-Sternberg, 2000, s. 44—45.
Дион Кассий, LIII, 16, 7.
Межерицкий, 1994, с. 179—180.
Неродо, 2003, с. 160.
Межерицкий, 1994, с. 179.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 45—46.
Тит Ливий, 1989, X, 23, 12.
Carter, 1915, s. 203—207.
Carter, 1915, s. 202—203.
Hooper John. Radio-carbon tests reveal true age of Rome’s she-wolf — and she’s a relative youngster (англ.). The Guardian (10 July 2008). Дата обращения: 2 апреля 2019.
Adriano La Regina. La lupa del Campidoglio è medievale la prova è nel test al carbonio (итал.). La Repubblica (9 luglio 2008). Архивировано 3 мая 2017 года.
Lorenzi Rossella. Rome Icon Actually Younger Than the City (англ.) (недоступная ссылка). Discovery News (25 June 2012). Архивировано 16 января 2013 года.
Adriano La Regina. Capitolina ma medievale tutta la verità sulla Lupa (итал.). La Repubblica (29 giugno 2012). Дата обращения: 2 апреля 2019.
Carter, 1915, s. 209.
Dolle, 2013, s. 820—821.
Грабарь-Пассек, 1966, с. 184.
Грабарь-Пассек, 1966, с. 187—189.
Орозий, 2004, II, 4, 2.
Орозий, 2004, II, прим. 19.
Августин, 2000, III, 6.
Августин, 2000, II, 17.
Саллюстий, 2001, О заговоре Катилины, 9, 1.
Dolle, 2013, s. 821.
Dolle, 2013, s. 823.
Dolle, 2013, s. 822—824.
Холл, 1996, с. 490.
Dolle, 2013, s. 826.
Холл, 1996, с. 490—491.
Dolle, 2013, s. 826—828.
Dolle, 2013, s. 824.
Dolle, 2013, s. 828.
Dolle, 2013, s. 831—832.
Dolle, 2013, s. 832.
«Ромул и Рем» (англ.) на сайте Internet Movie Database
«Похищение сабинянок» (англ.) на сайте Internet Movie Database
«Рем и Ромул — история двух сыновей волчицы» (англ.) на сайте Internet Movie Database
«Первый правитель» (англ.) на сайте Internet Movie Database
Ковалёв, 2002, с. 51.
Немировский, 1962, с. 7—9.
Немировский, 1962, с. 9—11.
Немировский, 1962, с. 13.
Моммзен, 1997, с. 61.
Немировский, 1962, с. 14—15.
Carter, 1915, s. 164—165.
Немировский, 1962, с. 15—16.
Немировский, 1962, с. 208—209.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 37.
Ungern-Sternberg, 2000, s. 40—41.
Энман, 1896, с. 20—21.
Дионисий Галикарнасский, I, 72.
Carter, 1915, s. 165—172.
Carter, 1915, s. 172—173.
Ковалёв, 2002, с. 76.
Немировский, 1964, с. 84—85.
Немировский, 1964, с. 95.
Иванов, 1987, с. 175—176.

Литература

Источники

Аврелий Августин. О граде Божьем. — М.: Харвест, АСТ, 2000. — 1296 с. — ISBN 985-433-817-7.
Секст Аврелий Виктор. О знаменитых людях // Римские историки IV века. — М.: РОССПЭН, 1997. — С. 179—224. — ISBN 5-86004-072-5.
Публий Вергилий Марон. Сочинения. Сайт «Древний Рим». Дата обращения: 23 февраля 2019.
Авл Геллий. Аттические ночи. Книги 1—10. — СПб.: Издательский центр «Гуманитарная академия», 2007. — 480 с. — ISBN 978-5-93762-027-9.
Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. — СПб.: Биографический институт, 1993. — 448 с. — ISBN 5-900118-05-3.
Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Сайт «Симпосий». Дата обращения: 8 января 2019.
Дионисий Галикарнасский. Римские древности. Сайт «Симпосий». Дата обращения: 8 января 2019.
Дион Кассий. Римская история. Дата обращения: 23 февраля 2019.
Тит Ливий. История Рима от основания города. — М.: Наука, 1989. — Т. 1. — 576 с. — ISBN 5-02-008995-8.
Амвросий Феодосий Макробий. Сатурналии. — М.: Кругъ, 2013. — 810 с. — ISBN 978-5-7396-0257-2.
Публий Овидий Назон. Сочинения. Дата обращения: 23 февраля 2019.
Павел Орозий. История против язычников. — СПб.: Издательство Олега Абышко, 2004. — 544 с. — ISBN 5-7435-0214-5.
Плутарх. Греческие вопросы // Застольные беседы. — Л.: Наука, 1990. — С. 223—241. — ISBN 5-02-027967-6.
Плутарх. Сравнительные жизнеописания. — М.: Наука, 1994. — Т. 2. — 672 с. — ISBN 5-306-00240-4.
Гай Саллюстий Крисп. История. Дата обращения: 23 февраля 2019.
Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины // Цезарь. Саллюстий. — М.: Ладомир, 2001. — С. 445—487. — ISBN 5-86218-361-2.
Страбон. География. — М.: Ладомир, 1994. — 944 с.
Марк Туллий Цицерон. О государстве // Диалоги. — М.: Наука, 1966. — С. 7—88.
Марк Туллий Цицерон. О дивинации. Дата обращения: 23 февраля 2019.
Марк Туллий Цицерон. Об обязанностях // О старости. О дружбе. Об обязанностях. — М.: Наука, 1974. — С. 58—158.
Гай Юлий Гигин. Мифы. — СПб.: Алетейя, 2000. — 480 с. — ISBN 5-89329-198-0.
Исследования
Грабарь-Пассек М. Античные сюжеты и формы в западноевропейской литературе. — М.: Наука, 1966. — 318 с.
Иванов В. Близнечные мифы // Мифы народов мира. — 1987. — Т. 1. — С. 173—176.
Ковалёв С. История Рима. — М.: Полигон, 2002. — ISBN 5-89173-171-1.
Коптев А. Об «этрусской династии» архаического Рима // Античность и средневековье Европы. — 1994. — С. 68—78.
Коптев А. Рим и Альба: к проблеме наследования царской власти в архаическом Риме // Проблемы эволюции общественного строя и международных отношений в истории западноевропейской цивилизации. — 1997. — С. 11—30.
Межерицкий Я. «Республиканская монархия»: метаморфозы идеологии и политики императора Августа. — М.-Калуга: Издательство КГПУ, 1994. — 442 с.
Моммзен Т. История Рима. — Ростов н/Д: Феникс, 1997. — Т. 1. — 640 с. — ISBN 5-222-00046-X.
Немировский А. Идеология и культура раннего Рима. — Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1964. — 208 с.
Немировский А. История раннего Рима и Италии. — Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1962. — 300 с.
Неродо Ж.-П[en]. Август. — М.: Молодая гвардия, 2003. — 348 с. — ISBN 5-235-02564-4.
Нетушил И. Легенда о близнецах Ромуле и Реме // Журнал Министерства народного просвещения. — 1902. — № 339—340. — С. 12—129.
Холл Д[fr]. Словарь сюжетов и символов в искусстве. — М.: Крон-Пресс, 1996. — 656 с. — ISBN 5-232-00326-7.
Циркин Ю. Мифы Древнего Рима. — М.: Астрель, АСТ, 2000. — 560 с. — ISBN 5-17-003989-1.
Штаерман Е. Римская мифология // Мифы народов мира. — 1988. — Т. 2. — С. 380—384.
Штаерман Е. Ромул // Мифы народов мира. — 1988. — Т. 2. — С. 387—388.
Энман А. Легенда о римских царях, её происхождение и развитие. — СПб.: Типография Балашева и Ко, 1896.
Carter J[en]. Romulus, Romos, Remus // Ausführliches Lexikon der griechischen und römischen Mythologie / Roscher W. H.. — 1915. — Bd. IV. — Kol. 164—209.
Dolle K. Sabinerinnen // Historische Gestalten der Antike. Rezeption in Literatur, Kunst und Musik / Peter von Möllendorff[de], Annette Simonis, Linda Simonis. — Stuttgart/Weimar : Metzler[de], 2013. — S. 819—834. — (Der Neue Pauly. Supplemente. Band 8). — ISBN 978-3-476-02468-8.
Rosenberg A. Romulus // Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. — 1914. — Bd. I A, 1. — Kol. 1074—1104.
Ross Taylor L[en]. The Divinity of the Roman Emperor. — Philadelphia: Porcupine Press, 1975. — 314 p.
Ungern-Sternberg J[de]. Romulus – Versuche, mit einem Stadtgründer Staat zu machen // Von Romulus zu Augustus. Große Gestalten der römischen Republik / K.-J. Hölkeskamp[de]; E. Stein-Hölkeskamp[de]. — München : C.H.Beck, 2000. — S. 37—47.
Ссылки

Медиафайлы на Викискладе

Rodríguez Mayorgas, Ana (2010). “Romulus, Aeneas and the Cultural Memory of the Roman Republic” (PDF). Athenaeum. 98 (1): 89—109. Дата обращения 14 December 2016.
Tennant, PMW (1988). “The Lupercalia and the Romulus and Remus Legend” (PDF). Acta Classica. XXXI: 81—93. ISSN 0065-1141. Дата обращения 19 November 2016.

ЛЕГЕНДА О РИМСКИХ ЦАРЯХ, ЕЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ
 

http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1288635317

Текст приводится по изданию: Энман А. Легенда о римских царях, ее происхождение и развитие.
СПб. Типография Балашева и Ко, 1896.

Извлечено из Журнала Министерства Народного Просвещения за 1894—1896 гг.
(постраничная нумерация примечаний в электронной публикации заменена на сквозную по главам)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Текст приводится по изданию: Энман А. Легенда о римских царях, ее происхождение и развитие.
СПб. Типография Балашева и Ко, 1896.
Извлечено из Журнала Министерства Народного Просвещения за 1894—1896 гг.
(постраничная нумерация примечаний в электронной публикации заменена на сквозную по главам)
с.3 Первые сомнения в достоверности древнейшей римской истории, в особенности царского периода, возникают, как известно, у некоторых ученых XVII века, Клювера и Перицония. Сомнения эти окрепли в прошлом столетии, благодаря скептической критике Бофора, а в настоящем они стали на непоколебимую научную почву в трудах Нибура, Швеглера, Люса и Моммзена. Недоверие современной науки к традиционной древнейшей истории Рима основано, главным образом, на трех критериях. Уже первым скептикам бросалась в глаза противоречивость многих рассказов или их несообразных с исторической вероятностью; ими и были вызваны первые подозрения и сомнения в истинно историческом характере традиционной истории. Этот критерий, однако, не может иметь решающего значения. Противоречия, а также неправдоподобные черты часто встречаются и в настоящих исторических донесениях; ими уменьшается, но не уничтожается общая достоверность. С другой стороны и вполне вымышленным рассказам можно придать вид совершенно достоверных фактов. Недостаточно для критика заподозрить какое-нибудь предание, на нем лежит обязанность указать, кем и по каким поводам совершен подлог. Этот второй критерий подложности древнейшей римской истории выяснился, главным образом, благодаря подробному разбору предания в труде Швеглера. Он доказал, что традиция о царях сложилась, преимущественно, под влиянием так называемой этиологии. В ту пору, когда у римлян появилось желание знать свою первоначальную историю, для объяснения происхождения, «причин» (αἰτίαι, αἴτια) бывших налицо памятников, святынь, священных обрядов, обычаев, государственных учреждений, древних имен собственных и т. д. они стали создавать массу догадок, облекая их с.4 в форму исторических рассказов. Эти рассказы были собраны первыми анналистами и соединены в одно связное изложение, которое, в постепенной литературной обработке, в глазах римлян все более принимало характер достоверного исторического предания. Однако сколько бы света ни проливала этиология на «причины» римского исторического вымысла, все-таки придется ответить еще на один важный вопрос. Что, спрашивается, заставляло римлян пускаться в «голословные» догадки о своем прошлом? Не могут ли указываемые в традиции причины быть и настоящими, не придуманными? Для решения этого вопроса мы нуждаемся в третьем критерии недостоверности истории царей. Это внешний характер свидетельств и источников об этом периоде истории.

Какова могла быть достоверность этих источников? Один знаменитый английский антрополог сделал веское замечание, что никто из нас не был бы в состоянии составить историю хотя бы своего прадеда, не имея для этого письменных документов, писем или записок. У всех народов, незнакомых с употреблением письма, мы замечаем не только непривычку, но и отсутствие желания запоминать прошлое. При одном устном предании прошедшие факты забываются в два-три поколения, ни в каком случае не переживают дольше столетия. Однако, если знание письма есть самое необходимое условие для развития исторической памяти, то все-таки из одного существования письменности еще не следует, чтобы тотчас же завелась и историография. Мы, напротив, находим, что искусство писать иногда довольно долгое время служило исключительно практическим потребностям. Первым началом историографии являются хронологические записи, веденные для практических целей. Таковыми в Греции были списки спартанских царей, аргосских жриц Иры, победителей на олимпийских играх, а в Риме списки консулов, жрецов и других должностных лиц. Искусству писать италийские народы научились от греков сравнительно рано, вероятно в VII или не позднее VI века до Р. Хр. В Риме, без сомнения, первые пользовались письмом жрецы для записывания неизменяемых молитвенных и других ритуальных формул, хронологических и календарных отметок, ведения протоколов о совершении священнодействий и списков членов духовных коллегий и т. д. Римская историография — дочь и, вероятно, одна из младших дочерей жреческой письменности. О с.5 происхождении римской летописи еще в поздние времена имелись определенные сведения. Понтифик по древнему обычаю ежегодно у своего дома вывешивал деревянную белую доску (album), на которой отмечались все необходимые данные календаря. К отдельным дням в течение года приписывались важнейшие события городской истории. Летопись римская возникла из этих приписок, как из подобных же приписок к пасхальной таблице образовалась средневековая анналистика. Поэтому порядок как древнеримской, так и средневековой летописи строго хронологический. В начале записывались только события текущего года, так что современная история в Риме, как впрочем и везде, по происхождению древнее, чем история более отдаленного прошлого. О составлении последней позаботились только тогда, когда из современных записей развилась уже полная историография.

История римских царей тем отличается от летописной истории республики, что у нее нет никакого, так сказать, хронологического скелета. Исследованиями Нибура, а особенно Моммзена, установлено, что царская история первоначально даже вовсе обходилась без хронологических дат. Вся хронология древнейшего периода Рима основана на искусственном вычислении. От основания республики до нашествия галлов круглым числом считали 120 лет, на период же царей отвели времени вдвое больше, 240 лет, причем семи царям давали приблизительно по одному поколению, трети столетия. Этому основному числу придавали более правдоподобия, разнообразив его, то убавляя, то прибавляя по несколько лет. Из этого следует, что царская история, в противоположность летописной, не развилась из современных записок, а также, что было время, когда она представляла собою какую-то неопределенную быль, которую только после полного установления летописной историографии присоединили к летописи при помощи искусственной хронологии. Это, по всей вероятности, состоялось тогда, когда в первый раз из хранившихся в архиве понтификов годовых записок принялись составлять свод полной римской летописи. В известной главе «Римской хронологии» Моммзена, посвященной древнейшей редакции фаст, доказывается, что редакция консульских фаст, на которых основана летопись, была про*изведена в такое время, когда магистратуры периода Самнитских войн были еще известны не только по годам, но отчасти и по дням, времена же Лициния и Секстия, а тем более с.6 предшествующие им события, уже стояли поодаль. В это время, то есть в конце четвертого столетия, по выводам Моммзена, одновременно с редакцией списка консулов состоялась и древнейшая редакция официальной летописи, а вместе с нею — установление сказания о семи царях. При исчислении годов царского периода исходили от древнейшей известной в то время даты периода республики, года освящения капитолийского храма консулом Марком Горацием. Начало консульского года Горация, по установленному списку консулов и по месяцу и числу годовщины дедикации храма, совпадало с 13-м сентября 508 г. до Р. Хр. или, по установившемуся впоследствии счислению Варрона, 509 года. Этот год признали первым годом республики после изгнания царей, а отсюда, с прибавлением 241 года, получился год основания Рима. Эти цифры, однако, были совершенно искусственны или случайны. Горация, к которому еще во времена Полибия присоединяли легендарного освободителя Юния Брута, собственно не имели права безусловно считать первым консулом, но только первым записанным. Имя его случайно сохранилось благодаря дедикации капитолийского храма, а свидетельство о последней было первым документально известным событием римской истории. Год дедикации поэтому и служил древнейшей эрой римлян. Это видно из надписи эдила Гнея Флавия (304 г. до Р. Хр.), в которой он говорил, что дедикация святыни Конкордии им совершена CCIIII annis post Capitolinam (sc. Aedem) dedicatam (Plin. Nat. hist. 33, 19) [«204 года после освящения капитолийского храма» — А. К.]. Начиная с Горация, имена консулов записывались, вероятно, в капитолийском храме, или по случаю ежегодного вбивания гвоздя (clavus annalis), или, как предполагает Моммзен, по поводу жертвоприношения, ежегодно совершаемого консулами на Капитолии при вступлении в должность. Моммзен указывает на возможность, даже вероятность, что республика на самом деле была древнее консула Горация и его дедикации, или, другими словами, что до этого консула в точности известного, Римом управляли не известно сколько других консулов, имена которых на век погружены во мрак неизвестности.

Заключение Моммзена, что редакция летописи вообще, а история царей в особенности, состоялась в конце четвертого столетия, никем не опровергнуто, хотя оно оспаривалось некоторыми учеными. В подтверждение ее мы позволяем себе указать еще на одно обстоятельство, по-видимому, ускользнувшее от внимания знаменитого знатока римской истории. В истории Анка Марция встречается одно очень с.7 странное известие. Этот царь вскоре после вступления на престол будто бы приказал понтификам переданные ему царем Нумой комментарии, со всем порядком богослужения, написать на белые доски (in album) и выставить на форуме для всеобщего сведения. После изгнания царей главный понтифик выставляемые до тех пор доски опять прибрал в архив1, и с тех пор они держались в тайне. Этот рассказ, понятно, не более как анахронизм. Его, полагаем, могли выдумать только в такое время, когда оглашение тайн архива понтификов стояло на очереди общественных интересов. В такое время подложное известие, занесенное в летопись, могло представлять важный прецедент. Мы точно знаем, что именно такое время было в самом конце четвертого столетия. В 304 г. до Р. Хр. эдил Гней Флавий, к великому огорчению понтификов и патрициев, обнародовал важную часть тайного духовного архива, legis actiones и fasti, выставив, подобно Анку Марцию, белую доску с письменами на форуме. Мы поэтому не затрудняемся рассказ об обнародовании, по приказанию Анка Марция, «царских комментариев» считать решительным доводом в пользу теории Моммзена о первом составлении летописной истории царей в конце четвертого столетия. Составленная в первый раз древнейшая история Рима не могла не вызывать общего интереса публики и правивших государством кругов, тем более, что она, естественно, была встречена с полной верой. Несколько известных фактов свидетельствуют о том, что именно в первые десятилетия после 300 г. общее внимание обратилось на легенду.

Так, в 296 г. признали нужным воздвигнуть памятник близнецам-основателям Рима. На Палантине, около Луперкальской пещеры, под священной смоковницей, было поставлено бронзовое изображение волчицы с близнецами, Ромулом и Ремом. Далее, есть известие, что римляне вступились за соплеменных им иллирийцев в 282 г. до Р. Хр. — следовательно, легенда об Энее, о том, с.8 что он переселился в Лациум, уже существовала и была принята официально. У анналистов времен Ганнибаловой войны, Фабия Пиктора и Цинция Алимента, первоначальная легендарная эпоха излагается уже довольно согласно, хотя они были независимы друг от друга. Ясно, что цикл легенд об основании Рима и его царях уже ранее того был выработан и успел принять совершенно твердую форму.

Мы возвращаемся к вопросу, какой критерий достоверности или недостоверности древнейшей истории Рима получается из характера ее источников. Если эта часть римской летописи в первый раз была составлена не ранее конца четвертого века, то со времени первого царя, по принятой хронологии, прошло более четырехсот лет, а со времени последнего более двухсот. Если автор истории царей в своем распоряжении имел письменные источники, то эти источники, во всяком случае, по всем признакам резко отличались от серьезных исторических источников. Без летописных данных невозможно было восстановить достоверную историю какого бы то ни было периода Рима, а об истории царей не имелось никаких летописных записей. Устное предание за столь продолжительное время не может доставлять каких-либо надежных сведений. Никто из нас, наверное, не счел бы возможным на основании одного устного, не книжного предания написать историю, например, Ивана Грозного, а смельчаку, который все-таки принялся бы за это дело, ничего не оставалось бы, как наполнять страницы вольными догадками или измышлениями. Таково приблизительно было в конце четвертого столетия положение автора, который задался целью восстановить историю древнейшего периода Рима. Необходимо было прибегать к догадкам и вымыслу. Задачей его было объяснить, каким образом Рим из ничего мог сделаться большим городом и благоустроенным государством, в каком виде он представлялся в конце шестого века, когда из полного мрака вдруг выступил на свет истории. По строгим требованиям современной науки пришлось бы отказаться от выполнения столь отчаянной задачи. У нас обыкновенно считается позволительным доискиваться главной сути дела при помощи гипотез. Древние историки более широко смотрели на роль исторической гипотезы. Если гипотетичный рассказ удовлетворял вообще здравому смыслу и требованиям правдоподобия, притом был изложен в достаточно привлекательной форме, он считался почти равным настоящему историческому известию. Даже с.9 постепенно созревавшая научная критика обыкновенно придиралась не к шатким, со стороны метода, основам рассказов, а почти исключительно к тем подробностям, которые противоречили общему здравому смыслу или просвещенному рационализму позднейших веков. Гипотетичная история древнейших периодов уже давно установилась и вылилась в неизменяемые формы, а по роковому совпадению эта труднейшая часть исторической работы исполнена в такое время, когда только что начинали развиваться принципы научной методики. Вся древнейшая история Греции и Рима, вместе взятая, одна обширная постройка из полунаучных догадок. Действительные события этих периодов, за редкими исключениями, от нас скрыты непроницаемой завесой. Нибур еще верил в возможность воссоздания хотя бы главного содержания древнейшей истории Рима. Смелые его реконструкции почти все оставлены современной наукой. Вопрос о древнейшей истории Рима для нас большей частью превратился в критически-литературный вопрос. Мы могли бы еще надеяться на археологические открытия, которые в самом деле давали нам остатки отдаленных периодов бытовой истории Рима. К сожалению, эти материалы слишком отрывочны, и мы лишены возможности подвергнуть их хотя бы приблизительно верному хронологическому и этнографическому определению. Мы этим не желаем отрицать, что на основании древнейших археологических остатков возможно установить известные отдельные факты, очень любопытные и ценные, но история царей из них не восстанавливается, а критической проблемы царской истории они почти не касаются. Один из наших талантливых ученых увлекся мыслью соединить археологическую задачу с критически-литературной, ставя решение последней в зависимость от первой. Это явная ошибка в постановке вопроса; поэтому и не удивительно, что предпринятый новый разбор предания о начале Рима не привел ни к каким значительным новым результатам. Автор труда «К вопросу о начале Рима» напрасно оставил дорогу, проложенную его авторитетными предшественниками, особенно же «высокоуважаемым всеми Швеглером».

Для верной оценки достоинства какого-либо исторического рассказа необходимо оценить его источники. Какие источники были у первого редактора истории римских царей, давно забыто самими римлянами, но источники эти оставили глубокие следы в традиционной истории; определение и оценка их возможны путем разбора самих с.10 рассказов. Итак, изучение источников царской истории при помощи разбора отдельных легенд, вот в чем состоит главная часть нашей задачи. Этой именно целью задавался после Нибура Швеглер, а за ним Моммзен в нескольких монографиях, относящихся к отдельным частям истории царей. Решение этой задачи не только необходимо для того, чтобы поставить на твердую почву историческую критику, отвергающую достоверность рассказов, оно не лишено значения также и для более положительных целей. Не говоря о важности вопроса для истории римской литературы, до сих пор все же не потеряна всякая надежда из неисторического, по нашим понятиям, предания добыть известную, хотя бы и незначительную, долю исторической истины. Такой взгляд, может быть, покажется нашим читателям непоследовательным и противоречащим только что выраженному нами же скептицизму. Мы поэтому спешим оговориться. Рассказ о царях, как часть истории римского государства, возник, главным образом, из желания путем правдоподобных догадок дать понятие о происхождении и постепенном росте Рима до начала исторического периода. О развитии многих учреждений, вероятно, не имелось точных данных даже в настоящем летописном предании. Составитель царской истории в таких случаях был принужден исходить от современного ему положения дел. Такие анахронизмы — ими грешат, как известно, и все другие поколения анналистов — могут оказаться поучительными для истории четвертого века, довольно древнего и темного периода римской истории. Затем известно, сколько старины сохранялось в духовной литературе римлян. В известных обрядовых предписаниях, например, содержались важнейшие данные для истории топографии города. Так, пределы древнейшего палатинского города не были забыты во времена императоров только благодаря подобному памятнику духовной литературы. Если автор царской истории, положим, пользовался духовной литературой (да и какой он в то время мог пользоваться, кроме духов*ной?), то он, наверное, в ней находил много такой старины, важного и для нас, хотя и не прямо исторического, материала. Отыскать эти зернышки чистого золота и очистить их от окружающего сора, — уже из-за этого одного стоит заняться трудной и кропотливой работой.

Мы свою проблему могли бы назвать и мифологической. Один наш рецензент, правда, вооружился против нас из-за мифологии. Мы, однако, не можем не обратить внимания на тот плачевный факт, что с.11 наш почтенный оппонент, сам может быть того не желая, составил ученую диссертацию на мифологическую тему. Остается выразить надежду, что ученая репутация его не слишком пострадала от этой невольной прогулки в область мифологии, обыкновенно запрещенную солидным историкам и филологам. Как мифология, так и история римских царей состоит из мифов, вымышленных рассказов. От обыкновенного вымысла мифы отличаются тем, что они, в конце концов, всегда относятся к какому-нибудь положительному или воображаемому факту, к которому они приурочивают более или менее фантастическое и ненаучное объяснение, в форме рассказа (μῦθος, λόγος). Фактическая подкладка мифов часто трудно, а часто и вовсе не узнаваема. Во-первых, обыкновенно не указывается, к, чему они относятся, во-вторых, большинство мифов переходило в другие области творчества. Они делались предметами чисто литературной, художественной или научно-исторической обработки. Основные мысли терялись и заменялись множеством новых идей. Научная задача при разборе мифов заключается в возведении мифов к исходным пунктам, а для этого предварительно нужно, по возможности, отделить все, что внесено из литературной, художественной или исторической переделки и восстановить возможно древнейшее содержание рассказа. К таким именно операциям сводится и задача царской истории Рима. Сказания о царях ничем существенным не отличаются от мифов. Они принадлежат к области вымысла, но этот вымысел не был произволен.

На каждом шагу чувствуется, что они обусловлены данными в действительности факторами. Как все мифы, так и легенды о царском периоде, более или менее всеобъяснительные рассказы (λόγοι), имевшие целью объяснить причину (αἰτία) или происхождение известных фактов, государственных, религиозных или бытовых древностей. Главная заслуга изучения этой выдающейся стороны царской легенды, этиологии, принадлежит, как уже сказано нами, Швеглеру. Необыкновенно разносторонние ученые, ясные и остроумные исследования его навсегда останутся краеугольным камнем для всех дальнейших попыток решения этих трудных и темных вопросов. Высокая ценность его труда еще увеличивается тем, что в нем собраны с удивительной точностью все известия древней литературы. Этим он значительно облегчил работу всем тем, которые после него примутся за те же вопросы. В сорок лет, истекших после смерти Швеглера, не появилось ни одного сочинения, в котором автор задался бы с.12 новым исследованием всей царской истории, истории всех царей. Наше намерение заняться пересмотром вопроса может показаться или чересчур смелым, или излишним. Поэтому мы считаем необходимым объяснить, чем, на наш взгляд, оправдывается попытка нового разбора царской истории после Швеглера.

Поставленная Швеглером задача и избранный им метод едва ли могут быть когда-нибудь изменены без чувствительного ущерба для науки. Другой вопрос, довольствоваться ли нам достигнутыми им отдельными результатами? Мы думаем, вряд ли найдутся такие поклонники Швеглера, которые бы посоветовали навсегда остановиться на его результатах. Лучший знак уважения к заслуженному труженику науки, нам кажется, не ограничиваться преклонением перед его авторитетом, а, по возможности, воодушевляясь его направлением, стараться дополнить начатое им дело. Исследования Швеглера никак нельзя назвать оконченными. Швеглер в одном месте (Röm. Gesch. I 148) определил отношение своего труда к труду его предшественника Нибура такими словами: «После Нибура осталось довольно обширное поле для дополнительной работы. Нибур недостаточно разъяснил происхождение древнейшей легендарной истории, в особенности не выяснил, по каким поводам она сложилась так, а не иначе. Сказания об Евандре, например, Энее, Ромуле, он просто признал неисторическими. Выяснить происхождение и развитие их он или вовсе не пытается, а если где и попытался, там объяснения его оказываются неудовлетворительными. Критическое отрицание и опровержение мнимо-исторических, на самом же деле мифологических рассказов, из которых сложилась традиция, до тех пор не убедительны, пока не вполне выяснено происхождение. Эту часть исследования должно считать необходимым дополнением отрицательной критики». Слова о Нибуре отчасти применимы к самому Швеглеру. Его общие критические взгляды сводятся к таким положениям (R. G. I 53): в основе традиционной истории древнейшего Рима не лежит никаких документальных свидетельств; она целиком сочинена искусственно (ein Werk der Dichtung). Главный вопрос после этого в том, какого рода был этот вымысел и как смотреть на его происхождение. Мы уже говорили, что по заключениям Швеглера легенда о римских царях проникнута духом этиологического мудрствования. Во многих отдельных случаях Швеглер с большим остроумием и вполне убедительно определял исходные точки с.13 вымысла. Но есть и немало таких рассказов, происхождение которых у него объяснено неубедительно и, наконец, много и других, для которых он вовсе не давал никакого генетического объяснения. Как и когда сочинены этиологические мифы о царях, и каким образом они соединены в одно связное изложение, об этом Швеглер нигде не высказался. Вообще вопрос об источниках у него остался неопределенным. В одном месте разбора легенды о Ромуле он мимоходом выражает мнение, что в этой легенде ясно слились два разнородных слоя предания. В одном Ромул еще чисто мифический образ, в другом он изображается историческим, первым основателем Рима. Швеглер сам, к сожалению, из своего наблюдения не вывел общих заключений. После подробного разбора легенды он приходит к заключению, что образ Ромула возник из отвлеченного понятия основателя-эпонима города Рима. Таким образом, Ромул второго слоя предания, лжеисторического, оказывается для Швеглера первоначальным. Как из этого образа мог развиться мифологический Ромул, «загадочная мифологическая личность, приближенная к кругу Фавна-Луперка», у Швеглера остается не выясненным. Из тысячи примеров между тем известно, как, при общей исторической переработке римских и греческих мифов, личности мифологические, то есть образовавшиеся из этиологии, переносились в область истории. Не признать ли поэтому и тут мифологический слой предания и мифологический образ Ромула древнее лжеисторического? Если Швеглер вполне сознательно задался бы определением источников царской истории, он, наверное, развил бы свою мысль о двух слоях предания о Ромуле и пришел бы к заключению, что как в легенде о первом, так, может быть и в предании о других царях замет*ны признаки двух слоев, из которых второй представляет собой историческую обработку первого.

Швеглер часто очень метко объясняет, на основании каких умозаключений сочинены отдельные деяния царей и мнимые события их царствования. Но откуда взялись сами цари, об этом он дает нам довольно смутное понятие. Ромул и Нума Помпилий для него не исторические личности; они выдуманы с целью объяснить основание римского государства. Война и религия друг другу противоположны; поэтому пришлось личность основателя разделить на два лица, одному передать первое устройство военной и политической жизни, другому — религиозной. За пятью остальными царями с.14 Швеглер не отказывается признать исторического существования. Они жили и царствовали, о событиях же их царствования ничего не известно, так как те события и деяния, которые им приписываются в традиции, вымышлены почти от начала до конца. Таким образом, после мифического века Ромула и Нумы, с Тулла Гостилия начинается мифически-исторический период римской истории. Эти цари, царствовавшие, так сказать, in partibus incredibilium, не могут не приводить нас в недоумение. Все деяния пяти последних царей такие же этиологические выдумки, как и деяния двух первых. Вся царская история одно нераздельное целое. Общая цель ее — излагать в правдоподобном виде основание римского государства. Тулл Гостилий со всеми преемниками — такие же основатели, как и Ромул с Нумой. Каждому из них приписывается основание известной части города или государства. Между двумя «отвлеченными» первыми основателями государства и пятью следующими царями-основателями нет никакой существенной разницы. Признаком чисто мифологического характера двух первых царей и исторического пяти следующих для Швеглера служило то, что первые связаны с божествами: Ромул бог, сын бога, а Нума, хотя смертный, супруг богини Эгерии. Остальные цари простые смертные (R. G. I 579). Этот довод, однако, нельзя считать особенно веским. Не говоря о том, что и Сервий Туллий считался сыном бессмертного, никто не согласится в Александре Македонском, например, или в Сципионе видеть мифические личности, хотя и того, и другого верующие признавали сыновьями божества. С другой стороны, Тулл Гостилий, Анк Марций и другие цари, которым не приписывалось божественного происхождения, все-таки могут быть такими же мифическими лицами, как, например, Агамемнон, Менелай и многие другие. Однородность всей царской истории располагает нас предположить, что образы всех семи царей созданы одинаковым путем при помощи одного и того же умственного фактора. Если бы до четвертого столетия дошли какие бы то ни было исторические известия о пяти царях, то в этих известиях необходимо имелись бы и какие-нибудь достоверные сведения о событиях их царствования. Швеглер (R. G. I 580) решился выйти из этого затруднения таким образом: о пяти царях мифически-исторического века не было письменных преданий, а устные, народные саги. В народной памяти сохранились только имена царей, а исторические события перепутались и исказились. В этой теории Швеглера легко узнать последний с.15 отголосок знаменитой в свое время гипотезы Нибура о народном историческом эпосе древнейших римлян, главном будто бы источнике царской истории. Никто так решительно и убедительно не опровергал теории Нибура, как Швеглер (R. G. I 53—63), однако — expellas furca, tamen usque recurret. Доводы, высказанные Швеглером против Нибура, почти все можно выставить и против его собственной теории. Самый главный довод Швеглера (I 62) тот, что традиционная история древнейшего Рима менее всего похожа на произведение народного творчества. Она большей частью, говорит он, продукт рассудочного размышления и мудрствования (ein Produkt der Reflexion und verständigen Nachdenkens). Она извлечена из самых прозаических данных, для разумного объяснения всякого рода памятников и других остатков древности. Главное ее содержание, таким образом, этиологические мифы, все остальное литературный вымысел (schriftstellerische Erfindung), за исключением предания о древнейшем государственном праве. Эта часть предания — единственный сравнительно достоверный элемент. Но ни один из трех элементов ничего общего с народным творчеством не имеет. «Итак, говорит он в заключение, если была у римлян народная поэзия исторического содержания, что, впрочем, очень невероятно, то из нее произошла только одна маленькая, незаметная часть традиционной истории». Так как между историческими народными песнями и историческими народными сагами, по нашему мнению, нет разницы, то мы не можем не упрекнуть Швеглера в противоречии. Непоследовательность его мы объясняем незаконченностью взглядов на первое литературное сложение предания о царях. Вторая причина — незаконченность начатого им с таким прекрасным успехом этиологического разбора. Всякий, кто занимался разбором мифов, поймет, как трудно во многих случаях определить верную αἰτία, верно установить причинную связь мифологического рассказа с его подкладкой. Неудивительно, что и такой ясный ум, как Швеглер, далеко не везде попадал в цель, что у него есть и мифы, объясненные неудачно и такие, αἰτία которых оставлена им без всякого объяснения. К числу невыясненных пунктов предания принадлежат, как нужно предположить, и личности пяти последних царей. Какая связь между этими личностями и приписываемыми им деяниями, вследствие чего предание приписывает каждому из этих царей совершенно определенные дела, эта часть вопроса мало освещена Швеглером. В его разборе с.16 Ромула и Нумы личности и деяния их поставлены во взаимное отношение, у остальных царей такого взаимного отношения нет. Личности царей другого рода и происхождения, чем их деяния. Последние сложились из этиологического вымысла, первые Швеглером считаются историческими, потому собственно, что они не поддавались этиологическому объяснению. Эта непоследовательность, нам кажется, заставляет думать, что разбор этиологии последних пяти царей у Швеглера или незакончен или что он приступил к разбору не так, как бы следовало. Миф или легенда без героя невозможны. Легенда может быть перенесена на другую мифическую или историческую личность, но в таком случае она и ранее уже относилась к какому-нибудь герою. Заняться разбором мифа об Эдипе или о другой мифологической личности, выделив заранее самую личность героя, — совершенно потерянный труд. Точно также, надо полагать, и в легендах о римских царях герои легенд, личности Тулла Гостилия, Сервия Туллия и др., с самого начала стояли в центре легенды. К первоначальным легендам о них могли приставать новые элементы, легенды могли быть обработаны и переделаны, все новое, однако, группировалось около старых центров, личностей героев. Итак, кто задается целью объяснить развитие царской легенды, должен стремиться, как к последней цели, к выяснению самой личности каждого из царей. Мы, конечно, не имеем права a priori отвергать возможность, что были и царствовали в Риме Тулл Гостилий с его преемниками. Но если единственным доводом в пользу исторического существования выставляется то обстоятельство, что мифологический характер этих царей не доказан, то необходимо признать возможным, что мифология царей недостаточно разобрана, а потому именно и не выяснен мифологический характер героев. Не претендуя ни мало на сравнение со Швеглером, позволяем себе выразить убеждение, что он оставил науке в наследство необходимость нового разбора мифологии римских царей.

Чтобы составить себе представление о том, по каким поводам и по какому, так сказать, методу воображение римлян могло создать образ вымышленного царя и деяний его, мы немного остановимся на одном весьма поучительном примере, на сказании о Ферторе Резии, царе эквиколов. Оно входило в состав царской истории, упомянуто Ливием и встречается даже в одном эпиграфическом памятнике, в одной из так называемых элогий, вырезанных по приказанию императора Клавдия в честь знаменитых римлян. По с.17 своему объему это сказание очень ничтожно и просто, но тем именно оно и поучительно, что происхождение его раскрывается с большой легкостью, чего нельзя ожидать от сложных сказаний о римских царях. Все сказание о царе Ферторе Резии сводится к нескольким словам. Этот царь эквиколов (Fertor Resius rex Aequiculorum) первый издал постановления права фециалов (Fetiale ius), которое потом введено было в Риме Анком Марцием2. Чтобы оценить это предание, необходимо напомнить несколько общеизвестных данных о духовной коллегии фециалов. Римляне при всех действиях государственной жизни старались заручиться одобрением и помощью богов. Так, они заботились, между прочим, о том, чтобы каждая война была начата по справедливой причине, тогда боги не могли отказаться помочь делу римлян. Поэтому уже в начале войны несправедливость должна была ложиться на неприятелей. Когда чужой народ обижал римский, уводя пленных или похищая имущество, то все же не считалось справедливым тотчас начать войну, без попытки примирения. Необходимо было сначала потребовать через фециалов возвращения похищенных вещей (res dedier exposcere; res repetere). Когда чужестранцы исполняли это требование, фециалы уходили с миром, уводя с собой возвращенное имущество. В случае же отказа, фециалы заявляли протест против несправедливого поступка, а к римскому народу делался запрос, какого мнения он о том, что вещи не возвращены и не возмещены. Когда народ высказывался за войну, фециал совершал объявление ее, также и заключение мира, когда римский народ победами принуждал неприятелей удовлетворить его требованиям. Фециалы тогда, наконец, возвращали домой похищенное имущество. Все эти действия совершались фециалами обрядовы ми слова ми (sollemnia verba, carmina), с призыванием богов быть свидетелями справедливости римлян и несправедливости неприятелей. Верное соблюдение всех обрядов составляло особенную науку фециалов. Это «право с.18 фециалов», следовательно, сводилось к соблюдению справедливости войны (belli aequitas, aequum bellum). Главным пунктом внешней стороны их деятельности служило требование и доставление обратно вещей, похищенных неприятелем (res repetere)3. Все отдельные действия, требование «вещей», объявление войны, заключение мира подводились под одну главную цель: получить обратно похищенные вещи, с прибавлением, конечно, вознаграждения за военные убытки. Фециалы были не у одних римлян, но и у латинов, самнитов и, вероятно, еще у других народов Италии. Словом, это, может быть, одно из общеиталийских учреждений. Право фециалов во всяком случае восходило к очень древним временам, и о происхождении его невозможно было иметь какие-либо сведения. Когда в Риме пожелали узнать, кем сочинены и выработаны правила фециалов, по необходимости пришлось прибегнуть к догадкам. Наше сказание о Ферторе Резии представляет собой остроумный вывод, к которому пришел автор такой гипотезы. Для правдоподобия нужно было, чтобы личность воображаемого законодателя, установившего правила фециалов, соответствовала делу. Во-первых, ему нужно было быть царем, иначе он не имел бы права предписывать законы, во-вторых, цель фециального права заключалась в соблюдении справедливости (aequum colere), следовательно, он мог быть rex Aequorum, еще более годился титул rex Aequicolorum. Оставалось придумать для этого царя подобающие имена, praenomen и gentilicium. Главное дело фециалов было приносить (ferre) или доставать обратно (repetere) для римлян вещи (res), отнятые неприятелем. Царь, положивши начало обязанностям фециалов, согласно этому был наименован Fertor Resius, «приноситель вещей»4. Итак, вся личность этого с.19 мифического царя, вместе с именем и царством, созданы для того, чтобы служить первым образцом и примером фециалов и их специальной деятельности.

Разбор сказания о Ферторе Резии оказался в двух отношениях поучительным. Во-первых, он дает нам понятие о том, как в воображении римлян мог сложиться образ мифического царя. Во-вторых, этот мифический основатель и представитель коллегии фециалов обращает наше внимание на один факт, никем из исследователей царской истории не замеченный. Традиционная история приписывает каждому из семи царей основание известных культов и духовных учреждений. Причина это*го часто или совсем непонятна, или, если указывается какая-нибудь причина, то она часто не особенно вероятна. Выставляемую в предании связь царей с духовными делами едва ли не a priori можно отнести к остаткам духовной традиции, древнейшего и вернейшего предания Рима. Этим соображением подсказывается вопрос, не прольется ли из этих остатков жреческой традиции свет и на древнейший вид царской истории, не влияла ли на сложение сказаний о царях этиология, установленная в духовных коллегиях. Те легенды, которые еще не удалось выяснить удовлетворительно, и даже самые образы царей обусловлены, может быть, присвоенными им деяниями, относящимися к духовным делам, подобно тому, как сказание о Ферторе Резии, даже во всех пунктах, обусловлено делом фециалов. У Швеглера, в конце разбора Ромула, вырвалось признание, что понимание образа этого царя и легенды о нем много выиграло бы с.20 объяснением их из духовных древностей (Sakralalterthümer)5. То, что сказано Швеглером об одном Ромуле, может оказаться верным и относительно других царей. Признание Швеглера во всяком случае для нас драгоценно. Оно нам послужило поощрением, в виде опыта обратиться к духовному быту Рима, как возможному источнику легенды о царях. Результатами этого опыта мы и желаем поделиться с читателями, интересующимися вопросом о происхождении легенды о семи царях Рима.

1Liv. 1, 32 sacra publica ut ab Numa instituta erant facere, omnia ea ex commentariis regiis pontificem in album elata proponere in publico iubet. Dionys. 3, 36 μετὰ τοῦτο συγκαλέσας τοὺς ἱεροφάντας καὶ τὰς περὶ τῶν ἱερῶν συγγραφάς, ἃς Πομπίλιος συνεστήσατο, παρ᾿ αὐτῶν λαβὼν ἀνέγραψεν εἰς δέλτους καὶ προὔθηκεν ἐν ἀγορᾷ πᾶσι τοῖς βουλομένοις σκοπεῖν — μετὰ δὲ τὴν ἐκβολὴν τῶν βασιλέων εἰς ἀναγραφὴν δημοσίαν αὖθις ἤχθησαν ὑπ᾿ ἀνδρὸς ἰεροφάντου Γαίου Πα*πιρίου, τὴν ἁπάντων τῶν ἱερέων ἡγεμονίαν ἔχοντος.
2Liv. 1, 32, 5 (Ancus Martius) ius ab antiqua gente Aequiculis, quod nunc fetiales habent, descripsit; CIL 1, 564 = 6, 1302 Fert. Erresius (Mommsen: Fertor Resius) rex Aequiculus. Is preimus ius fetiale paravit. Inde p. R. discipleinam excepit; Aur. Vict. de viris ill. 5, 4 (Ancus Marcius) ius fetiale, quo legati ad res repetendas uterentur, ab Aequiculis transtulit, quod primus Fertor Resius excogitavit (Cod. fertur Rhesus excogitavisse). Auct. de praenom. (Val. Max. ed. Halm. p. 484), 1 ab Aequiculis Septimium Modium primum regem eorum et Fertorem Resium, qui ius fetiale constituit.
3Liv. 1, 32, 5: ius quod nunc fetiales habent, quo res repetuntur; Aur. Vict.: ius fetiale, quo legati ad res repetendas uterentur; Liv. 4. 58. 1: per legatos fetialesque res repeti coeptae; Cic. de off. 1, 11, 36: Ac belli quidem aequitas sanctissime fetiali populi Romani iure perscripta est. Ex quo inteligi potest, nullum bellum esse iustum, nisi quod aut rebus repetitis geratur aut denuntiatum ante sit et indictum; Arnob. 2, 67: aut fetialia iura tractatis? per clarigationem repetitas res raptas?
4Имя Resius напоминало настоящий gentilicia, например, Albesius, Badesius, Feresius, Mimesius, Tamesius, Vinesius (см. Iordan Krit. Beiträge 111). О слове fertor рассуждает Варрон (L. L. 8, 53), что его бы следовало, по аналогии, образовать, оно однако не принято. Тем более, думаем, оно годилось для искусственного имени собственного. Вся иллюзия была бы потеряна, если, например, царя Aequicolorum назвали бы Repetitor Resius. Впрочем, Варрон, может быть, не совсем прав. В одной глоссе, действительно, приводится слово fertores, как титул каких-то деревенских жрецов. Но оно, вероятно, принято было только в lingua rustica. Зато есть adfertor «приноситель» блюд. Наша характеристика вымышленного Фертора Резия совпадает с Шемановой (Opusc. acad. I 40), с тем только различием, что во время Шемана до открытия эпиграфического свидетельства, читалось Sertor вместо Fertor. Припомним слова Шемана: originis iuris fetialis primosque auctores quaerentibus Aequiculi se offerebant, quorum ipsum nomen iuris et aequi cultorem prodere videbatur. His itaque arreptis etiam regem quendam haud cunctanter produxerunt Sertorem Resium, fetialis iuris conditorem, quem non alio loco habendum esse, atque A. Agerium et Num. Negidium celebratas apud Ictos personas nemo non intelligit. Est enim Sertor Resius assertor rerum, qui res ab hostibus repetit. Resium ab eo quod est res vocarunt: Sertorem quam assertorem dicere maluerunt, ne nimis apertum commentum foret. Nonnulli autem pro Aequiculis Aequos Faliscos arripiebant, (Serv. ad. Aen. 7, 695), ratione non diversa.
5Schwegler A. Römische Geschichte I, 534. Es wird sich nicht leugnen lassen, dass ein Rumus oder Romulus, welche Bewandtniss es auch sonst mit ihm gehabt haben mag, ein alterthümliches, späterhin oblitterirtes und nur noch dunkel aus gewissen sacralen Alterthümern erkennbares Wesen der römichen Religion gewesen ist.

РОМУЛ И РЕМ
 

http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1288636594

Происхождение и развитие легенды о близнецах, которым приписывалось основание Рима, до сих пор должно считать открытым вопросом, несмотря на то, что на решение этого вопроса потрачено немало ученого труда. Исследователи вопроса обращались к услугам различных отраслей науки, надеясь, что из них прольется свет на темное основание легенды. Разбиралась она с точки зрения сравнительной мифологии Шварцем, греческой поэзии — Зелинским и Трибером, археологии — Кулаковским, теории государственного права — Моммзеном. Каждый из них разъяснил ту или другую черту легенды, но общее происхождение ее осталось по-прежнему темным. Не найдено такого исходного пункта, из которого могли развиться все главные черты легенды. Искать его в стороне вполне бесполезно; не следовало оставлять дорогу Швеглера, имевшего в виду не один или два отдельных пункта, а всю легенду. По его примеру мы считаем необходимым разобрать всю легенду по частям и определить, какие из них могут быть признаны древнейшими. В нашем введении упомянуто было об одном замечании Швеглера, достойном, по нашему мнению, тем большего внимания, что автор сам не выводил из него окончательного заключения. Мысль Швеглера (R. G. I 425) такая. В образе Ромула, каким его изображает летописная традиция, необходимо различать два элемента. Одна часть предания образовалась из отвлеченного понятия основателя-эпонима города Рима. Он строит город по всем необходимым правилам. Потом он устанавливает все политические и военные основы государства, ведет первые войны с соседними народами, празднует первый триумф, добывает первые с.21 spolia opima и тому подобное. Все эти факты извлечены из понятия воображаемого основателя воинственного римского государства. От этого отвлеченного элемента значительно разнится вторая, мифологическая часть легенды; у нее совершенно другой характер, а следовательно и другое происхождение. Волчица-кормилица, грот Луперков, руминальская смоковница, Фавстул, Акка Ларенция, раздирание Ромула у козьего болота в день Nonae Caprotinae — все эти элементы сказания не произошли из только что упомянутого отвлеченного понятия, но из мифологии. «Они, без сомнения, — заключает Швеглер, — заимствованы из круга идей, связанных с культом Фавна-Луперка».

Из двух слоев предания, отмеченных Швеглером, второй, в котором Ромул изображается основателем римского государства, более позднего происхождения. Он не требует дальнейшего разбора, в виду сделанного уже Швеглером. О первом же слое, названном у него мифологическим, Швеглер не высказался определенно и не довел разбора его до какой-нибудь точно отмеченной цели. Поэтому мы и считаем ближайшей обязанностью своей остановиться на этой части вопроса, задаваясь рассмотрением тех отношений, в которых находится сказание о близнецах к культу бога Луперка, празднеству Луперкалий и духовной коллегии братьев Луперков.

Начинаем с бога Луперка, в честь которого праздновались Луперкалии. Ему посвящена одна замечательная статья Унгера (Rhein. Mus. т. 36, стр. 50 сл.), результаты которой мы позволяем себе повторить в кратких словах. Культ Луперка был сосредоточен в одном священном гроте (Lupercal), лежавшем на склоне палатинского холма. Об имени бога древние авторы довольно странно расходятся. Называли его Lupercus, то есть, по верной догадке Унгера, берегущий от порчи (lues (lua) порча, уничтожение, и parco = coerceo)1. Другие авторы его называют Фавном, а греческие с.22 Паном. Это сближение, вероятно, объясняется тем, что жрецы бога, луперки, носили меховое облачение, похожее на пастушеский костюм. Греческие ученые перенесли этот костюм и на самого бога Луперка, сближая его затем с богом-пастухом Паном, соответствующим опять италийскому Фавну. В совершенно другом свете тот же бог является в ученом показании Вергилия (Aen. 8, 630 fecerat et viridi fetam Mavortis in antro procubuisse lupam), если в нем Mavortis относится к antro, а не к lupam. Отожествление Луперка с Марсом доказывает воинственный характер мнимого Пана-Фавна. Показание Вергилия тем замечательнее, что, по сообщению комментатора Сервия, весь эпизод у Вергилия есть подражание Эннию. Сервий ссылается еще на других авторов, согласных с Вергилием или Эннием относительно воинственного характера бога (Ad. Aen. 8, 443 alli deum bellicosissimum). Другие, наконец, называют его Inuus. Таинственность многоименного бога Унгером объясняется тем, что он считался особенным защитником палатинской крепости от нападений неприятелей. Настоящее имя такого бога-защитника держалось в тайне, чтобы неприятели не могли выманить его из крепости и привлечь на свою сторону, как, например, сделали сами римляне во время осады Вей, принудив Юнону Регину перейти на свою сторону. Когда старая палатинская крепость (Varro de l. l. 6, 34 antiquom oppidum Palatinum) давно потеряла свое значение или перестала существовать, тогда, по мнению Унгера, более не скрывали имени бога Inuus (Liv. 1, 5, 2). Об этом боге известно, что он считался защитником также и других крепостей, где его тоже уподобляли Фавну-Пану. Так, поэт Рутилий Намациан (I, 231) описывает изображение Инуя с рожками на голове и в костюме пастуха, стоявшее перед воротами старой разрушенной крепости в южной Этрурии, Castrum Inui. Другой Castrum Inui лежал близ Ардеи. У ворот воздвигали статую бога, по верному замечанию Унгера, потому, что там ему всего лучше было исполнять роль защитника города или крепости (praesidium urbis, castri). Этому именно богу, думает Унгер, поклонялись римляне, уповая на него как на защитника палатинской крепости от неприятелей, почему святой грот его и находился близ старинной святыни Виктории, где одна тропинка (clivus Victoria) позволяла неприятелям подниматься на вершину холма. Значению бога должно было соответствовать и значение его имени. Мы, несогласно Унгеру, производим слово Inuus от основы i-, «идти», с суффиксом настоящего с.23 времени, и отъименной примтой u (v) (ср. санскр. in inv заставлять кого-нибудь ходить, приводить в ход, гнать). На бога-защитника крепости, значит, возлагали особенную обязанность — отгонять наступающих неприятелей, заставлять их уходить или отступать. По мнению Унгера, палатинский бог-защитник близко сходился с капитолийским Vediovis. Ему как и Луперку, и никому другому, приносили в жертву коз, humano ritu, в замену человеческих жертв. Ведиовис также считался устрашителем неприятелей, что выходит из формулы заклинания, сообщаемой Макробием2. Молились ему, чтобы он вселил в неприятелей «бегство, страх и ужас». Кроме Капитолия, у него была еще вторая святыня на острове на Тибре, куда могло переправиться неприятельское войско. Впоследствии к нему там присоединили Асклепия; очевидно, от него ожидали защиты не только от врагов, но и от других наваждений и болезней. Эта вторая сторона значения повторяется и у палатинского бога, как видно из другого имени его Lupercus и из обрядов, совершаемых его жрецами, луперками.

Обряды Луперкалий, о которых приходится прибавить несколько слов, известны нам в том виде, в каком они совершались к концу республики и в первом столетии периода императоров. Соименные с богом жрецы, luperci, germani Luperci, делились на два отряда: Fabii, Faviani (Paul. p. 88) и Quinctilii, Quintiliani. Ежегодно в месяце феврале они собирались для справления празднества в гроте Луперка, где и приносили в жертву коз и собаку. Затем они приводили двух отроков и прикладывали к их лбам кровавый жертвенный нож, после чего кровь стирлась очистительной шерстью, смоченной в молоке, а отроки должны были при этом смеяться. Прикладывание кровавого ножа, без сомнения, служило заменой принесению их в жертву, на самом деле, может быть, совершавшейся в прежние времена. Улыбкой жертвы выражали, что не сердятся за то, что их убивают. После этого жертвоприношения луперки съедали жертвенное мясо и, раздевшись, опоясывались козьими шкурами, брали ремни, выкроенные из шкуры, и бегали кругом померия, древней предельной черты палатинской крепости. При этом они ремнями били встречных людей, особенно с.24 женщин, а удары эти, по верованию римлян, очищали от всякой порчи, а в особенности избавляли женщин от неплодливости или облегчали им роды. Кроме бега вокруг померия, бегали и по «священной дороге» до форума и обратно. Вся цель обряда сводилась, по показанию Варрона, к очищению древнейшего палатинского города, и конечно и жителей его (De l. l. 6, 34 lupercis nudis februatur populus, id est lustratur antiquom oppidum Palatinum, gregibus humanis (?) cinctum)3. Очищение производилось козьими шкурами, поэтому и носившими обрядовое название februa. Бегая с ними вокруг города, луперки сообщали очищение всему обегаемому пространству. Кроме того ударами очищались и отдельные обыватели, желавшие особенно заручиться спасательной силой. Очистительные обряды — та часть празднества, которая особенно подчеркивается в нашем предании. Они пользовались большой популярностью и держались долго даже после введения христианства, пока не запретил их около 500 г. Р. Хр. папа Геласий. К ним и относились имена бога Lupercus, жрецов Luperci и самого празднества Lupercalia. Мы однако видели, что у этого deus bellicosissimus были и другое имя и другая обязанность, защита палатинской крепости от неприятелей. Как отражалась в культе и обрядах эта сторона бога, об этом в нашем предании почти нет никаких сведений. Мы откладываем попытку на основании некоторых оставшихся следов и аналогий восполнить этот пробел и, по примеру Швеглера, ставим вопрос: какие отношения близнецов к культу Луперка? В особенности спрашиваем, не объясняются ли некоторые части легенды о близнецах из имеющихся налицо обрядов и принадлежностей священнодействия коллегии Луперков, учреждение которой почти единогласно приписывается в предании Ромулу и Рему. Пункты соприкосновения обрядовой стороны Луперкалий с легендой для наглядности рассмотрим каждый в отдельности.

1) Смоковница Румины (ficus Ruminalis), богини-покровительницы кормления, находилась недалеко от грота Луперка, подле маленькой святыни богини. Под смоковницей пастухами приносилось в жертву молоко за благополучие животных-сосунков4. Вечно зеленеющее с.25 дерево, из которого выделяется сок, похожий на молоко, могло служить самым подходящим символом достатка в молоке. Приносилось в жертву молоко, чтобы его с излишком доставалось сосункам. Подобный обряд справлялся еще на Марсовом поле, у козьего болота, под смоковницами, называемыми «козьими» (caprificus), в день Nonae Caprotinae. На жертву употребляли прямо сок смоковниц. Под деревья при этом сажали служанок, одетых в платья госпож, то есть представлявших последних. Цель обряда, очевидно, состояла в том, чтобы обеспечить римским матронам во время кормления постоянное и обильное прибывание молока. Кроме того, в том же месте в этот день справляли так называемые Poplifugia, очищение римского народа как войска, для чего приносилась в жертву коза, — оттого это место на Марсовом поле и получило название caprae palus, — а раздираемые на куски члены козы служили средством очистительным, подобно сдираемым с коз шкурам на Луперкалиях. Об обрядах этих Poplifugia нам еще придется говорить по поводу легенды о смерти Ромула. Мы коснулись их здесь потому, чтобы из аналогии трех действий, справляемых в Nonae Caprotinae, люстрации, приношения в жертву козы, очищения всего народа и особенно очищения матрон-кормилиц под смоковницами, установить внутреннюю связь совершаемой под смоковницей Румины жертвы pro lactentibus с общим очищением Луперкалий. По показанию Варрона, жертва под смоковницей Румины приносилась за сосунков животных; мы полагаем однако, что этим не исключались и жертвоприношения за грудных младенцев5. Во всяком случае смоковница Румины находилась в соседстве грота Луперка, отчего и вероятно, что она принадлежала к специальной обстановке культа этого бога и его празднества. Древнее предание соединяет эту смоковницу с легендой о двух основателях коллегии Луперков и справляемого ею празднества. Святость дерева объяснялась в этиологическом мифе тем, что первыми кормились под ним близнецы Ромул и Рем. Некоторые из древних ученых производили имя Romulus от ruma, женская грудь, так как в простонародном произношении часто с.26 смешивались звуки ū и ō7. Швеглер (R. G. I 420) поэтому предполагает, что толкование имени Romulus в смысле «грудной младенец» было прямым поводом к образованию легенды о кормлении близнецов. Это однако не совсем вероятно, потому что не один Ромул, но и Рем по преданию был кормлен под смоковницей Румины. Из предполагаемой Швеглером этимологии древние могли вывести только тот факт, что Ромул младенцем был кормлен, если этот факт нуждался в доказательстве, а не кормлен под смоковницей Румины. Так как и святыня, и смоковница Румины находились у грота Луперка, а устройство Луперкалий приписывалось близнецам, то, во-первых, жертвоприношение молоком pro lactentibus стали приписывать тем же близнецам. Ромулу и Рему приписывали первое устрой*ство этого жертвоприношения (см. Плин. Hist. nat. 14, 14, 88 Romulum lacte, non vino libasse, indicio sunt sacra ab eo instituta, quae hodie custodiunt morem). Во-вторых, задались вопросом, по какому поводу, за каких младенцев близнецы принесли первую такую жертву богине кормления, на что был один ответ: в память того, что они сами младенцами была кормлены под смоковницей богини. Этим, конечно, не исключается, что потом в созвучии Romulus и ruma находили известное подкрепление верности этиологического сказания о кормлении.

2) К легенде о кормлении близнецов под смоковницей Румины прибавился другой элемент — волчица-кормилица. Из большого числа объяснений этого мифологического факта, нам кажется, самое простое и вероятное объяснение, найденное Г. Иорданом8. Lupercus на вид с.27 такое же уменьшительное слово от lupus, как nov-erca от nova. В luperci поэтому усматривали «волчат» (Wölflinge, по переводу Иордана). По какой причине, спрашивалось, первых братьев Луперков, Ромула и Рема, назвали волчатами? Настоящими детенышами волчицы они по здравому разуму не могли быть, следовательно, были приемными. Их под священной смоковницей Палатина кормила приемная мать, волчица. Легенда эта, как известно, не молода; она вполне принята была уже в 286 г. до Р. Хр., когда эдилы Гней и Квинт Огульнии воздвигли под смоковницей бронзовый памятник волчице с близнецами. Таким образом, одна важная черта легенды легко объясняется из этого толкования имени жрецов-луперков.

3) Луперки носили официальное название germani Luperci. Кроме них из членов римских духовных коллегий признавались братьями только fratres Arvales. О последних у поздних авторов упоминается легенда, что первыми членами были Ромул с одиннадцатью братьями, сыновьями Акки Ларенции, которой сам Ромул приходился неродным сыном. Для объяснения причины названия fratres таким образом был сочинен миф о двенадцати родоначальниках коллегии, приходившихся друг другу, хотя и не родными, братьями. Родоначальников братии Луперков выдавали за двух кровных братьев-близнецов, fratres germanos duo geminos, una matre natos et patre uno uno die, говоря словами Плавта о близнецах Менехмах. Причину, почему два учредителя коллегии изображались именно близнецами, мы усматриваем в этиологии титула germani. Эта причина будет, кажется, гораздо проще, чем выдвинутое для объяснения Моммзеном двоевластие консулов.

4) Луперки делились на два отделения или отряда, Fabii и Quinctilii. Причину деления искали в том, что каждый из двух близнецов набрал себе товарищей и начальствовал над ними. Дуализму членов коллегии таким образом отвечал дуализм первых мифических предводителей или учредителей. Предание у Овидия (Fasti 2. 359—378), вполне, так сказать, пропитанное этиологическими мотивами, Фабиев отводит Рему, Квинктилиев Ромулу. Но остался след другого предания у Иеронима (Chr. p. 329 Remus с.28 rutro pastorali a Fabio Romuli duce occisus est): Фабии тут наоборот товарищи Ромула, а не Рема. Мы потом подробнее остановимся на отношении двух братьев к подчиненным отрядам луперков. Пока ограничимся указанием, что причина удвоения основателей коллегии дана была в двойственности коллегии. Ромул и Рем могли бы быть и не братьями или близнецами, если это не потребовалось бы титулом germani. Для объяснения имени двух отрядов, например, образовался второй этиологический миф (Pauli exc. p. 88 Faviani et Quintiliani appellabantur luperci, a Favio et Quintilio praepositis suis). Тут братья Ромул и Рем заменяются двумя предводителями, которые не братья.

5) Ромул и Рем со своими товарищами до основания города вели пастушескую жизнь. Обрядовый костюм луперков, опоясывание мехами, напоминал собой пастушеский костюм. Кроме того, под смоковницей Румины у грота Луперка приносились, по словам Варрона, особые жертвы римскими пастухами. Устройство этих жертв, а далее и всех других пастушеских празднеств, например Палилий, приписывалось близнецам, в особенности Ромулу. Обрядовая обстановка Луперкалий таким образом является первым источником и этой черты легенды.

6) Зародышем города Рима вполне справедливо считался antiquom oppidum Palatinum. Достоверность этого предания или убеждения не умалилась бы даже в том случае, если во время Цицерона, например, не осталось бы никаких остатков палатинских стен или если найденные в 60-х годах нашего столетия на Палатине громадные камни не оказались бы остатками той стены, каковыми считает их большинство археологов. Для римлян, как и для нас, существование палатинского укрепленного городка достаточно установлено тем, что до времен императоров в духовной традиции имелись веские данные о протяжении палатинского померия. Память об этой предельной черте древнейших укреплений должна была держаться, потому что по ней ежегодно совершался бег луперков. Черта померия отмечена была камнями, а жрецы следили за тем, чтобы эти межи не сдвигались со старого места. Все, что знали о древнейших укреплениях Рима, таким образом с давних пор сосредоточивалось в беге луперков. Померий превратился в обрядовую принадлежность Луперкалий. Кто, следовательно, задавался вопросом, кем был очерчен древнейший померий Рима, тому естественно было вывести заключение, что это было сделано тем же самым лицом, кто с.29 первый устроил бег луперков вокруг померия. Если признать предание, что коллегия луперков была учреждена двумя лицами, предводителями двух отрядов, соутробниками (germani), то этим же двум учредителям Луперкалий пришлось бы приписать очерчение древнейшего померия, а так как po-moerium без стены (moirus, murus) вещь невозможная, то ему же принадлежала и постройка древнейшей городской стены, основание древнейшего Рима. Миф об основании Рима не нуждается ни в каком другом объяснении, кроме того, которое вытекает из обстановки священнодействия луперков и этиологического ее объяснения.

Подведем итоги нашему разбору. Если Ромул и Рем, как мы предполагаем, в первом виде предания представлялись первыми учредителями и образцами духовной коллегии луперков, то из объяснительных рассказов, относящихся к обстановке этой коллегии, могло сложиться приблизительно такое сказание. Два брата родились близнецами. Покинутые после рождения, они очутились под смоковницей, росшей на склоне палатинского холма. Тут нашла их волчица, случайно выбежавшая из леса, сжалилась над младенцами без отца, без матери, и стала кормить их и ухаживать за ними, как за своими волчатами. Малютки выросли среди пастухов, сами сделалась пастухами, и жили на палатинском холме. Впоследствии они задумали построить на том месте город, а по основании города в память прежней своей жизни устроили бег вокруг городской стены. Как бегали два брата, каждый во главе своих товарищей-пастухов, так луперки повторяют ежегодно этот бег в двух отрядах, в костюме пастухов, вокруг палатинского померия. К сказанию такого приблизительно содержания потом уже могла пристать та часть легенды, в которой рисовался, по выражению Швеглера, отвлеченный образ основателя римского государства. Мы, однако, признаем, что в легенде о близнецах и о царствовании Ромула немало таких элементов, которые, по-видимому, не вытекают ни из того, ни из другого генетического начала, а поэтому и требуют особого объяснения. Из них особенно важны: генеалогия близнецов, происхождение их из Альбы Лонги, смерть Рема, имена Ромула и Рема, устройство Ромулом рысистых бегов, отношение его к Марсу Квирину, смерть и обоготворение его. Эти элементы отчасти, вероятно, принадлежали к древнейшему составу легенды — немыслимо, например, чтобы герои ее не были с самого начала названы определенными именами, — а отчасти прибавились к ней в обработке более с.30 позднего времени. Такими сравнительно молодыми элементами, например, всеми признаются присоединение близнецов к албанской царской династии и отожествление Ромула с Марсом Квирином. Относительно первой категории мы думаем, что происхождение некоторых из этих элементов для нас покрыто мраком оттого, что мы не знаем, какой вид в старые времена имели бег луперков и другие связанные с ним обряды. Все наши известия не древнее Варрона и Веррия Флакка, то есть не многим древнее времени Августа. Празднество это, между тем, одно из древнейших римских празднеств. Несмотря на строгую консервативность римлян относительно своих старинных религиозных обрядов, все-таки могли быть забыты и упразднены некоторые обряды, не соответствовавшие более культурному духу времени (например, многочисленные человеческие жертвы древнейших веков), или потерявшие реальную свою подкладку. Хорошим примером подобного сокращения старинных обрядов может служить священнодействие полевой братии (fratres arvales). Известно, какое важное значение в религии древних народов Италии придавалось обнесению очистительных жертв вокруг известного пространства или известной группы людей. Ни один дом, ни одно поле, ни одно селение, ни один, конечно, город не могли быть без такого ежегодно справляемого обхода или обегания и очищения пределов. Подобным обеганием древнейших городских пределов и являются Lupercalia. Вторые пределы города, когда он распространился уже на четыре части (regiones), обходились 15-го мая процессией с так называемыми Argei. Третье празднество, Ambarvia или Ambarvalia, первоначально состояло из очистительного обхода полей (arva), всей полевой территории, прилежавшей в старые времена к городу Риму. Оно справлялось отдельной жреческой коллегией, полевой братией, fratres Arvales, то есть rurales, в противоположность, вероятно, городской братии луперков. Страбону еще было известно, что при Амбарвиях обходили всю границу древнейшей римской области, причем жрецы во многих местах останавливались для приношения жертв. Около двух столетий спустя после Страбона мы из актов коллегии полевой братии узнаем, что старый обход границы прекратился: осталось одно жертвоприношение в роще богини Dea Dia. Знатные люди, из которых избирались члены братии со времен Августа, по меткому замечанию Иордана9, с.31 находили неудобным совершать весь обход и сократили его. Самая существенная часть празднества, обход границы, утратилась. Она, впрочем, и без того давно потеряла всякое значение и естественную подкладку, с тех пор как межевые камни римской области находились уже не на пятой-шестой миле от города, а у пределов древнего мира. Подобным изменениям и сокращениям могли, думаем, подвергнуться и обряды очищения палатинской крепости. В числе темных частей легенды о близнецах могут оказаться объяснительные рассказы, которые относились к таким забытым обрядам. Единственная возможность добраться до их этиологического смысла зависит от того, удастся ли нам на основании аналогий разгадать, в чем приблизительно заключались вышедшие из употребления обряды. В дополнении особенно нуждается одна сторона культа Луперка. Мы видели, что у этого палатинского бога были два имени, которые соответствовали двум разным обязанностям божества. С одной стороны, ему поклонялись как спасателю от болезней, неплодия и другой порчи (Lupercus), с другой же, он под именем Inuus (гонитель) считался защитником крепости от неприятельских нападений. Эта вторая, воинственная сторона его, почти вовсе не отражается в обрядах празднества, по дошедшим до нас известиям Варрона и его современников. Эта-то воинственная часть культа всего легче могла сократиться до полного забвения. Палатинская крепость с очень давних времен потеряла свое прежнее значение. Стены ее, вероятно, давно исчезли, так что заботиться о ее безопасности имело мало смысла. Направленные к этой цели религиозные обряды, долго, может быть, еще державшиеся по старинному обычаю, наконец, прекратились. Инуй был предан бездеятельности. Наша попытка дополнения, поэтому, должна быть направлена преимущественно на воинственную сторону крепостной люстрации.

Для дополнения общей картины люстрации палатинской крепости, думаем, правильно будет обратиться за помощью к известиям о подобных же люстрациях городов у других народов Италии. В нашем распоряжении документальное описание люстрации крепости, города и народа умбрийской общины Игувия. Так называемые tabulae Iguvinae, как известно, были найдены в 1444 году и изданы в последний раз Бюхелером (Umbrica, Bonnae 1887), с прекрасным ученым комментарием. Бюхелер с особенным вниманием следит за аналогиями, иногда очень поразительными, с.32 отдельных обрядов умбрийской люстрации с обрядами римскими. Для нас, главным образом, важна общая картина люстрации, и мы, поэтому, на ней несколько остановимся. Игувинская люстрация делится на два главных действия. Сначала совершается люстрация крепости, вслед за ней люстрация народного войска, расставленного на комиции по отрядам. Игувийцы соединили в одно священнодействие две древнейшие люстрации, приписываемые Ромулу: луперкалии, или люстрацию крепости, и поплифугии, люстрацию войска на Марсовом поле. Этим подтверждается внутренняя связь между обоими римскими празднествами, доказываемая и мифом, и сходством обрядов. Игувийская люстрация крепости состоит из очищения трех крепостных ворот, о чем не осталось никаких следов ни в обряде римском, ни в мифе, если не считать приписываемой Ромулу постройки святыни Юпитера Статора перед палатинской Porta Muconia. Зато во втором действии, в люстрации игувийского народа и города, много напоминающего римский миф. Игувийский жреческий магистрат дело люстрации начинает с ауспиция. Он одет в авгурский костюм, при описании которого мы вспоминаем об авгурстве Ромула вообще и в особенности о введенном им, по преданию, костюме cinctus Gabinus. Магистрат сопровождается двумя глашатаями (prinovati, по Бюхелеру praenovatores). Не следует ли с этим фактом сопоставить участвующего в люстрации Ромула у козьего болота возвестителя Proculus Iulius (procolos, от prоcalare, προκαλεῖν)? С глашатаями вместе магистрат отправляется сначала к северному концу городского померия и, пересчитав все соседние враждебные народы (Тадинаты, Туски, Нарки, Япуды), всем иностранцам приказывает удалиться. Затем он расставляет народ по отрядам, обходит его с животными, назначенными к жертве, и произносит молитву: Церф Марсов, Престота Церфа Марсова, Турса Церфия Церфа Марсова, наведите на Тадинатов, Тусков и т. д., на их первенствующих, опоясанных и неопоясанных, на их воинов, носящих копья и не носящих оных, наведите на всех страх и трепет, бегство и ужас; снег и ливень, треск и буйство, дряхлость и рабство (Interpr. Buech.: completo timore tremore, fuga formidine, nive nimbo, fragore furore, senio servitio); Церф Марсов, Престота, Турса, будьте благосклонны и даруйте мир народу Игувийскому, городу Игувию, первенствующим его, опоясанным» и т. д. После этой молитвы магистрат возглашает: «Вперед, Игувийцы!» Потом он, повторив обход всего народа с.33 с жертвами, возвращается к термину, и так поступает трижды; затем следует приношение жертв, от имени народа, Церфу Марсову, у одного источника. К этому Бюхелер приводит аналогию, что и Ромул во время люстрации народа приносил жертвы у воды козьего болота. В другом месте приносится жертва Престоте с молитвой: «Обрати всякое зло на город Тадинатов и т. д., будь благосклонна и т. д. народу Игувийскому, предотврати всякое повреждение от его первенствующих, учреждений, людей, скота, полей, отврати всякое зло от народа Игувийского». Очистив таким же образом и все отдельные отряды народа, жрец приносит в жертву Турсе три теленка, а глашатаи с пепелища жертвенника читают тихую молитву, в которой вторично просят Турсу напустить на неприятелей страх и т. д., и быть благосклонной Игувийцам. Все действие кончается одним странным обрядом. Жрецы, спугнувши двенадцать телят, гонятся за ними по форуму. Три теленка пойманные первыми приносятся в жертву Турсе от всего народа.

Какую, спрашивается, пользу мы можем извлечь из этого описания для объяснения легенды о Ромуле? Первый вывод наш касается тех мифологических личностей, к которым Игувийцы обращались с жертвоприношениями и молитвами. Бюхелер указывает на очевидное сходство богини Praestota Çerfia Çerfier Martier (лат. Praestata Cersia Cersi Martii) с богиней Praestana Quirini, святыня которой на Палатине, по преданию, была основана Ромулом. Второе божество Çerfo Martio Бюхелер сопоставляет с латинским богом, к которому относится надпись Ker(r)i pocolom (CIL. 1. 46). Оттуда недалеко до Quir(r)inus (Ker(r)inos?) Martis f., с которым слился сам Ромул. Третье божество умбрийской люстрации Tursa Çerfia Çerfier Martier. Его Бюхелер сравнивает с римскими богами Pavor et Pallor. Tursa производится от умбрийской глагольной основы turs, лат. ters, terreo. К «устрашительнице» Турсе обращаются с особенной просьбой привести неприятелей в страх и трепет, ужас и бегство и т. д. Молитва Турсе очень напоминает молитву римскому Ведиовису, которого следовало Бюхелеру присоединить к Паллору и Павору. Турсе придается эпитет Iovia, что едва ли имеет отношение к Юпитеру; как Çerfia Çerfier Martier она ведь не может одновременно принадлежать и к кругу Юпитера. Может быть, Iovia производится от той основы, которая имеется в слове Vediovis Ve-iovis (ср. гр. δίω διω-κω, санскр. dyu dyauti). Культ этого «преследователя», по преданию, опять устроен Ромулом. Ему по значению с.34 соответствовал, как выше сказано, Inuus, «гонитель» палатинской крепости. Мы видим, что Ромулу приписывается устройство культа некоторых божеств, или по имени, или по главной обязанности близким к тем божествам, которым в Игувии при совершении люстрации города приносили жертвы и молились о защите города и народа и об обращении в бегство неприятелей. Причину приурочения этих культов к Ромулу, основателю Луперкалий, мы усматриваем в том, что молитвы и жертвоприношения этим божествам когда-то также составляли принадлежность люстрации палатинского города, подобно тому, как они принадлежали к люстрации Игувия.

Возвращаемся еще раз к последнему действию, которым оканчивалась люстрация Игувия. После последнего воззвания к устрашительнице Турсе, напугать неприятелей и предать их в рабство Игувийцам, жреческий магистрат со своими помощниками напугивает двенадцать телят, пускается в погоню за ними, ловит трех отставших и приносит их в жертву той же Турсе. Этот обряд толкуется Бюхелером очень остроумно. Молитва Турсе приводится в исполнение, телята представляют собой неприятелей, они приводятся в страх и бегство, в пример врагам, которых Турса приведет в страх и бегство. Ловят трех представителей врагов и убивают их в пример другим. Между обрядами римской люстрации Луперкалий мы также встречаем подобие человеческой жертвы, мнимое убиение двух отроков. По поводу этого обряда Дильс (Sibyllinishe Blätter стр. 53) напоминает о римском обычае перед началом войны предавать смерти двух представителей неприятельского народа (Gallus Galla, Graecus Graeca), в пример всему народу. Плутарх (Ромул 21), единственный для нас источник, сведущий об этом обряде, пишет, что «присылали отроков хороших семейств». Он не счел нужным сообщить, как и каким способом они выбирались, да в сущности это в то время имело мало значения, так как самый обряд уже давно превратился в пустую формальность. Можно спросить, не соблюдалось ли известное правило для определения жертвы, в те времена, когда еще придавалась этому жертвоприношению такая важность, как, например, в Игувии жертвоприношению телят, представляющих собой неприятелей. Здесь ловили и убивали трех отстававших от других. Жертвы, таким образом, как бы сами решали свою судьбу. Этот самый простой и безобидный способ определения жертвы еще более с.35 рекомендовался для настоящих человеческих жертв. Знаменитый знаток германских бытовых древностей, К. Вейнгольд, в этюде о значении бега в народных обрядах Германии10 приходит к заключению, что народные бега, справляемые в южной Германии в Троицу, служат или служили самым распространенным способом определения человеческой жертвы. Кто последним достигает назначенной цели, тот приносится в жертву, а кто первый добежит, тому дается приз, но это правило установилось позднее первого. И. В. Нетушил (Фил. Обозр. III стр. 60) словам блаж. Августина (Civ. Dei 18, 12: lupercorum per sacram viam ascensus atque descensus) придает такой смысл, что два отряда луперков бегали вперегонку. Сначала они бегали вокруг Палатина, отправляясь от Луперкала в разные стороны (Ов. Фаст. 2, 371 diversis exit uterque patribus), потом, выбегая с двух сторон на Священную дорогу, бежали по ней до форума и назад (оттого ascensus и descensus) к Палатину. В этиологическом мифе Овидия, в котором, вероятно, каждая черта основана на каком-нибудь фактическом обряде, рассказано, что Ромул и Рем с своими товарищами-пастухами однажды принесли жертву Луперку. Жертвенное мясо жарилось, но, ожидая обед, они вдруг узнали, что разбойники угоняют стадо. Тотчас они бросились в погоню, каждый брат с одной дружиной, Ромул с Квинктилиями, Рем с Фабиями, оба в разные стороны. Фабии догнали разбойников, отняли добычу и затем бегом вернулись к оставленному жаркому, которое в это время дожарилось. Немедленно они сняли его и съели, награждая себя, таким образом, за победу. Когда прибежали Квинктилии, то от мяса остались одни кости. Тогда Ромул
risit et indoluit Fabios potuisse Remumque
vincere, Quinctilios non potuisse suos.
Этот рассказ походит на миф о Потициях и Пинариях, двух отделениях жрецов Геркулеса Виктора. И тут опоздавшие Пинарии остаются без жертвенного мяса. Ara maxima, центр культа с.36 Геркулеса Победителя, находилась у входа в цирк, потому что первоначальная роль римского Геркулеса, по всей вероятности, заключалась в покровительстве пешему и конному ристанию, в даровании счастливого исхода на играх11. В старое время, может быть, к культу Геркулеса Виктора принадлежал обрядовый бег жрецов. Бегали двумя отрядами, как и луперки, причем жертвенное мясо служило призом победителям. Отряд, получивший приз, назывался Potitii, то есть potiti, опоздавший, оставшийся без мяса — Pinarii «голодные» (Peinarii, ср. pēnuria лишение, недостаток, голод12, гр. πεῖνα, от осн. pei-, ср. pei-or pēssimus). Имена эти, вероятно, народные прозвища, ставшие со временем общеупотребительными и даже официальными, вроде Salii — «скакуны» и др. Интерес толпы зрителей, понятно, сосредоточивался на исходе зрелища и на вопросе, кому достанется мясо и кому быть голодным. Едва ли получение приза составляло единственную цель предполагаемого нами бега. Сообщение древних авторов, что Потиции были старшими жрецами, а Пинарии их помощниками, позволяет догадываться, что и этот вопрос, кому быть старшим, кому прислужником, решался ристанием. Так и в нынешних народных игрищах победитель назначается королем, боярином и т. п., а не победившие обязаны ему служить на всех сходках, в течение целого года, до возобновления игры. Не будет неуместным указать и на другой пример назначения старшего жреца посредством игрища, на знаменитого rex Nemorensis. Этот жрец-правитель (rēx от regere, править) с.37 назначался не иначе, как после обрядового поединка, из которого он должен был выйти победителем.

Возвращаемся к бегу луперков. Этиологический миф Овидия построен на том основании, что побеждающему отряду доставалось жертвенное мясо. Этим, вероятно, не ограничивалось преимущество одного отряда жрецов перед другим. Деления их, думаем, выходило из того же начала, как деление жрецов Геркулеса. Одна часть, Favii, была выше другой саном. Бег вперегонку служил средством для решения, кому быть старшими жрецами, кому младшими. Деление на seniores и iuniores существовало еще во время Цезаря13, но в то время состав членов двух отделений, вероятно, не изменялся, что и доказывается надгробными надписями Луперков Fabiani и Quinctiliani времен императоров. В прежние времена, должно быть, роль каждого отделения могла изменяться с каждым новым ристанием. Луперкалии принадлежали к самым популярным зрелищам Рима; исход ристания, без сомнения, возбуждал особенное любопытство народа. Неудивительно, что поэтому и образовались названия двух бегущих вперегонку отрядов. Успевающее отделение звали Fabii, а по другому написание Favii (Pauli exc. p. 62. Faviani et Quintiliani appellabantur luperci, a Favio et Quintilio praepositis suis). Первым предводителем этого отделения считался Ромул. Форма Favius хорошо подошла бы к именам приемных его родителей, Favola (Акка Ларенция) и Faustulus; она также подходит и к сущности дела. Favola и Faustulus невозможно не сопоставлять с faveo — благоприятствую, споспешествую, favor, faustus, счастливый, успешный, удачный. В таком случае favii назывались бы успевающие луперки. Если написание Fabii, засвидетельствованное рукописным преданием у Овидия и Проперция, вернее, то придется это слово, а вероятно и имя рода Fabii, присоединить к словам faber, fabre, affabre — искусно, ловко. Тогда народ успевающих именовал бы «ловкими». Не успевающее отделение названо Quinctilii, или, по догадке Моммзена, Quinctii, что, по нашему мнению, только другое написание, приспособленное к именам известных римских родов, вместо cunctii, cunctilii (см. inquilinus вместо inculinus, от incola, inquinare вместо incunare от cunire, Equirria и Ecurria у с.38 Варрона L. L. 6. 13), от cunctari. Следовательно, отстававшие луперки, тише бегающие, именовались «мешкотными»14.

Мы надеемся, что из догадок наших относительно древнего вида бега, ежегодно совершаемого луперками, может пролиться немного та на реальную подкладку мифа о двух легендарных представителях двух отделений луперков. При этом имеем особенно в виду сказание о смерти Рема, один из самых темных пунктов легенды. Швеглер (R. G. 1, 438) объясняет эту легенду таким образом: одно старинное постановление римского права угрожало смертью каждому, кто посмеет осквернить святость городской стены. Это правило хотели подкрепить каким-нибудь с.39 внушительным примером. Поэтому рассказывали, что основатель города даже не остановился пред убийством своего родного брата, нарушившего этот закон, с тем чтобы и впредь всех нарушающих его постигало то же наказание. Швеглер затем ищет объяснения имени Рема, но без результата. Имя это, говорит он, остается нерешенной загадкой. С решением ее однако связан и верный взгляд на образ Рема. Римские этимологи (см. Швеглер 1, 438) сближали Remus с remorari — отставать, мешкать, останавливаться или останавливать, задерживать; remora — задержка и remores aves (Fest. p. 276 r. a. in auspicio dicuntur quae acturum aliquid remorari compellunt.). Авентинская гора и вылетающие с ее стороны птицы считались авгурами почему-то зловещими. Одно место горы называлось Remoria, и оттуда, по преданию, Рем наблюдал несчастные свои ауспиции; наконец, его и похоронили на этом же месте. У Псевдо-Аврелия Виктора (De orig. gentis Rom. 21, 4) встречается такое объяснение: Remus dictus a tarditate, quippe talis naturae homines ab antiquis remores dicti [Рем называется от медлительности, поскольку люди подобной природы древними назывались remores]. Мешкотный, медлительный предводитель был бы очень подстать отстающему отряду Квинктилиев, но производится ли слово Remus (род. падеж Remi) от romorari или remoris, очень сомнительно или даже невозможно, как бы в нем ни были уверены римские ученые. Основа rem- в Remus вполне отлична от remor- (mor-). Из латинского языка к основе rem- подобрать можно одно только слово remures (откуда Remuria) или, по другому, вероятно народному, произношению, lemures, Lemuria15. Слово remures — почтительное название мертвых как silentes, taciti, quieti. Коренное значение подходит к нашим выражениям «покойный, покойники», как видно из сравнения со словами греч. ἠρέμα — спокойно, тихо, ἠρεμαῖος, гот. rimis — покой, лит. rimstu rimti — быть спокойным, тихим, отдыхать, санскр. ram — переход. остановить, задержать, непереход. остановиться, быть спокойным16. На основании этих с.40 данных мы не сомневаемся, что remus — старинное имя прилагательное со значением спокойный, тихий. Тихий предводитель опаздывающих Квинктилиев убивается, по одному распространенному варианту предания, Целером, «скорым», а по другому Фабием, представителем другого отделения луперков; по третьему же варианту, пользующемуся наибольшим авторитетом, родным братом Ромулом. Колебание традиции обыкновенно, в том числе и Швеглером (R. G. 1, 389), толкуется в том смысле, что римляне, желая облегчить вину братоубийства, свалили ее на Целера. Но откуда же взялся этот Целер? Его обыкновенно выдают за эпонима и мифического представителя римской конницы, так как в старые времена всадники назывались celeres. Но какая там могла быть конница до основания города? Все действие происходит среди пастухов, поэтому и Фабий, например, Рема убивает rutro pastorali. Если требовалось подставить только на место Ромула какого-нибудь другого пастуха, то почему же придумали для него имя Целера, а не какое-нибудь другое? Мы думаем потому, что имя прилагательное celer одного значения со словом romulus. Последнее образуется из суффикса mulus, как ae-mulus, sti(g)-mulus, cu-mulus и т. п., и основы rōs, которая встречается также в греч. ῥώομαι быстро двигаться, мчаться, стремиться, бегать (аор. стр. зал. ἐρ-ρώσ-θην, ср. ἀρ-ρωσ-τός, ῥωσ-τήρ, ῥωσ-τικός, ῥω(σ)-ρός σφοδρός) др.-в.-н. rōsc, rōsci, behende, hastig, frisch. Из слов латинских сюда, вероятно, должно отнести rorarii, как в старину звали легковооруженных, потому что они быстрым набегом своим на неприятеля открывали битву (см. velites, velox, от vehi). Шипящее s в ros-mulus исчезло перед m, как например в словах omen (др. лат. osmen у Варрона de l. l. 6, 76. 7, 97), vomer (из vosmer), и т. д. Мы не отрицаем, что главной причиной предпочтения, дававшегося римскими историками имени Целера перед именем Ромула, было желание избавить основателя города от братоубийства, но возможность замены одного имени другим была дана одинаковым смыслом того и другого. Первому автору варианта, должно быть, еще было небезызвестно значение нарицательноо имени romulus.

Если принять во внимание три варианта традиции об убийце Рема, то они сводятся к тому преданию, что Рема, то есть тихого, служившего примером первого Квинктилия, члена отряда отстающего при беге луперков, убил «скорый» или поспевающий первым Фавий. Мы полагаем, что фактическая подкладка этого этиологического рассказа состояла в обычае убивать одного из отряда с.41 Квинтилиев, вероятно того, кто бегал всех тише и последний приходил к цели. Так это было, как мы видели, в игувийском люстрационном обряде, где приносили в жертву трех отстававших от других телят, которые заменили собой человеческие жертвы. Такой же способ определения жертвы существует поныне в народных празднествах Южной Германии, где, по старинному обычаю, посредством бега вперегонку назначают того из участников игрища, который подлежит приношению в жертву. Убивали ли при этом в Риме человека в древнейшее время или заменяли убиение символическим обрядом, это для цели нашего объяснения безразлично. В том и другом случае для объяснения обряда вымышлен рассказ, что убиение луперка совершается в подражание убиению одного родного брата другим, одного germanus Lupercus другим.

Очистительная или искупительная жертва (κάθαρσις, lustratio), как известно, занимает очень видное место в религии древних народов. Каждое бедствие послано каким-нибудь божеством, которое разгневалось на отдельных людей или на какое-нибудь человеческое общество. Разгневанное божество не примирится, пока не выдадут, не принесут в жертву ему виновного.

Но вина последнего может искупиться также и смертью или кровью другого человека или животного, которые тогда берут на себя вину или на которых она переносится. Эта замена особенно необходима, если провинилось целое общество. Или виновный не убивается, убиение заменяется обливанием кровью, или кровь заменяется чем-нибудь похожим, красною материей, красным вином и т. п. Наконец, запятнавший себя виною человек очищается лавром, шкурами, шерстью, водою или другими многочисленными очищающими средствами. В известные сроки производится очищение всей общины, всего города или народа. Народ, очищая себя от всей вины и избавляясь от всякой беды, молит богов, чтобы они признали виновными и карали ниспосланием беды не его, а чужих. Берут представителей чужого народа, на них переносят всю свою вину и выдают их как повинную жертву богам. Особенно важно это во время войны или перед началом войны; боги наказывают виновный народ поражением, невиновный, чистый награждают победою. Мы видели, как просто и ясно выражалась эта идея в молитвах и обрядах игувийской люстрации. В люстрации палатинского города и его общины это очищение от возможной с.42 неудачи в случае войны, вероятно, не отсутствовало. Дильс (Sibyllinische Blätter, стр. 53) человеческую жертву Луперкалий сопоставляет с обычаем, неоднократно применявшимся в Риме во время войны или перед войной, приносить жертву и зарывать в землю двух представителей иностранного народа (Graecus Graeca, Gallus Galla). Этим Дильс объясняет и число двух жертв Луперкалий: как в ионийской люстрации Θαργήλια, приносили в жертву и там δύο ἄνδρας, ἕνα μὲν ὑπὲρ τῶν ἀνδρῶν, ἕνα δὲ ὑπὲρ γυναικῶν [двух мужчин, одного за мужчин, а другого за женщин]. Замена женщин мужчинами, думаем, объяснялась бы теми же требованиями приличия, как и исполнение женских ролей в театре мужчинами. Таким образом, согласно предположению Дильса и аналогии игувийского обряда, в празднестве Луперкалий две или одна человеческая жертва представляла неприятельский народ, на который римляне переносили свою вину, а вследствие этого, и возможную неудачу войны. Неудача могла быть двоякою: или римское войско могло терпеть поражения на поле сражения, или город мог подвергаться осадам. Те же две возможности предусмотрены в игувийском церемониале: сначала освящались трое ворот крепости, в которые могли вторгнуться неприятели, потом очищался народ, поставленный в строй. Старая Ромулова lustratio exercitus совершалась в празднество Poplifugia на Марсовом поле, откуда выступало войско на войну. Люстрация Луперкалий относилась к палатинской крепости; тут вполне было на своем месте освящение ворот или крепостной стены, которое должно было обеспечить их от вторжения неприятеля. Миф об убиении Рема, по нашему предположению, возник ради этиологического объяснения приношения в жертву человека жрецами-луперками. При этом, жертва представляла неприятеля. Вся традиция согласно говорит, что Рем убит по той причине, что он не уважал построенных Ромулом укреплений. По одним, он перескочил через ров, по другим, через стену, издеваясь, таким образом, над ничтожностью крепости. Два самых авторитетных для нас представителя предания, Энний и Ливий, намекают на другую причину. У первого (Ann. v. 100 Mülller) Ромул, убивая брата, произносит: «Ни один смертный этого впредь не будет делать безнаказанно, и не ты, ибо за это в наказание мне отдашь свою теплую кровь». У Ливия (1, 7, 3) Ромул говорит: «Так будет поступлено с каждым, кто перескочит через мою стену». Итак, в лице Рема предается смерти каждый неприятель, кто посмеет забраться за крепостную стену. с.43 Убиением Рема довершается укрепление Рима, caeso moenia firma Remo (Проперций 3, 9, 50). На самом деле не по примеру Рема убивали неприятеля, посягающего на безопасность крепости, а наоборот, убиение Рема придумано для первого примера убиения неприятеля или представляющего неприятеля человека в обрядах Луперкалий. Убиение совершается Ромулом потому, что он мифический образец первого начальника Фабиев, старших луперков, а следовательно всей коллегии. Вероятно, обрядовое убиение человеческой жертвы на самом деле принадлежало к обязанностям начальника Фабиев; поэтому в другом варианте убийцей является Fabius dux, praepositus Fabiorum17.

Обсуждая возможность объяснения некоторых пунктов мифа о близнецах из таких данных обрядовой стороны луперкалий, которые не имеются налицо в наших неполных и сравнительно поздних известиях, но имелись, по всей вероятности, во время возникновения мифа, мы по догадке прибавляем еще следующие пункты соприкосновения между обрядами и легендой:

7) При люстрации палатинской крепости, Lupercalia, в старину читались молитвы божествам Иную (палатинскому Ведиовису) и с.44 Престане. Просили их взять под свою защиту население крепости и навести на неприятелей страх и бегство. Поклонение Ведийовису и Престане, по преданию, установлено было Ромулом, основателем коллегии луперков и Луперкалий.

8) На Луперкалиях два отделения луперков состязались в беге. Победители получали жертвенное мясо. Легенда говорит, что в первый раз, по случайной причине, Ромул и Рем, каждый со своими товарищами-пастухами, побежали от Луперкала. Одна часть пастухов — фабии — первые прибежали обратно и взяли себе, как победители, жертвенное мясо; другая часть пастухов опоздала и осталась без мяса.

9) Бежавшие в двух отрядах луперки получили свои имена от скорости бега. Скорее добегающих до цели звали fabii (ловкие), тише бегающих — cunctilii, quinctilii (мешкотные, медлительные). Мифическим предводителям достались имена соответствующие: начальника ловких наименовали Fabius (ловкий) или Romulus (быстрый) или Celer (скорый), начальника тише бегающих, «медлителей» — Remus (тихий).

10) Одно отделение луперков было выше саном другого. Состязанием решалось, кому быть выше. Поспевшее к цели отделение (fabii) получало преимущество перед побежденными. Мифический предводитель фабиев, Ромул, изображается в предании братом, более важным, чем Рем, предводитель опаздывающих.

11) На Луперкалиях приносился в жертву один человек, впоследствии прибавился второй, представитель женского пола. В старину эта человеческая жертва избиралась из числа луперков. Состязание в беге считалось самым справедливым средством определения жертвы. Жертвой считался наиболее отстававший из квинктилиев, или предводитель отстававшего отделения. Убивал или притворялся, что убивал жертву начальник победителей, старшего отделения жрецов. В легенде Рем (тихий), представитель квинктилиев (медлителей), убивается быстрым (Celer, Romulus) или начальником фабиев (Favius, praepositus Favianorum).

12) Человеческая жертва Луперкалий совершалась с целью доставить общее благополучие римлянам и городу Риму. Благополучие города, главным образом, зависело от недоступности укреплений. Приносимый в жертву представлял собой неприятеля, на которого сваливали всю беду и неудачу в случае осады Рима. Рем изображается в легенде противником построенного братом города. Он с.45 через стену вторгается в город. Ромул его убивает в пример неприятелям, угрожающим недоступности крепостной стены.

Итак, двенадцать пунктов легенды о близнецах более и менее явно относятся к луперкам и справляемому ими празднеству.

Из двенадцати данных пунктов мог уже сложиться связный исторически рассказ, который по объему мало отличался от дошедшей до нас истории близнецов. Недоставало, главным образом, только начала, истории рождения братьев, и конца, смерти Ромула. Все сказание создано из этиологии; оно имеет пояснительный характер. Автор легенды не задавался целью или, по крайней мере, не главной целью его было разгадать основание Рима; задача его определялась желанием представить в виде сказания происхождение коллегии луперков и их священнодействия. По своему духу это сказание очень похоже на сказание о Ферторе Резии, тоже составленное из этимологических моментов жреческой истории. Начало всех составных частей культа переносилось полунаучной фантазией автора в жизнь двух легендарных первых правителей луперков и обусловливалось личными их приключениями. Мы не сомневаемся, что эта основная легенда образовалась среди самих луперков, это священное предание братии о своих началах.

Наша генетическая теория совпадает с теорией Швеглера в том, что и он исходным пунктом древнейшего состава легенды считал культ Фавна Луперка. Швеглер определил и второй слой, в котором развивалась подробная картина царской деятельности Ромула, как основателя и первого царя Рима. Никакая полная история Рима не могла обойтись без этой истории его царствования. Необходимо поэтому предположить, что эта историческая обработка образа легендарного правителя луперков в общих чертах была сделана уже первым составителем летописной истории, который в первый раз к ней прибавил древнейшую нелетописную историю царей. Он оставил нетронутой древнюю легенду, сливая ее в одно целое с новым историческим образом царя, им же выработанным. На каком основании он первым царем назначил именно Ромула, нами уже было указано. Главным поводом, думаем, служило предание луперков, что мифическим первым правителем коллегии был проведен померий, по которому бегали луперки. Померий без городской стены немыслим; поэтому решили, что и стена была построена тем же Ромулом. До нас дошла, как известно, еще вторая легенда об основании Луперкалий, с.46 сочиненная каким-то греческим автором — сказание об Евандре; хотя оно совершенно независимо от легенды луперков, но и этому мифологическому основателю Луперкалий в то же время приписано основание первого города на палатинском холме. Совпадением двух легенд доказывается, что то и другое событие поневоле должно приписать одному и тому же деятелю. Прибавим, наконец, что и для легенды об убиении Рема существование городской стены служит необходимым условием.

Относительно легенды о смерти Ромула трудно будет что-нибудь новое прибавить к превосходному разбору Швеглера (R. G. 1, 532—537). Мы позволяем себе привести в переводе одно рассуждение его, которое особенно интересно в отношении методики нашего вопроса (стр. 534). «Спрашивается, отчего в мифе кончина Ромула приходится на празднество Поплифугий или Nonae Caprotinae? Какая связь между именем или существенным значением Ромула и этим празднеством? К сожалению, на этот вопрос нельзя дать удовлетворительного ответа, в виду полного мрака, которым покрыт для нас древнейший вид римской религии. Можно только сказать одно то, что Ромул связан с празднеством Caprotinae nonae на том же самом основании, на котором он связан также с культом Луперкалий, однородным с Нонами празднеством. Невозможно отрицать, что некий Rumus или Romulus, каким бы он ни был в других отношениях, старинное существо римской религии, которое только возможно познать из известных сакральных древностей». Швеглер убедился, что миф о кончине Ромула основан на этиологии религиозных обрядов, которые впоследствии или были упразднены, или сделались непонятными.

Из этих обрядов состояло празднество Poplifugia или Nonae Caprotinae, справляемое в ноны месяца Квинктила. Цель празднества заключалась в религиозном очищении римского народа (lustratio populi Romani), а потому оно близко сходилось с Луперкалиями18. И там и здесь встречается принесение в жертву козы, откуда получились и названия празднества Nonae Caprotinae, места приношения жертвы — ad caprae paludem, священная смоковница — caprificus. На совершение символического бега указывает имя Poplifugia, давшее повод к мифу, что народ разбежался при смерти Ромула. Ноны Caprotinae и Луперкалии принадлежали к одному циклу люстраций, к с.47 которому, вероятно, как мы увидим, можно причислить и ристание Консулий19. Эта параллельность была причиной, что происхождение поплифугий в духовной традиции связалось с Ромулом, мифическим основателем Луперкалий20. Отчего же к этому празднеству была отнесена именно смерть Ромула, это один из тех пунктов, которые, по верному мнению Швеглера, для нас сделались необъяснимыми за неимением подробных сведений о старинных обрядах празднества. К тому же и самое этиологическое предание о кончине царя затемнилось вследствие замены его новым мифом. В новом варианте повествовалось, что Ромул исчез во время празднества, вознесся на небо и превратился в бога Квирина. Идея обоготворения, говорит Швеглер (R. G. 1, 531), чужда италийских религий. Она заимствована от греков, под влиянием которых, может быть, Эннием сочинен этот миф. Мы думаем, что автору эллинистического мифа для уподобления Ромула с богом Mars Quirinus или просто Quirinus пришел на помощь тот факт, что Ромула наравне с богом Марсом почему-то другим именем звали Квирином (quirinus). Обоготворенный поэтами Ромул-Квирин таким образом соединился с богом Марсом-Квирином21.

с.48 О смерти Ромула, однако, имелось еще другое предание, которое, несмотря на рационалистическую окраску, несомненно, древнего происхождения. Ромула раздирали на куски, а окровавленные члены его уносили по частям и зарывали на полях и дворах. Сцена эта, предполагаем, по подлинному преданию, произошла на Марсовом поле, у козьего болота, во время люстрации народа в том же месте, где и произошло, по другому преданию, исчезновение царя. В дошедшей до нас летописной обработке сцена раздирания на куски перенесена в сенат. Убийцы — сенаторы, которые будто бы ожесточились деспотизмом Ромула в последние годы царствования. Разнесли они окровавленные члены домой, спрятав их в своей одежде, а потом тайком зарыли. В этой переделке традиции звучит плебейская ненависть к сенату и тенденция очернить это благородное собрание. Следы плебейского духа заметны и в других чертах исторической обработки предания о царях. Согласно Швеглеру (R. G. 1, 535) мы полагаем, что в основании легенды лежал старинный жертвенный обряд, справляемый на празднестве Nonae Caprotinae. Жертвою, как и на Луперкалиях, служила коза; она закалывалась ritu humano в замену человека, для искупления римского народа. Чтобы заручиться очистительной или спасательной силой жертвы, каждый из присутствовавших старался получить часть жертвы, и, унеся домой, зарывал ее у себя на поле и дворе. Для этого, вероятно, раздирали на куски жертвенное мясо, что, как известно, делалось также в Греции, в культе Диониса. Как все празднество, так и этот обряд получил свое начало от Ромула. Объяснение причины, почему раздирали на куски жертву, представляющую собой человека, последовательно искали в одном событии жизни Ромула, в раздирании самого царя. Этим представлялось возможным довести до определенного конца жизнеописание героя.

Из традиции еще можно выделить одну группу известий, в которых Ромул изображается учредителем древнейших конных ристаний Рима. Эта группа заслуживает внимания, тем более, что происхождение этих известий у Швеглера выяснено не совсем удовлетворительно. Кроме того, из результатов нового разбора, можно надеяться, прольется свет и на некоторые необъясненные до сих пор личности, приближенные в легенде к нашему герою. По какому поводу, спрашивается, приписано Ромулу учреждение двух старинных рысистых бегов, Консуалий и Эквиррий? В связном рассказе об истории Ромула первое справление Консуалий является эпизодом с.49 в сказании о похищении сабинок. Автор нуждался в благовидном поводе, по которому могли бы съехаться в новый город соседние сабины со своими семействами. Открытие интересных новых игр ему, вероятно, очень пригодилось, тем более, что таким образом и объяснялось непонятное невнимание родителей. Сабины все предавались любопытному зрелищу и не думали стеречь своих дочерей. Вдруг Ромул со своими дружинниками бросились на девиц и увезли их. Искусственный прагматизм прицепления первого представления Консуалий к увозу девиц настолько скрылся от внимания зоркого Швеглера, что он решился предположить какую-то внутреннюю связь между тем и другим мифологическим событием. Консуалии, рассуждает он (R. G. 1, 473 сл.), праздновались в честь бога Конса (Consus, оттуда Consu-alia, потом, с переходом во 2-ое склонение, Consus, Consi). Этот бог покровительствовал рождению плодов и детей. Поэтому предполагали, что первые римские браки состоялись в его праздник. Относительно характера бога Швеглер приводит два довода. Конс, во-первых, божество подземное; это видно из того, что его жертвенник (ara Consi) был зарыт в землю, и открывался только раз в год, к Консуалиям. Кроме того, римляне устраивали игры именно подземным, хтоническим божествам в случае повальных болезней или недорода хлеба с целью усмирения их гнева. Во вторых, имя consus производится от основы su, generare, parere. Мы совершенно согласны, что празднество Консуалий на себе носит все признаки искупительного обряда. Искупительные жертвы по старому строгому правилу зарывались в землю; так, например, зарывали провинившихся весталок или человеческие жертвы Gallus Galla, Graecus Graeca. Этим и объясняется устройство подземных жертвенников в культе нескольких богов, между прочим и Конса. Сама по себе эта обрядовая черта никакого особенного отношения к плодам земли или бракам не имеет. Подчеркнутое Швеглером производство слова Consus также сомнительно. Consuus Consus (из Con- sovus) сближаем или с санскр. sava savitar, возбудитель, оживитель, или с лат. dēsivāre (из desevare), desinere, греч. (σ)ἐϝάω (Фик, Vergl. Wörterb. 4-е изд. 1, 563) пустить, отпускать. Консуалии считались праздником лошадей, мулов и ослов, а Конса чтили в цирке. Подземный жертвенник его находился в конце цирка близ поворотных столбов (metae). Мы имеем полное основание думать, что основная роль бога и относилась исключительно к лошадям и скачкам. Поэтому греки с.50 его и сравнивали со своим скаковым богом Ποσειδῶν ῞Ιππιος, Neptunus Equester. При повороте в цирке часто бывали несчастные случаи с лошадьми и возницами, чем, может быть, и объясняется местоположение жертвенника Конса. Его гневу, может быть, приписывались как эти, так и другие несчастные случаи с лошадьми, неожиданный испуг и бешенство лошадей. К такому характеру бога хорошо подошло бы первое из предлагаемых нами толкований имени consus — санскр. sava, возбудитель. Неожиданное возбуждение лошадей греки приписывали своему Ταράξιππος, которому, подобно римскому Консу, устроен был жертвенник на олимпийском стадии, где часто пугались и свирепели участвующие в бегах лошади. Кроме того и его, подобно Консу, отождествляли с Посидоном ῞Ιππιος. Следовательно, Consus не был богом рождения и браков, каким его считал Швеглер, а просто возбудителем бешенства лошадей. Так как все празднество Consualia справлялось в его честь, а имело характер люстрации, то необходимо заключить, что главная цель была очищение лошадей для предотвращения бешенства. У древних авторов, сколько нам известно, не сказано, какая жертва приносилась этому богу. В духе римских очистительных обрядов самой подходящей жертвой было приношение одной лошади за всех других. На голову ее можно было свалить вину всех и усмирить гнев Конса выдачей ему виновной. Такая жертва действительно засвидетельствована: мы имеем в виду коня, приносимого 15-го октября в жертву Марсу. Перед этим на Марсовом поле устраивали скачки; на них и определяли жертву, коренную лошадь колесницы первой приходившей к цели. Мы не имеем права утверждать, что октябрьского коня приносили в жертву — как представителя других, может быть, боевых коней. Фест утверждает, что это делалось ob frugum eventum (Paul. p. 220), потому что шею жертвы обвешивали хлебами. Однако, смысл последнего обряда, может быть, совсем не тот. И очистительную жертву (φαρμακοί) на Фаргилиях обвешивали едой и виновным весталкам давали хлеб, чтобы не оставаться виноватыми перед жертвою. Мы думаем, что и для Консуалий скачки первоначально имели второстепенное значение, они служили средством для определения искупительной жертвы. Религиозный характер древнейших скачек Консуалий и Эквиррий особенно подчеркнут Моммзеном22. Приводим меткое замечание: «лошади, с.51 бегающие на этих скачках, исполняли обрядовое действие». В сущности и все старые состязания античных народов имели религиозное основание, которое в большинстве случаев еще не выяснено в точности. Кстати, исследование этого вопроса мифологии, так сказать, игр, то есть обрядовой стороны греческих и римских игр, могло бы служить интересной и благодарной задачей для одного из наших молодых ученых.

Возвращаемся к вопросу: какое отношение Ромул имел к скачкам — Консуалий и Эквиррий? Мы видели, что цель этих двух празднеств, вероятно, заключалась в религиозном очищении лошадей посредством приношения в жертву одной из них для искупления остальных. Эта жертва самая основная часть обряда; бега, может быть, первоначально служили только для определения жертвы. Ромул был учредителем двух важных и старинных люстраций, Луперкалий и Поплифугий. По показанию Дионисия (1, 33), Консуалии были устроены Евандром, греческим основателем Луперкалий. Если это не пустое ученое заключение из некоторого сходства между римскими Консуалиями и аркадскими Гиппократиями (Ἱπποκράτεια), на которые указывается Дионисием, то Луперкалиям и Консуалиям придавали одно общее начало, как в греческой легенде, так и в римской. Это совпадение не могло быть случайным; оно объяснялось бы только тем, что между обоими празднествами в старину имелась какая-то тесная связь. Относительно этого мы позволяем себе одну догадку. Кроме коз на Луперкалиях приносили в жертву еще собаку. Принесение в жертву собак, довольно часто встречающееся в греческих культах, имело тот смысл, что убиением одной собаки избавлялись все другие от влияния нечистой силы, от бешенства. От нечистой силы и бешенства избавлялись и лошади на Консуалиях. Не предположить ли, следовательно, что или Консуалии в старые времена составляли часть люстрации города, или в программу Луперкалий когда-то входило заклание лошади с подходящими бегами? Напомним, что фламин Юпитера, идеал религиозной чистоты, не смел прикоснуться к трем животным: козам, собакам и лошадям. Из этих нечистых животных приносились в жертву на Луперкалиях козы и собаки, отсутствуют только лошади. А если уже на городской люстрации занимались очищением нечистых домашних животных, то, думаем, странно было бы исключать лошадей. Очищение лошадей, Консуалии, могли отделиться от Луперкалий и сделаться независимым празднеством с тех пор, с.52 когда построен был Circus maximus для капитолийских игр. Консуалии помещались там удобнее, чем на открытом поле. Точно также Эквиррии, до постройки цирка Фламиния справлялись на открытом Марсовом поле. Они, вероятно, чем-нибудь соприкасались с Консуалиями, подобно тому, как городские Луперкалии имели отношение к загородным Поплифугиям. Из того, что они справлялись в честь Марса, позволено будет предположить, что очищались на них специально боевые кони.

Ромул мог считаться основателем скачек еще по другой причине, по своему имени. Кому всего более подобало устроить скачки, чем «быстрому», «скорому?» Какое бы ни было звено, соединявшее происхождение Луперкалий с происхождением древних конных ристаний, мы полагаем, что около последнего развился особый цикл мифов, потом присоединившийся к мифическому образу Ромула. Из этого цикла происходит и его генеалогия. Старый миф Луперков не заботился о том, кто были родители близнецов. Для заполнения этого пробела теперь представлялось несколько личностей из мифологического цикла двух скаковых празднеств. Так мы думаем теперь объяснить двойную генеалогию наших героев. Первые составители летописи имели пред собою две пары родителей и справились с ними так, что одних выставили настоящими, других приемными. Последние Фавстул со своей женой Фаволой или Аккой Ларенцией — Faustulus и Favola, «споспешествующий» и «споспешествующая», взяты из мифологического цикла бегов. Это, вероятно, мифологические или полубожественные личности, даровавшие благополучный и счастливый исход состязающимся. Характер богини ясно выделяется у Акки Ларенции. Ей назначили особенное празднество — Larentalia или Larentinalia. Жертва приносилась фламином Квирина и понтифексами, и почитали при этом еще Юпитера, вероятно как отца Геркулеса. Святыня или святая могила Акки Ларенции находилась на Велабре, у подошвы палатинского холма, extra urbem antiquam non longe a porta Romanula (Варрон 6, 24), за воротами старой крепости. Недалеко находилась и ara maxima, жертвенник Геркулеса Победителя. С этим богом-покровителем победителей на играх, Акка Ларенция как-то была связана, как надо думать, по сходству обоюдных обязанностей — покровительства победителям. Значение древнеримской богини отзывается как в имени Favola Faula или Fauna, так и в другом названии Larentia или Larentina (ср. Larentinalia). Основа las встречается в именах Lares, Lara, Larunda и в с.53 слове lascivus. Из них Larunda имеет вид старого причастия от глаг. основы las, а из причастия настоящего времени lasent-larent образовалось, по-видимому, Larentia, Larentina, как из lubent — Libentia Libentina. Основа las — имеется в гр. λάω λιλαίομαι — желать, быть прихотливым, санскр. lash — того же значения, в готск. lustus — прихоть. Славянские слова ласка, ласкати, ласковый доказывают, что настоящее значение основы сводится к понятию «быть приветливым», а затем и «заискивать приветливостью, хотеть, приохочиваться, быть прихотливым, жадным» и т. д. Дурной оттенок основного понятия передает лат. las-civus, а также например гр. λάστη = πόρνη и λάσ-ταυρος = κίναιδος. Из того же оттенка вышел рассказ, что Акка Ларенция была meretrix и любовница Геркулеса. Нужно однако думать, что на самом деле Larentia, Larentina (как и Lares, Larunda) указывало на приветливый, благосклонный характер богини, что и выражалось другим именем favola, то есть favens. Легенда о ней слилась с легендой о некоей Tarucia или Turacia. У Акки, кроме любовника Геркулеса и мужа Фавстула, еще второй любовник и муж Tarutius, Tarrucius. Настоящей формой мы считаем Terrucius, Terrucia, а форму Tarrucius приспособленной к имени рода Tarutius23. Приветливая Ларенция могла и отказываться от благосклонности; к этой противоположной стороне относился эпитет terrucia, «устрашающая», чем она и муж ее Terrucius сближаются с Консом, римским Ταράξιππος. К этой стороне ее характера, вероятно, относилось и жертвоприношение 15-го декабря. Умилостивительная жертва, которая выливалась в подземную яму, с.54 похожую, вероятно, на яму Конса, напоминала умилостивительную же жертву покойнице (parentatio). Недалеко от мнимой могилы Ларенции находилась еще так называемая curia Acculeia, в которой чтили двух богинь, Волупию и Ангерону (см. Преллера, R. M. 2, 36). В них повторяются две стороны Акки: Volupia — обрадывающая богиня, а Angerona (от angere) — устрашающая, думаем, лошадей. На старое назначение этого священного дома (curia) проливается свет от имени acculeia. Напоминаем древнелатинские глоссы у Плацида (acu pedum, velocitate pedum, и acupedius, от осн. ac — быть скорым). Сюда наверное относится и имя Ac-ca, прилагательное с суффиксом — co (см. cas-cus, spur-cus, pau-cus, par-cus и т. п.), «скорая». Acculeius посредством суффикса eius или ejus (см. Pompeius, Saufeius, Ateius) произведено от ac-culus или ac-cula. Может быть, этот священный дом просто древняя святыня Акки. Мы все эти остатки почитания скаковых божеств считаем следами того, что именно в этом месте, до постройки может быть цирка, справлялись скачки палатинских граждан. Место как раз подходит к необходимым условиям. Оно находилось когда-то за воротами, porta Romanula или Romana, которые, может быть, обязаны своим странным именем этим бегам (ср. ludi Romani, и romulus скорый, roma бег?). Оттуда вела дорога (clivus Victoriae) на палатинскую гору до святыни Виктории, находящейся опять совсем недалеко от Луперкала. Как бы то ни было, мы полагаем, что одна мать Ромула досталась ему из культа, связанного со старыми скачками Велабра, которые по всему вероятно заменяли Консуалии. Старой полузабытой богине скачек справляли parentatio, причем поминали, вероятно, и мужа ее Фавстула. Устройство этой жертвы, как и всей обстановки скачек, приписывалось Ромулу. Мы считаем вероятным, что причину, почему он устроил parentatio Акке и Фавстулу, находили в том, что они были его родителями (parentes).

Вторые родители близнецов — Марс и Рея или Илия. Эта мать считалась албанкой. Мы приходим к одному из самых темных пунктов легенды. Как объяснить албанское происхождение близнецов? Если положиться на господствующую теорию, то нет никаких особенных затруднений. Современные критики согласились усматривать в предании об албанской родине продукт политической тенденции. Альба Лонга считалась бывшей столицей или главой латинского союза. Рим со временем занял подобное положение в Лациуме. Желая придать притязаниям Рима более законный с.55 вид, первый летописец или кто бы то ни был выдумал, что Рим албанская колония, а основатели и первый царь его был родственником и наследником альбанских царей. Но если автор лжеисторического рассказа действительно поставил себе ту задачу, которую ему приписывают, то, должно признаться, он выполнил задачу хуже, чем можно было бы ожидать. В установившемся уже у Фабия Пиктора рассказе, со дня основания Рима не обращается ни малейшего внимания на Альбу Лонгу. Ни слова нет о дружеских и союзнических отношениях между двумя городами, которыми подтверждалось бы, что Рим вторая Альба Лонга. Албанская царская династия вымирает с Нумитором, Ромул, законный наследник — ничем не заявляет о своих правах. Только позднейшему автору, Плутарху (Ромул 27), наконец приходит в голову мысль о правах наследства; он первый сообщает, что Ромул сам отказался от наследства. Между Альбой и Римом не существует даже connubium, иначе Ромул и римляне не похитили бы девиц. Римская летопись возвращается к Альбе только по случаю царствования третьего царя. Этот царь начинает войну, завоевывает и разрушает Альбу Лонгу, а жителей переселяет в Рим на целийскую гору. Давно замечено, что этот рассказ вполне опровергает историю происхождения Ромула и Рема из Альбы, или наоборот. Разрушение метрополии колонией неслыханное и невозможное дело. Автор царской истории, без сомнения, просто так сказать зарапортовался, из чего и видно, что он по отношению к Альбе Лонге не руководился никаким особенным умыслом. Если он хотел бы выставить Рим наследником прав Альбы Лонги, он остановился бы или на правах наследства — Рим в качестве колонии наследник своей метрополии, или Ромул наследник своего деда, последнего царя албанского — или же на правах завоевания. Но он ни о первом, как мы видели, ни о другом не думал. Альба после разрушения, по данным летописи, даже не присоединяется к владениям римлян, а остается в руках латинов (prisci Latini); автор летописи следовательно отнесся равнодушно и к правам завоевания. Итак, или автор истории царей в сказании о происхождении Ромула и Рема воодушевился мыслью представить их и основанный ими город наследниками Альбы, но скрывал эту мысль, или современные критики, просто-напросто, подсовывают ему умное намерение, которого никогда у него не было. Альба Лонга играет в сущности очень неважную роль в истории братьев. с.56 Легенда о них целиком составлена из этиологических мотивов, примыкающих к фактическим римским учреждениям; в каждой черте она носит на себе отпечаток узких местных интересов. Рождение близнецов в Альбе Лонге до такой степени чуждая черта, что производит впечатление какого-то недоразумения. Ниже мы ближе познакомимся с причинами недоразумения, которым вызваны албанские эпизоды царской истории. Здесь мы ограничимся несколькими словами. Рассказ о разрушении Альбы и переселении албанцев на целийскую гору, как и почти все части царской истории, этиологическое, пояснительное сказание. Поясняемое таким рассказом данное всегда какой-нибудь имевшийся налицо местный факт. В этом случае таким фактом нужно признать жительство албанцев на целийском холме. Население этого холма принадлежало к трибе люцеров и называлось тоже Albani. Когда возник вопрос, как эти Albani могли попасть в Рим, то решили, что они потомки бывших жителей известной Альбы Лонги. На месте Альбы города не было, вероятно потому, что это никогда не был город, а священный округ, вроде Олимпии. Автор исторической обработки царской легенды отсутствие города объяснил разрушением. Тогда и объяснялась причина жительства албанцев в Риме. Остановимся на данном факте, засвидетельствованном лучшим воспроизведением летописи, рассказом Ливия (1, 30), на факте, что жители Целия считались албанцами. Тогда совершенно правильно будет задаться вопросом, не относилось ли сказание об албанском происхождении Ромула к албанцам, жителям Целия. Одна генеалогия Ромула выведена из этиологии празднества Консуалий и принадлежавшего к нему культа Акки Ларенции. Не выведена ли генеалогия, конкурирующая с первой, также из этиологии албанских то есть целийских скачек? Ромулу ведь приписывалось основание еще других скачек, Эквиррий. Об этом празднестве у нас очень мало известий. Справлялось оно в два срока, в начале весны, 27-го февраля, и 14-го марта, в честь Марса, за городом, на большом Марсовом поле (Campus Martius). В случае наводнений этого поля, Эквиррии переносились на малое Марсово поле (Martialis campus, campus minor) находившееся на целийском холме24. Целий в с.57 древние времена также лежал за городом; Марсово поле его относилось к древнейшему палатинскому городу, как позднее Марсово поле на Тибре к расширенному городу Сервия Туллия. Празднование Эквиррий на целийском поле, в особенных случаях, вероятно сохранилось от тех времен, когда эти скачки постоянно на нем совершались. Обрядовая обстановка этого празднества целийских албанцев, по нашей догадке, подала повод к возникновению второй, албанской генеалогии близнецов; конкурировавшей с той генеалогией, которая извлечена была из культовой стороны других, палатинских скачек. Албанская мать Ромула любовница Марса, чтимого на Эквирриях как и двойник ее, Акка Ларенция, любовница другого бога скачек, Геркулеса. Любовница Марса называется Ilia, что неверно производилось от Ilium, вследствие чего и связали происхождение мнимой албанской династии с троянцем Энеем. На самом деле это слово, надо полагать, древнелатинское. Значение его выяснится из сравнения сродных слов других языков: древнем. īlan eilen спешить, гр. ἰλύμενον = ἐρχόμενον (Исихий). Другое название той же богини Rēa, из reia, сближаем с санскр. rī бегать, заставлять бежать, давать свободу бегать. От той же основы rei (бегать, течь, утекать)25, вероятно, производятся rivus и rēus, «φεύγων». Два имени богини выражают синонимичные понятия; последние составлены по тому же принципу, как например Aius Locutius или Vica Pota, Anna Perenna и т. п. Мы не сомневаемся, что Илия или Рея26 была совершенно такая же богиня-покровительница бегов и скачек, как и Акка Ларенция. Как этой богине, так, вероятно, и Илии приносились родительские жертвы (parentalia), учреждение которых приписывалось Ромулу. Вследствие этого жители Целия ее считали матерью Ромула, а отцом его Марса, которого чтили на Эквирриях, как покровителя боевых коней (equus bellator).

с.58 Кроме родителей, родных и приемных, Ромулу из мифологического цикла, связанного с древнейшими священными скачками, досталась, может быть, еще супруга, Герсилия. Мы видели, что рядом с Аккой Ларенцией или Фаволой, благоприятствующей успеху на скачках, признавалась еще вторая богиня Ангерона, устрашающая стремившихся к цели лошадей. То же понятие, кажется, выражалось и словом hersilia, если его сопоставить с horreo (вместо horseo, ср. санкрит. harsh, возбуждаться, harshula, возбуждающий).

1Paul. Fest. 222: Parcito linguam in sacrificiis dicebatur, id est coerceto, contineto, taceto. К этимологии Унгера без всякого основания придрался Иордан (Preller Römische Mythologie I, 380). Фест, понятно, передавал только общее значение слова. Точнее говоря, parco, parcus производятся от parum, parvus. Коренное значение, следовательно, умалять, умерять, быть умеренным. Parco tibi — я умерен по отношению к тебе, parco pecuniae — я умерен в деньгах, умеренно употребляю деньги. В историческом языке parco глагол недействительный, в старинной формуле parcito linguam сохранился глагол действительный (см. также comperco aliquid). Lupercus, от lues или lua (см. Lua Saturni, греческое λύα, разложение, разлад), разложение, порча, язва, и действительного глагола parco, следовательно, тот, кто удерживает в мере, умаляет порчу или язву.
2Cam. 3, 9, 10 Dis Pater Veiovis Manes, sive quo alio nomine fas est nominare, ut omnes illam urbem Carthaginem exercitumque, quem ego me sentio dicere, fuga formidine terrore compleatis.
3Ovid. Fasti 2, 31 secta quia pelle luperci Omne solum lustrant idque piamen habent; καθαρμός Dionys. 1, 80; Plut. Rom. 21; Quest. Rom. 68.
4Varro De re rustica 2, 11, 5: non negarim ideo apud Divae Ruminae sacellum a pastoribus satam ficum. Ibi enim solent sacrificari lacte pro vino et pro lactentibus.
5Ссылаемся на слова Плутарха Qu. Rom. 57: θεόν τινα τῆς ἐκτροφῆς τῶν νηπίων ἐπιμελεῖσδαι δοκοῦσαν ὀνομάζουσιν Ῥουμινίαν καὶ θύουσιν αὐτῇ νηφάλια, καὶ γάλα τοῖς ἱεροῖς ἐπισπένδουσιν. Источником Плутарха считается тот же Варрон.
6На связь смоковницы с Фавном (Луперком?) указывает эпитет Faunus Ficarius (см. Швеглера R. G. 1, 422 прим.).
7Сюда, думаем, относится и другое мнимое имя Ромула, Altellus (от alere, altus). Пользуюсь случаем, чтобы разъяснить одно недоразумение. В рецензии на мою статью Zur römischen Königsgechichte, St. P. 1892 (Фил. Обозр.) Ю. А. Кулаковский упрекает меня в том, что я на стр. 22 произвожу имя Romulus от rumulus «сосун», а на стр. 38 сам, уже забыв о своей прежней этимологии, толкую Romulus совсем иначе (скорый). Я виноват в том, что в первом месте опустил ссылку на древних авторов и на Швеглера. На почтенного же рецензента имею право жаловаться за то, что он невнимательно читал стр. 22. Я совершенно ясно говорю о первой этимологии, как о догадке римских ученых.
8Kritische Beiträge zur Geschichte der lateinischen Sprache, стр. 162 в конце; Preller Röm. Myth. 3 Aufl. von H. Jordan стр. 120, 380. Иордан непонятно почему открытую им этимологию принимал за верную. Он категорически решил: germani Luperci heisst «die leibhaftigen Wölfe» и nicht Wolfswehrer hiessen diese Priester, sondern Wölfe, mag der Grund sein welcher er wolle. Он, видно, сам не понимал смысла или скорее бессмыслицы своего объяснения. Римский μυθοποιός оказался куда поворотливее упрямого и капризного профессора. Он для осмысления этимологии создал бессмертную сказку. На самом деле ни жрецы, ни бог Lupercus не могли быть волками. Этимология Унгера (от lua и parcere), без сомнения, верна, и напрасно Иордан (у Преллера стр. 380) отвергает ее в презрительном тоне.
9По вопросу об Амбарвиях мы пользовались исследованиями Иордана Topogr. 1, 1, 287 сл.
10K. Weinhold, Der Wettlauf im deutschen Volksleben, в Zeitschrift des Vereins für Volkskunde, 1893, стр. 9: «In diesen oberdeutschen Pfingstbräuchen nimmt das Menschenopfer die Hauptstelle ein. Der feierliche Umzug mit dem Opfer tritt stark hervor. Der Wettlauf oder das Wettrennen dient zur Bestimmung des Menschen, welcher zum Heil des ganzen sein Leben hingeben muss. Der letzte am Ziel ist es. Die ersten am Ziel erhalten Preise nach jüngerer Sitte».
11Подобную роль исполнял Геракл, по верованию греков, о чем мы скажем в другом месте. Укажем только на известный факт, что Гераклу именно по этой причине приписывали первую победу на олимпийских играх и на то, что он посадил священную маслину, от которой брались венки, служившие наградою победителям. Имя Ἡρα-κλῆς производится или производилось, что доказывается многими мифами, от. σηρα («быстрое движение», ср. санскр. sar мчаться, sāra бег, гр. ὁρ-μή).
12Римские анналисты выдавали Потициев и Пинариев за два патрицианских рода, а служение их за sollemne familiae ministerium (Liv. 1, 7, 14). Но это очень невероятно. Священнодействие это, без сомнения, принадлежало к числу государственных (sacra publica). Доказательством служит, что цензор Аппий Клавдий передал его государственным рабам (servi publici), см. Марквардт (Staatsverwaltung 3, 131). Вдобавок рода Потицев в Риме никогда и не было. Были одни Pinarii, созвучным именем которых, вероятно, увлеклись анналисты. Род Потициев они прибавили отсебя, утверждая, что он вымер. Но если бы прекратился род, то прекратились бы и его sacra gentilicia (см. Preller — Iordan R. M. 2, 291).
13Nicol. Dam., Vita Caesaris c. 21: Λουπερκάλια καλεἴται, ἐν ᾖ γηραιοί τε ὁμοῦ πομπεύουσι καὶ νέοι. Марквардт Staatsverwaltung 3, 442.
14Римские ученые принимали имена двух отделений луперков за фамилии известных родов. Вследствие этого предположения и изменено правописание. Моммзен (Röm. Gesch. 1, 55) соглашается с римлянами, Квинктилиев однако заменяет родом Квинкциев (Quinctii). Унгер (Rhein. Mus. 36 стр. 52) придерживается обычного мнения, но вместе с тем уже ставит на вид нарицательное значение: жрецы избирались из родов Фабиев и Квинкциев, потому что фамилии их считались доброю приметою. Имя Fabii напоминало гл. februare — очищать, а Quinctii гл. quinquare = lustrare. Крузиус (Rh. Mus. 39 стр. 164—168) не соглашается с Унгером относительно Фабиев. Оказываемое этому роду предпочтение, по мнению Крузиуса, объясняется созвучием Fabii со словом faba. Бобы будто бы играли большую роль в римских очистительных обрядах. Крузиус, к сожалению, упустил из виду, что из собранных им же свидетельств древних авторов ни в одном не говорится об очистительной силе бобов. Все, наоборот, показывают, что бобы считались пищею покойников и нечистыми. Поэтому строго запрещалось есть бобы, например, пифагорейцам или римскому фламину Юпитера. Да и требовать, чтобы под именем Bohnenleute, по интерпретации Крузиуса, римляне могли разуметь очистителей, само по себе странно. Глагол quinquare встречается у одного, кажется, Харисия по поводу одной этимологии (quinquatrus a quinquando, id est lustrando). Как ко многим словам, упомянутым у грамматиков и в глоссах для одного словопроизводства, так и к этой этимологии должно относиться с некоторым сомнением (см. Иордана Krit. Beitr. стр. 281). Если оба отряда луперков безразлично назывались бы «очистителями», то собственно непонятно, почему не употребляли одного общего выражения вместо двух однозначных. Кроме того, и самое деление на два отряда не имело бы никакого основания. Моммзен предложил догадку, что два отряда луперков соответствовали двум частям древнейшей римской общины, палатинской и квиринальской. При этом он ссылается на палатинских и квиринальских Салиев. Но у каждой коллегии Салиев были свои отдельные курии и sacra, у одних на Палатине, у других на Квиринале. У луперков, наоборот, были только одни sacra на Палатине, да и вся служба их до того тесно связана с Палатином, что догадка Моммзена едва ли заслуживает особенного внимания.
15Ovid. Fasti 5, 479 Remuria; сл. 481
aspera mutata est in lenem tempore longo
littera, quae toto nomine prima fuit,
mox etiam Lemures animas dixere silentum.
В сказании у Овидия тоже предположена этимологическая связь между словами Remus и Remuria; празднество будто бы устроено Ромулом в память Рема и его смерти.

16Материал сравнения мы привели по четвертому изданию словаря Фикка (1, 527 remo «ruhen»). В третьем изд. 1, 736 «hierzu auch lat. remur-es, lemures».
17Кстати будет еще раз возвратиться к rex Nemorensis. Этот «правитель» жрецов Дианы боролся с другим на поединке. Борцами впоследствии бывали servi publici, потому что никто не просился на такую опасную жреческую должность; в старину, без сомнения, боролись два жреца. Борьба продолжалась, пока один не был убит; тогда победитель определялся на должность рекса. Всему древнему миру этот обряд казался диким и непонятным. Он сделается понятным, если предположить, что убиваемый жрец служит жертвою. Жертва убивалась первосвященником; предоставлялось только, во избежание греха, судьбе или воле богов решить, кому быть жертвою и кому первосвященником. Так эта кровавая δρᾶμα сразу решала два вопроса. Идея этого состязания не отличалась ничем существенным от предполагаемой нами идеи состязания луперков. Посредством ристания решались те же два вопроса, кому из жрецов быть жертвой и кому старшим жрецом. Старший жрец убивал жертву, как и rex Nemorensis. У Марквардта (Staatverw. 3, 443) встречаем неверное показание, что жертву на Луперкалиях приносил фламин Юпитера. Приведенный в доказательство стих Овидия (Fasti 2, 282 Flamen ad haec prisco more Dialis erat) говорит об одном присутствии фламина. Его обязанность раздавать очистительную шерсть как всем другим жрецам, так и луперкам, которым требовалась шерсть для стирания крови с отроков. Приносить жертвы Луперкалий фламин Юпитера уже по тому не мог, что приносились козы и собака, ему же именно было запрещено трогать коз, собак и лошадей (Plut., Qu. Rom. 111, Марквардт 3, 330).
18R. G. 1, 533: Das Fest der caprotinischen Nonen hat nach Sinn und Abzweckung die grösste Aehnlichkeit mit dem Feste der Lupercalien.
19Конса поэтому чтили жертвой в июльские ноны: Tertull. de spect. 5: sacrificant apud eam (sc. aram Consi) Nonis Iuliis sacerdotes publici.
20Schwegler A. Römische Geschichte I, 534. Dasselbe Motiv, aus welchem die Verflechtung des Romulus mit dem Culte der Lupercalien hervorgegangen ist, liegt auch seiner Verflechtung mit dem verwandten Festcult der caprotinischen Nonen zu Grunde.
21Вопрос об обоготворении Ромула таким образом сводится к этимологии слова quirinus. Оно может быть произведено из основы qers (см. currere из qursere, др. герм. hros, лит. karsziu спешить, ἐπί-κουρος; вм. έπικορσος, или осн. qer qre (ср. скр. kar сделать, совершить κρααίνω κραίνω, лат. cerus creare alacer Ceres). Ромула как основателя города могли называть «творцом, завершителем». Завершителя войны мы усматриваем и в Марсе Quirinus. Его чтили в культе салиев вместе с другим Марсом, Mars Gradivus. Священнодействие салиев относилось к очищению священных щитов (ancilia) Марса; оно распадалось на два момента. Весною, при наступлении военной поры, щиты сдвигались с места, приводились в движение (ancilia moventur), а осенью, при окончании войны, они опять укладывались на покой (ancilia conduntur). Этим двум моментам, кажется, отвечали две формы бога войны: Mars Gradivus, Марс наступательный и Quirinus, κραίνων, завершитель войны. Поэтому и считали Квирина миротворцем в противоположность к грозному Gradivus (ср. Преллера Röm. Myth. 1, 374). Так как за окончанием воины следует заключение договора, то мы видим в соседстве с Квирином святыню бога Semo Sancus (закрепитель) или Dius Fidius, бога-хранителя договоров.
22Die ludi magni und Romani (Röm. Forschungen, 2, 42).
23У Макробия Sat. 3, 5, 10: Cato (fr. 16 у Петера) ait Larentiam meretricio quaestu locupletatam post excessum suum populo Romano agros Turacem Semurium Lintirium et Solinium reliquisse et ideo sepulcri magnificentia et annuae parentationis honore dignatam. То же завещание приписывалось и весталке Tаracia. Все свидетельства об этом собраны и обсуждены Моммзеном (Die ächte und die falsche Acca Larentia, Röm. Forsch. 2, 1 сл.) и Ф. Ф. Зелинским (Quaestiones Comicae стр. 80—123). С заключениями обоих ученых я не согласен ни в одном пункте (ср. Zur römischen Königsgeschichte, Excurs. III). Там я высказал догадку, что основанием сказания о завещании четырех полей, по всей вероятности, было созвучие названия первого ager Tarucius или Terucius с выражением teruncium, «четверть наследства». С другой стороны имя поля напоминаю Terrucia или Tarrucia, имя Акки Ларенции и ее мужа, что другому автору подало повод выдать ее за бывшую владетельницу. Из слияния двух обычаев составился рассказ Катона. У Макробия вместо Turacem предлагаю читать Terucium.
24Varro L. L. 6. 14: Ecurria ab equorum cursu; eo die enim ludis currunt in Martio campo. Ovid. Fasti 2, 855: Jamque duae restant noctes de mense secundo, Marsque citos iunctis curribus urget equos. Et vero positum permansit equiria nomen: quae deus in campo prospicit ipse suo. ibid. 3, 519: Altera gramineo spectabis Equiria campo quem Tiberis curvis in latus urget aquis. Qui tamen eiecta si forte tenebitur unda, Caelius accipiet pulverulentus equos. Pauli exc. p. 131 Martialis campus in Caelio monte dicitur, quod in eo Equirria solebant fieri si quando aquae Tiberis campum Martium occupassent; idem. p. 81: Equirria ludi, quos Romulus Marti instituit per equorum cursum, qui in campo Martio exercebantur; Catull. 53, 3: te campo quaesivimus minore.
25Напоминаем, что Rea считалась и речной богиней, супругой бога Pater Tiberinus.
26Название Silvia ей дано или потому, что ее предки, албанские цари, происходили из рода Сильвиев, или потому, что она чтилась на mons Caelius, в лесном участке древнейшего Рима.

ТИТ ТАЦИЙ И САБИНЯНЕ В РИМЕ
 

http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1288637079

Сказание о Тите Тации, пришествии сабинян и соединение их с римским народом после Швеглера послужило темой для трех исследований1. Все трое поставили себе целью доказать, что в образе Тита Тация воплотилось одно историческое событие. Какое же именно событие, насчет этого далеко расходятся ученые исследователи. По мнению Моммзена, в форму легенды облеклось событие первой половины III века. В 290 г. до Р. Х. диктатор Курий Дентат опустошил и покорил сабинскую область, а двадцать два года спустя население ее получило право полного гражданства и образовало две новых римских трибы (Velina и Quirina). Это историческое присоединение сабинян к римской общине, по предположению Моммзена, один неизвестный поэт облек в форму сказания о доисторическом соединении сабинян и римлян, Тита Тация и Ромула. Против Моммзена выступили Низе и Кулаковский. Низе опровергает те исторические предположения, на которые опирался Моммзен. Покорение сабинян Курием Дентатом, по его словам, сопровождалось почти полным истреблением сабинского народа, на земле которых поселили римских граждан в столь большом количестве, что пришлось образовать из них две новые трибы, в состав которых, однако, не вошли оставшиеся сабиняне. Итак, если взглянуть на это событие правильнее, чем Моммзен, то остается мало сходства между насильственным покорением сабинян и мирным соглашением Тация и Ромула или соединением их народов на равных правах. В основу легенды, должно быть, лег другой, более мирный союз римлян с сабинянами. Таким, по мнению Низе, был союз Рима с самнитами, до начала первой самнитской войны, в 354 году до Р. Х. Самниты сами с.59 называли себя сабинянами (Safinoi): от них, а не от сабинян Кур (Cures) пошла легенда. Легендарная дружба Тация с Ромулом — «поэтический отголосок» исторической дружбы Рима с самнитами. В совершенно ином свете, еще до появления статьи Низе, возникновение легенды о сабинянах представлялось Ю. А. Кулаковскому. В образе Тита Тация воплотилось воспоминание о первом утверждении латинского племени на почве Рима. О начале Рима у народа было два представления. С одной стороны думали, что римляне и латины искони жили на почве города, по другому понятию их считали народом пришлым. Одно представление облекали в образ Ромула, другое в образ Тита Тация. Общей родиной италийских племен считалась горная область вокруг Кутилийского озера, страна сабинская. Оттуда пришли, по одному варианту сказания, аборигины, первые жители Лация, по другому же, сабиняне с Титом Тацием. Так как переселения италийских племен происходили в форме ver sacrum, то «в образе царя-пришельца дано нам конкретное воплощение безличной италийской ver sacrum» (стр. 97). Столкновение двух противоположных взглядов на начало Рима привело к компромиссу. Царь-основатель, представитель исконности населения, Ромул, сошелся с царем-пришельцем, Тацием; таким образом обоих назначили товарищами по царству.

Мнение Кулаковского имеет одно преимущество перед другими попытками объяснения легенды: оно сообразуется с местным характером ее. В предании о сабинянах ясно выделяется один основной факт городской истории Рима: в черте позднейшего города когда-то жили сабиняне. Другие черты сказания, как то пришествие их из сабинских Кур, война с Ромулом, примирение двух народов, заключение союза, все это подводится под этот основной факт, служа ему как бы вступлением и основанием. Кто, следовательно, сказание о сабинянах считает выводом этиологического вымысла, для того и обязательно объяснить, почему в сказании соединение двух народов совершается путем переселения сабинян в самый Рим. Моммзен и Низе мало обратили внимания на эту основную черту легенды. Присоединение сабинской области и ее жителей далеко не то же самое, что поселение сабинян на холмах города Рима. Еще большая, конечно, разница между последним фактом и непродолжительным союзом Рима с дальними самнитами. При том и другом объяснении присутствие сабинян в Риме остается без логического основания. Моммзен сам, кажется, с.60 почувствовал неудовлетворительность своего объяснения. В конце своего рассуждения (стр. 583) он допускает возможность, что одна часть населения Рима, триба Тициев, на самом деле состояла из сабинян, чем, конечно, уничтожается вся придуманная им же искусственная теория.

Кроме невнимания к общему строго-местному, узко-городскому характеру римской легенды, Моммзену и Низе нельзя не ставить в упрек, что они не сообразовались с духом римской этиологии. Этиологический характер вполне признается Моммзеном (стр. 574). Сабинская легенда, по его мнению, направлена к этиологическому объяснению двух фактов. С одной стороны она объясняла причину двоевластия римских консулов историческим примером двоецарствия Ромула и Тация. В этом, однако, не могла заключаться главная цель рассказа, для этого не понадобилось бы одного из двух царей выдавать за сабинянина. Важнее второе этиологическое соображение. После принятия сабинян в 268 году до Р. Х. в число римских граждан, римская община преобразилась в средне-италийское союзное государство. Объяснить происхождение этого нового союзного римско-сабинского государства, управляемого консулами, в этом состояло, по мысли Моммзена, настоящая цель этиологического рассказа. У Низе, как мы видели, эта цель заменена другим мотивом: этиология отправляется от союза с самнитами 354 года. Но подходит ли та и другая этиология под то понятие об этиологических мифах римлян, которое установилось особенно со времен Швеглера? Мы думаем, что далеко не подходят. К этиологическому вымыслу римляне прибегали по двум причинам: из желания объяснить происхождение родной старины и в виду отсутствия письменных данных для этого. Совершенно понятно поэтому, что они решали путем вымышленных рассказов вопросы, например, о происхождении консульской должности. К чему же было ломать голову насчет происхождении союза с самнитами или устройства триб Velina и Quirina? Эти события были записаны в летописи вместе со всеми предшествующими и последующими событиями. К чему тут было выдумывать этиологии, если все без того уже было ясно? Мнение Кулаковского, без сомнения, и в том отношении стоит выше положений Моммзена, что он подкладкою сабинской легенды считает события глубокой старины, а не такие, которые происходили почти перед глазами римских летописцев. Происхождение сабинской легенды, как оно представляется Моммзену и Низе, ни в каком случае нельзя с.61 подводить под понятие этиологии. Мы думаем, что они ошиблись относительно предлагаемого ими объяснения. Римские летописцы, правда, сочиняли исторические факты древнейшей истории также и по другому поводу. Они переносили события более поздних времен в древнейшую историю. Таким, кажется, анахронизмом сабинская легенда представляется Моммзену и Низе. Но и в таком случае догадки их очень невероятны, потому что анахронизмы летописцев легко узнаваемы по близкому сходству дублетов с подлинными событиями. Между сказанием о Тации, похищении сабинянок, переселении сабинян в Рим и т. д., а с другой стороны покорением сабинян, устройством двух триб в разоренной стране или заключением союза с самнитами можно заметить только самое поверхностное сходство.

Возвращаемся к третьей попытке, предложенной Ю. А. Кулаковским. С результатами его мы уже познакомились в общих чертах. В Риме, полагает он, установилось убеждение, что древнейшее население городской территории откуда-то пришло. По другому взгляду, латины искони жили в Риме. Представители первого мнения задавались вопросом, откуда пришло древнейшее население. Общей родиной италийских племен считали Реатинскую область, прибрежье Кутилийского озера (lacus Cutiliae), в сабинской области. Там, думали, обитали первые жители Италии, аборигины. Оттуда они будто бы выселились в форме «священной весны» и между прочим пришли и в Лаций. Родина аборигинов совпадала с сабинской областью, следовательно аборигины могли называться тоже сабинянами. В «народном творчестве» теория о пришлости древнейших римлян облеклась в человеческий образ Тита Тация, которого поэтому выдавали за царя сабинян. Но и другое мнение, теория исконности, требовала представителя, который нашелся в лице эпонима Рима, Ромула. Из компромисса двух воззрений вышла пара первоправителей Рима, Ромул и Тит Таций.

Против догадки Кулаковского напрашиваются следующие возражения: во-первых, мнимое представительство аборигинов Титом Тацием прямо противоречит свидетельствам наших источников. Римской традиции в самом деле небезызвестно было поселение аборигинов в Риме. Это поселение однако лежало на Палатине или в Септимонции2, другими словами как раз в городе Ромула, с.62 а не в месте, занятом по преданию Титом Тацием, то есть, на капитолийском и квиринальском холмах. Итак, скорее Ромула должно было бы считать представителем аборигинов, чем Тация. Во-вторых, по самому распространенному у древних авторов толкованию, aborigines (qui ab origine erant) были автохтоны, а поэтому к ним именно причисляли население древнейших частей города. У проф. Кулаковского аборигины, наоборот, представляют собою пришлый элемент римского населения. Правда, если верить римским авторам, аборигины в конце концов оказываются пришельцами. Это однако очевидная путаница, вызванная простым фактом, что об аборигинах сохранилось предание в разных местах, как в Лации, так и в сабинской области. По приему древних историков, известному нам из тысячи примеров, существование одного и того же народа в разных местах объяснялось тем, что он когда-то перешел с одного места на другое. Этот прием применяли также и к аборигинам, несмотря на то, что уже самое понятие автохтонов препятствовало подобной операции. Таким образом состоялось пресловутое переселение аборигинов из реатинской области в Лаций и Рим. Вдобавок отожествляли их с греческими пелазгами, что и побудило историков предположить еще переселение их из Греции в Италию. Удивляемся, что проф. Кулаковский не предпочел разобрать всю эту путаницу, а наоборот увеличил ее, выводя из мнимой пришлости аборигинов дальнейшие умозаключения. В-третьих, вызывает сомнение предположенное г. Кулаковским отожествление сабинян с аборигинами. На самом деле ни один из древних авторов не думал считать их одним и тем же народом. Напротив, есть положительное показание о вторжении сабинян в занимаемую ими впоследствии область и об изгнании ими оттуда аборигинов. Следовательно, сабинян и аборигинов считали двумя совершенно различными народами; вероятно, никому и в голову не приходила мысль назвать аборигинского царя сабинским. В-четвертых, мы имеем полное основание упрекнуть проф. Кулаковского в довольно неясном и неопределенном взгляде на важный вопрос о первоисточниках царской истории. Предание о Ромуле и Тации он считает произведением народного творчества. Если он под этим выражением понимает народную поэзию, исторические песни, то нам не нужно снова перечислять все доводы, говорящие против предположения о подобных поэтических источниках. С другой стороны трудно представить, чтобы народ когда-либо занимался вопросами вроде того, с.63 пришлым ли было древнейшее население или оно искони существовало. Это дело не народного творчества, а ученого домысла. Наконец, мы из тезиса г. Кулаковского получаем очень скудное понятие об образовании и развитии легенды. Ведь о Ромуле или Тите Тации нам сообщается в предании целый ряд определенных биографических фактов. Необходимо предположить, что они имели какое-нибудь логическое основание и находились в известной связи с основными понятиями об этих двух царях. С них-то и должно начинать разбор легенды. В рассуждениях г. Кулаковского Ромул и Таций превращены в самые бесцветные олицетворения отвлеченных исторических идей. Между этими отвлеченными понятиями и традиционными сказаниями нет ни малейшей связи. Неудивительно поэтому, что г. Кулаковский вполне почти отказался от всякой попытки генетического объяснения всего того, в чем в глазах римлян заключалась плоть и кровь легенды. В предании о Тите Тации число биографических черт, правда, небольшое, но тем они драгоценнее и тем менее они заслуживают быть отброшенными как ненужный хлам. Всякая догадка о происхождении Тита Тация должна считаться неудовлетворительною, если она не справляется с биографией героя.

Тит Таций, по преданию, царь сабинян, поселившихся в Риме и образовавших, после соединения с жителями палатинского города, вторую составную часть населения общего города. Предание далее утверждает, что из этих сабинян образовалась вторая из трех древнейших триб римского народа, триба Тациев3. Название с.64 этой трибы повторяется в имени сабинского царя Tatius, по всей вероятности выражавшем какое-то отношение этой легендарной личности специально ко тациевой трибе. Из этого следует, что решение вопроса о Тите Тации зависит от решения двух предварительных вопросов: о характере римских сабинян и значении трех древнейших триб, в особенности же тациевой. Из этих трех вопросов, нераздельно связанных между собою, мы обратимся сначала к решению третьего — о значении трех триб, как самого общего.

О начале, в котором коренилось учреждение трех триб, высказано множество догадок, более или менее друг другу противоречащих. Мы не имеем претензии дать полную историю этого вопроса, тем более, что задача уже отчасти выполнена. Проф. Кулаковский (К вопр. о нач. Рима стр. 17 сл.) тщательно свел всю новейшую литературу, подвергая результаты ее довольно обстоятельному разбору. Причина деления римского народа с древнейших времен на три части (tribus) объяснялась двумя главными путями. По одному мнению, господствовавшему уже в древней науке и повторяемому большинством современных ученых, причина деления заключалась в синикизме, в соединении на почве Рима трех различных народных элементов. Первые данные для этой теории находились в самой традиции. Предание об образовании второй трибы из сабинян вызывало вопрос, из каких народов образовались первая и третья. Имя Ramnes сближалось с именем Ромула. Народ Ромула собрался из Альбы Лонги и других соседних городов Лация. Оставалось только отгадать национальность Люцеров. Для решения этого вопроса в традиции, по-видимому, не имелось никаких ясных данных. Еще Ливий (1, 13, 8) с.65 пришел к сознанию: Lucerum nominis et originis causa incerta est. Римские ученые однако не потерялись. По правилам древней исторической науки каждый народ был обязан своим наименованием какому-то эпониму. По аналогии Ромула и Тита Тация, от которых производились имена Ramnes и Tatienses или Titienses, требовалась еще третья эпонимная личность, для объяснения имени Люцеров. Благодаря этому явился Люцер (Lucerus или Lucer?), который на неизвестном нам основании был назначен царем Ардеи4. По всей вероятности, казалось, что учреждение третьей трибы совершилось одновременно с учреждением двух первых. Поэтому Люцера считали современником Тация и Ромула. Для объяснения прибытия его в Рим нашелся благовидный предлог, что он оказал помощь Ромулу в войне против Тация. Личность Люцера, вероятно, изобретена знаменитым археологом времен Августа Веррием Флакком, главным источником Феста. Изобретенный им эпоним Люцеров отличался тем, что его имя близко подходило к имени Luceres или Lucerenses. В этом, по-видимому, заключалось превосходство новой догадки над более древней, бывшей в ходу до Веррия Флакка. М. Июний Гракхан, друг Г. Гракха, по свидетельству Варрона (De l. l. 5, 55) держался того мнения, что имя Luceres происходит от некоего Lucumo. У Цицерона мы встречаем этого же самого эпонима, причем из слов Цицерона5 видно, что еще Лукумон считался союзником Ромула против Тация, также как и Люцер, заменивший Лукумона в традиции Феста. Национальность Лукумона и Люцеров еще не указана Цицероном; о ней заговорил в определенной форме первый Варрон. Ромул попросил помощи против Тация у лукумонов6, то есть, у господствующей в Этрурии аристократии. Один из лукумонов с войском своим пришел в Рим. Варрон, следовательно, видел в имени с.66 воображаемого эпонима Люцеров имя нарицательное; он превратил Лукумона в безымянного этрусского лукумона, а из этого вывел заключение, что триба Люцеров происходила из Этрурии. Эта догадка самого сомнительного свойства, представляя собою лишь вольное толкование предания7, самого по себе уже явно выдуманного. Тем не менее, она сделалась фундаментом, на котором основывается теория современной науки о поселении этрусков в Риме и с.67 образования из них одной из основных частей римской общины, трибы люцеров.

С Лукумоном, основателем третьей трибы, ученое предание римлян приводило в связь другого легендарного этруска, Целеса Вибенна, Caeles Vibennus, как пишется у Варрона, или Целеса Вибенну, как его называют другие авторы, давая ему обыкновенный суффикс этрусских имен. Из римских писателей Варрон для нас древнейший свидетель об этой личности. По рассказу Варрона (L. L. 5, 468. Serv. ad Aen. 5, 560; Fest. p. 355), Целес Вибенн был союзником Ромула; пришедши на помощь к последнему против Тация, он поселился со своим войском на горе, наименованной в его честь Caelius mons. После кончины Целеса этруски с горы были переведены в равнину, в так называемый vicus Tuscus. Без сомнения, этот «знатный вождь этрусский» (Tuscus dux nobilis) был именно тот лукумон, который, по мнению Варрона, основал трибу люцеров (см. указ. место Сервия). Через остроумное толкование имени Lucumo Варрон получил возможность соединить два совершенно различные предания или ученые мнения о происхождении люцеров. С одним мы уже познакомились подробно. Из одного имени трибы, Lucumi, извлекли эпонимного основателя ее, Лукума, которого потом превратили в этруска Лукумона. По другому преданию, Целийская гора была заселена легендарной личностью, по имени Caeles Vibennus. Этого первого поселенца Целия считали вместе с этим также основателем трибы люцеров, что именно дало Варрону возможность отожествить его с Лукумоном. Целес Вибенн отличался от других легендарных основателей люцеров тем, что имя его ничем не напоминало имени трибы. Причина, почему Целесу приписывали учреждение люцеров, по общему почти предположению современных ученых, заключалась в том факте, что триба люцеров первоначально состояла из поселенцев Целийской горы. Первого поселенца горы, поэтому, могли также считать родоначальником люцеров. Подтверждением могут служить имена и трибы, и горы, и Целеса Вибенны. У Плутарха и других писателей9 слово Lucerenses производится от lucus, в с.68 смысле азила. Ромул, по преданию, открыл убежище для всех беглых людей. Сбежавшись отовсюду, последние образовали отдельную трибу.

Сказание о Ромуловом азиле сложилось под греческим влиянием, так как понятие об азилах, по-видимому, совершенно чуждо италийским религиям. Хотя толкование слова lucus, очевидно, неверно, но тем не менее самое производство, на наш взгляд, имеет много вероятного. Lucus (a lucendo), собственно, означает «светлый», расчищенный лес, а уменьшительный глагол sublucare «очищать деревья от нижних ветвей». Если под Lucerenses понимать людей, поселяющихся в лесных росчистях или людей расчищающих, тогда и станет понятно специальное отношение их к Целийской горе. В предании римлян, вероятно, в старых духовных памятниках сохранялось другое название этой горы, mons Querquetulanus, от дубового леса (querquetum), когда-то ее покрывавшего10. Новое название Caelius гора, по мнению древних ученых, получила от Целеса Вибенна. По простой и остроумной догадке Бюхелера11, имя Caelius mons, от caedere caelare рубить, означало гору, на которой находился вырубленный лес (Aushau). Вся северо-восточная часть городской территории в известное время была покрыта лесами, о чем свидетельствуют названия гор: дубовой (Aesquilinus Aesculinus), буковой (Fagutal), ивовой (Viminalis) и, наконец, mons Querquetulanus.

Расчищение и заселение лесных гор, по всей вероятности, началось с Целийской, как самой близкой к древнему палатинскому городу. Итак, этимология нам помогает понять, почему Целийская гора была специальным местом жительства люцеров и почему Целий Вибенн первый устроивший поселение на этой горе, имел право на название учредителя люцеров.

Остается нам заняться выяснением личности Целеса Вибенна, предание о котором также составляет одну из главных опор с.69 мнимого этрусского происхождения третьей трибы. Проф. Кулаковский, занявшись тем же вопросом, пришел к заключению, что «Целес Вибенна был чужд римлянам, чужд и остался». «Личность эпонима Целийского холма принадлежит к неизвестному нам кругу этрусских героев, а его деяния — к сфере этрусских преданий и мифов». (К вопр. о нач. Рима стр. 112). Проф. Кулаковский далее признает, что «не может ни ставить, ни решать вопроса о том, каким путем и образом и когда попал этот этрусский герой в предания римлян о своем начале; но самый факт его в них присутствия имеет немаловажное значение». Целес Вибенна выходит, наконец, таким же олицетворением укоренившегося в народном сознании взгляда на начало Рима, как Ромул и Тит Таций. Этрусский основатель-эпоним, вместе с двумя Тарквиниями и Сервием Туллием, олицетворяет сознание римского народа о прежнем господстве этрусков над римлянами (стр. 120). При таком неутешительном положении дела, когда даже нельзя ни ставить, ни решать вопроса о происхождении личности Целеса Вибенны и странном занесении его в предания римлян о своем начале, при такой безвыходности вопроса, нам думается, наиболее полезным советом будет, взяться за него с другого конца. Может быть, Целес Вибенн вовсе не был придуман этрусками и не занесен в римское предание, а наоборот занесен из римского в этрусское. Проф. Кулаковский при разборе римского предания, нам кажется, недостаточно подчеркнул, что сказание о Вибенне имело два очень различных варианта, или, точнее говоря, два слоя предания, ясно отмеченных, например, у Феста, р. 355 и у Тацита. У Варрона Целес Вибенн эпоним-основатель поселения на Целийской горе и учредитель трибы люцеров. Поэтому он считается современником Ромула. Этому у Феста противопоставляется другой рассказ, заимствованный, вероятно, у Веррия Флакка; Целес Вибенна, который здесь является раздвоенным на Целеса и Вибенну, двух братьев12, с.70 современник не Ромула, а Тарквиния Приска, основал тусский квартал (Tuscus vicus). Он следовательно и не мог устроить трибу люцеров. По правдоподобному восстановлению О. Мюллера у Феста читается [Vol]cientes fratres Caeles et Vibenna. Веррий, значит, добыл более точные сведения о родине переселенцев, чем Варрон, который удовольствовался указанием общей родины — Этрурии. В 1857 г. в древнем городе Vulci была открыта гробница, на стенных фресках которой оказалась, между прочими изображениями, одна историческая сцена. Над четырьмя из действующих лиц стоят надписи Caile Vipinas, Mcstrna, Aule Vipinas и Cneve Tarchumes Rumach. Многие из наших современных ученых привыкли как-то особенно преклоняться перед всякими картинными памятниками, изображающими предметы мифологии или мифической истории. Доставляемые такими памятниками свидетельства им кажутся более положительными и достойными веры, чем литературный вымысел. Все эти картины однако воспроизводят только, более или менее верно, содержание рассказов, установившихся в литературе. Главное их достоинство, помимо чисто художественного, заключается в том, что часто изображаются сцены из потерянных для нас литературных памятников. В этом-то состоит главный интерес и знаменитой этрусской фрески. Мы не согласны с проф. Кулаковским относительно оценки изображения Целеса Вибенны и Мастарны. Оно «возводит (стр. 114) на степень несомненного положения», что эти герои принадлежали этрускам и от последних заимствованы римлянами в их предании о своей древнейшей истории. На сказания о Вибенне и Мастарне в этрусских анналах сослался император Клавдий в своей речи к сенату, дошедшей до нас в анналах Тацита и на лионских бронзовых досках. Из этрусских анналов, по всему вероятию, происходили и сведения у Феста. В высшей степени вероятно, что и фреска держалась рассказа тех же анналов. Если это так, то источники наши сводятся к двум основным реляциям, одной римской и одной этрусской. Между обеими заметно некоторое родство, которое обнаруживается в общности самого героя. Целеса Вибенна или Вибенны, и показания о поселении его на целийском холме. Во всех других подробностях римская версия далеко расходилась с этрусской. По рассказу этрусских анналов Вибенна после разных приключений попал в Рим и встретился там с Тарквинием, который, по-видимому, был убит Мастарною. с.71 Последний, вероятно, вступил на римский престол после убитого им царя, что и побудило Клавдия отожествить Мастарну с Сервием Туллием. Вся эта повесть вполне неизвестна была Варрону, не говоря о более древних римских писателях. С другой стороны этрусский Вибенна не имел никакого отношения к происхождению римских люцеров, а в связи с этим и не жил при Ромуле. Эта важная черта римского предания поэтому была совершенно чужда этрусским анналам, и не могла быть занесена из последних, а возникла в самом Риме. Если смотреть на римское предание, дошедшее до Варрона, с точки зрения обыкновенной этиологии, то это предание о Целесе Вибенне своим характером не отличается от остальных произведений римской этиологии. Положим, что первый редактор царской истории задался вопросом о происхождении трех триб, которые для государственной жизни конца четвертого столетия легко могли иметь более значения, чем, например, в конце первого столетия. Ромул и Таций оказались годными для роли основателей двух первых триб. Оставалось по догадке создать основателя третьей. Греческая научная система эпонимов, чуждая италийцам, по которой впоследствии создались Lucumo Lucomedius и Lucerus, едва ли уже успела проникнуть в начинающую римскую историографию. Зато еще живо сознавалось значение люцеров и характер селения на Целийской горе. С этими условиями пришлось согласить основателя селения. Caeles или Caelius — и эта форма встречается в литературном предании — полагаем, произведено так же из caedere или caelare, как, по догадке Бюхелера и имя горы. Если положить, что употребляемая Варроном латинская форма второго имени Vibennus близко подходила к настоящей, а далее принять во внимание, что двойные согласные в старину еще до Энния писались одинаково с простыми, то первоначальная форма имени могла быть Caeles Vibenus. Искусственное имя Vibenus мы сближаем со словом vibia (род бревна), которое в свою очередь сближаем с др. ирл. fid, гэл. fedo дерево (ср. др. галльский народ Viducasses), затем древнесев. vidr, англосакс. vudu, англ. wood, древненем. witu дерево (см. Фика Vergl. Wört. 1, 554 под сл. vidhu Baum). На этом основании мы полагаем, что для прародителя люцеров, обитателей росчистей целийского холма, не без остроумия было придумано соответствующее имя, которым выражалось понятие «рубитель деревьев». Не трудно себе представить, что новые поколения римских анналистов более не понимали искусственного с.72 характера имени и, принимая его за настоящее родовое имя, сравнили с этрусским именем, которое часто упоминается в надгробных надписях, под формами Vipinal, Vipinanas, Vipinaus, Vipinas, Vipinei, Vipinl13. У этрусских родов, вероятно, были такие же семейные предания, как и у римских. С другой стороны, этруски наверное также стремились сплетать свою древнейшую историю с историей победоносного Рима, как например, римляне сплетали свое прошлое с мифической историей эллинов. Неудивительно поэтому, что весть об этрусках Целесе Вибенне и Тарквинии поощрила одного этрусского анналиста приурочить эти личности к сказанию о каком-то родном Вибенне. Особенно благоговеть перед авторитетом этрусских анналов едва ли стоит. Повествовательному элементу, по нынешним понятиям фантазии, при составлении древнейшей истории Этрурии, вероятно, отведена была такая же значительная роль, как и при составлении древнейшей истории Рима и Греции. Заключалась ли все-таки в истории Мастарны или нет какая-нибудь доля правды, об этом, понятно, невозможно судить. Для нашей цели впрочем много от этого не зависит. Достаточно одного того факта, что римские ученые стали обращать внимание на этрусскую традицию только в позднейшее время. Отсюда мы получаем полное право утверждать, что этрусских преданий в сложении царской истории Рима не было. Эту истину должно применить и к сказанию о Целесе Вибенне, римское происхождение которого, на наш взгляд, едва ли может подлежать сомнению.

Подведем итоги отступлению нашему об этруском происхождении третьей трибы. Этрусская теория основана на довольно поздних и сомнительных гипотезах некоторых римских ученых. Догадки последних относились собственно не к родине самой трибы, а к родине эпонимов ее, Лукума и Целеса Вибенны, образы которых уже сами по себе произведения этиологического домысла. Этрусское происхождение люцеров, между тем, важная, даже необходимая часть фундамента, на котором построена общая теория об этническом начале древнейшего деления римского народа. Эта теория потеряет всякий смысл, как только одна из триб окажется не состоявшею из отдельного народа. Вслед за опровержением этрусской теории о люцерах, долго державшейся в ученой литературе нашего столетия, не сразу однако отказались от мысли об с.73 общем этническом начале триб. Сначала делались попытки заменить этрусков каким-нибудь другим народом. Так, Нибур, первый убедившись в неосновательности этрусской теории, в Люцерах видел подвластных Риму латинов (R. G. 1. 312 сл.). Мнение Нибура в более законченной форме воспроизведено Швеглером (R. G. 1, 505 сл.). Разбором преданий о Лукумоне и Целесе Вибенне он выяснил шаткость традиционных свидетельств о происхождении люцеров из Этрурии. Затем он задался вопросом, откуда же на самом деле могла произойти эта триба. При этом он, подобно Нибуру, встретился с другой, не менее темной проблемой, относящейся к истории сложения римского народа. В одной части наших источников, у лучших представителей римской археологической науки, сказано, что Целийская гора была заселена еще при Ромуле и Тите Тации. Невозможно более сомневаться в том, что по этому-то взгляду древнейшее население горы состояло из люцеров. Мы видели, что есть и другие данные, кроме традиции, подкрепляющие этот факт. Наиболее авторитетный представитель анналистической традиции, Ливий (1, 30, 33), в противоположность археологам Варрону и Веррию Флакку (Фесту), говорит, что Целийская гора была отведена на поселение переселенным в Рим албанцам14. Мы не имеем права отказать ни тому, ни другому известию в известном основании. Самое простое средство уладить противоречие источников о заселении Целия то, что целийские албанцы были тожественны с люцерами. Римское предание тогда раздвоилось бы или потому, что триба люцеров была образована из албанцев, или потому, что люцеры назывались другим именем Albani. Нибур коротко указал на первую возможность решения. Далее развита его мысль Швеглером (R. G. 1, 513 сл.). Для этого необходимо было поверить традиционному рассказу о разрушении Альбы Лонги и переселении ее обитателей в Рим. Нибур и Швеглер действительно были уверены в исторической достоверности общего с.74 факта, хотя они сами сделали все от них зависящее, чтобы разрушить веру в фактичность рассказа римских летописцев. Недоверчивость двух знаменитых критиков к этому рассказу доходит до того, что Альба, по их убеждению, даже была разрушена не римлянами, албанцы же не переселены в Рим насильно, но в бегстве нашли приют у римлян и были приняты в число граждан как отдельная третья триба. Швеглер кончает свою критику такими словами: «Одним словом, кто читает традиционный рассказ о гибели Альбы Лонги не в полусне, но трезво обсуждая связность, возможность и вероятность рассказываемых фактов, тот ни одной минуты не может сомневаться, что перед собою имеет не историю, а смесь легенды с поэтическим вымыслом». При таком полном отрицании достоверности традиционного рассказа невольно является вопрос, отчего Швеглер удержал один голый факт разрушения Альбы Лонги и переселения ее обитателей в Рим, и притом в извращенной форме, совершенно чуждой всему преданию. Раз существовали об этом историческом событии какие-нибудь исторические записи, крайне невероятно, чтобы римские летописцы не могли или не хотели его представлять хотя бы приблизительно верно. Ни Нибур, ни Швеглер не указывают, откуда мог явиться такой рассказ, в котором вся историческая истина была исковеркана до последней детали. Не последовательнее ли пожертвовать и жалким остатком предания и искать такого генетического объяснения, которое, во-первых, более подходило бы к общему происхождению царской истории, и из которого, во-вторых, пролился бы свет на развитие, по крайней мере, важнейших очертаний именно той легенды, которая до нас дошла в римской традиции.

Историческое существование Альбы Лонги, главного города Лация, и разрушение его, по мнению Швеглера (R. G. 1, 587), несомненный факт; свидетельством тому служат оставшиеся храмы и культы албанские. Это заключение однако не логичное: ведь не доказано, что эти храмы непременно остатки бывшего города и что не могли быть и храмы без города. Не трудно было бы привести немало примеров подобных священных округов, которые никогда не достигали формы города. Итак, если существование албанских храмов для Швеглера единственное основание веры в существование города Альбы Лонги, то он смело мог этому и не верить. Позволяем себе думать, что для Швеглера важно было с.75 признать разрушение Альбы историческим фактом скорее потому, что признание этого факта давало ему возможность объяснить, почему население Целия считалось и люцерами, и албанцами. Толкуя очевидное тожество обоих таким образом, что триба люцеров состояла из албанцев, Нибур и Швеглер не могли не заметить одного крупного затруднения в традиционном рассказе. Дарование равного права гражданства покоренному народу, да еще взятому в плен, редко встречалось в древних городских общинах, которые всегда ревностно берегли свое преимущество перед чужими и покоренными. Это соображение заставило Нибура и Швеглера прибегнуть к совершенно произвольной переделке традиции. Альба Лонга, предполагали они, была разрушена латинами, не римлянами, последние не были врагами Альбы, а союзниками, они и не покорили албанцев и не выселили их насильно, а радушно приняли бежавших, даруя им право гражданства. Решение вопроса, требующее столько произвольных предположений для того, чтобы показаться правдоподобным, никоим образом нельзя назвать удачным. После Швеглера не явилось, насколько нам известно, ни одной новой попытки решения вопроса, на каком основании поселенцами Целийской горы могли считаться люцеры, а с другой стороны также албанцы. В виду немаловажного значения вопроса как для критики этнического объяснения триб, так и для верного понимания последних, мы решаемся представить новую догадку, которую мы вынесли из нового рассмотрения этого старого вопроса. Мы уже намекали на нее выше по поводу Реи Сильвии и легенды об албанском происхождении близнецов.

Говоря о том, как бы объяснить очевидное тожество люцеров и албанцев, мы уже указали на одно возможное объяснение. Мы обратили внимание на то, что албанцы целийской горы, может быть, никакого прямого отношения к Альбе Лонге не имели, а что Albani только другое устарелое название люцеров. Первый летописец, не понимая значения старинного имени или термина, по очень понятному и простительному недоразумению, римских Albani привел в историческую связь с наиболее известной в Риме Альбой Лонгой. Из этого πρῶτον ψεῦδος, по нашему мнению, могли развиться совершенно естественным образом и остальные главные черты традиционного лжеисторического рассказа. Альба Лонга в то время не была городом, между тем мнимые выходцы из Альбы в Риме составляли довольно значительную часть городского населения. До выселения их с.76 из Альбы Лонги на месте последней, по всему вероятию, еще находился большой город, главный город Лация, как можно было заключить из обычая всех латинских общин собираться в этом центре для справления общих союзных празднеств. Исчезновение такого важного города объяснялось всего легче разрушением. Иначе и трудно было себе представить, отчего жители ее выселились в Рим, что едва ли могло случиться по собственному желанию албанцев. Разрушителем Альбы был один из первых царей, так как заселенная албанцами целийская гора принадлежала к древнейшим частям города. Ромулу и Нуме неудобно было приписать разрушение: первый сам родился в Альбе, а поэтому и не мог уничтожить своего родного города; второй был слишком миролюбив. Передать это дело третьему царю, Туллу Гостилию, ничто не мешало, тем более, что для фактической истории его царствования имелось очень мало материала. Оставалось только наполнить историю албанской войны подходящими эпизодами, об источниках которых нам представится случай говорить по поводу легенды о Тулле Гостилии. Итак, льстим себя надеждою, что понимание генезиса албанских эпизодов в истории царей не встретило бы серьезных возражений, если только возможно согласиться с нашей исходной точкой. Наша обязанность поэтому подкрепить другими данными предположение, что люцеры, обитавшие на Целии, другим именем могли называться албанцами (Albani). При этом не считаем необходимым доказывать известную аксиому, что все имена собственные в известную пору были нарицательными, что следовательно и слову alba первоначально свойственно было известное нарицательное значение, утраченное потом вследствие постепенных изменений лексикального состава латинского языка. Задача наша заключается в определении вероятного смысла слова alba и применения этого слова к Целийской горе и особенным условиям местожительства люцеров.

У византийских хронографов (Пасхальная хроника и Малала) и Свиды встречается странное известие, что Ромул и Рем Палладий, поставленный ими на Капитолии, получили из города Сильвы15. По показаниям других (Excerpta barbari, Кедрина и Малалы), город Сильвия основан царем Альбой (Ἄλβας), и по нему албанские цари наименованы Сильвиями16. Гольцапфель (Röm. Chronologie стр. 279) с.77 полагает, что город Сильва не выдуман для объяснения имени Сильвиев, а в самом деле был такой забытый город, эпонимом которого считался Сильвий. По древнейшему преданию Рим происходил не из Альбы, а из Сильвии. При составлении списка албанских царей сильвийские цари Амулий и Нумитор почему-то попали в этот список, вследствие чего и все остальные албанские цари считались сильвиями и т. д. Мы конечно не согласны со смелыми и к тому же совершенно бесполезными гипотезами Гольцапфеля. Сильва вовсе не отдельный город, а, по мнению хронографов, другое название Альбы. Или оно выдумано для объяснения общего прозвища албанских царей, или до хронографов дошло предание о двойном названии Alba и Silva. В первом случае не лишено интереса, что занимались вопросом, откуда албанцам или по крайней мере царской династии албанской досталось имя Silvii. Без сомнения, silvius имя прилагательное производное от silva, отчего и первый царь албанский по имени Сильвий по преданию родился в лесу (см. Швеглера R. G. 1, 337). В слове alba также нетрудно признать женский род имени прилагательного albus. К нему требуется имя существительное, которое пропущено ради краткости. Полагаем, что это пропущенное слово — silva. Тогда и стало бы более понятным загадочное название reges Albani Silvii; оттого, может быть, и произошло сочетание имен Alba и Silva у хронографов. Alba silva, «белый лес» живо напоминал бы выражение lucus «светлый лес» (a lucendo). От alba (sc. silva) производится Albani, как от lucus — Luceres или Lucumi, Lucumedii. Обитателей росчистей на «горе порубки» называли то Luceres, то Albani. Из толкования первого имени было извлечено сказание о заселении Целия этрусками, из второго заселение той же горы албанцами из Альбы Лонги17.

с.78 Возвращаемся в последний раз к теории о происхождении триб из трех народов. Оказалось, что ни старое мнение, производившее люцеров из этрусков, ни новое, видящее в них албанцев из Альбы Лонги, не опирается на твердую основу. При невозможности доказать этническое начало одной трибы, должны явиться сомнение в достоверности всей этнической теории. Неудивительно поэтому, что наряду с последней в современной литературе возникает и все более укореняется другой взгляд на происхождение триб. Уже Швеглером (R. G. 1, 500 сл.) допускалась другая возможность объяснения. Деление граждан на три части, говорит он, встречается не в одном Риме. В дорийских государствах мы находим также три филы, а в связи с ними в Спарте числа фратрий геронтов, всадников, вотчин — 30, 300, 3000 — кратные трех. Также и в Риме наряду с тремя трибами были 3 центурии всадников, 30 курий, 300 сенаторов и 3000 легионных солдат. Но и в Италии есть след аналогичного деления. В городе Мантуе население распадалось на три трибы, а в каждой было по четыре курии18. В Мантуе еще до позднего времени сохранялась этрусская национальность. Три трибы встречались, может быть, и в городах собственной Этрурии, даже под с.79 теми же названиями, как и в Риме19. К числу аналогий можно еще присоединить немного изменившуюся в сравнении с дорийской систему четырех фил, принятую во всех ионийских государствах. Аналогии эти невольно должны вызвать более широкий взгляд на историческое начало римских триб. По традиционному объяснению они образовались под влиянием совершенно единичного исторического события — случайного соединения трех наций. Невозможно же, чтобы в стольких местах по какому-то странному совпадению случайных событий получалось одинаковое явление. Это соображение побудило Швеглера (R. G. 1. 500) поставить вопрос, не заключается ли в делении римского народа на три части известное бытовое или политическое начало. К сожалению, Швеглер тотчас же уклонился от поставленного вопроса, увлекшись воображаемою возможностью при помощи предания об албанцах восстановить старую полуразрушенную этническую теорию. Мысль Швеглера, отвергнутая самим ее автором, все-таки не пропала даром. С новой силой она возвращается у Моммзена. Древнейшим делением римских граждан на три элемента, говорит он (R. G. 5-ое издание, 1, 44), злоупотребляли самым ужасным образом; бестолковое мнение, что римляне народ смешанный из трех главных рас Италии, оттуда берет свое начало. Благодаря этому мнению, тот народ, который развил свой язык, свой государственный быт и свою религию так своеобразно, как мало других народов, превращается в беспорядочную рухлядь, состоящую из всякого рода осколков, этрусских и сабинских, эллинских и даже пелазгских. Отвергая старую этническую теорию, он предлагает новую: Тиции, Рамны и Люцеры — имена трех волостей (Gaue), некогда независимых друг от друга. Прежде, чем образовался город на берегу с.80 Тибра, члены трех волостей занимались землепашеством в открытых поселках, а на холмах имели свою крепость, или у каждой волости была своя отдельная крепость, которая служила убежищем для людей и скота. Три волости потом слились в одну общину, с одной общей ратушей (curia). Итак, Рим соединился путем политического синикизма, подобно синикизму аттиков, из которого образовался общий город Афины. После соединения каждая из бывших трех волостей продолжала жить на своем прежнем земельном участке и равным числом участвовала в составе гражданского войска и собрании старшин. В сакральном устройстве Рима также проглядывает слияние трех единиц. Число почти всех древнейших жреческих коллегий делится на три. Таково, по мнению Моммзена, происхождение трех триб и значение их для начала римского государства. Объяснение его отличается большой простотой и ясностью. Тем не менее невозможно не заметить нескольких важных пунктов, недостаточно выясненных. Во-первых, решительное отвержение Моммзеном старого мнения не вполне достигает своей цели. Волей-неволей ему пришлось помириться с присутствием чужого, не латинского, элемента — сабинян, из которых, по преданию, состояла триба тациев. Моммзен постарался смягчить неудобную примесь сабинян разными предположениями: сабельское племя в старину не так резко отличалось от латинского, сабинский элемент ассимилировался латинскому и т. д. (R. G. 1. 45). Но знаменитый историк, видимо, сам не удовлетворился подобными оговорками. Это доказывается его статьей «Die Tatiuslegende», вышедшей тридцать лет спустя после «Римской Истории». С содержанием статьи мы уже познакомились и увидели, как автор ее всеми силами остроумия и ученых знаний старается доказывать неподлинность предания о сабинянах, заявляя при этом в конце статьи, что все предание о древнейшем политическом порядке Рима сделалось бы во всех отношениях ясным и простым, если только оттуда выбросить сабинян и Тация. Мы, напротив, думаем, что для выяснения древнейшего политического порядка необходимо, не выбросить конечно римских сабинян из подлинного предания, которому они были известны без сомнения со времен более древних, чем первая редакция летописи, а выяснить настоящее значение их в древнейшем строе государства. Присутствие сабинян в составе римского народа, повторяем, один из темных вопросов, не решенных Моммзеном.

с.81 Второй пункт, вызывающий в изложении Моммзена сомнения, это число триб и отношение последних к древнейшей римской общине. Приведенные Швеглером аналогии деления общин на три филы, например, у дорийцев игнорируются Моммзеном вполне. Он, правда, допускает мысль, что тройственность деления обусловлена какой-то особенной причиной. Он ставит вопрос, не совпадали ли у греков и италийцев понятия «делить» и «делить на три части» (tribuere, делить, от tres), так что деление народа по этой греко-италийской системе само собою принимало форму деления на три части. Но он оставляет эту мысль как несогласную с фактом слияния трех самостоятельных племен, на которое намекает римское предание (R. G. 1, 41). Итак, мнение Моммзена сводится к тому, что число римских «племен», а следовательно и дорийских или ионийских, дело случая. Вместо трех волостей, случайно находившихся на берегах Тибра, могли бы соединиться и более, в роде ста или более аттических димов, соединившихся в Афинах. Так, в обсуждение вопроса снова вводится момент случайности, не допускающий вникать в самую суть вопроса. Мы думаем, что число римских триб не случайно, а находилось, по всей вероятности, в связи с какими-то неизменными бытовыми условиями древнейшей римской общины, одинаковыми или схожими, может быть, с теми условиями, из которых проистекала и система деления дорийских и ионийских общин. Пока не будет обсуждена эта возможность надлежащим образом — а в современной литературе нет никаких серьезных обсуждений ее, — вопрос о римских трибах останется открытым.

Еще третий вопрос после Моммзена нуждается в новом рассмотрении. Нибур, как известно, полагал, что город Рим образовался из соединения трех отдельных городов, согласно числу триб. Кроме палатинского города Рамнов, древнейшего Рима, на Квиринальском холме и на Капитолии находился Квириум, город квиритов, тациев или сабинян. Третий город на Целии был Люцерум, селение люцеров. Догадка Нибура, в измененном виде, возвращается у Моммзена. Со свойственной ему гениальностью рисует он картину древнейшего города, центром которого была палатинская гора (R. G. 1, 49 сл.) и пределы которого совпадали с Септимонцием Феста. Против этого города «горных римлян» (Romani montani) высился на Квиринальском холме другой город «римлян холма» (Romani collini). Картина этого города менее ясна по той простой с.82 причине, что о первом городе в римской традиции есть очень положительные данные, о втором, собственно говоря, никаких показаний нет. Гипотеза Моммзена о существовании особого квиринальского города встретила в ученой литературе более или менее резкую оппозицию. Противники Моммзена ссылаются на полное молчание источников о втором городе и на отсутствие всяких следов древних укреплений на Квиринальском холме. Но оба аргумента верны только по отношению к городскому характеру селения на Квиринале. Принять предположение о существовании такого селения, к которому принадлежал и Капитолий, вполне возможно. Это селение сабинян, память о котором сохранилась в римском предании (Швеглер R. G. 1. 480). Оно лежало за хорошо известными пределами старого города. Также за городом, на Целии, по преданию, с древнейших времен находился поселок так называемых албанцев. Если верно, что Квиринальский холм не был обведен стеною, другими словами, не был городом, то с другой стороны вероятно, что обитатели двух загородных поселков некогда пользовались известной самостоятельностью по отношению к городскому населению. Они отличались отдельными именами — Sabini и Albani, имели свои отдельные sacra — Sabina и Albana, свою курию, древнюю curia Hostilia, и свою собственную крепость — Капитолий, куда они могли спасаться во время войны. Римский пригород хотя не развился до полного города, но во всяком случае носил в себе зародыши города. Из подобных открытых поселков, лежавших вокруг одного укрепленного убежища, без сомнения, когда-то образовался и палатинский Рим, образовалось, по всей вероятности, большинство городов Италии, Греции и остальных европейских стран. Не достигнув полного городского развития, этот пригород Рима соединился когда-то с городом, а из слияния обоих вышел тот Рим, с которым мы встречаемся в начале исторического времени. При таких предположениях представляется возможным принять и общее положение Моммзена о двойном составе населения Рима и согласовать его с нашим преданием. Прибавляем, что деление городского населения на montani, старогородных, и pagani, пригородных, долго еще сохранялось в сознании римлян; оно, между прочим, известно Цицерону (De domo 28, 74)20. К представляемой нами картине вполне, думаем, подходят с.83 и трибы. На основании предания мы можем утверждать, что рамны, народ Ромула, составляли население старого города, а сабиняне Тита Тация, то есть, триба тациев, занимали Квиринальскую гору, люцеры же или албанцы — Целийскую. По отношению к старому городу одна триба была городская, две пригородные. Каждая занимала известную часть площади, занимаемой впоследствии городом. Этим не исключается, чтобы каждой трибе принадлежали также и поля в окружающей загородной области, так что согласно Варрону (De l. l. 5, 55) ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium, Ramnium, Lucerum. Отдельное жительство необходимо вытекает из самого понятия tribus, заключающего в себе непременно деление почвы21. Деление городской почвы на три трибы подтверждается и позднейшими четырьмя городскими трибами, близко примыкающими к древнейшим трибам22. Несмотря на это, Моммзен по какому-то странному произволу решает, что деление почвы между тремя трибами относилось только к загородной области (ager Romanus), тогда как в городе тиции, рамны и люцеры с самого начала жили вперемешку (R. G. 1, 52; R. St. 3, 98). Мы полагаем, что Моммзен и в этом пункте напрасно преградил путь всякому успешному исследованию вопроса. Вопрос, как нам кажется, в том, по какой причине земля римской общины в древнейшее время была разделена на три части и каким образом заселялись эти части и сделались частями общего города.

Прежде чем приступить к изложению своего взгляда на происхождение и значение триб, мы вкратце коснемся еще недавно появившейся статьи Бормана23. Цель этой статьи сводится к полному отрицанию факта существования трех древнейших триб. Первенство этого открытия принадлежит не Борману, а Низе24, заявившему еще в 1888 г., что «по сравнительно лучшей версии царской истории, у Ливия, Тиции, Рамны и Люцеры не трибы, не отделения всего народа, а центурии с.84 всадников. Это значение их единственное, доказанное фактами; в качестве триб они никогда, вероятно, не существовали. Дело в том, что Ливий о трибах говорит действительно не при изложении царской истории, а позже, в десятой книге (10, 6, 7); в первом же месте (1, 13, 8) приписывает Ромулу устройство трех центурий всадников, как известно, соименных с тремя трибами. Молчание Ливия о трибах в первой книге комментаторами его объяснялось или особенными соображениями автора или просто тем, что он в течении рассказа не находил удобного случая или надобности говорить о трибах. В десятой книге нашелся такой случай, которым он и воспользовался. Упомянуть же именно об устройстве и наименовании центурий при Ромуле для Ливия необходимо было потому, что он несколько далее возвращается к этому факту, по поводу знаменитой истории Атты Навия (1, 35). Аргументация Низе, что Ливий о трибах ничего не знал, потому что не сказал о них, где, может быть, в самом деле и следовало бы ему сказать, эта аргументация очень натянутая. Едва ли не натянутее еще вторая мысль, что незнание лучшего представителя анналистики доказывает отсутствие всякого достоверного предания. О трибах, кроме Ливия в десятой книге, пишут не мало очень почтенных писателей. Кроме Дионисия, тоже представителя анналистики, есть предание римских археологов. Свидетельства их для всех вопросов государственных, сакральных и бытовых древностей полнее и компетентнее, чем свидетельства анналистов. У Варрона и Феста есть множество данных, не встречающихся у Ливия. Неужели этими драгоценнейшими материалами можно пренебрегать, потому что Ливий, «сравнительно» лучший представитель анналистики, не обнаруживает знакомства с ними? Этот пробел в аргументации Низе пополняется Борманом. Сведения Варрона о древнейших трибах считались до сих пор самыми авторитетными. По мнению Бормана, три трибы, никогда не существовавшие, выдуманы Варроном. Слово tribus, по Варрону производится от tres. Следовательно, древнейшие трибы были третями. На самом же деле с древнейших времен были четыре трибы городских и известное число сельских. Варрон для оправдания своей этимологии предположил, что еще раньше Сервия Туллия существовали три трибы, имена которых он заимствовал у существующих еще в его время центурий всадников так как все устройство римского войска, число легионных солдат, военных трибунов и т. д., казалось, находятся в зависимости от числа триб. Доказательством того, что трибы сочинены Варроном, по с.85 мнению Бормана, служит молчание всех авторов, писавших до Варрона. Тациями, Рамнами и Люцерами у них называются не трибы, а центурии всадников. Все авторы, говорящие о трибах, познакомились с ними благодаря Варрону. Мы думаем, что это вовсе не так и что у Бормана это доказательство получилось только при помощи сильных натяжек. Что касается доварроновой литературы, то весь onus probandi сваливается у Бормана опять на несчастного Ливия. В первой книге он пользовался анналистами времени Суллы. В то время Варрон только что родился, следовательно, свидетельство Ливия древнее Варрона. В десятой книге зато тот же Ливий моложе Варрона. До Варрона и Суллы жили Энний и Юний Гракхан, современник Гракхов. На них ссылается Варрон (De l. l. 5, 55). «Римская область, — пишет он, — сначала делилась на три части, откуда триба называемая Тациев, Рамнов и Люцеров. Наименованы, как говорит Энний, Тации от Тация, Рамны от Ромула, Люцеры, согласно Юнию, от Лукумона». Варрон ясно говорит, во-первых, о происхождении триб из деления римской области на три части, а во-вторых, об этимологии имен этих же триб, причем он ссылается на Энния и Юния, также, значит, говоривших о трибах. Сказание о Лукумоне ведь сводилось к тому, что из этрусского войска его образовалась триба Люцеров. По голословному утверждению Бормана, Энний и Юний говорили не о трибах, но о центуриях всадников, о которых на самом деле нет слова в цитате Варрона. Превратив таким образом всех доварроновских свидетелей о трибах в свидетелей о центуриях, Борман переходит к тезису, что во время Варрона и после него не было никакого другого предания о трибах. О них сообщается целый ряд сведений в лексиконе Феста. До сих пор считалось одной из наиболее прочных основ критики, что Фест передает учение Веррия Флакка, противника Варрона. Сведения Феста о трибах (см. Lucereses, Lucomedi, Titiensis tribus, Sex Vestae sacerdotes) заметно отличаются от варроновых. Борман устраняет и это предание простым заявлением, что Фест воспользовался Варроном. Из Варрона, говорит он, взято, вероятно, также показание Ливия в десятой книге, решая таким образом предвзятым мнением темный вопрос об источниках первой декады Ливия и рассеянных по ней археологических заметок. Относительно Цицерона (De rep. 2, 9, 16), Дионисия и поэтов, Проперция и Овидия, у которых также встречаются определенные показания о трибах, с.86 Борман не обмолвился ни одним словом; вероятно, не стоило особенно говорить о том, что и они вполне зависимы от Варрона. Из такого беспристрастного разбора свидетельств не трудно вывести результат, что ни один писатель, кроме Варрона, не знал о существовании трех триб, а всем известны были только три центурии Тициев, Рамнов и Люцеров. Теперь возникает интересный вопрос: откуда же взялись эти центурии, если не из трех триб? Это, говорит Борман в конце статьи, нам пока неизвестно; но, может быть, оно выяснится через несколько времени, если изучение римских и италийских древностей будет прогрессировать в тех же размерах, как оно прогрессировало за последние пятьдесят лет, благодаря редким заслугам Моммзена. Знаменитый архигет римских штудий давно уже высказался о происхождении центурий всадников: в противоположность к ежегодно меняющемуся составу пешего войска, в коннице постоянно служили одни и те же граждане. Поэтому в ней и сохранялись древнейшие порядки римского войска. Центурии всадников распадались на дважды три центурии Tities, Ramnes и Luceres и двенадцать новых безымянных. Первые соответствовали древнейшему делению народа, так как все войско сначала состояло из контингентов трех триб. В пешем войске этот порядок был заменен другим, в коннице он остался нетронутым, прибавились лишь новые центурии к старым (R. St.-R. 3. 106 сл.). Прибавляем, что особые имена старых центурий и безымянность других решительно допускают только одно объяснение. У каждой из первых сначала был свой особый состав, иначе не нужно было различать их особыми именами; безымянные центурии, как и центурии пеших, набирались из всех полноправных граждан без различия. Наконец, обращаем внимание и на аналогию древнейших порядков греческих с предполагаемым Моммзеном римским порядком. В «Илиаде» уже (В 362) Нестор советует Агамемнону расставить войско по филам и фратриям (κατὰ φῦλα, κατὰ φρήτρας), чтобы одна фила или фратрия помогала другой. Не будем говорить о всем известных фактах, например, о десяти филах (φυλαί) или отделениях афинского войска и т. п. Взаимное отношение делений народа и народного войска до того естественны и понятны, что и связь трех древних центурий с тремя трибами едва ли может подлежать сомнению. Итак, если б Варрон на самом деле по центуриям угадал прежнее существование трех триб, то эту с.87 конъектуру надо признать необыкновенно удачной и равносильною полной истине. Думаем, однако, что он не нуждался в подобной конъектуре, потому что существование триб было засвидетельствовано всем преданием. Статья Бормана, на наш взгляд, заслуживает внимания только как пример того парадоксального мнения, что трудные научные вопросы можно решать простым их отрицанием.

Каждая из трех триб занимала отдельную часть римской земли, по свидетельству Варрона (De l. l. 5, 55 ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium Ramnium Lucerum). Это показание вполне оправдывается термином tribus, который обозначал известную часть римской области, затем живущих на ней граждан, а наконец, и права, вытекающие из такого жительства25. Из рассуждений наших о люцерах или римских албанцах выяснилось, что место жительства их составляла лесная часть пространства, впоследствии заключенного в городских пределах Рима. Люцеры напоминают одну из трех дорийских фил, филу «лесных» (Ὑλλεῖς)26. Если принять в соображение, что и дорийские филы, судя по некоторым несомненным следам, получили свое начало от разделения земли, ими занимаемой27, то из повторения особенной филы лесной невозможно не вывести заключения, что одна часть земли дорийских общин по твердому правилу оставлялась покрытою лесом. Такое правило легко объясняется хозяйственной необходимостью. Прекрасное описание «Илиады» (V, 490) наглядно показывает, с какой беззаботностью в те времена сжигали лес. Интересами общества требовалось препятствовать полному с.88 истреблению леса, необходимого для добывания строительного материала и топлива. При возрастании числа членов общины и усиливающейся вследствие этого потребности в новой пашне по необходимости стали отводить лесные участки для очищения. Со временем лесная почва покрывалась поселками лесных поселенцев, которых, думаем, в Риме называли люцерами, а у дорийцев Ὑλλεῖς. Заселению лесной части, вероятно, способствовала близость города, так как для всякого выгоднее и желательнее, чтобы поля лежали как можно ближе от домов. Завоевание или мирное присоединение окрестной местности давало общине возможность заменять пригородный лес другими лесами, лежавшими в некотором расстоянии от города. Так по римскому преданию уже четвертый царь позаботился о приобретении нового общинного леса, Silva Maesia, отнятого у вейцев. Раз мы признаем, что одна из трех земельных частей, называемых φυλαί или tribus, была основана на хозяйственном начале, само собою является предположение, что и другие две трети основаны на том же начале. Если одна треть общей земли была выделяема из пашни и оставляема под лесом, то следовательно две трети, по всему вероятию, составляли именно пахотную землю или служили одновременно, при двухпольной системе, и выгоном. Деление этой земли на две части наводит на мысль, что ею пользовались различно. При попытке выяснить себе способы пользования встречаем много затруднений, вследствие неизвестности аграрных порядков древнейших времен Греции и Рима. Особенно затемнен временем самый главный вопрос, была ли у греков и римлян когда-нибудь принята система общинного землевладения, общего пользования землей, исключающего или ограничивающего частную поземельную собственность. Об этом вопросе в ученой литературе не раз поднимались прения, не поведшие, однако, ни к какому определенному концу. Главная причина безуспешности — недостаток материала для решения спора. Дошедшие до нас источники, как литературные, так и эпиграфические, вообще дают не много сведений об аграрных порядках Греции, а о порядках древнейших времен тем менее. Аристотель (Политика 1, 1) ссылается на каких-то ὁμοσίπυοι (живущих общим сбором плодов) и ὁμόκαποι (пользующихся общим садом), упомянутых Харондой и Эпименидом, но в другом месте (Политика 2, 4) совместное пользование землей он признат обычаем только некоторых негреческих народов. Один с.89 английский ученый28 постарался доказать, что «Илиаде» еще не известна частная земельная собственность. Из аргументов его один действительно заслуживает внимания, а именно, что личное богатство всегда определяется количеством скота или движимого имущества, а не земли. Относительно остальных показаний Гомера, на которые ссылается автор в пользу своего положения, правильнее сознаться, что они не дают никаких убедительных указаний. Во всей греческой литературе есть только одно несомненное свидетельство об общем пользовании и владении землей. Это интересное, можно сказать, драгоценное показание дошло до нас в рассказе Диодора о поселении книдских и родосских выходцев на Липарских островах около 570 г. до Р. Х. Рассказ Диодора (V 9) следующий: На пути из Сицилии домой «они пристали к Липаре… Впоследствии темнимые тирренцами, которые занимались морским разбоем, они снарядили флот и разделились так, что одни из них возделывали землю, обративши острова в общее владение, другие отражали нападения разбойников. Общими сделали они также движимые имущества, имели товарищеские столы и некоторое время прожили общей жизнью. Потом они разделили между собою Липару, где находился и город их; а прочие острова возделывали сообща. Наконец, они поделили между собою все острова на двадцать лет, а по прошествии этого времени снова делят земли на участки по жребию и владеют жеребьевыми участками»29. Этот рассказ подвергался различным толкованиям: одни ученые, стоящие за существование общинного владения и у других греков, усматривали в земельных порядках липарцев подкрепление своего взгляда. Другие ученые, уверенные в том, что греки с самого начала признавали только частное владение землей, не соглашались с обобщением примера липарцев, считая описываемые Диодором порядки только исключением из общего правила. Эти необыкновенные порядки объясняются, по мнению тех же ученых, ненормальными условиями первого времени, когда поселенцы, занятые войною с этрусками, не успели еще устроиться окончательно. Как только они достигли полной оседлости, тогда в скором времени водворился нормальный порядок частного владения землей. Итак, каждая сторона стоит на с.90 своем мнении, и действительно, на решение спора можно надеяться только в том случае, если удастся привести новые, решающие данные. Таковые однако имеются, если только принять в соображение происхождение липарских поселенцев из Книда и Родоса. Земледельческий быт повсюду отличается стремлением к сохранению старых порядков. Поэтому легко может быть, что липарцы отчасти руководились старой аграрной системой своей родины и в новых местах возобновили селенческие обычаи своих книдских и родосских предков. На Родосе, думаем, в самом деле возможно найти следы организации пользования землей подобной той, какую мы встретили у липарцев. О первом фазисе, через который проходила колония дорийских переселенцев, некогда устроившихся на Родосе, могут свидетельствовать имена собственные населенных мест острова. Останавливаемся на них вкратце в виду возможности пролить отсюда немного света и на значение трех фил.

Остров Родос с древних времен был разделены на три части, Иалис, Камир и Линд, и в каждой из этих частей по намеку «Илиады» (В 654) обитала одна фила. Три филы родосцев были тожественны с тремя филами дорийских государств30. На каждой из трех частей острова образовался отдельный городской центр, а в 410 г. до Р. Хр. обитатели трех городов соединились синикизмом и основали большой общий город Родос. Имена трех удельных городов заслуживают внимания, как свидетельства о первобытных условиях поселения родосцев. Имена трех городов или уделов, как известно, Λίνδος, Κάμειρος и Ἰάλυσος. Первое имя Λίνδος объяснено Фиком (Vgl. Wört. 1, 533) на основании чисто лингвистических соображений, вполне независимо конечно от предлагаемой нами мысли о значении триб. Слово Λίνδος по толкованию Фика означало расчищенное место в лесу (Rodung), что и подходит к филе лесных (Ὑλλεῖς). Имя второй части Κάμμειρος, думаем, все равно что Κατάμειρος (см. гомеровые формы καμμονίη, καμμύω, κάμμορος вместо καταμονίη, καταμύω, κατάμορος). Действительно, эта часть острова была разделена на κτοῖναι, то есть, по определению Исихия, δῆμοι μεμερισμένοι, округи размежеванные, разделенные на земельные участки. Если эта часть острова, следовательно, была разделена между членами филы, подобно второй разделенной с.91 части липарских островов, то третья часть острова Ἰάλυσος, вероятно, в противоположность к Κάμμειρος, сначала состояла из неразделенной земли, соответствуя таким образом нераздельной земле липарцев, возделываемой ими сообща. К этому и относилось название Ἰάλυσος, Ἰήλυσος, составленное, как мы думаем, из двух слов: ἴα «одна, единая» и ἄλυσος = ἄλυτος «нераздельный, неразделимый». К тому же значению, как кажется, приводит имя старой крепости Иалиса, Ἀχαία, от отрицательного ἀ — и осн. χα — (см. χά-σκω ἔχα-νον, χάος), «расходиться». Из поселенцев этой нераздельной земли, должно быть, состояла также одна из трех фил, а именно фила Πάμφυλοι или Παμφύλιοι. Название их обыкновенно объясняется тем, что к дорийцам после пришествия в Пелопоннес присоединились разные недорийские племена, из которых образовалась фила «всех племен». Объяснение это само по себе невероятно, по крайней мере основано на двух невероятных и голословных предположениях, во-первых, что дорийские общины когда-нибудь состояли из двух фил, а не из трех, во-вторых, что в состав дорийских граждан без разбора принимались чужие племена. Словам παμφύλιος, πάμφυλος по аналогии с πάνδημος πανδὴμιος (относящийся ко всему народу, принадлежащий всему народу), можно придавать также смысл «принадлежащий всей филе». Παμφυλία (то есть, γῆ) земля, которой владела вся фила сообща, в роде общей земли липарцев31. Если уделу памфильцев на Родосе соответствовала иалисская область, а Линд уделу «лесных» (Ὑλλεῖς), то следовательно удел третьей филы Δυμᾶνες равнялся Камиру. Эта часть состояла из частных с.92 наделов, которые, следует думать, отдавались в полную собственность, может быть — целым родам. Слово Δυμάν, то есть, обитающий на δυμα (ср. имя собств. Δύμη), вероятно, производится от δύ-ν-αμαι δύ-ν-αμις. Δυμᾶνες следовательно были «властные», полновластные над своей землей. Происхождение этой филы можно себе представить таким образом, что в первые времена после основания общины возделывалась не вся земля; обилие земли при сравнительно малом числе населения позволяло удовлетворять хозяйственной потребности всех наличных членов общины, оставляя в запас значительную часть земля. Так по крайней мере поступали крестьянские общества во всех странах, где имелось обилие свободной земли при редкости населения. О древних германцах, например, говорит Тацит (Germ. 26): arva per annos mutant, et superest ager. В состав средневековой германской марки, в которой уже вполне установилось право частной собственности, входили земли двоякого рода. Кроме частных дворов и полей отдельных членов общины имелась еще нераздельная земля, состоящая из леса, лугов и незанятых пустопорожних земель. Эта общая земля служила запасным капиталом для членов общины. Как только кто-нибудь из них чувствовал потребность увеличить свои поля, он мог это сделать за счет неразделенной марки. Распаханная им земля обращалась в частную собственность и переставала быть общей. Так же занимались пустопорожние земли для новых членов семейства. Таково же в Англии было значение незанятой земли (folcland). Очень близки к средневековому порядку германской марки были и порядки поземельного владения в России32. Владения на основании первого захвата отчасти сохранялись еще до нашего времени в северных губерниях Сибири и в казацких войсках. У казаков пахотной земле и сенокосам, принадлежавшим им на праве частного владения, противополагались никем не освоенные «свободные, вольные степи». Отдельные члены общества пользовались степями, по их обилию, безраздельно33. В донском войске установился обычай, в силу которого всякий, поставивший шалаш в степи, мог пользоваться землей на пространстве 50 сажен кругом. Более достаточные казаки, имевшие много скота, захватывали большие участки, прибегая к разным обходам обычая. Нанимая с.93 работников, они устраивали во многих местах шалаши, стали раздавать бедным казакам участки из известной доли урожая, выдавая этих арендаторов за наемных работников. Таким образом бывали случаи, что вся земля, на пространстве 40 и более верст вокруг деревни, попадала во владение нескольких богачей. Бедные, которым не удалось занять хороших участков, должны были довольствоваться худшей землей или обрабатывать отдаленные места. Так как и то, и другое было неудобно, то они арендовали землю у зажиточных казаков, платя за нее большей частью трудом. Общественное положение казаков стало до того трудным, что они наконец приступили к общему переделу по примеру Великороссии. При новом размежевании станиц, по закону 1835 г., на душу дано было 30 десятин. Обыкновенно часть земли казаки оставляют в запас для будущих поколений, а десятин по 15 распределяют в пользование наличных членов общины34. Приводим это описание казацких земельных порядков не только потому, что оно может служить примером оставления, при обилии земли, свободного запасного пространства. Оно является еще кроме того прекрасной иллюстрацией происхождения неравенства поземельного владения, описываемого, например, в начале Аристотелева трактата об афинском государстве. Главная причина возвышения земледельческой аристократии в Афинах, закабаления массы неимущего сельского населения и обращения его в πελάται, обрабатывавших земли богатых из шестой доли урожая, заключалась, надо думать, в непринужденном захвате общественной земли. В дорийских общинах лучше умели препятствовать развитию неравенства. При устройстве общин, известную часть земли, имеющейся в изобилии, вероятно, оставляли незанятою, в запас для будущих поколений, на увеличение наделов отдельных членов общества. На этой земле, изъятой из правильного оборота общей земли (παμφυλία), допускались освоения на правах полной собственности. Право захвата, если было такое, вероятно обставлено было преградительными правилами, которыми не позволялось превышать известную меру земли. Двойное деление земли и двоякое право пользования еще ясно видны в Спарте. Известно, что в состав надела каждого спартанца входила так называемая ἀρχαία μοίρα, продажа которой была запрещена законом.

с.94 В этом ограничении права собственности выражается прежняя принадлежность «старого надела» к общинной земле. Остальная часть земли находилась в полной собственности владельца. Поэтому она свободно продавалась, хотя и продажа не одобрялась общественным мнением. Другой след прежней общности земли спартанцев — это товарищеские столы (συσσίτια). Основной мыслью их было равное пользование полевыми сборами, оставшееся, как видно из липарских сисситий, с того времени, когда поля возделывались сообща. Общее поле, без сомнения, когда-то находилось в близости города, а собственные поля в отдалении. С тех пор, когда спартанцы стали пользоваться трудом крепостных работников, а сами не занимались более полевой работой, отдаленность полей не причиняла никаких особенных хозяйственных неудобств. Поэтому спартанским общинникам возможно было владеть собственными участками, например, в Мессении. Одновременно владение собственными участками наряду с общинными, вероятно, привело к уравнению тех и других, то есть, к распространению права частной собственности и на общинную землю. При разделе последней соблюдали известное равенство участков, благодаря которому все спартанцы могли называть себя «равными» (ὅμοιοι). В других общинах, где каждый селенец, за неимением крепостных сил, сам сидел на своем участке, совместное ведение хозяйства в общинном участке и в дальнем собственном, было почти невозможно. Западносибирские крестьяне, обыкновенно владеющие одними полями, близко прилегающими к деревне, и другими, отдельными, устраивают своих сыновей на последних, а сами хозяйничают на первых. Так приблизительно представляем себе возникновение филы диманов. Хозяева-общинники путем правильного равного надела приобретали участки на запасной пустопорожней земле и устраивали там новых членов семейства для большего хозяйственного удобства, во избежание чрезмерного заселения общей земли. Тем и объяснялся бы родовой характер камирских κτοῖναι. После истощения запасной пашни приступили таким же образом к заселению лесной части. Пример частной земельной собственности, установившейся в двух третях, вероятно, содействовал упразднению общинного начала первой филы35. Теперь обратимся снова к Риму.

с.95 Относительно первобытных условий землевладения в Риме мы можем сослаться на выводы Моммзена (R. St.-R. 3, 22 сл.). Частная собственность, говорит он, сначала признавалась в Риме только по отношению к движимому имуществу. Это следует уже из технических терминов, которыми обозначается понятие имущества, familia (дворня) и pecunia (скот). Вот из чего состояло личное имущество древнейших римских крестьян, а не из земли, которая, следовательно, не находилась тогда в частной собственности. Затем и древнейшая форма приобретения собственности опять обозначается таким словом (mancipium, захват), которое, собственно, подходит только к движимому имуществу. Вся земля римская, значит, некогда была ager publicus. По преданию, Ромул всем гражданам давал по два iugera так называемого heredium. Слово это не безусловно следует отожествлять с heredium, наследство, с которым оно, может быть, было только созвучно, но другого производства, так как в праве двенадцати таблиц под heredium понимается просто огород, огороженный сад. Каждый двор пользовался известным количеством общих полей. Первая частная земельная собственность, по мнению Моммзена, образовалась вследствие освоения земли родами, причем родовая община заменяла всенародную. Каким способом пользовались землей община или роды, это, по словам Моммзена, навсегда для нас останется тайной. Но одно, думаем, возможно с.96 утверждать, что право оккупации, игравшее такую важную роль в истории римских аграрных порядков, коренилось в глубокой древности. В Риме, как известно, всегда уживались вместе сознание общины о том, что земля принадлежала ей, и право отдельных членов общины осваивать эту общественную землю. Захват свободного ager publicus не давал права полной собственности, а только владения (possessio) и пользования (usus fructus); на самом деле эта форма владения почти равнялась полной собственности. Этот порядок очень близко напоминает отношения частного землевладения к правам общины, которые встречаем до сих пор в северной России, Сибири и в казацких областях и которые в прежние времена бывали и в других частях России и в Германии. Одновременно с этим обусловленным землевладением в Риме встречается и ager privatus, находящийся в полноправной частной собственности, ex iure Quiritium. Кто были эти квириты, первые собственники, по примеру которых земля могла быть приобретаема в полную юридическую собственность, это, на наш взгляд, еще открытый вопрос. Дело в том, что слово Quirites имело два значения. В более широком смысле так назывались все граждане, особенно же все участвующие в народном собрании. Старинная формула populus Romanus Quirites, или Quiritesque (Лив. 8, 6, 13; Фест стр. 67), с другой стороны, не позволяет сомневаться в том, что в этом более специальном смысле квириты отличались от populus Romanus, взятого в более тесном значении. Из соединения обоих состоял весь народ. Позднейшие римские писатели, наконец, перепутывали два оттенка слова Quirites, произвольно заменяя древнюю формулу новою — populus Romanus Quiritium36. Теоретики римского права понимают dominium ex iure Quiritium также в смысле права, присущего всем римским гражданам, а потому противополагают его праву неримлян с.97 (peregrini), которое проистекает из ius gentium. Возникает однако совершенно позволительный вопрос, не признать ли dominium ex iure Quiritium скорее специальным правом тех квиритов, которые противополагались в древней формуле первоначальному populus Romanus. В таком случае право земельной собственности, по примеру одной части граждан, когда-то было распространено на всех. Мы лично предпочитаем это второе возможное объяснение, потому что благодаря ему получается другая возможность объяснить происхождение в Риме частной поземельной собственности и переход общинного владения в частное37.

Все римское предание утверждает согласно, что квиритами собственно назывались сабиняне, народ Тита Тация. Большинство писателей прибавляет, что сабиняне носили это название потому, что они пришли из города Cures. Слово Quirites таким образом, по мнению этих писателей, собственно означало жителей Кур, как бы Curites. Другой вывод был, что и квиринальский холм (Quirinalis) свое название получил от тех же пришельцев из Кур. Этимологии эти неверны; опровержением их служит возможность лучшего словопроизводства, да и тот факт, что и обитатели города Кур называли себя не Curites или Quirites, а Curenses38. Переселение целого народа в Рим, кроме того, очень невероятно; необходимо было бы, чтобы город Куры после этого совсем опустел. На самом же деле он не только продолжает существовать по прежнему, а даже стоять во главе сабинской федерации. Наконец, есть основание думать, что древние редакции анналов не особенно налегали на происхождение Тация и его народа из Кур, называя их в общем сабинянами39. Ложность производства квиритов из Кур побудила некоторых критиков бросить тень и на предание вообще об особенной связи квиритов с сабинянами, — как мы думаем, без основания. Достоверность предания, с.98 напротив, подтверждается следующим простым соображением. Формулой populus Romanus Quirites доказывается, что совокупность римской общины составилась из соединения коренного народа римского и квиритов. Одно старинное и подлинное предание с другой стороны гласило, что римская община составилась из соединения коренного римского народа с сабинянами. В виду полной параллельности двух одинаково подлинных фактов, едва ли возможно сомневаться в тожестве квиритов и римских Sabini. Загадочный элемент римского населения еще точнее определяется показанием, что из него образовалась триба Тациев. Комбинируя эти три факта, мы выводим то заключение, что настоящее значение римских сабинян находится в тесной связи с организацией трех триб. По нашему предположению, трибы, подобно дорийским филам, коренились в древней форме аграрных порядков. Поэтому мы питаем надежду, что выяснение сабинского вопроса поможет нам с другой стороны пролить более света и на характер трех триб, особенно же на Тациев, трибу Тита Тация.

Под трибою рамнов понимали население основанного Ромулом и Ремом старого города, центром которого была укрепленная гора Палатинская. Население этого antiquum oppidum Palatinum (Варрон De l. l. 6, 34) у Ливия40 названо veteres Romani. Из этого старого центра римской общины потом развился позднейший Рим. Без сомнения, триба рамнов занимала старый город и прилегающие к ней открытые поля, из которых, следует думать, состояла древнейшая часть общинной пашни. Имя обитателей Ramnes слишком близко сходится с именем обитаемого ими поселения, чтобы не предположить для них одно общее происхождение41. Судя по переводу слова Ramnes (Wald-oder Buschleute), Моммзен его сопоставляет со словом ramus, что, полагаем, приближается к истине, но не достигает ее. Ramus (вм. rad-mus) произведено от той же основы, как и rad-ix (гр. ῥάδιξ ῥάδαμνος ῥόδον, гот. vaurts корень). Сюда относится и показание у Феста (p. 258): quadrata с.99 roma ante templum Apollinis dicitur, ubi reposita sunt quae solent boni ominis gratia in urbe condenda adhiberi, quia saxo munitus est initio in speciem quadratam. Фест говорит о так называемом mundus, яме покрытой большим камнем. В нее при закладке города и впоследствии клали известные жертвы. Над покрывающим камнем сооружали груду из других камней. Особенно важно то показание Феста, что квадратную форму имел только камень, служивший фундаментом всего сооружения. Название roma quadrata, значит, относилось к четырехугольной основе42. Основание, на котором зиждется предмет, подошва горы, фундамент стены, дома и т. п., в латинском языке, как известно, обозначалось, между прочим словом radix. Итак, если четырехугольную основу, на которой стоял mundus, называли roma quadrata, то не слишком смело будет придать слову roma значение «корень, основа», тем более что это толкование еще подтверждается данными лингвистики. Слово ramnes, ramneses, ramnensis, по видимому, имя прилагательное, производное от потерянного слова ramen, значение которого, полагаем приблизительно совпадало с смыслом слов roma и radix. Имея в виду, что палатинское поселение, называемое Roma, действительно коренная часть позднейшего города, а занимаемая рамнами земля основная общинная земля, надеемся, что этимология наша не встретит серьезных возражений.

К коренному населению Рима, по преданию, присоединился второй составной элемент, вторая триба, сабиняне или тации. О происхождении этой трибы позволительно заключать по аналогии с дорийской организацией. Мы видели, что дорийские общины на занятом ими пространстве, при обилии земли, оставляли пустопорожнее поле в запас для будущих поколений и будущего увеличения наделов. В Риме, вероятно, было то же самое. Оставалась в запасе свободная общинная земля, которая пока служила общим выгоном. На это указывает между прочим и старое имя квиринальского холма с.100 Agonensis или Agonius43, от agere гонять скот (ср. ius agendi, право выгона). На этой земле допускались оккупации под известными условиями. Может быть, уже тогда известные роды или отдельные личности пользовались своим общественным положением, влиянием или богатством, чтобы захватывать лишнюю часть общей земли. Захваченные участки, как не входившие в общее поле, обращались в собственность захвативших или их рода44. Вследствие этого образовалось двоякое право пользования землею, как и в Спарте и в других дорийских общинах. Старая община сначала, может быть, не вмешивалась в осваивание земли, а потом не могла более препятствовать раз установившемуся делу. Наконец самозванное право собственности по какому-то поводу признано было общиной, может быть при заключении договора, в силу которого соединилась коренная община (populus Romanus) и отделившиеся от нее «сожители» (Quirites)45. С тех пор, вероятно, право собственности последних (dominium ex iure Quiritium) было распространено и на прежних общинников.

С изложенной точки зрения возможно вникнуть и в вопрос о римских Сабинянах. Сущность этого вопроса заключается в с.101 том, чем объяснить присутствие в Риме этих Sabini. Составитель первой летописи в основание своего объяснительного сказания положил историческую связь римских Sabini с сабинянами горной страны на границе Лация. На основании этого убеждения он построил исторический рассказ о переселении сабинян в Рим. Для мотивировки этого события он воспользовался другим этиологическим сказанием, о похищении сабинских невест первыми римлянами. Конец рассказа был дан преданием или сознанием о состоявшемся когда-то договоре между двумя элементами населения Рима, древнеримским и сабинским. Для критической оценки всего рассказа, на наш взгляд, необходимо руководствоваться методическим соображением, которое изложено нами уже при другом случае. Sabinos Рима, из которых образовалась триба тациев, можно сравнить с римскими Albani или люцерами. Основанием послужил и тут старинный темный термин, которым обозначались члены той трибы, которую более принято было звать Tatiensis. Для выяснения этого вопроса ближе займемся словом sabinus, причем подспорьем нам послужит сказание о похищении сабинянок.

Разбор этого сказания принадлежит к самым блестящим результатам Швеглера (R. G. 1, 468). У большинства народов брак первоначально совершался увозом. У многих народов самый этот обычай заменен другими более культурными формами заключения брака; оставались однако известные церемонии, напоминающие старый обычай. К числу этих народов принадлежали и римляне. Невесту, по римскому свадебному обычаю, вырывали из объятий матери и уводили в дом жениха. Тут брали ее на руки и вносили через порог в комнату. Эти церемонии столь живо напоминали действительное похищение невест, что римляне, как позднейшие писатели, так, вероятно, уже более древние, интересовались узнать, по какой причине римский брак получил вид увоза. Причину подобных старых обычаев привыкли искать в определенном историческом происшествии, по примеру которого потом будто бы соблюдался обычай. Таким образом решено было, что основанием свадебных церемоний служил исторический пример, настоящее похищение первых римских невест первыми римлянами. Это объяснение Швеглера столь убедительно, что не нужно было бы ничего прибавлять, если бы в нем не оказывался один важный пробел, на который особенно метко указывает Моммзен (Die с.102 Tatiuslegende, стр. 577). Почему похищенные Ромулом невесты, говорит он, выдавались за сабинянок, это непостижимо. При географическом положении Рима всего скорее могли бы похитить латинских девиц. В нашем предании этот факт ничем не объяснен. Ясно однако то, что сочинителю рассказа почему-то необходимо было, чтобы похищены были именно сабинянки. Прибавляем, что ни у Швеглера, ни у других критиков легенды на этот вопрос не дано никакого удовлетворительного ответа. После обстоятельного рассмотрения вопроса мы остановились на мысли, что причина, почему похищенные невесты считались Sabinae, скрыта в самом слове этом, в нарицательном его значении. Отыскать это значение, сознаемся, трудно; мы однако решаемся сообщить ту мысль, на которой наконец остановились. В латинском языке нет никакого следа основы sab-, от которой можно бы было произвести наше слово. Из сродных языков сюда относится греч. ἅπτω ἁφή ἀφάσσω (осн. (σ)αφ-) касаться чего, хвататься или браться за что, овладевать. Принимая в соображение, что в славянских языках, как известно, в начале слов с часто переходила в х, мы считаем себя вправе, с основою sabh сблизить также старинное русское слово хабить, которое объяснено в словаре Даля «хватать, захватывать, присваивать себе». В слове sabinus к указываемой нами европейской основе sabh приставлен старый индоевропейский суффикс — no. С тем же суффиксом по-русски получилось бы слово «захватный», к захвату относящийся. Итак, если допустить, что в некоторых остатках старины, юридической или духовной, в поговорках, причитаниях или других формулах хватаемые, по свадебному чину, невесты назывались «захватными» (sabinae), а это слово по недоразумению, весьма понятному, понимали в смысле «сабинянки» (Sabinae), то восполнился бы пробел в разборе легенды, оставляемый Швеглером и другими критиками.

Мы указали на возможность, что первая загородная триба, tribus Tatiensis, другим термином называлась Sabina. Еще ранее мы решили, что эта триба по всему вероятию образовалась путем захватов свободной общинной земли. Полагаем, что по отношению к захваченной земле поселенцы, составлявшие трибу, назывались sabini, то есть — sit venio verba — «захватчиками». Это толкование не менее, думаем, подходит и к тем италийским народам, за которыми осталось имя Sabini. О сабинянах, обитателях Кур, Реате и Амитерна, сохранилось предание, что когда-то они завоевали свою с.103 область, вытеснив оттуда первобытных жителей, аборигинов. Самниты же, которые тоже себя называли сабинянами, как известно, захватывали одну область средней и южной Италии за другой. Так, думаем, и те и другие могли называться захватителями чужой земли, как и римские сабиняне.

Возникает теперь вопрос, почему триба оккупаторов еще носила название Tatienses или, древнее, Tatii. На значение этого темного слова намекается в одном предании о смерти Тита Тация. Некоторые из родственников царя занимались разбоем и, по одному рассказу, ограбили обитателей лавинской области, по другому же на дороге напали на лавинских послов, направлявшихся в Рим46. Таций, вместо того, чтобы наказать родственников-разбойников и возместить убытки, отказал лавинцам, а за это потом был убит последними. У Феста (стр. 360 М.) виновные родственники названы по написанию текста Titini latrones, что исправлено О. Мюллером. предлагавшим Tatii latrones, так как родственники Тация, вероятно, тоже принадлежали к роду Tatii. Показание легенды, что однофамильцы Тация занимались разбоем, объясняется, если подвергнуть слово Tatii лингвистическому разбору. Нужно ли напомнить, что тати — воры, хищники, похитители? В древнекельтском языке встречаем taid (из tāti) вор, в греческом τητάω, дор. τᾱτάω, в зендском и санскритском tāyu tayu вор. Из этих данных выводим заключение, что и в древнелатинском языке слово tatius не чуждо было понятия тайного похитителя, вора. В названии tribus Tatiensis увековечился взгляд староримских общинников на осваивание общей земли оккупаторами47. Очень может быть, что выражение Tatii сначала было народное, а настоящий официальный термин Sabini. О политических отношениях с.104 пригородных селенцев к старогородским мы уже высказались, говоря о теории существования второго квиринальского города, предполагаемого Моммзеном. Мы остановились на том, что в этой теории много вероятного, если только несколько изменить ее. Городское население еще до позднейших времен делилось на montani, обитателей старого города, и pagani, жителей открытых поселков (pagi). В последних невозможно не признавать тациев и люцеров, так как montani совпадали с рамнами. Поселения первых, следовательно, не были городом или городами, какими их представлял Нибур. Этим, понятно, не исключается известная самостоятельная коммунальная организация. Мы уверены, например, что жившие в пригородных поселках селенцы имели свое укрепленное убежище отдельно от палатинских граждан, на высоте Капитолийской горы. Этим по крайней мере объяснилось бы существование в Риме двух крепостей (arces) и предание о занятии Капитолия сабинянами. У подошвы горы находилось сборное место пригорода, которое потом было комицием соединенной общины. Стоявшая у этой площади старая курия называлась curia Hostilia, в память ее прежнего назначения. В разборе легенды о Тулле Гостилии мы постараемся еще подкрепить доводами, что Hostilii было другим именем пригородного населения, соединившегося со старым городом. Имя Hostilii (от hostire = aequare), «уравненные», вполне подходит к преданию о договорном уравнении прав сабинян с римлянами. Из слияния городской и пригородной общин возник тот новый расширенный Рим, который мы встречаем в историческом веке.

Из рассмотрения вопроса о трех трибах мы получаем приблизительно такую картину древнейшего Рима: на Палатинской горе и в прилегающих к ней местах лежал укрепленный город, окруженный предместьями и общими полями горожан. Городские поселенцы образовали коренную часть общины, трибу рамнов. На северо-западе от центра находилась запасная общественная земля, служившая пастбищем (collis Agonius, Quirinalis), на северо-востоке был общественный лес. С возрастанием числа граждан допущена была оккупация незанятой до тех пор земли и расчищение леса. Таким образом со временем и та, и другая загородная часть общественной земли была занята населением, которое, смотря по месту и по правам пользования землей (захвату или росчисти), распределялось в две трибы, трибу сабинян (захватных) или тациев (похитителей) и трибу албанов или люцеров с.105 (обитателей росчистей). Несмотря на некоторую разницу двух триб между собой, они, в противоположность к городским рамнам, были соединены общим условием загородного жительства. В зародыше мы видим пред собою то деление римских граждан на городских (montani) и сельских (pagani), которое еще известно было во время Цицерона. Обособленное и выделившееся из городской общины пригородное население, вероятно, построило, по давнишнему примеру старых поселенцев, для защиты открытых полей и селений, свое укрепленное место убежища (arx), на Капитолии. На подошве горы образовалось место, куда, вероятно, загородные жители стали собираться на совещания. Таким образом образовалось поселение, носившее в себе зародыш второго города. Неприязненные отношения двух общин, городской и пригородной, наконец, кончились примирением, уравнением всех граждан и слиянием их в один общий город. Память о прежней обособленности пригородного населения сохранялась, вероятно, в духовном предании.

К остаткам духовной традиции мы причисляем и легенду о Тите Тации. Невозможно признать в этом легендарном царе олицетворение сабинского или какого бы то ни было элемента римского населения, существовавшего действительно или только в воображении римлян. Олицетворение или воплощение исторических периодов или отдельных событий вовсе не в духе античных мифов. Чисто исторические моменты внесены исключительно только позднейшей исторической обработкой. Историческая роль Тита Тация совпадает с мнимой историей переселения сабинян в Рим. В качестве царя он предводительствует ими в войне против Ромула и примиряется с ним. Все это выведено из его царской должности первым составителем истории царей. Другими словами, историческая роль царя принадлежит к последнему наслоению предания. В той же традиции есть другие известия о Тите Тации, необъяснимые из исторической роли его. Швеглер в отношении к ним воздержался от всякой попытки объяснения, а ученые, занявшиеся после Швеглера критикой легенды — Моммзен, Низе и Кулаковский — совершенно почти обходят их молчанием. Мы считаем первой обязанностью критики обращать внимание на эти заброшенные частицы древнейшей формы легенды и пытаться решить, не заметна ли между ними некоторая определенная связь. Решение этого вопроса зависит от взгляда на источники древнейшего слоя предания. с.106 Выходя из предположения, что первым источником легенды как о близнецах, так и о Тите Тации было одно духовное сказание, традиция одной духовной коллегии, мы остановились на следующих пунктах соприкосновения легенды с сакральными древностями: 1) По преданию, Тит Таций построил свой дом in arce, на северной возвышенности Капитолийской горы48. Это место служило обсерваторией авгурам. Тут находился дом авгуров, auguraculum, из которого они в тихие ночи и утра производили свои наблюдения49. 2) Тит Таций, по преданию, построил маленькую святыню богини Стрении или Стренуи50. Эта святыня играла некоторую роль в церемониале авгуров. У нее кончалась та часть «священной дороги» (Sacra via), по которой шли авгуры, отправляясь с Капитолия для совершения инавгураций51. 3) Тит Таций на Капитолии устроил поклонение Термину, богу-защитнику границ. Кроме алтаря Термина сабинский царь, согласно преданию, на Капитолии учредил еще святыни одиннадцати других божеств, но они исчезли, их будто бы удалил царь Тарквиний при постройке храма Юпитера. Термина удалить не удалось; он чудесным образом удержался на своем месте и остался таким образом единственным священным памятником Тита Тация52. Поклонение Термину близко касалось авгуров. Они по обязанности не только занимались проведением священных пределов, но в древнейшие времена, будучи первыми землемерами53, они считали своим делом размежевание и разграничение полей и установление всяких граней. Границы отмечались межевыми столбами (termini), в образе которых изображался сам Термин, бог границ. 4) Тит Таций, по преданию, в Лавинии приносил торжественную с.107 ежегодную жертву от имени римского народа (Швеглер R. G. 1. 516). Эти sacra publica populi Romani deum Penatium quae Lavini fiunt, совершались одним из авгуров54. 5) Тита Тация похоронили на Авентинской горе, а над могилою ежегодно приносили жертву55. Авентинская гора в учении авгуров почему-то считалась зловещей. Для объяснения этого верования, по мнению Швеглера (R. G. 1, 439), служило сказание, что с Авентинской горы Рем произвел свои несчастливые авспиции и на ней же был похоронен. Могила Тация, может быть, помещалась на Авентине по той же причине, для объяснения авгурского учения о недобром предзнаменовании горы.

Сказание о смерти Т. Тация представляет значительные затруднения, разобраться в которых, по мнению Швеглера, нет более возможности. В основание мифа, говорит он (R. G. 1, 521), очевидно легли такие религиозные понятия, которые сделались непонятными позднейшим римлянам. Религиозную подкладку предания отчасти можно угадать благодаря показанию Ливия (1. 14, 3): ut tamen expiarentur legatorum iniuriae regisque caedes, foedus inter Romam Laviniumque urbes renovatum est. Договор этот возобновлялся, начиная с 340 г. до Р. Хр., ежегодно через 10 дней после латинских ферий (Лив. 8, 11, 15). Очистительные обряды, на которые намекает Ливий, играли столь важную роль, что наконец все возобновление лавинского договора совершалось по указаниям сивиллинских книг (ср. надпись времени императора Клавдия C. I. L. X 797, где упоминается один pater patratus populi Laurentis foederis ex libris Sibullinis percutiendi cum populo Romano). О совершении известных καθαρμοί свидетельствует еще Плутарх (Ром. 24). Ромул хотел было оставить без последствий вину и Тация и Лавинцев. Тогда на Рим и Лавиний обрушились разные бедствия. Эти знаки божеского гнева побудили царя произвести очищение двух городов, а очистительные обряды эти, прибавляет Плутарх, по свидетельству историков, продолжаются еще до сих пор у Ферентийских ворот (καὶ καθαρμοῖς ὁ Ῥωμύλος ἥγνισε τὰς πόλεις, οὓς ἔτι νῦν ἱστοροῦσιν ἐπι τῆς Φερεντίνης πύλης συντελεῖσθαι). Итак, из соединения известий Ливия и Плутарха явствует, что предание об убиении Тита Тация тесно связано с известными очистительными обрядами с.108 (καθαρμοί, piacula), совершаемыми при возобновлении древнего договора между Римом и Лавинием. На сущность этих обрядов проливается, думаем, немного света из показания Лициния Макра у Дионисия (2, 52) о побиении Тация камнями. Предание это оставлено без объяснения всеми критиками легенды; несомненна заслуга Кулаковского, что он первый обратил на него внимание и постарался его объяснить. Интерпретация эта, однако, кажется нам неудовлетворительной и очевидно не сделана lege artis interpretandi. Побиение камнями, говорит Кулаковский (К вопр. о нач. Р., стр. 99), поддается археологическому объяснению. Археологической наукой выяснено, что автохтоны, обитавшие в Лации до пришествия туда италийцев, употребляли каменное оружие. Убиение Тация камнями — воспоминание о том, что автохтоны Лация оказывали сопротивление италийцам при помощи такого оружия, особенно при помощи стрел из кремня, какие были находимы на почве Лация, также как и в других местах Италии. Искусственность этого археологического объяснения едва ли нуждается в доказательствах. Камнями бросаются люди и ныне, а никто, вероятно, не подумает, чтобы это делалось из подражания кремневым стрелам каменного века. Для объяснения предания о побиении Тация камнями мы позволяем себе обратить внимание на интересную статью Бернгарда Шмидта (в Jahrb. für Philologie 1893, стр. 369 сл.: Steinhaufen als Fluchmale, Hermesheiligtümer und Grabhügel in Griechenland). Автор собрал множество примеров обычая складывать камни в знак всенародного проклятия. Если кто-нибудь провинился против всего общества, например, изменою, поджогом, распространением повальной болезни и т. п. причинил общее бедствие, то на месте, где было совершено преступление или в каком-нибудь общедоступном пункте, например, на перекрестках, или же на могиле виновного складывается несколько больших камней. Каждый проходящий потом прибавляет новый камень, приговаривая ἀνάθεμα τον, «будь он проклят». Без сомнения, говорит Шмидт (стр. 373), это бросание камней — символика настоящего избиения камнями, так как этим родом казни как раз принято было наказывать виновных по отношению ко всему обществу, например, изменников, не только в древней Греции, но и в других странах. Символическое избиение камнями и совместное проклятие также встречается, кроме греков, и у других народов, между прочим указано Шмидтом и на один след существования подобного обычая у древних италийских с.109 народов. У нас поэтому явилась мысль, что и миф об избиении камнями Тита Тация вызван подобным символическим обрядом, в старину соблюдавшимся при обычном возобновлении договора между Римом и Лавинием. Таций, по преданию, убивается в наказание за нарушение этого договора. Не придуман ли, спрашиваем, этот рассказ для первого исторического примера обычая, предавать символическому избиению камнями и проклятию воображаемого нарушителя договора, причем этот последний одновременно служил отпустительной или очистительной жертвой? Для ответа мы можем сослаться на аналогию обрядов, соблюдаемых фециалами при скреплении договоров. Старший жрец, pater patratus, сначала читал вслух текст договора, затем обращался с молитвой к Юпитеру, кончая словами: «если римский народ первый с худым замыслом отложится от договора, то в тот день ты, Юпитер, побей римский народ, как я здесь сегодня побью эту свинью» (Лив. 1, 24, 7, tum illo die Iuppiter p. R. sic ferito, ut ego hunc porcum hic hodie feriam). Потом жрец убивал свинью, обычную жертву при скреплении договоров, камнем. Священные камни, употребляемые для этого (lapides silices), сохранились в храме Юпитера Фереция, то есть, «побивающего» (от ferire). Юпитер, надеялись, подобно жрецу, убивающему камнем свинью, будет убивать камнями виновных в нарушении договора. Поэтому и камень при скреплении договора служил символом Юпитера (Jupiter Lapis) и этому камню даже приносили присягу. Символическому действию бития камнями римляне придавали столько важности, что по этому установились термины ferire, icere, percutere foedus, то есть, «бить договор». Обрядовое убивание жертвы камнем и в этом случае не миновало археологического объяснения, в науке чуть не установился уже, как несомненный, факт, что употребление камня — остаток каменного века, что совершенно несправедливо. Гораздо проще видеть в этом обряде остаток обычая избиения камнями виновных в нарушении договора. Людей виновных, которых надлежало убивать для примера, по обыкновению заменяли животными. Не сомневаемся, что и воображаемое избиение камнями Тита Тация, нарушившего будто договор, просто сводится к совершению подобного же старинного обряда при ежегодно возобновляемом заключении договора между Римом и Лавинием. По какой причине этиология избрала именно его для первого исторического примера, это трудно понять, за неимением у нас фактических данных относительно с.110 внешней обстановки обряда. По словам Плутарха, вся церемония совершалась близ ворот, называемых им ἡ Φερεντίνη πύλη. Существование таких ворот по единодушному приговору отвергнуто почти всеми современными учеными, на том единственном основании, что porta Ferentina не встречается ни у какого другого писателя. Слово πύλης поэтому замняют или словом ὕλης или πηγῆς, приурочивая таким образом загадочные ворота к lucus Ferentinae или caput aquae Ferentinae у Альбы-Лонги, где происходили собрания латинских союзных городов. Но во-первых, ὕλη никогда, кажется, не обозначает священной рощи, lucus равняется слову ἄλσος. Во-вторых, если должно придавать решающее значение молчанию других авторов, то придется вспомнить, что вся римская литература также молчит о возобновлении лавинского союза в таком, кажется, довольно неподходящем месте, какова албанская местность ad caput Ferentinae. В-третьих, молчание авторов о porta Ferentina ничего в сущности не значит, так как существование и других ворот засвидетельствовано только одним автором. Укажем для примера на porta Piacularis у Феста (стр. 213, Piacularis porta appellatur propter aliqua piacula, quae ibidem fiebant). Очень может быть, что молчание авторов о тех и других воротах объясняется просто тем, что это редкие жреческие или народные имена каких-то ворот, обыкновенно называемых другими именами. В виду того, что у Ferentina совершались καθαρμοί, то есть, piacula, Фестова porta Piacularis может быть тожественна с Ferentina. Вероятно, под ними нужно разуметь одни из авентинских ворот. С Авентина начиналась via Ostiensis, которая вела и в Лавиний; место перед авентинскими воротами (porta Raudusculana?) хорошо подходило к совершению около них обряда, одинаково относившегося к Риму и Лавинию. Заметим для подкрепления достоверности Плутарха, что имя porta Ferentina легко производится от ferire, sc. foedus. Недалеко, может быть, от этих ворот находилось Lauretum с мнимой могилой Тация. Место несчастливого авспиция Рема определялось большим камнем (moles nativa у Овид. Fast. 5, 149), так называемым saxum sacrum (Овид. указ. м. и Циц. p. dom. 53), вероятно служившим знаком для ориентировки авгуров. Подобный же знак, искусственное каменное сооружение, могло считаться могилою Тация, странная форма которой опять могла навести на мысль связать ее с обрядом бросания камней, соблюдаемом при заключении союза с Лавинием.

с.111 6) Имя Titus Tatius подходит к авгурской деятельности. Слово titus в лексиконе Феста производится от tueor56. Лексикограф ссылается на tituli, название солдат (защитники). Можно бы указать и на другое слово titulus, метка, надпись для защиты собственности (ср. нем. Schutzmarke). Со стороны латинской фонетики этимология Феста едва ли встретит противоречия. Из tuit-us (от интенсивного глагола tuitare?) могло произойти titus titius, как например, fio из fuio, или pius из puius. Основное значение глагола tuor, tueor — смотреть, наблюдать, затем — смотреть, присматривать за кем-нибудь, стеречь, защищать. Итак, если производить слово titus от коренного значения глагольной основы, тогда оно означало «смотритель, наблюдатель». Это имя, как нельзя лучше, подобрано к главной обязанности авгуров57.

Большинство биографических данных, которые сохранились в предании о Тите Тации, как, надеемся, видно будет из наших сближений, имеет какое-нибудь отношение в этиологии деятельности авгуров. Без сомнения, эти данные вошли в царскую историю из этиологической легенды жрецов. Образ Тита Тация оказывается похожим на образы Фертора Резия, мифического основателя права фециалов, или на Ромула и Рема, легендарных учредителей двух отделений коллегии луперков. Мы не задумывались бы признать Тита Тация таким же мифическим основателем коллегии авгуров, если бы нас не останавливали некоторые затруднения. В предании учреждение авгурской коллегии с.112 приписывалось не Титу Тацию, а Ромулу или Нуме58. Первое мнение отправлялось от мысли, что ни одно важное государственное дело не могло совершаться без авспиция, следовательно и основание города совершилось auspicato. Поэтому и Ромул и Рем сами считались авгурами, и по одному мнению, не нуждались вследствие этого в коллегии авгуров, которое следовательно основано было Нумой. По мнению же Цицерона, Ромул после основания города считал учреждение авгуров необходимым для государства. Из этого видно, что об основании коллегии авгуров не было, собственно говоря, никакого твердого предания, а историки решали этот вопрос по своим личным соображениям. Тем менее, конечно, мы имеем права, в Тите Тации видеть традиционного или легендарного основателя коллегии авгуров. Второй помехой служит эпитет Tatius, в котором, без сомнения, отражается какое-то особенное отношение к трибе Тациев. К тому же сводится и «сабинское» его царство. Цицерон и Ливий пишут, что первые авгуры брались по одному из трех триб, чем и объясняются Ливием позднейшие числа авгуров, шесть и девять59. Это могло бы навести на мысль, что Titus Tatius, «наблюдатель Тациев» представляет первообраз особых авгуров трибы Тациев. Показания Цицерона и Ливия однако, очень вероятно, только остроумная догадка для объяснения необыкновенного нечетного числа авгуров. В виду этих затруднений необходимо отказаться от мысли сближения Тита Тация с общеримской коллегией авгуров (augures publici populi Romani Quiritium), тем более что предание ему приписывает основание другой жреческой коллегии, sociales Titii.

Товарищество Тициев — одно из самых загадочных явлений в истории римских жречеств. В чем состояли обязанности этих жрецов, об этом в дошедших до нас источниках нет почти никаких сведений. Светоний (Окт. 31) рассказывает, что Август восстановил некоторые давно забытые обряды, которые совершались Тициями в прежние времена. Светоний не сообщает, в чем с.113 заключались эти старые обряды, но отчасти можно угадать от одного известия Тацита60. Тиберий после смерти Августа основал новую sodalitas жрецов, Августалов, ставя им в обязанность заведовать культом Августа и всего царствующего дома, по примеру Ромула, назначавшего особенных жрецов для поклонения умершему царю Тацию. По этой официальной легенде, подготовленной, вероятно, уже Августом при реставрации коллегии Тициев, назначением последней было почитание памяти Тита Тация. Показанием Дионисия61 подтверждается факт ежегодного приношения заупокойных жертв Титу Тацию, к тому же эти жертвы были sacra publica. Кто приносил эти жертвы, Тиции ли или другие sacerdotes publici, не сказано Дионисием. Неверность официального толкования служебных обязанностей Тициев едва ли подлежит сомнению, тем более, что сам же Тацит в другом месте упоминает о совершенно другом назначении коллегии. Цель коллегии по этому другому, нетенденциозному показанию, была заботиться о сохранении сабинских священных учреждений (retinendis Sabinorum sacris)62. К счастью, из одной случайной заметки Варрона63 достаточно полно выясняется настоящий характер загадочной коллегии. Из нее выходит, что Тиции, подобно авгурам, занимались наблюдениями полета птиц (auguria). К этой обязанности их подходит и имя titius, которое, наравне с именем Titus, производится от tueor, или интенсивной формы tuito. Суффикс ius служит знаком действующего лица (nomen agentis), например, gen-ius, lud-ius, soc-ius, luscin-ius. Эти «наблюдатели» были особенным видом авгуров64. Им было поручено сохранение «сабинских» sacra. По с.114 остроумному толкованию Моммзена65, у пригородной общины, так называемой сабинской или Тациевой, некогда были свои отдельные авгуры, свой порядок авспиций (Auspicienordnung). Чтобы не мешать счастливому продолжению этих авспиций, при слиянии общин оставили авгурскую коллегию Тициев, с тем чтобы они заботились о сохранении и возобновлении старых сабинских авспиций и инавгураций. Со временем все более изглаживались, прежние особенности Тациев, и отдельные sacra их со временем теряли свое значение. Так объясняется и странное бездействие коллегии Тициев66.

с.115 Итак, мы полагаем, что Titus Tatius, «наблюдатель Тациев», вымышленный эпоним или легендарный царь-основатель авгуров, только не общеримской коллегии, а особых авгуров Сабинян или Тациев, коллегии Тициев. Весь образ его и имя и деяния придуманы для этиологического объяснения разных имевшихся налицо фактов, относящихся к служебной обстановке авгуров, но не общеримской коллегии, а бывшей отдельной авгурской коллегии пригородного поселения, за которой установилось имя Sodales Titii. Недаром этиологические моменты, из которых составлена короткая биография мнимого царя, более или менее ясно относятся к священным местностям, когда-то лежавшим вне пределов старого города, как то Капитолий, священная дорога и Авентин. К старой жреческой легенде, первому слою предания, прибавилась, вторым слоем, историческая легенда, в которой рисуется картина переселения сабинского царя с его народом в Рим. Соправителем Ромула он сделан, вероятно, потому, что по мнению первого составителя царской истории учреждение трех триб произошло одновременно, на первых порах существования римского государства. Как основание палатинского города по необходимости совершилось inaugurato, а поэтому первого царя и основателя, Ромула, объявили первым римским авгуром, так наоборот, из необходимости особенной инавгурации «сабинского» поселения, при самом же основании, вывели заключение, что основателем пригородного поселения был первый авгур тациев или сабинян, Тит Таций.

1Моммзен Die Tatiuslegende, Hermes т. 21 (1886), стр. 570—584; Низе Hist. Zeitschrift т. 59 (1888), стр. 498—505; Кулаковский, К вопросу о начале Рима, Киев 1888, гл. III: Аборигины и Сабины.
2Солин 10, 2 Моммз.: Palatium aliquamdiu Aborigines habitaverunt, profecti Reate; Fest. p. 331. Sacrani appellati sunt Reate orti, qui ex Septimontio Ligures Siculosque exegerunt.
3Относительно названия второй трибы в наших источниках встречается замечательное разногласие. Если не обратить внимания на разницу суффиксов, то имя трибы дошло до нас в двух различных коренных формах. У Цицерона (De rep. 2, 20, 36), Ливия (1, 13, 8; 1, 36, 2: 10, 6, 7), Проперция (4, 1, 31), Овидия (Fasti 3, 131), далее в лексиконе Феста (Paul. p. 366 Titienses tribus a praenomine Tati regis appellata esse videtur. Titia quoque curia ab eodem rege est dicta; cp. 344 Turmam. 355 Sex vestales) имеется форма Titienses. У Варрона же (De l. l. 5, 55) во всех рукописях, в том числе и в Laurentianus (F.), читается Tatiensium Ramnium Lucerum, а затем: nominati, ut ait Ennius, Titienses (так F., младшие рукописи tatiens tacienses) ab Tatio, Ramnenses ab Romulo, Luceres, ut Iunius, ab Lucumone. В других местах того же сочинения Варрона (5, 81, 89, 91), рукопись F. дает обычное чтение Titium Titiensium, младшие же держатся засвидетельствованной 5, 55 формы Tatium Tatiensium. Плутарх (Ромул 20), который в других местах пользовался трудами Варрона, своей транскрипцией Τατιήνσης (τοὺς μὲν ἀπὸ Ρωμύλου Ῥαμνήνσης, τοὺς δὲ ἀπὸ Τατίου Τατιήνσης) подтверждает Tatienses, как форму принимаемую Варроном. Та же форма, должно быть, была и у Энния, так как он производил имя трибы a Tatio, а не a Tito или a T. Tatio. Поэтому нельзя не согласиться с Л. Мюллером (Q. Enni reliquiae ann. I fr. LXXIV h.), пишущим у Варрона (L. L. 5, 55): ager Romanus primum divisus in parteis tris — Tatiensium Ramnium Lucerum: nominatei, ut ait Ennius, Tatienses ab Tatio, Ramnenses ab Romulo, Luceres, ut Iunius, ab Lucumone. Мы в своей статье будем держаться формы Tatienses как засвидетельствованной Эннием и Варроном, нашими древнейшими свидетелями. В пользу формы Tatienses, как мы увидим, говорит и древнейшая форма прилагательного — имя Tatius. От него произведено имя прил. Tatiensis, множ. число которого опять сократилось: Taties вместо Tatie(n)ses (ср. Бехтеля Bezzenbergers Beitr. т. 7 стр. 5).
4Fest. p. 119. Lucerenses et Luceres, quae pars tertia populi Romani est distributa a Tatio et Romulo, appellati sunt a Lucero Ardeae rege, qui auxilio fuit Romulo adversus Tatium bellanti.
5Cic. De rep. 2, 8, 14 populumque et suo (Romulus) et Tati nomine et Lucumonis, qui Romuli socius Sabino proelio occiderat, in tribus tres curiasque triginta descripserat.
6Serv. ad Aen. 5, 560; Varro tamen dicit Romulum dimicantem contra T. Tatium a Lucumonibus, hoc est Tuscis, auxilia postulasse, unde quidam venit cum exercitu, cui recepto iam Tatio pars urbis est data; a quo in urbe Tuscus dictus est vicus; — ergo a Lucumone Luceres dicti sunt.
7Для полного опровержения Варрона было бы важно выяснить, откуда взялось имя Lucumo, или, другими словами, что возбудило римского ученого, впервые задавшегося вопросом о происхождении люцеров, придать имени эпонима люцеров форму Lucumo, а не Lucerus, что гораздо ближе подходило к названию трибы. Слово Lucu-mo, если оно было латинское — ничто не мешает также и этрусское слово lucumo признать одним из многих слов, заимствованных этрусками у италийцев — имеет тот же суффикс, как например salmo temo pulmo termo. У Тарквиния Приска, как известно, было два имени, Lucumo и Lucius. По мнению некоторых древних авторов, одно имя только видоизменение другого (Cic. De rep. 2, 20, 35 Lucius Tarquinius — sic suum nomen ex etrusco nomine inflexerat. Дион. Алик. 3, 48 Λεύκιον ἀντὶ Λοκόμωνος τίθεται τὸ κοινὸν ὄνομα. Auct. de praenom. p. 745, 10 Kempf: Lucii — ut quidam arbitrantur, a Lucumonibus etruscis). Несмотря на неодинаковое количество гласного, довольно вероятно, что в самом деле Lucumo и Lucius выражали одно и то же. Также, думаем, возможно, что помимо формы Luceres в старину употреблялись варианты с другими суффиксами. У Павла (Epit. Festi p. 120) читаем: Lucomedi a duce suo Lucumo dicti, qui postea Lucereses sunt dicti (ср. Проперция 5, 2, 51 Tempore, quo sociis venit Lycomedius armis; 5, 1, 29 prima galeritus posuit Praetoria Lycmon — Hinc — Luceresque coloni). Если слова Павла a duce suo Lucumo dicti не испорчены из Lucumone dicti или Lucomedio dicti, то у нас будут три формы эпонима: Lucerus, оттуда Lucereses Luceres, Lucomedius соответственно имени трибы Lucomedii, и, наконец, Lucumus или Lucumo. Что касается Lucomedii, то мы считаем эту форму чисто латинской, не смотря на греческий вид ее (см. Lycomedius у Проперция), напоминающий Λυκομήδης Λυκομῆδαι. Суффикс edius служит для производства дериватов имен, как например Pappedius Popedius Attiedius Appedius Mammedia Titedius от Attius Titus и т. д. Так же, кажется, Lucumedius произведено от Lucumus. Мы предполагаем, что этого Lucumus авторы превратили в Lucumo, чтобы придать более вероятности мнимому происхождению третьей трибы из Этрурии, а Lucumonibus etruscis. Таким же образом, изменением суффикса, приближено к этрусскому языку имя Caeles Vibenna, которое во всех рукописях Варрона (L. L. 5, 46), между прочим и в флорентийской F, написано Vibennus (ср. лат. Sisennus Spurinus Aulinus, этр. Sisenna Spurinna Aulinna). Итак, рядом с формами имени трибы Lucereses (эпоним Lucerus) и Lucomedii (эпоним Lucumedius) она, вероятно, называлась также и Lucumi (эпоним Lucumus или Lucumo).
8Caelius mons a Caele Vibenno, Tusco duce nobili, qui cum sua manu dicitur Romulo venisse auxilio contra Tatium regem. hinc post Caelis obitum quod nimis munita loca tenerent neque sine suspicione essent, deducti dicuntur in planum. Цитата Сервия из Варрона приведена выше, стр. 72, примеч. 3.
9Плут. Ром. 20 ὠνόμασαν — Λουκερήνσης διὰ τὸ ἄλσος, εἰς ὅ πολλοὶ κατάφυγόντες, ἀσυλίας δεδομένης, τοῦ πολιτεύματος μετέσχον· τὰ δ᾿ ἄλση λούκους ὀνομάζουσιν. Schol. Cic. Verr. p. 159, Luceres a luco, quem asylum vocaverat Romulus, Schol. Pers. 1, 20; Auct. orig. gentis Rom. 12 a luci communione Luceres appellavit. С этой этимологией согласился и Швеглер R. G. 1, 590.
10Tac. Ann. 4, 65 hand fuerit absurdum tradere montem eum Querquetulanum cognomento fuisse, quod talis silvae frequens fecundusque erat, mox Caelium appellitatum a Caele Vibenna.
11Rhein. Mus. N. F. 18, 447.
12Это своеобразное деление, вероятно, основано на соображениях этимологической правильности. Если mons Caelius была названа от имени Caeles, то второе имя Vibenna должно было показаться лишним и нарушало только правильность производства. С другой стороны желательно было иметь двух основателей, Целийского поселка и этрусского квартала, основание которых Веррий Флакк, кажется, считал одновременным, в противоположность Варрону, по мнению которого этруски Целия впоследствии были переведены в Tuscus vicus.
13См. Кулаковского: К вопросу о начале Рима, стр. 113.
14Оба противоположных друг другу мнения, кажется, были известны Дионисию Галикарнасскому. Он старается выйти из затруднения путем компромисса. Поэтому он относительно происхождения третьей трибы осторожно признает производство имени mons Caelius от Καίλιος, то есть Целеса Вибенны (2, 36), не отвергая однако и существования Лукумона (2, 37). Албанцы наконец, по его рассказу, поселились не на Целии, а были расселены по всем частям города (3, 31), хотя с другой стороны признается, что эта гора была присоединена к городу Туллом Гостилием, переселившим албанцев (3, 1).
15Chron. pasch. 1, 204 Bonn. Malalas 1, 171 Bonn. Suidas s. v. Καπιτώλιον.
16Кедр. 1, 238 Bonn, Малала 1, 169 сл. Excerpta barb. p. 199.
17Установленное нами по догадке значение термина Alba, думаем, подходит и к Альбе Лонге, что является некоторого рода поверкою высказанного выше мнения. Ливий (5, 15, 2 lacus in Albano nemore) и Цицерон (pro Milone 31, 85 luci Albani) свидетельствуют об албанских рощах и лесе. Ссылаемся далее на авторитетное показание Рудорфа (Gromatische Institutionen в Die Schriften der römisclien Feldmesser 2, 259 сл.) В древнейшие времена, говорит он, дремучие леса составляли границы нескольких народов или общин, поэтому и Сильван древнейший бог границ (tutor finium). Место, где сходились границы трех, четырех или более областей (compitum, confinium), имело особенную важность. При ежегодных обходах границ здесь встречались представители соседних государств и сопровождавший их народ, происходили общее жертвоприношение и жертвенный пир. Для помещения такой массы народа расчищали лес (nemus). Кроме того, для животных, назначаемых к приношению в жертву, требовалось пастбище. Расчищенная площадь, служившая сборищем людей во время празднеств, называлась lucus. Такие священные luci со временем делались местами для совещания (conciliabula) об общих делах соседних общин; они служили также для хранения (depositoria) общей военной добычи. Таким образом, подобные священные расчищенные места (luci) делались центрами союзов. По свидетельству Катона (fr. 58 Peter), например, священная росчисть Дианы г. арицийском лесу (lucus Dianius in nemore Aricino) была центром одного союза восьми латинских городов. Не требуется, думаем, после этого многих слов для того, чтоб прийти к убеждению, что священное место, называемое Alba Longa, служившее союзным центром латинских городов, во всех отношениях соответствовало указанным только что условиям. Развитие ее из священной росчисти, так сказать, пред нашими глазами. Для большого числа союзников и собирающейся к празднествам толпы требовалось расчистить особенно большую площадь, оттуда и название Alba Longa, то есть, широкая росчисть.
18Serv. ad Aen. 10, 202 Mantua tres habuit populi tribus, quae et in quaternas curias dividebantur.
19В этом смысле О. Мюллером и Дееке толкуются слова Варрона (De l. l. 5, 55) sed omnes haec vocabula (sc. Tatienses Ramnenses Luceres) tusca, ut Volnius, qui tragoedias tuscas scripsit, dicebat. Разгадать, на чем основывалось рассуждение Вольния, конечно невозможно. Может быть, он и просто имел в виду какую-нибудь этимологию, которая, как большинство этимологий латинских слов из чужих языков, например, греческого, основана на каком-нибудь созвучии. Впрочем, этрусский язык, кажется, изобиловал словами, заимствованными из языков покоренных италийских племен. Во всяком случае неопределенное и голословное показание Вольния не может мешать нам в именах римских триб видеть старинные латинские слова. Такого мнения, между прочим, и Швеглер (R. G. 1, 500).
20См. Моммзена Röm. Staatsrecht 3, 114 сл.
21Моммзен (R. Staatsr. 3, 95).
22Швеглер (R. G. 1, 736): Новое деление примыкало к старому. Палатинская триба соответствовала старой трибе рамнов, коллинская — тициям, субурская, главную часть которой составлял Целий, люцерам. Прибавилась только вновь приставшая к городу часть, эсквилинская.
23Die älteste Gliederung Roms, в Eranos Vindobonensis, Wien 1893, стр. 345 сл.
24Historische Zeitschrift N. F. 23 (1888). стр. 500 (не указано Борманом); Müllers Handbuch d. Altertumswiss. 3, 585.
25Ср. определение Веррия Флакка у Геллия 18, 7, 5 tribus et curias dici et pro loco et pro iure et pro hominibus. Моммзен (St.-R. 3, 96) говорит: die beiden römischen Tribusordnungen, die wir kennen, beruhen gleichmässig auf der Bodentheilung.
26Встречаются следующие варианты имени: ῞Υλλοι, Ὑλλήεις Ὑλῆες Ὑλλεῖς Ὑλλειοι Общая основа их ὕλλη, то есть σύλϝη = silva, причем λϝ путем правильной ассимиляции перешло в λλ, и в форме ὕ̄λη удвоение согласного заменено протяжением гласного.
27Такой смысл О. Мюллер (Die Dorier 1, 105 ср. 2, 71) придает стихам «Илиады» (В 655) οἳ Ῥόδον ἀμφινέμοντο διὰ τρἰχα κοσμηθέντες Λίνδον Ἰηλυσόν τε καὶ ἀργινόεντα Κάμειρον. Одна часть города Аргоса называлась τὸ Παμφυλιακόν (Плут. π. ἀρετ. γυν. 4). Δύμη, по показанию Исихия, ἐν Σπάρτὴ φυλή καὶ τόπος.
28H. Ridgeway, The Homeric Land-System (Journ. of Hellenic Studies 6, 319—339).
29См. статью Ф. Г. Мищенка, Общность имуществ на Липарских островах: Журнал Министерства Народного Просвещения. 1891, ноябрь.
30Доказательством служит существование трех фил в родосской колонии Акраганте (C. I. G. 5491).
31Παμφυλία, как известно, имя страны на южном побережье Малой Азии, с очень древних времен заселенная греческими колонистами. Из имени страны мы заключаем, что она в старину составляла одну обширную общину, несмотря на существование в ней нескольких городов. Указываем для аналогии на громадную общину уральских казаков, основанную в XVI веке русскими выходцами из московской области. Вся земля на пространстве 700—800 квадратных верст состоит здесь в нераздельном владении и пользовании населения в 50 000 человек. Подобную же общину составляли еще не в очень давнее время донские казаки. В связи с памфильцами, по-видимому, находились и кипрские греки, на что указывает родство их наречия с памфильским. Остров звали Κύπρος (ср. скр. anu-cuc, стремиться к чему душою, лат. cupio и Κύπρις, имя богини любви и вожделения) и Μηιονίς (от μαίομαι желать) и Σφηκία (от осн. σφη, svē свой, см. скр. svāka собственник, собственность). В противоположность к общей земле (παμφυλία), на острове предоставлялось присвоить землю «по желанию».
32Сергеевич, Русские юридические древности, 1. 220.
33Сергеевич, 1, 222.
34Очерк истории сельской общины на севере России, П. А. Соколовского. стр. 165.
35Не желая слишком уклониться от своего предмета, мы не будем распространять здесь своего исследования также и на ионийские филы. Довольствуемся несколькими намеками. Ионийская система совпадает с дорийской, с той только разницей, что прибавлена одна фила Ὅπλητες. Обыкновенное толкование (=ὁπλὶται) заставляет предполагать, что эта фила пред другими пользовалась преимуществом полного вооружения. Из всех списков однако явствует, что Ὅπλητες занимали последнее место, а следовательно трем старшим филам как младшая уступали чином. Слово ὅ-πλητες составлено из ὁ — (см. ὅ-πατρος) и πέλω (жить). Выражение Ὅπλητες (живущие вместе) относилось, думаем, к городскому общежитию в противоположность к разбросанным поселкам и дворам сельских фил. Происхождение у ионян особенной городской филы свидетельствует о том, что городская жизнь у ионян достигла более скорого и полного развития, чем у дорян. В Аттике области отдельных местных фил, вероятно, отчасти совпадали с димами. Территориальные и коммунальные единицы, состоящие из трех или, после возникновения общего центра, из четырех фил в Аттике соответствовали союзам трех или четырех димов. Из четырех димов состояла и городская область Афин. Один из них Κυδαθηναῖοι, как известно, заключал в себе древнюю πόλις или ἀκρόπολις. К одной городской филе в Ионии часто прибавлялось еще до трех-четырех новых, из населения присоединившихся к главному городу областных городов.
36Моммзен, Röm. Staatsrecht 3, 6. Формула P. R. Q. объясняется Моммзеном иначе, чем у нас: Quirites прибавлены к P. R. только для специализации одного и того же понятия. Против этого объяснения однако говорит другая формула, обозначающая совокупность римской общины: populus et plebs или populus plebesque; здесь, кажется, нельзя сомневаться в том, что pop. Rom. старая патрицианская община, из соединения которой с плебеями состоял весь народ. Моммзен постарался умалить доказательность второй формулы, прибегая к таким казуистическими толкованиям, которых нельзя не назвать натянутыми (R. G. 1, 308).
37Для определения квиритского права, как известно, особенно важно, как судить о даровании особенного ius Quiritium латинам в период императоров. Перегринам даруется не ius Q., а civitas (Plin. ad Trai. 5, 11), из чего можно заключить о какой-то особенности квиритского права. Всего вероятнее, под латинами должно разуметь так называемых Latini Iuniani, не пользующихся правом собственности, которое заключалось именно в ius Q. С другой стороны юристы, Ульпиан и Гай, под ius Q. разумеют civitas Romana.
38См. Моммзена, Die Tatiuslegende, стр. 572.
39См. Моммзена, стр. 577.
401, 33, 2 circa Palatinum sedem veterum Romanorum.
41За родство двух имен особенно стоит Моммзен (R. G. 1, 43). Различие гласной в Ramnes и Romani, говорит он, не препятствует их сближению; то же самое изменение гласной замечается еще в примерах pars portio, farreum horreum, Fabii Fovii, vacuus vocivus. Относительно этимологии слова Roma я, после нового пересмотра вопроса, более не придерживаюсь предлагаемого мною в другом месте производства (Zur röm. Königsgesch. стр. 43).
42У Дионисия 2, 65 Roma quadrata ἡ τετράγωνος Ῥώμη употребляется еще в другом смысле. Померий Ромула имел форму неправильного четырехугольника, поэтому у Дионисия город Ромула назван четырехугольным Римом. Этим, само собою, нисколько не умаляется достоверность Фестова показания, ничего общего не имеющего с другою Roma quadrata. Иордан (Topogr. 1, 1, 168) без всякого основания презрительно отзывается о драгоценных словах Феста, очевидно только потому, что он не понял их.
43Festi epit. p. 10 Romae mons Quirinalis Agonus (?) et Collina porta Agonensis. Квиринальские салии (Salii Collini) называли себя также Salii Agonenses (Варр. De l. l. 6, 14). Считаем возможным, что название collis Quirinalis только приурочено народной этимологией к богу Quirinus, храм которого находился на холме. Так как часто перепутывались звуки k и q, то Quirinalis может быть в родстве с корнем cer-, от которого происходят Ceres и silicernium (ср. Фика V. W. 1, 422 ker kere — кормить: κορέννυμι, лит. szeriù кормлю, paszaras корм, szèrmenys похоронный обед = silicernium). Не того же ли происхождения Iocus Ceroliensis и Carinae?
44Представляя себе, по догадке, картину древнейших земельных порядков Рима, оставления свободной неразмежованной общей земли, служившей пастбищем, а потом захватываемой незаконным образом частными лицами, мы еще не знали, что эта же картина рисуется с натуры в ветеранских колониях Фронтином (De controversiis agrorum pag. 18 Lachm.). Приводим его описание: relicta sunt et multa loca quae veteranis data non sunt. haec variis appellationibus per regiones nominantur; in Etruria communalia vocantur, quibusdam provinciis pro indiviso, haec pascua multi per inpotentiam invaserunt et colunt: et de eorum proprietate solet ius ordinarium moveri, non sine interventu mensurarum, quoniam demonstrandum est quatenus sit adsignatus ager.
45Присоединяемся к мнению Моммзена (R. St.-R. 3, 5) о близком родстве слов Quirites и curia. Не думаем однако, что прямое производство первого от второго верно. По примеру Корссена производим и curia и Quirites от предлога cum (co-cu) и основы ves обитать, жить.
46Первый вариант встречаем у Дионисия 2, 51, второй у Ливия 1, 14 и Плутарха (Ром. 23). Оба варианта согласны в том, что виновниками были родичи Тация и разбойники.
47На той же почве возник и образ Метия Курция, предводителя сабинян. Metius Curtius — это тот qui metas curtat «сократитель конечных столбов», то есть, пределов неразмежованной общинной земли. Этот первообраз «Сабинян», захватывавших пустопорожнюю землю римскую, в исторической легенде по созвучию соединен с lacus Curtius, являясь эпонимом последнего. На самом же деле Curtius в имени lacus Curtius сравнительная степень имени прилагательного curtus, древнелатинская форма вместо curtior. Он сократился из большого болота, когда-то находившегося на месте форума (ср. Беккера R. A. 1, 283).
48Солин, стр. 10 изд. Моммзена: ceteros reges quibus locis habitaverunt dicemus. Tatius in arce, ubi nunc aedes est Junonis Monetae. Преллер (R. M. 2, 352) выражается так: T. Tatius wohnt als sabinischer Priesterkönig und Augur auf der Arx.
49Fest. p. 18 Auguraculum appellabant antiqui, quam nos arcem dicimus, quod ibi augures publice auspicarentur. Ст. Марквардта R. St.—V. 3, 399.
50Симмах, Epist. 10, 28 (55), см. Преллера R. Myth. 2, 234.
51Варрон, De l. l. 5, 46 hinc oritur caput sacrae viae ab Streniae sacello, quae pertinet in arcem, qua sacra quotquot mensibus feruntur in arcem et per quam augures ex arce profecti solent inaugurare.
52Ливий 1, 55 ср. Варрон De l. l. 5, 74. Дион. 2, 50.
53Рудорф, D. Röm. Feldmesser 2, 320; Ниссен, Templum, стр. 8; Марквардт R. St.-V. 3, 408.
54Ascon, in Cic. Scaur, p. 18 K.-Sch. Об этом месте Швеглер (R. G. 1, 318) и Марквардт (R. St.-V. 3, 252).
55Швеглер R. G. 1, 516.
56Festi epit. p. 305. Tituli milites appellantur quasi tutuli, quod patriam tuerentur, unde Titi praenomen ortum est.
57К наблюдениям авгуров применяется глагол tueor Варроном (De l. l. 7, 7) quaqua tuiti erant oculi, a tuendo primo templum dictum; quocirca coelum qua tuimur dictum templum. Для полноты приводим несколько других попыток объяснения имени Titus Tatius. Ваничек (Gr.-Lat. Etym. Wörterbuch 1, 281) производит его от tata «татя» T. Tatius, по его переводу der väterliche Titus d. i. Titus, der Vater, Ahn der Tities. И. В. Нетушил (Записки Харьковского университета 1893, кн. 1, стр. 18) переводит titus «уважаемый», очевидно думая о греческом τίω τἰνω ἄντιτος и т. п. Это сближение однако решительно невозможно по причине фонетики. Τίω происходит от индоевропейского qeio (ср. санскритское cay). Переход звука q в t, свойственный греческому языку, в латинском без примера (ср. τις, τέτταρες, τελέθω и quis quattuor, colo). Если потребуется греческая аналогия, укажем на слово τιτᾶνες (из τϝιτᾶνες), основное значение которого, вероятно, было «защитники», что следует из выражения τιτᾶνας βοᾶν или καλεῖν в смысле «звать защитников».
58Циц. de rep. 2, 9, 16 Romulus — quod principium rei publicae fuit, urbem condidit auspicato, et omnibus publicis rebus instituendis qui sibi essent in auspiciis ex singulis tribubus singulos cooptavit augures. Лив. 4, 4, 2 pontifices augures Romulo regnante nulli erant, ab Numa Pompilio creati sunt.
59Циц. 2, 9, 16; Лив. 10, 9, 2 ut tres antiquae tribus Ramnes Titienses Luceres suum quaeque augurem habeant, aut, si pluribus sit opus, pari inter se numero sacerdotes multiplicent.
60Hist. 2, 95 Augustales — quod sacerdotium, ut Romulus Tatio regi, ita Caesar Tiberius Iuliae genti sacravit.
61Дионисий, 2, 52 θάπτεται δὲ εἰς Ῥὡμην κομισθεὶς ἐντίμῳ ταφῇ καὶ χοὰς αὐτῷ καθ᾿ ἕκαστὸν ἐνιαυτόν ἡ πόλις ἐντελεῖ δημοσίας.
62Tacit. Ann. 1, 54 Idem annus novas caerimonias accepit addito sodalium Augustalium sacerdotio, ut quondam T. Tatius retinendis Sabinorum sacris sodales Titios instituerat.
63De l. l. 5, 88 Sodales Titii dicti… quas in auguriis certis observare solent. Пропущенные в рукописях слова дополняются обыкновенно, по догадке Помпония Лэта: ab titiis avibus, по предложению же Шпенгеля ab avibus titiantibus, то есть, Титии названы по чирикающим птицам, которых имеют обыкновение наблюдать при известных авгуриях.
64Преллер (R. M. 1, 352): auch die Sodales Titii bezogen sich speciell auf das Augurenwesen.
65Римские авторы под Sabinorum sacra понимали культ двенадцати божеств, перечисляемых Варроном (De l. l. 5, 74) с ссылкой на annales, вероятно Энния, затем Дионисием (2, 50) и блаженным Августином (Civ. D. 4, 23). В этом списке не встречаются некоторые из важнейших божеств сабинян, известные по другим источникам, например, Санк, Минерва и Ферония. Зато в списке есть такие божества, которые, без сомнения, издревле чтились латинами, например, Сатурн, Опс и Диана, и которых, следовательно, вовсе не нужно было вводить от сабинян (ср. Швеглера R. G. 1, 249 и Моммзена R. G. 1, 55). Сабинское происхождение двенадцати божеств поэтому становится крайне сомнительным. Оно, вероятно, только выведено заключением из мнимой сабинской национальности Тита Тация, которому по подлинному преданию, должно быть, приписывалось основание этих двенадцати культов. О характере поклонения этим божествам, по-видимому, не имелось никаких твердых данных. Ливий (I 55) говорит о настоящих храмах (fana sacellaque), основанных на Капитолии Тацием и уничтоженных затем Тарквинием; Варрон, а кажется и Дионисий, довольствуются предположением двенадцати жертвенников (arae, βωμοί). Но на самом деле, вероятно, ни храмов, ни жертвенников никогда не было, а рассказ Ливия вымышлен для того, чтобы объяснить факт поклонения на Капитолии одному только Термину, а не остальным. Предание о культе двенадцати божеств, учрежденном Титом Тацием, не могло, конечно, быть выдумано без известного основания. Сочетание «сабинских» божеств напоминает собою подобные сочетания, принятые в так называемых precationes. У Цицерона (De r. p. 3, 20, 52) и Феста (p. 161 Marspedis) цитуются две такие augurum precationes, а Сервий (Ad. Aen. 12, 176 precatio autem maxima est, cum plures deos quam in ceteris partibus auguriorum precantur, eventusque rei bonae poscitur) упоминает еще об одной precatio maxima авгуров, которая, вероятно, произносилась при так называемом augurium Salutis(Марквардт R. St.-V. 3, 407). Augurium Salutis, как известно, совершалось и ежегодно, и в особенных случаях, например до данному в сражении обету полководца (Марквардт, 3, 377). Не случайно, может быть, и Тит Таций, по преданию, основал культ двенадцати божеств по обету, данному во время сражения. Считаем возможным высказать догадку, что божества Тита Тация извлечены из одной авгурской precatio, — думаем, авгуров-тициев.
66Die Tatiuslegende, стр. 583.

Еще третий вопрос после Моммзена нуждается в новом рассмотрении. Нибур, как известно, полагал, что город Рим образовался из соединения трех отдельных городов, согласно числу триб. Кроме палатинского города Рамнов, древнейшего Рима, на Квиринальском холме и на Капитолии находился Квириум, город квиритов, тациев или сабинян. Третий город на Целии был Люцерум, селение люцеров. Догадка Нибура, в измененном виде, возвращается у Моммзена. Со свойственной ему гениальностью рисует он картину древнейшего города, центром которого была палатинская гора (R. G. 1, 49 сл.) и пределы которого совпадали с Септимонцием Феста. Против этого города «горных римлян» (Romani montani) высился на Квиринальском холме другой город «римлян холма» (Romani collini). Картина этого города менее ясна по той простой с.82 причине, что о первом городе в римской традиции есть очень положительные данные, о втором, собственно говоря, никаких показаний нет. Гипотеза Моммзена о существовании особого квиринальского города встретила в ученой литературе более или менее резкую оппозицию. Противники Моммзена ссылаются на полное молчание источников о втором городе и на отсутствие всяких следов древних укреплений на Квиринальском холме. Но оба аргумента верны только по отношению к городскому характеру селения на Квиринале. Принять предположение о существовании такого селения, к которому принадлежал и Капитолий, вполне возможно. Это селение сабинян, память о котором сохранилась в римском предании (Швеглер R. G. 1. 480). Оно лежало за хорошо известными пределами старого города. Также за городом, на Целии, по преданию, с древнейших времен находился поселок так называемых албанцев. Если верно, что Квиринальский холм не был обведен стеною, другими словами, не был городом, то с другой стороны вероятно, что обитатели двух загородных поселков некогда пользовались известной самостоятельностью по отношению к городскому населению. Они отличались отдельными именами — Sabini и Albani, имели свои отдельные sacra — Sabina и Albana, свою курию, древнюю curia Hostilia, и свою собственную крепость — Капитолий, куда они могли спасаться во время войны. Римский пригород хотя не развился до полного города, но во всяком случае носил в себе зародыши города. Из подобных открытых поселков, лежавших вокруг одного укрепленного убежища, без сомнения, когда-то образовался и палатинский Рим, образовалось, по всей вероятности, большинство городов Италии, Греции и остальных европейских стран. Не достигнув полного городского развития, этот пригород Рима соединился когда-то с городом, а из слияния обоих вышел тот Рим, с которым мы встречаемся в начале исторического времени. При таких предположениях представляется возможным принять и общее положение Моммзена о двойном составе населения Рима и согласовать его с нашим преданием. Прибавляем, что деление городского населения на montani, старогородных, и pagani, пригородных, долго еще сохранялось в сознании римлян; оно, между прочим, известно Цицерону (De domo 28, 74)20. К представляемой нами картине вполне, думаем, подходят с.83 и трибы. На основании предания мы можем утверждать, что рамны, народ Ромула, составляли население старого города, а сабиняне Тита Тация, то есть, триба тациев, занимали Квиринальскую гору, люцеры же или албанцы — Целийскую. По отношению к старому городу одна триба была городская, две пригородные. Каждая занимала известную часть площади, занимаемой впоследствии городом. Этим не исключается, чтобы каждой трибе принадлежали также и поля в окружающей загородной области, так что согласно Варрону (De l. l. 5, 55) ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium, Ramnium, Lucerum. Отдельное жительство необходимо вытекает из самого понятия tribus, заключающего в себе непременно деление почвы21. Деление городской почвы на три трибы подтверждается и позднейшими четырьмя городскими трибами, близко примыкающими к древнейшим трибам22. Несмотря на это, Моммзен по какому-то странному произволу решает, что деление почвы между тремя трибами относилось только к загородной области (ager Romanus), тогда как в городе тиции, рамны и люцеры с самого начала жили вперемешку (R. G. 1, 52; R. St. 3, 98). Мы полагаем, что Моммзен и в этом пункте напрасно преградил путь всякому успешному исследованию вопроса. Вопрос, как нам кажется, в том, по какой причине земля римской общины в древнейшее время была разделена на три части и каким образом заселялись эти части и сделались частями общего города.

Прежде чем приступить к изложению своего взгляда на происхождение и значение триб, мы вкратце коснемся еще недавно появившейся статьи Бормана23. Цель этой статьи сводится к полному отрицанию факта существования трех древнейших триб. Первенство этого открытия принадлежит не Борману, а Низе24, заявившему еще в 1888 г., что «по сравнительно лучшей версии царской истории, у Ливия, Тиции, Рамны и Люцеры не трибы, не отделения всего народа, а центурии с.84 всадников. Это значение их единственное, доказанное фактами; в качестве триб они никогда, вероятно, не существовали. Дело в том, что Ливий о трибах говорит действительно не при изложении царской истории, а позже, в десятой книге (10, 6, 7); в первом же месте (1, 13, 8) приписывает Ромулу устройство трех центурий всадников, как известно, соименных с тремя трибами. Молчание Ливия о трибах в первой книге комментаторами его объяснялось или особенными соображениями автора или просто тем, что он в течении рассказа не находил удобного случая или надобности говорить о трибах. В десятой книге нашелся такой случай, которым он и воспользовался. Упомянуть же именно об устройстве и наименовании центурий при Ромуле для Ливия необходимо было потому, что он несколько далее возвращается к этому факту, по поводу знаменитой истории Атты Навия (1, 35). Аргументация Низе, что Ливий о трибах ничего не знал, потому что не сказал о них, где, может быть, в самом деле и следовало бы ему сказать, эта аргументация очень натянутая. Едва ли не натянутее еще вторая мысль, что незнание лучшего представителя анналистики доказывает отсутствие всякого достоверного предания. О трибах, кроме Ливия в десятой книге, пишут не мало очень почтенных писателей. Кроме Дионисия, тоже представителя анналистики, есть предание римских археологов. Свидетельства их для всех вопросов государственных, сакральных и бытовых древностей полнее и компетентнее, чем свидетельства анналистов. У Варрона и Феста есть множество данных, не встречающихся у Ливия. Неужели этими драгоценнейшими материалами можно пренебрегать, потому что Ливий, «сравнительно» лучший представитель анналистики, не обнаруживает знакомства с ними? Этот пробел в аргументации Низе пополняется Борманом. Сведения Варрона о древнейших трибах считались до сих пор самыми авторитетными. По мнению Бормана, три трибы, никогда не существовавшие, выдуманы Варроном. Слово tribus, по Варрону производится от tres. Следовательно, древнейшие трибы были третями. На самом же деле с древнейших времен были четыре трибы городских и известное число сельских. Варрон для оправдания своей этимологии предположил, что еще раньше Сервия Туллия существовали три трибы, имена которых он заимствовал у существующих еще в его время центурий всадников так как все устройство римского войска, число легионных солдат, военных трибунов и т. д., казалось, находятся в зависимости от числа триб. Доказательством того, что трибы сочинены Варроном, по с.85 мнению Бормана, служит молчание всех авторов, писавших до Варрона. Тациями, Рамнами и Люцерами у них называются не трибы, а центурии всадников. Все авторы, говорящие о трибах, познакомились с ними благодаря Варрону. Мы думаем, что это вовсе не так и что у Бормана это доказательство получилось только при помощи сильных натяжек. Что касается доварроновой литературы, то весь onus probandi сваливается у Бормана опять на несчастного Ливия. В первой книге он пользовался анналистами времени Суллы. В то время Варрон только что родился, следовательно, свидетельство Ливия древнее Варрона. В десятой книге зато тот же Ливий моложе Варрона. До Варрона и Суллы жили Энний и Юний Гракхан, современник Гракхов. На них ссылается Варрон (De l. l. 5, 55). «Римская область, — пишет он, — сначала делилась на три части, откуда триба называемая Тациев, Рамнов и Люцеров. Наименованы, как говорит Энний, Тации от Тация, Рамны от Ромула, Люцеры, согласно Юнию, от Лукумона». Варрон ясно говорит, во-первых, о происхождении триб из деления римской области на три части, а во-вторых, об этимологии имен этих же триб, причем он ссылается на Энния и Юния, также, значит, говоривших о трибах. Сказание о Лукумоне ведь сводилось к тому, что из этрусского войска его образовалась триба Люцеров. По голословному утверждению Бормана, Энний и Юний говорили не о трибах, но о центуриях всадников, о которых на самом деле нет слова в цитате Варрона. Превратив таким образом всех доварроновских свидетелей о трибах в свидетелей о центуриях, Борман переходит к тезису, что во время Варрона и после него не было никакого другого предания о трибах. О них сообщается целый ряд сведений в лексиконе Феста. До сих пор считалось одной из наиболее прочных основ критики, что Фест передает учение Веррия Флакка, противника Варрона. Сведения Феста о трибах (см. Lucereses, Lucomedi, Titiensis tribus, Sex Vestae sacerdotes) заметно отличаются от варроновых. Борман устраняет и это предание простым заявлением, что Фест воспользовался Варроном. Из Варрона, говорит он, взято, вероятно, также показание Ливия в десятой книге, решая таким образом предвзятым мнением темный вопрос об источниках первой декады Ливия и рассеянных по ней археологических заметок. Относительно Цицерона (De rep. 2, 9, 16), Дионисия и поэтов, Проперция и Овидия, у которых также встречаются определенные показания о трибах, с.86 Борман не обмолвился ни одним словом; вероятно, не стоило особенно говорить о том, что и они вполне зависимы от Варрона. Из такого беспристрастного разбора свидетельств не трудно вывести результат, что ни один писатель, кроме Варрона, не знал о существовании трех триб, а всем известны были только три центурии Тициев, Рамнов и Люцеров. Теперь возникает интересный вопрос: откуда же взялись эти центурии, если не из трех триб? Это, говорит Борман в конце статьи, нам пока неизвестно; но, может быть, оно выяснится через несколько времени, если изучение римских и италийских древностей будет прогрессировать в тех же размерах, как оно прогрессировало за последние пятьдесят лет, благодаря редким заслугам Моммзена. Знаменитый архигет римских штудий давно уже высказался о происхождении центурий всадников: в противоположность к ежегодно меняющемуся составу пешего войска, в коннице постоянно служили одни и те же граждане. Поэтому в ней и сохранялись древнейшие порядки римского войска. Центурии всадников распадались на дважды три центурии Tities, Ramnes и Luceres и двенадцать новых безымянных. Первые соответствовали древнейшему делению народа, так как все войско сначала состояло из контингентов трех триб. В пешем войске этот порядок был заменен другим, в коннице он остался нетронутым, прибавились лишь новые центурии к старым (R. St.-R. 3. 106 сл.). Прибавляем, что особые имена старых центурий и безымянность других решительно допускают только одно объяснение. У каждой из первых сначала был свой особый состав, иначе не нужно было различать их особыми именами; безымянные центурии, как и центурии пеших, набирались из всех полноправных граждан без различия. Наконец, обращаем внимание и на аналогию древнейших порядков греческих с предполагаемым Моммзеном римским порядком. В «Илиаде» уже (В 362) Нестор советует Агамемнону расставить войско по филам и фратриям (κατὰ φῦλα, κατὰ φρήτρας), чтобы одна фила или фратрия помогала другой. Не будем говорить о всем известных фактах, например, о десяти филах (φυλαί) или отделениях афинского войска и т. п. Взаимное отношение делений народа и народного войска до того естественны и понятны, что и связь трех древних центурий с тремя трибами едва ли может подлежать сомнению. Итак, если б Варрон на самом деле по центуриям угадал прежнее существование трех триб, то эту с.87 конъектуру надо признать необыкновенно удачной и равносильною полной истине. Думаем, однако, что он не нуждался в подобной конъектуре, потому что существование триб было засвидетельствовано всем преданием. Статья Бормана, на наш взгляд, заслуживает внимания только как пример того парадоксального мнения, что трудные научные вопросы можно решать простым их отрицанием.

Каждая из трех триб занимала отдельную часть римской земли, по свидетельству Варрона (De l. l. 5, 55 ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium Ramnium Lucerum). Это показание вполне оправдывается термином tribus, который обозначал известную часть римской области, затем живущих на ней граждан, а наконец, и права, вытекающие из такого жительства25. Из рассуждений наших о люцерах или римских албанцах выяснилось, что место жительства их составляла лесная часть пространства, впоследствии заключенного в городских пределах Рима. Люцеры напоминают одну из трех дорийских фил, филу «лесных» (Ὑλλεῖς)26. Если принять в соображение, что и дорийские филы, судя по некоторым несомненным следам, получили свое начало от разделения земли, ими занимаемой27, то из повторения особенной филы лесной невозможно не вывести заключения, что одна часть земли дорийских общин по твердому правилу оставлялась покрытою лесом. Такое правило легко объясняется хозяйственной необходимостью. Прекрасное описание «Илиады» (V, 490) наглядно показывает, с какой беззаботностью в те времена сжигали лес. Интересами общества требовалось препятствовать полному с.88 истреблению леса, необходимого для добывания строительного материала и топлива. При возрастании числа членов общины и усиливающейся вследствие этого потребности в новой пашне по необходимости стали отводить лесные участки для очищения. Со временем лесная почва покрывалась поселками лесных поселенцев, которых, думаем, в Риме называли люцерами, а у дорийцев Ὑλλεῖς. Заселению лесной части, вероятно, способствовала близость города, так как для всякого выгоднее и желательнее, чтобы поля лежали как можно ближе от домов. Завоевание или мирное присоединение окрестной местности давало общине возможность заменять пригородный лес другими лесами, лежавшими в некотором расстоянии от города. Так по римскому преданию уже четвертый царь позаботился о приобретении нового общинного леса, Silva Maesia, отнятого у вейцев. Раз мы признаем, что одна из трех земельных частей, называемых φυλαί или tribus, была основана на хозяйственном начале, само собою является предположение, что и другие две трети основаны на том же начале. Если одна треть общей земли была выделяема из пашни и оставляема под лесом, то следовательно две трети, по всему вероятию, составляли именно пахотную землю или служили одновременно, при двухпольной системе, и выгоном. Деление этой земли на две части наводит на мысль, что ею пользовались различно. При попытке выяснить себе способы пользования встречаем много затруднений, вследствие неизвестности аграрных порядков древнейших времен Греции и Рима. Особенно затемнен временем самый главный вопрос, была ли у греков и римлян когда-нибудь принята система общинного землевладения, общего пользования землей, исключающего или ограничивающего частную поземельную собственность. Об этом вопросе в ученой литературе не раз поднимались прения, не поведшие, однако, ни к какому определенному концу. Главная причина безуспешности — недостаток материала для решения спора. Дошедшие до нас источники, как литературные, так и эпиграфические, вообще дают не много сведений об аграрных порядках Греции, а о порядках древнейших времен тем менее. Аристотель (Политика 1, 1) ссылается на каких-то ὁμοσίπυοι (живущих общим сбором плодов) и ὁμόκαποι (пользующихся общим садом), упомянутых Харондой и Эпименидом, но в другом месте (Политика 2, 4) совместное пользование землей он признает обычаем только некоторых негреческих народов. Один с.89 английский ученый28 постарался доказать, что «Илиаде» еще не известна частная земельная собственность. Из аргументов его один действительно заслуживает внимания, а именно, что личное богатство всегда определяется количеством скота или движимого имущества, а не земли. Относительно остальных показаний Гомера, на которые ссылается автор в пользу своего положения, правильнее сознаться, что они не дают никаких убедительных указаний. Во всей греческой литературе есть только одно несомненное свидетельство об общем пользовании и владении землей. Это интересное, можно сказать, драгоценное показание дошло до нас в рассказе Диодора о поселении книдских и родосских выходцев на Липарских островах около 570 г. до Р. Х. Рассказ Диодора (V 9) следующий: На пути из Сицилии домой «они пристали к Липаре… Впоследствии темнимые тирренцами, которые занимались морским разбоем, они снарядили флот и разделились так, что одни из них возделывали землю, обративши острова в общее владение, другие отражали нападения разбойников. Общими сделали они также движимые имущества, имели товарищеские столы и некоторое время прожили общей жизнью. Потом они разделили между собою Липару, где находился и город их; а прочие острова возделывали сообща. Наконец, они поделили между собою все острова на двадцать лет, а по прошествии этого времени снова делят земли на участки по жребию и владеют жеребьевыми участками»29. Этот рассказ подвергался различным толкованиям: одни ученые, стоящие за существование общинного владения и у других греков, усматривали в земельных порядках липарцев подкрепление своего взгляда. Другие ученые, уверенные в том, что греки с самого начала признавали только частное владение землей, не соглашались с обобщением примера липарцев, считая описываемые Диодором порядки только исключением из общего правила. Эти необыкновенные порядки объясняются, по мнению тех же ученых, ненормальными условиями первого времени, когда поселенцы, занятые войною с этрусками, не успели еще устроиться окончательно. Как только они достигли полной оседлости, тогда в скором времени водворился нормальный порядок частного владения землей. Итак, каждая сторона стоит на с.90 своем мнении, и действительно, на решение спора можно надеяться только в том случае, если удастся привести новые, решающие данные. Таковые однако имеются, если только принять в соображение происхождение липарских поселенцев из Книда и Родоса. Земледельческий быт повсюду отличается стремлением к сохранению старых порядков. Поэтому легко может быть, что липарцы отчасти руководились старой аграрной системой своей родины и в новых местах возобновили селенческие обычаи своих книдских и родосских предков. На Родосе, думаем, в самом деле возможно найти следы организации пользования землей подобной той, какую мы встретили у липарцев. О первой фазисе, через который проходила колония дорийских переселенцев, некогда устроившихся на Родосе, могут свидетельствовать имена собственнных населенных мест острова. Останавливаемся на них вкратце в виду возможности пролить отсюда немного света и на значение трех фил.

Остров Родос с древних времен был разделены на три части, Иалис, Камир и Линд, и в каждой из этих частей по намеку «Илиады» (В 654) обитала одна фила. Три филы родосцев были тожественны с тремя филами дорийских государств30. На каждой из трех частей острова образовался отдельный городской центр, а в 410 г. до Р. Хр. обитатели трех городов соединились синикизмом и основали большой общий город Родос. Имена трех удельных городов заслуживают внимания, как свидетельства о первобытных условиях поселения родосцев. Имена трех городов или уделов, как известно, Λίνδος, Κάμειρος и Ἰάλυσος. Первое имя Λίνδος объяснено Фиком (Vgl. Wört. 1, 533) на основании чисто лингвистических соображений, вполне независимо конечно от предлагаемой нами мысли о значении триб. Слово Λίνδος по толкованию Фика означало расчищенное место в лесу (Rodung), что и подходит к филе лесных (Ὑλλεῖς). Имя второй части Κάμμειρος, думаем, все равно что Κατάμειρος (см. гомеровые формы καμμονίη, καμμύω, κάμμορος вместо καταμονίη, καταμύω, κατάμορος). Действительно, эта часть острова была разделена на κτοῖναι, то есть, по определению Исихия, δῆμοι μεμερισμένοι, округи размежеванные, разделенные на земельные участки. Если эта часть острова, следовательно, была разделена между членами филы, подобно второй разделенной с.91 части липарских островов, то третья часть острова Ἰάλυσος, вероятно, в противоположность к Κάμμειρος, сначала состояла из неразделенной земли, соответствуя таким образом нераздельной земле липарцев, возделываемой ими сообща. К этому и относилось название Ἰάλυσος, Ἰήλυσος, составленное, как мы думаем, из двух слов: ἴα «одна, единая» и ἄλυσος = ἄλυτος «нераздельный, неразделимый». К тому же значению, как кажется, приводит имя старой крепости Иалиса, Ἀχαία, от отрицательного ἀ — и осн. χα — (см. χά-σκω ἔχα-νον, χάος), «расходиться». Из поселенцев этой нераздельной земли, должно быть, состояла также одна из трех фил, а именно фила Πάμφυλοι или Παμφύλιοι. Название их обыкновенно объясняется тем, что к дорийцам после пришествия в Пелопоннес присоединились разные недорийские племена, из которых образовалась фила «всех племен». Объяснение это само по себе невероятно, по крайней мере основано на двух невероятных и голословных предположениях, во-первых, что дорийские общины когда-нибудь состояли из двух фил, а не из трех, во-вторых, что в состав дорийских граждан без разбора принимались чужие племена. Словам παμφύλιος, πάμφυλος по аналогии с πάνδημος πανδὴμιος (относящийся ко всему народу, принадлежащий всему народу), можно придавать также смысл «принадлежащий всей филе». Παμφυλία (то есть, γῆ) земля, которой владела вся фила сообща, в роде общей земли липарцев31. Если уделу памфильцев на Родосе соответствовала иалисская область, а Линд уделу «лесных» (Ὑλλεῖς), то следовательно удел третьей филы Δυμᾶνες равнялся Камиру. Эта часть состояла из частных с.92 наделов, которые, следует думать, отдавались в полную собственность, может быть — целым родам. Слово Δυμάν, то есть, обитающий на δυμα (ср. имя собств. Δύμη), вероятно, производится от δύ-ν-αμαι δύ-ν-αμις. Δυμᾶνες следовательно были «властные», полновластные над своей землей. Происхождение этой филы можно себе представить таким образом, что в первые времена после основания общины возделывалась не вся земля; обилие земли при сравнительно малом числе населения позволяло удовлетворять хозяйственной потребности всех наличных членов общины, оставляя в запас значительную часть земля. Так по крайней мере поступали крестьянские общества во всех странах, где имелось обилие свободной земли при редкости населения. О древних германцах, например, говорит Тацит (Germ. 26): arva per annos mutant, et superest ager. В состав средневековой германской марки, в которой уже вполне установилось право частной собственности, входили земли двоякого рода. Кроме частных дворов и полей отдельных членов общины имелась еще нераздельная земля, состоящая из леса, лугов и незанятых пустопорожних земель. Эта общая земля служила запасным капиталом для членов общины. Как только кто-нибудь из них чувствовал потребность увеличить свои поля, он мог это сделать за счет неразделенной марки. Распаханная им земля обращалась в частную собственность и переставала быть общей. Так же занимались пустопорожние земли для новых членов семейства. Таково же в Англии было значение незанятой земли (folcland). Очень близки к средневековому порядку германской марки были и порядки поземельного владения в России32. Владения на основании первого захвата отчасти сохранялись еще до нашего времени в северных губерниях Сибири и в казацких войсках. У казаков пахотной земле и сенокосам, принадлежавшим им на праве частного владения, противополагались никем не освоенные «свободные, вольные степи». Отдельные члены общества пользовались степями, по их обилию, безраздельно33. В донском войске установился обычай, в силу которого всякий, поставивший шалаш в степи, мог пользоваться землей на пространстве 50 сажен кругом. Более достаточные казаки, имевшие много скота, захватывали большие участки, прибегая к разным обходам обычая. Нанимая с.93 работников, они устраивали во многих местах шалаши, стали раздавать бедным казакам участки из известной доли урожая, выдавая этих арендаторов за наемных работников. Таким образом бывали случаи, что вся земля, на пространстве 40 и более верст вокруг деревни, попадала во владение нескольких богачей. Бедные, которым не удалось занять хороших участков, должны были довольствоваться худшей землей или обрабатывать отдаленные места. Так как и то, и другое было неудобно, то они арендовали землю у зажиточных казаков, платя за нее большей частью трудом. Общественное положение казаков стало до того трудным, что они наконец приступили к общему переделу по примеру Великороссии. При новом размежевании станиц, по закону 1835 г., на душу дано было 30 десятин. Обыкновенно часть земли казаки оставляют в запас для будущих поколений, а десятин по 15 распределяют в пользование наличных членов общины34. Приводим это описание казацких земельных порядков не только потому, что оно может служить примером оставления, при обилии земли, свободного запасного пространства. Оно является еще кроме того прекрасной иллюстрацией происхождения неравенства поземельного владения, описываемого, например, в начале Аристотелева трактата об афинском государстве. Главная причина возвышения земледельческой аристократии в Афинах, закабаления массы неимущего сельского населения и обращения его в πελάται, обрабатывавших земли богатых из шестой доли урожая, заключалась, надо думать, в непринужденном захвате общественной земли. В дорийских общинах лучше умели препятствовать развитию неравенства. При устройстве общин, известную часть земли, имеющейся в изобилии, вероятно, оставляли незанятою, в запас для будущих поколений, на увеличение наделов отдельных членов общества. На этой земле, изъятой из правильного оборота общей земли (παμφυλία), допускались освоения на правах полной собственности. Право захвата, если было такое, вероятно обставлено было преградительными правилами, которыми не позволялось превышать известную меру земли. Двойное деление земли и двоякое право пользования еще ясно видны в Спарте. Известно, что в состав надела каждого спартанца входила так называемая ἀρχαία μοίρα, продажа которой была запрещена законом.

с.94 В этом ограничении права собственности выражается прежняя принадлежность «старого надела» к общинной земле. Остальная часть земли находилась в полной собственности владельца. Поэтому она свободно продавалась, хотя и продажа не одобрялась общественным мнением. Другой след прежней общности земли спартанцев — это товарищеские столы (συσσίτια). Основной мыслью их было равное пользование полевыми сборами, оставшееся, как видно из липарских сисситий, с того времени, когда поля возделывались сообща. Общее поле, без сомнения, когда-то находилось в близости города, а собственные поля в отдалении. С тех пор, когда спартанцы стали пользоваться трудом крепостных работников, а сами не занимались более полевой работой, отдаленность полей не причиняла никаких особенных хозяйственных неудобств. Поэтому спартанским общинникам возможно было владеть собственными участками, например, в Мессении. Одновременно владение собственными участками наряду с общинными, вероятно, привело к уравнению тех и других, то есть, к распространению права частной собственности и на общинную землю. При разделе последней соблюдали известное равенство участков, благодаря которому все спартанцы могли называть себя «равными» (ὅμοιοι). В других общинах, где каждый селенец, за неимением крепостных сил, сам сидел на своем участке, совместное ведение хозяйства в общинном участке и в дальнем собственном, было почти невозможно. Западносибирские крестьяне, обыкновенно владеющие одними полями, близко прилегающими к деревне, и другими, отдельными, устраивают своих сыновей на последних, а сами хозяйничают на первых. Так приблизительно представляем себе возникновение филы диманов. Хозяева-общинники путем правильного равного надела приобретали участки на запасной пустопорожней земле и устраивали там новых членов семейства для большего хозяйственного удобства, во избежание чрезмерного заселения общей земли. Тем и объяснялся бы родовой характер камирских κτοῖναι. После истощения запасной пашни приступили таким же образом к заселению лесной части. Пример частной земельной собственности, установившейся в двух третях, вероятно, содействовал упразднению общинного начала первой филы35. Теперь обратимся снова к Риму.

с.95 Относительно первобытных условий землевладения в Риме мы можем сослаться на выводы Моммзена (R. St.-R. 3, 22 сл.). Частная собственность, говорит он, сначала признавалась в Риме только по отношению к движимому имуществу. Это следует уже из технических терминов, которыми обозначается понятие имущества, familia (дворня) и pecunia (скот). Вот из чего состояло личное имущество древнейших римских крестьян, а не из земли, которая, следовательно, не находилась тогда в частной собственности. Затем и древнейшая форма приобретения собственности опять обозначается таким словом (mancipium, захват), которое, собственно, подходит только к движимому имуществу. Вся земля римская, значит, некогда была ager publicus. По преданию, Ромул всем гражданам давал по два iugera так называемого heredium. Слово это не безусловно следует отожествлять с heredium, наследство, с которым оно, может быть, было только созвучно, но другого производства, так как в праве двенадцати таблиц под heredium понимается просто огород, огороженный сад. Каждый двор пользовался известным количеством общих полей. Первая частная земельная собственность, по мнению Моммзена, образовалась вследствие освоения земли родами, причем родовая община заменяла всенародную. Каким способом пользовались землей община или роды, это, по словам Моммзена, навсегда для нас останется тайной. Но одно, думаем, возможно с.96 утверждать, что право оккупации, игравшее такую важную роль в истории римских аграрных порядков, коренилось в глубокой древности. В Риме, как известно, всегда уживались вместе сознание общины о том, что земля принадлежала ей, и право отдельных членов общины осваивать эту общественную землю. Захват свободного ager publicus не давал права полной собственности, а только владения (possessio) и пользования (usus fructus); на самом деле эта форма владения почти равнялась полной собственности. Этот порядок очень близко напоминает отношения частного землевладения к правам общины, которые встречаем до сих пор в северной России, Сибири и в казацких областях и которые в прежние времена бывали и в других частях России и в Германии. Одновременно с этим обусловленным землевладением в Риме встречается и ager privatus, находящийся в полноправной частной собственности, ex iure Quiritium. Кто были эти квириты, первые собственники, по примеру которых земля могла быть приобретаема в полную юридическую собственность, это, на наш взгляд, еще открытый вопрос. Дело в том, что слово Quirites имело два значения. В более широком смысле так назывались все граждане, особенно же все участвующие в народном собрании. Старинная формула populus Romanus Quirites, или Quiritesque (Лив. 8, 6, 13; Фест стр. 67), с другой стороны, не позволяет сомневаться в том, что в этом более специальном смысле квириты отличались от populus Romanus, взятого в более тесном значении. Из соединения обоих состоял весь народ. Позднейшие римские писатели, наконец, перепутывали два оттенка слова Quirites, произвольно заменяя древнюю формулу новою — populus Romanus Quiritium36. Теоретики римского права понимают dominium ex iure Quiritium также в смысле права, присущего всем римским гражданам, а потому противополагают его праву неримлян с.97 (peregrini), которое проистекает из ius gentium. Возникает однако совершенно позволительный вопрос, не признать ли dominium ex iure Quiritium скорее специальным правом тех квиритов, которые противополагались в древней формуле первоначальному populus Romanus. В таком случае право земельной собственности, по примеру одной части граждан, когда-то было распространено на всех. Мы лично предпочитаем это второе возможное объяснение, потому что благодаря ему получается другая возможность объяснить происхождение в Риме частной поземельной собственности и переход общинного владения в частное37.

Все римское предание утверждает согласно, что квиритами собственно назывались сабиняне, народ Тита Тация. Большинство писателей прибавляет, что сабиняне носили это название потому, что они пришли из города Cures. Слово Quirites таким образом, по мнению этих писателей, собственно означало жителей Кур, как бы Curites. Другой вывод был, что и квиринальский холм (Quirinalis) свое название получил от тех же пришельцев из Кур. Этимологии эти неверны; опровержением их служит возможность лучшего словопроизводства, да и тот факт, что и обитатели города Кур называли себя не Curites или Quirites, а Curenses38. Переселение целого народа в Рим, кроме того, очень невероятно; необходимо было бы, чтобы город Куры после этого совсем опустел. На самом же деле он не только продолжает существовать по прежнему, а даже стоять во главе сабинской федерации. Наконец, есть основание думать, что древние редакции анналов не особенно налегали на происхождение Тация и его народа из Кур, называя их в общем сабинянами39. Ложность производства квиритов из Кур побудила некоторых критиков бросить тень и на предание вообще об особенной связи квиритов с сабинянами, — как мы думаем, без основания. Достоверность предания, с.98 напротив, подтверждается следующим простым соображением. Формулой populus Romanus Quirites доказывается, что совокупность римской общины составилась из соединения коренного народа римского и квиритов. Одно старинное и подлинное предание с другой стороны гласило, что римская община составилась из соединения коренного римского народа с сабинянами. В виду полной параллельности двух одинаково подлинных фактов, едва ли возможно сомневаться в тожестве квиритов и римских Sabini. Загадочный элемент римского населения еще точнее определяется показанием, что из него образовалась триба Тациев. Комбинируя эти три факта, мы выводим то заключение, что настоящее значение римских сабинян находится в тесной связи с организацией трех триб. По нашему предположению, трибы, подобно дорийским филам, коренились в древней форме аграрных порядков. Поэтому мы питаем надежду, что выяснение сабинского вопроса поможет нам с другой стороны пролить более света и на характер трех триб, особенно же на Тациев, трибу Тита Тация.

Под трибою рамнов понимали население основанного Ромулом и Ремом старого города, центром которого была укрепленная гора Палатинская. Население этого antiquum oppidum Palatinum (Варрон De l. l. 6, 34) у Ливия40 названо veteres Romani. Из этого старого центра римской общины потом развился позднейший Рим. Без сомнения, триба рамнов занимала старый город и прилегающие к ней открытые поля, из которых, следует думать, состояла древнейшая часть общинной пашни. Имя обитателей Ramnes слишком близко сходится с именем обитаемого ими поселения, чтобы не предположить для них одно общее происхождение41. Судя по переводу слова Ramnes (Wald-oder Buschleute), Моммзен его сопоставляет со словом ramus, что, полагаем, приближается к истине, но не достигает ее. Ramus (вм. rad-mus) произведено от той же основы, как и rad-ix (гр. ῥάδιξ ῥάδαμνος ῥόδον, гот. vaurts корень). Сюда относится и показание у Феста (p. 258): quadrata с.99 roma ante templum Apollinis dicitur, ubi reposita sunt quae solent boni ominis gratia in urbe condenda adhiberi, quia saxo munitus est initio in speciem quadratam. Фест говорит о так называемом mundus, яме покрытой большим камнем. В нее при закладке города и впоследствии клали известные жертвы. Над покрывающим камнем сооружали груду из других камней. Особенно важно то показание Феста, что квадратную форму имел только камень, служивший фундаментом всего сооружения. Название roma quadrata, значит, относилось к четырехугольной основе42. Основание, на котором зиждется предмет, подошва горы, фундамент стены, дома и т. п., в латинском языке, как известно, обозначалось, между прочим словом radix. Итак, если четырехугольную основу, на которой стоял mundus, называли roma quadrata, то не слишком смело будет придать слову roma значение «корень, основа», тем более что это толкование еще подтверждается данными лингвистики. Слово ramnes, ramneses, ramnensis, по видимому, имя прилагательное, производное от потерянного слова ramen, значение которого, полагаем приблизительно совпадало с смыслом слов roma и radix. Имея в виду, что палатинское поселение, называемое Roma, действительно коренная часть позднейшего города, а занимаемая рамнами земля основная общинная земля, надеемся, что этимология наша не встретит серьезных возражений.

К коренному населению Рима, по преданию, присоединился второй составной элемент, вторая триба, сабиняне или тации. О происхождении этой трибы позволительно заключать по аналогии с дорийской организацией. Мы видели, что дорийские общины на занятом ими пространстве, при обилии земли, оставляли пустопорожнее поле в запас для будущих поколений и будущего увеличения наделов. В Риме, вероятно, было то же самое. Оставалась в запасе свободная общинная земля, которая пока служила общим выгоном. На это указывает между прочим и старое имя квиринальского холма с.100 Agonensis или Agonius43, от agere гонять скот (ср. ius agendi, право выгона). На этой земле допускались оккупации под известными условиями. Может быть, уже тогда известные роды или отдельные личности пользовались своим общественным положением, влиянием или богатством, чтобы захватывать лишнюю часть общей земли. Захваченные участки, как не входившие в общее поле, обращались в собственность захвативших или их рода44. Вследствие этого образовалось двоякое право пользования землею, как и в Спарте и в других дорийских общинах. Старая община сначала, может быть, не вмешивалась в осваивание земли, а потом не могла более препятствовать раз установившемуся делу. Наконец самозванное право собственности по какому-то поводу признано было общиной, может быть при заключении договора, в силу которого соединилась коренная община (populus Romanus) и отделившиеся от нее «сожители» (Quirites)45. С тех пор, вероятно, право собственности последних (dominium ex iure Quiritium) было распространено и на прежних общинников.

С изложенной точки зрения возможно вникнуть и в вопрос о римских Сабинянах. Сущность этого вопроса заключается в с.101 том, чем объяснить присутствие в Риме этих Sabini. Составитель первой летописи в основание своего объяснительного сказания положил историческую связь римских Sabini с сабинянами горной страны на границе Лация. На основании этого убеждения он построил исторический рассказ о переселении сабинян в Рим. Для мотивировки этого события он воспользовался другим этиологическим сказанием, о похищении сабинских невест первыми римлянами. Конец рассказа был дан преданием или сознанием о состоявшемся когда-то договоре между двумя элементами населения Рима, древнеримским и сабинским. Для критической оценки всего рассказа, на наш взгляд, необходимо руководствоваться методическим соображением, которое изложено нами уже при другом случае. Sabinos Рима, из которых образовалась триба тациев, можно сравнить с римскими Albani или люцерами. Основанием послужил и тут старинный темный термин, которым обозначались члены той трибы, которую более принято было звать Tatiensis. Для выяснения этого вопроса ближе займемся словом sabinus, причем подспорьем нам послужит сказание о похищении сабинянок.

Разбор этого сказания принадлежит к самым блестящим результатам Швеглера (R. G. 1, 468). У большинства народов брак первоначально совершался увозом. У многих народов самый этот обычай заменен другими более культурными формами заключения брака; оставались однако известные церемонии, напоминающие старый обычай. К числу этих народов принадлежали и римляне. Невесту, по римскому свадебному обычаю, вырывали из объятий матери и уводили в дом жениха. Тут брали ее на руки и вносили через порог в комнату. Эти церемонии столь живо напоминали действительное похищение невест, что римляне, как позднейшие писатели, так, вероятно, уже более древние, интересовались узнать, по какой причине римский брак получил вид увоза. Причину подобных старых обычаев привыкли искать в определенном историческом происшествии, по примеру которого потом будто бы соблюдался обычай. Таким образом решено было, что основанием свадебных церемоний служил исторический пример, настоящее похищение первых римских невест первыми римлянами. Это объяснение Швеглера столь убедительно, что не нужно было бы ничего прибавлять, если бы в нем не оказывался один важный пробел, на который особенно метко указывает Моммзен (Die с.102 Tatiuslegende, стр. 577). Почему похищенные Ромулом невесты, говорит он, выдавались за сабинянок, это непостижимо. При географическом положении Рима всего скорее могли бы похитить латинских девиц. В нашем предании этот факт ничем не объяснен. Ясно однако то, что сочинителю рассказа почему-то необходимо было, чтобы похищены были именно сабинянки. Прибавляем, что ни у Швеглера, ни у других критиков легенды на этот вопрос не дано никакого удовлетворительного ответа. После обстоятельного рассмотрения вопроса мы остановились на мысли, что причина, почему похищенные невесты считались Sabinae, скрыта в самом слове этом, в нарицательном его значении. Отыскать это значение, сознаемся, трудно; мы однако решаемся сообщить ту мысль, на которой наконец остановились. В латинском языке нет никакого следа основы sab-, от которой можно бы было произвести наше слово. Из сродных языков сюда относится греч. ἅπτω ἁφή ἀφάσσω (осн. (σ)αφ-) касаться чего, хвататься или браться за что, овладевать. Принимая в соображение, что в славянских языках, как известно, в начале слов с часто переходила в х, мы считаем себя вправе, с основою sabh сблизить также старинное русское слово хабить, которое объяснено в словаре Даля «хватать, захватывать, присваивать себе». В слове sabinus к указываемой нами европейской основе sabh приставлен старый индоевропейский суффикс — no. С тем же суффиксом по-русски получилось бы слово «захватный», к захвату относящийся. Итак, если допустить, что в некоторых остатках старины, юридической или духовной, в поговорках, причитаниях или других формулах хватаемые, по свадебному чину, невесты назывались «захватными» (sabinae), а это слово по недоразумению, весьма понятному, понимали в смысле «сабинянки» (Sabinae), то восполнился бы пробел в разборе легенды, оставляемый Швеглером и другими критиками.

Мы указали на возможность, что первая загородная триба, tribus Tatiensis, другим термином называлась Sabina. Еще ранее мы решили, что эта триба по всему вероятию образовалась путем захватов свободной общинной земли. Полагаем, что по отношению к захваченной земле поселенцы, составлявшие трибу, назывались sabini, то есть — sit venio verba — «захватчиками». Это толкование не менее, думаем, подходит и к тем италийским народам, за которыми осталось имя Sabini. О сабинянах, обитателях Кур, Реате и Амитерна, сохранилось предание, что когда-то они завоевали свою с.103 область, вытеснив оттуда первобытных жителей, аборигинов. Самниты же, которые тоже себя называли сабинянами, как известно, захватывали одну область средней и южной Италии за другой. Так, думаем, и те и другие могли называться захватителями чужой земли, как и римские сабиняне.

Возникает теперь вопрос, почему триба оккупаторов еще носила название Tatienses или, древнее, Tatii. На значение этого темного слова намекается в одном предании о смерти Тита Тация. Некоторые из родственников царя занимались разбоем и, по одному рассказу, ограбили обитателей лавинской области, по другому же на дороге напали на лавинских послов, направлявшихся в Рим46. Таций, вместо того, чтобы наказать родственников-разбойников и возместить убытки, отказал лавинцам, а за это потом был убит последними. У Феста (стр. 360 М.) виновные родственники названы по написанию текста Titini latrones, что исправлено О. Мюллером. предлагавшим Tatii latrones, так как родственники Тация, вероятно, тоже принадлежали к роду Tatii. Показание легенды, что однофамильцы Тация занимались разбоем, объясняется, если подвергнуть слово Tatii лингвистическому разбору. Нужно ли напомнить, что тати — воры, хищники, похитители? В древнекельтском языке встречаем taid (из tāti) вор, в греческом τητάω, дор. τᾱτάω, в зендском и санскритском tāyu tayu вор. Из этих данных выводим заключение, что и в древнелатинском языке слово tatius не чуждо было понятия тайного похитителя, вора. В названии tribus Tatiensis увековечился взгляд староримских общинников на осваивание общей земли оккупаторами47. Очень может быть, что выражение Tatii сначала было народное, а настоящий официальный термин Sabini. О политических отношениях с.104 пригородных селенцев к старогородским мы уже высказались, говоря о теории существования второго квиринальского города, предполагаемого Моммзеном. Мы остановились на том, что в этой теории много вероятного, если только несколько изменить ее. Городское население еще до позднейших времен делилось на montani, обитателей старого города, и pagani, жителей открытых поселков (pagi). В последних невозможно не признавать тациев и люцеров, так как montani совпадали с рамнами. Поселения первых, следовательно, не были городом или городами, какими их представлял Нибур. Этим, понятно, не исключается известная самостоятельная коммунальная организация. Мы уверены, например, что жившие в пригородных поселках селенцы имели свое укрепленное убежище отдельно от палатинских граждан, на высоте Капитолийской горы. Этим по крайней мере объяснилось бы существование в Риме двух крепостей (arces) и предание о занятии Капитолия сабинянами. У подошвы горы находилось сборное место пригорода, которое потом было комицием соединенной общины. Стоявшая у этой площади старая курия называлась curia Hostilia, в память ее прежнего назначения. В разборе легенды о Тулле Гостилии мы постараемся еще подкрепить доводами, что Hostilii было другим именем пригородного населения, соединившегося со старым городом. Имя Hostilii (от hos tire = aequare), «уравненные», вполне подходит к преданию о договорном уравнении прав сабинян с римлянами. Из слияния городской и пригородной общин возник тот новый расширенный Рим, который мы встречаем в историческом веке.

Из рассмотрения вопроса о трех трибах мы получаем приблизительно такую картину древнейшего Рима: на Палатинской горе и в прилегающих к ней местах лежал укрепленный город, окруженный предместьями и общими полями горожан. Городские поселенцы образовали коренную часть общины, трибу рамнов. На северо-западе от центра находилась запасная общественная земля, служившая пастбищем (collis Agonius, Quirinalis), на северо-востоке был общественный лес. С возрастанием числа граждан допущена была оккупация незанятой до тех пор земли и расчищение леса. Таким образом со временем и та, и другая загородная часть общественной земли была занята населением, которое, смотря по месту и по правам пользования землей (захвату или росчисти), распределялось в две трибы, трибу сабинян (захватных) или тациев (похитителей) и трибу албанов или люцеров с.105 (обитателей росчистей). Несмотря на некоторую разницу двух триб между собой, они, в противоположность к городским рамнам, были соединены общим условием загородного жительства. В зародыше мы видим пред собою то деление римских граждан на городских (montani) и сельских (pagani), которое еще известно было во время Цицерона. Обособленное и выделившееся из городской общины пригородное население, вероятно, построило, по давнишнему примеру старых поселенцев, для защиты открытых полей и селений, свое укрепленное место убежища (arx), на Капитолии. На подошве горы образовалось место, куда, вероятно, загородные жители стали собираться на совещания. Таким образом образовалось поселение, носившее в себе зародыш второго города. Неприязненные отношения двух общин, городской и пригородной, наконец, кончились примирением, уравнением всех граждан и слиянием их в один общий город. Память о прежней обособленности пригородного населения сохранялась, вероятно, в духовном предании.

К остаткам духовной традиции мы причисляем и легенду о Тите Тации. Невозможно признать в этом легендарном царе олицетворение сабинского или какого бы то ни было элемента римского населения, существовавшего действительно или только в воображении римлян. Олицетворение или воплощение исторических периодов или отдельных событий вовсе не в духе античных мифов. Чисто исторические моменты внесены исключительно только позднейшей исторической обработкой. Историческая роль Тита Тация совпадает с мнимой историей переселения сабинян в Рим. В качестве царя он предводительствует ими в войне против Ромула и примиряется с ним. Все это выведено из его царской должности первым составителем истории царей. Другими словами, историческая роль царя принадлежит к последнему наслоению предания. В той же традиции есть другие известия о Тите Тации, необъяснимые из исторической роли его. Швеглер в отношении к ним воздержался от всякой попытки объяснения, а ученые, занявшиеся после Швеглера критикой легенды — Моммзен, Низе и Кулаковский — совершенно почти обходят их молчанием. Мы считаем первой обязанностью критики обращать внимание на эти заброшенные частицы древнейшей формы легенды и пытаться решить, не заметна ли между ними некоторая определенная связь. Решение этого вопроса зависит от взгляда на источники древнейшего слоя предания. с.106 Выходя из предположения, что первым источником легенды как о близнецах, так и о Тите Тации было одно духовное сказание, традиция одной духовной коллегии, мы остановились на следующих пунктах соприкосновения легенды с сакральными древностями: 1) По преданию, Тит Таций построил свой дом in arce, на северной возвышенности Капитолийской горы48. Это место служило обсерваторией авгурам. Тут находился дом авгуров, auguraculum, из которого они в тихие ночи и утра производили свои наблюдения49. 2) Тит Таций, по преданию, построил маленькую святыню богини Стрении или Стренуи50. Эта святыня играла некоторую роль в церемониале авгуров. У нее кончалась та часть «священной дороги» (Sacra via), по которой шли авгуры, отправляясь с Капитолия для совершения инавгураций51. 3) Тит Таций на Капитолии устроил поклонение Термину, богу-защитнику границ. Кроме алтаря Термина сабинский царь, согласно преданию, на Капитолии учредил еще святыни одиннадцати других божеств, но они исчезли, их будто бы удалил царь Тарквиний при постройке храма Юпитера. Термина удалить не удалось; он чудесным образом удержался на своем месте и остался таким образом единственным священным памятником Тита Тация52. Поклонение Термину близко касалось авгуров. Они по обязанности не только занимались проведением священных пределов, но в древнейшие времена, будучи первыми землемерами53, они считали своим делом размежевание и разграничение полей и установление всяких граней. Границы отмечались межевыми столбами (termini), в образе которых изображался сам Термин, бог границ. 4) Тит Таций, по преданию, в Лавинии приносил торжественную с.107 ежегодную жертву от имени римского народа (Швеглер R. G. 1. 516). Эти sacra publica populi Romani deum Penatium quae Lavini fiunt, совершались одним из авгуров54. 5) Тита Тация похоронили на Авентинской горе, а над могилою ежегодно приносили жертву55. Авентинская гора в учении авгуров почему-то считалась зловещей. Для объяснения этого верования, по мнению Швеглера (R. G. 1, 439), служило сказание, что с Авентинской горы Рем произвел свои несчастливые авспиции и на ней же был похоронен. Могила Тация, может быть, помещалась на Авентине по той же причине, для объяснения авгурского учения о недобром предзнаменовании горы.

Сказание о смерти Т. Тация представляет значительные затруднения, разобраться в которых, по мнению Швеглера, нет более возможности. В основание мифа, говорит он (R. G. 1, 521), очевидно легли такие религиозные понятия, которые сделались непонятными позднейшим римлянам. Религиозную подкладку предания отчасти можно угадать благодаря показанию Ливия (1. 14, 3): ut tamen expiarentur legatorum iniuriae regisque caedes, foedus inter Romam Laviniumque urbes renovatum est. Договор этот возобновлялся, начиная с 340 г. до Р. Хр., ежегодно через 10 дней после латинских ферий (Лив. 8, 11, 15). Очистительные обряды, на которые намекает Ливий, играли столь важную роль, что наконец все возобновление лавинского договора совершалось по указаниям сивиллинских книг (ср. надпись времени императора Клавдия C. I. L. X 797, где упоминается один pater patratus populi Laurentis foederis ex libris Sibullinis percutiendi cum populo Romano). О совершении известных καθαρμοί свидетельствует еще Плутарх (Ром. 24). Ромул хотел было оставить без последствий вину и Тация и Лавинцев. Тогда на Рим и Лавиний обрушились разные бедствия. Эти знаки божеского гнева побудили царя произвести очищение двух городов, а очистительные обряды эти, прибавляет Плутарх, по свидетельству историков, продолжаются еще до сих пор у Ферентийских ворот (καὶ καθαρμοῖς ὁ Ῥωμύλος ἥγνισε τὰς πόλεις, οὓς ἔτι νῦν ἱστοροῦσιν ἐπι τῆς Φερεντίνης πύλης συντελεῖσθαι). Итак, из соединения известий Ливия и Плутарха явствует, что предание об убиении Тита Тация тесно связано с известными очистительными обрядами с.108 (καθαρμοί, piacula), совершаемыми при возобновлении древнего договора между Римом и Лавинием. На сущность этих обрядов проливается, думаем, немного света из показания Лициния Макра у Дионисия (2, 52) о побиении Тация камнями. Предание это оставлено без объяснения всеми критиками легенды; несомненна заслуга Кулаковского, что он первый обратил на него внимание и постарался его объяснить. Интерпретация эта, однако, кажется нам неудовлетворительной и очевидно не сделана lege artis interpretandi. Побиение камнями, говорит Кулаковский (К вопр. о нач. Р., стр. 99), поддается археологическому объяснению. Археологической наукой выяснено, что автохтоны, обитавшие в Лации до пришествия туда италийцев, употребляли каменное оружие. Убиение Тация камнями — воспоминание о том, что автохтоны Лация оказывали сопротивление италийцам при помощи такого оружия, особенно при помощи стрел из кремня, какие были находимы на почве Лация, также как и в других местах Италии. Искусственность этого археологического объяснения едва ли нуждается в доказательствах. Камнями бросаются люди и ныне, а никто, вероятно, не подумает, чтобы это делалось из подражания кремневым стрелам каменного века. Для объяснения предания о побиении Тация камнями мы позволяем себе обратить внимание на интересную статью Бернгарда Шмидта (в Jahrb. für Philologie 1893, стр. 369 сл.: Steinhaufen als Fluchmale, Hermesheiligtümer und Grabhügel in Griechenland). Автор собрал множество примеров обычая складывать камни в знак всенародного проклятия. Если кто-нибудь провинился против всего общества, например, изменою, поджогом, распространением повальной болезни и т. п. причинил общее бедствие, то на месте, где было совершено преступление или в каком-нибудь общедоступном пункте, например, на перекрестках, или же на могиле виновного складывается несколько больших камней. Каждый проходящий потом прибавляет новый камень, приговаривая ἀνάθεμα τον, «будь он проклят». Без сомнения, говорит Шмидт (стр. 373), это бросание камней — символика настоящего избиения камнями, так как этим родом казни как раз принято было наказывать виновных по отношению ко всему обществу, например, изменников, не только в древней Греции, но и в других странах. Символическое избиение камнями и совместное проклятие также встречается, кроме греков, и у других народов, между прочим указано Шмидтом и на один след существования подобного обычая у древних италийских с.109 народов. У нас поэтому явилась мысль, что и миф об избиении камнями Тита Тация вызван подобным символическим обрядом, в старину соблюдавшимся при обычном возобновлении договора между Римом и Лавинием. Таций, по преданию, убивается в наказание за нарушение этого договора. Не придуман ли, спрашиваем, этот рассказ для первого исторического примера обычая, предавать символическому избиению камнями и проклятию воображаемого нарушителя договора, причем этот последний одновременно служил отпустительной или очистительной жертвой? Для ответа мы можем сослаться на аналогию обрядов, соблюдаемых фециалами при скреплении договоров. Старший жрец, pater patratus, сначала читал вслух текст договора, затем обращался с молитвой к Юпитеру, кончая словами: «если римский народ первый с худым замыслом отложится от договора, то в тот день ты, Юпитер, побей римский народ, как я здесь сегодня побью эту свинью» (Лив. 1, 24, 7, tum illo die Iuppiter p. R. sic ferito, ut ego hunc porcum hic hodie feriam). Потом жрец убивал свинью, обычную жертву при скреплении договоров, камнем. Священные камни, употребляемые для этого (lapides silices), сохранялись в храме Юпитера Фереция, то есть, «побивающаго» (от ferire). Юпитер, надеялись, подобно жрецу, убивающему камнем свинью, будет убивать камнями виновных в нарушении договора. Поэтому и камень при скреплении договора служил символом Юпитера (Jupiter Lapis) и этому камню даже приносили присягу. Символическому действию бития камнями римляне придавали столько важности, что по этому установились термины ferire, icere, percutere foedus, то есть, «бить договор». Обрядовое убивание жертвы камнем и в этом случае не миновало археологического объяснения, в науке чуть не установился уже, как несомненный, факт, что употребление камня — остаток каменного века, что совершенно несправедливо. Гораздо проще видеть в этом обряде остаток обычая избиения камнями виновных в нарушении договора. Людей виновных, которых надлежало убивать для примера, по обыкновению заменяли животными. Не сомневаемся, что и воображаемое избиение камнями Тита Тация, нарушившего будто договор, просто сводится к совершению подобного же старинного обряда при ежегодно возобновляемом заключении договора между Римом и Лавинием. По какой причине этиология избрала именно его для первого исторического примера, это трудно понять, за неимением у нас фактических данных относительно с.110 внешней обстановки обряда. По словам Плутарха, вся церемония совершалась близ ворот, называемых им ἡ Φερεντίνη πύλη. Существование таких ворот по единодушному приговору отвергнуто почти всеми современными учеными, на том единственном основании, что porta Ferentina не встречается ни у какого другого писателя. Слово πύλης поэтому замняют или словом ὕλης или πηγῆς, приурочивая таким образом загадочные ворота к lucus Ferentinae или caput aquae Ferentinae у Альбы-Лонги, где происходили собрания латинских союзных городов. Но во-первых, ὕλη никогда, кажется, не обозначает священной рощи, lucus равняется слову ἄλσος. Во-вторых, если должно придавать решающее значение молчанию других авторов, то придется вспомнить, что вся римская литература также молчит о возобновлении лавинского союза в таком, кажется, довольно неподходящем месте, какова албанская местность ad caput Ferentinae. В-третьих, молчание авторов о porta Ferentina ничего в сущности не значит, так как существование и других ворот засвидетельствовано только одним автором. Укажем для примера на porta Piacularis у Феста (стр. 213, Piacularis porta appellatur propter aliqua piacula, quae ibidem fiebant). Очень может быть, что молчание авторов о тех и других воротах объясняется просто тем, что это редкие жреческие или народные имена каких-то ворот, обыкновенно называемых другими именами. В виду того, что у Ferentina совершались καθαρμοί, то есть, piacula, Фестова porta Piacularis может быть тожественна с Ferentina. Вероятно, под ними нужно разуметь одни из авентинских ворот. С Авентина начиналась via Ostiensis, которая вела и в Лавиний; место перед авентинскими воротами (porta Raudusculana?) хорошо подходило к совершению около них обряда, одинаково относившегося к Риму и Лавинию. Заметим для подкрепления достоверности Плутарха, что имя porta Ferentina легко производится от ferire, sc. foedus. Недалеко, может быть, от этих ворот находилось Lauretum с мнимой могилой Тация. Место несчастливого авспиция Рема определялось большим камнем (moles nativa у Овид. Fast. 5, 149), так называемым saxum sacrum (Овид. указ. м. и Циц. p. dom. 53), вероятно служившим знаком для ориентировки авгуров. Подобный же знак, искусственное каменное сооружение, могло считаться могилою Тация, странная форма которой опять могла навести на мысль связать ее с обрядом бросания камней, соблюдаемом при заключении союза с Лавинием.

с.111 6) Имя Titus Tatius подходит к авгурской деятельности. Слово titus в лексиконе Феста производится от tueor56. Лексикограф ссылается на tituli, название солдат (защитники). Можно бы указать и на другое слово titulus, метка, надпись для защиты собственности (ср. нем. Schutzmarke). Со стороны латинской фонетики этимология Феста едва ли встретит противоречия. Из tuit-us (от интенсивного глагола tuitare?) могло произойти titus titius, как например, fio из fuio, или pius из puius. Основное значение глагола tuor, tueor — смотреть, наблюдать, затем — смотреть, присматривать за кем-нибудь, стеречь, защищать. Итак, если производить слово titus от коренного значения глагольной основы, тогда оно означало «смотритель, наблюдатель». Это имя, как нельзя лучше, подобрано к главной обязанности авгуров57.

Большинство биографических данных, которые сохранились в предании о Тите Тации, как, надеемся, видно будет из наших сближений, имеет какое-нибудь отношение в этиологии деятельности авгуров. Без сомнения, эти данные вошли в царскую историю из этиологической легенды жрецов. Образ Тита Тация оказывается похожим на образы Фертора Резия, мифического основателя права фециалов, или на Ромула и Рема, легендарных учредителей двух отделений коллегии луперков. Мы не задумывались бы признать Тита Тация таким же мифическим основателем коллегии авгуров, если бы нас не останавливали некоторые затруднения. В предании учреждение авгурской коллегии с.112 приписывалось не Титу Тацию, а Ромулу или Нуме58. Первое мнение отправлялось от мысли, что ни одно важное государственное дело не могло совершаться без авспиция, следовательно и основание города совершилось auspicato. Поэтому и Ромул и Рем сами считались авгурами, и по одному мнению, не нуждались вследствие этого в коллегии авгуров, которое следовательно основано было Нумой. По мнению же Цицерона, Ромул после основания города считал учреждение авгуров необходимым для государства. Из этого видно, что об основании коллегии авгуров не было, собственно говоря, никакого твердого предания, а историки решали этот вопрос по своим личным соображениям. Тем менее, конечно, мы имеем права, в Тите Тации видеть традиционного или легендарного основателя коллегии авгуров. Второй помехой служит эпитет Tatius, в котором, без сомнения, отражается какое-то особенное отношение к трибе Тациев. К тому же сводится и «сабинское» его царство. Цицерон и Ливий пишут, что первые авгуры брались по одному из трех триб, чем и объясняются Ливием позднейшие числа авгуров, шесть и девять59. Это могло бы навести на мысль, что Titus Tatius, «наблюдатель Тациев» представляет первообраз особых авгуров трибы Тациев. Показания Цицерона и Ливия однако, очень вероятно, только остроумная догадка для объяснения необыкновенного нечетного числа авгуров. В виду этих затруднений необходимо отказаться от мысли сближения Тита Тация с общеримской коллегией авгуров (augures publici populi Romani Quiritium), тем более что предание ему приписывает основание другой жреческой коллегии, sociales Titii.

Товарищество Тициев — одно из самых загадочных явлений в истории римских жречеств. В чем состояли обязанности этих жрецов, об этом в дошедших до нас источниках нет почти никаких сведений. Светоний (Окт. 31) рассказывает, что Август восстановил некоторые давно забытые обряды, которые совершались Тициями в прежние времена. Светоний не сообщает, в чем с.113 заключались эти старые обряды, но отчасти можно угадать от одного известия Тацита60. Тиберий после смерти Августа основал новую sodalitas жрецов, Августалов, ставя им в обязанность заведовать культом Августа и всего царствующего дома, по примеру Ромула, назначавшего особенных жрецов для поклонения умершему царю Тацию. По этой официальной легенде, подготовленной, вероятно, уже Августом при реставрации коллегии Тициев, назначением последней было почитание памяти Тита Тация. Показанием Дионисия61 подтверждается факт ежегодного приношения заупокойных жертв Титу Тацию, к тому же эти жертвы были sacra publica. Кто приносил эти жертвы, Тиции ли или другие sacerdotes publici, не сказано Дионисием. Неверность официального толкования служебных обязанностей Тициев едва ли подлежит сомнению, тем более, что сам же Тацит в другом месте упоминает о совершенно другом назначении коллегии. Цель коллегии по этому другому, нетенденциозному показанию, была заботиться о сохранении сабинских священных учреждений (retinendis Sabinorum sacris)62. К счастью, из одной случайной заметки Варрона63 достаточно полно выясняется настоящий характер загадочной коллегии. Из нее выходит, что Тиции, подобно авгурам, занимались наблюдениями полета птиц (auguria). К этой обязанности их подходит и имя titius, которое, наравне с именем Titus, производится от tueor, или интенсивной формы tuito. Суффикс ius служит знаком действующего лица (nomen agentis), например, gen-ius, lud-ius, soc-ius, luscin-ius. Эти «наблюдатели» были особенным видом авгуров64. Им было поручено сохранение «сабинских» sacra. По с.114 остроумному толкованию Моммзена65, у пригородной общины, так называемой сабинской или Тациевой, некогда были свои отдельные авгуры, свой порядок авспиций (Auspicienordnung). Чтобы не мешать счастливому продолжению этих авспиций, при слиянии общин оставили авгурскую коллегию Тициев, с тем чтобы они заботились о сохранении и возобновлении старых сабинских авспиций и инавгураций. Со временем все более изглаживались, прежние особенности Тациев, и отдельные sacra их со временем теряли свое значение. Так объясняется и странное бездействие коллегии Тициев66.

с.115 Итак, мы полагаем, что Titus Tatius, «наблюдатель Тациев», вымышленный эпоним или легендарный царь-основатель авгуров, только не общеримской коллегии, а особых авгуров Сабинян или Тациев, коллегии Тициев. Весь образ его и имя и деяния придуманы для этиологического объяснения разных имевшихся налицо фактов, относящихся к служебной обстановке авгуров, но не общеримской коллегии, а бывшей отдельной авгурской коллегии пригородного поселения, за которой установилось имя Sodales Titii. Недаром этиологические моменты, из которых составлена короткая биография мнимого царя, более или менее ясно относятся к священным местностям, когда-то лежавшим вне пределов старого города, как то Капитолий, священная дорога и Авентин. К старой жреческой легенде, первому слою предания, прибавилась, вторым слоем, историческая легенда, в которой рисуется картина переселения сабинского царя с его народом в Рим. Соправителем Ромула он сделан, вероятно, потому, что по мнению первого составителя царской истории учреждение трех триб произошло одновременно, на первых порах существования римского государства. Как основание палатинского города по необходимости совершилось inaugurato, а поэтому первого царя и основателя, Ромула, объявили первым римским авгуром, так наоборот, из необходимости особенной инавгурации «сабинского» поселения, при самом же основании, вывели заключение, что основателем пригородного поселения был первый авгур тациев или сабинян, Тит Таций.

ПРИМЕЧАНИЯ
 

1Моммзен Die Tatiuslegende, Hermes т. 21 (1886), стр. 570—584; Низе Hist. Zeitschrift т. 59 (1888), стр. 498—505; Кулаковский, К вопросу о начале Рима, Киев 1888, гл. III: Аборигины и Сабины.
2Солин 10, 2 Моммз.: Palatium aliquamdiu Aborigines habitaveunt, profecti Reate; Fest. p. 331. Sacrani appellati sunt Reate orti, qui ex Septimontio Ligures Siculosque exegerunt.
3Относительно названия второй трибы в наших источниках встречается замечательное разногласие. Если не обратить внимания на разницу суффиксов, то имя трибы дошло до нас в двух различных коренных формах. У Цицерона (De rep. 2, 20, 36), Ливия (1, 13, 8; 1, 36, 2: 10, 6, 7), Проперция (4, 1, 31), Овидия (Fasti 3, 131), далее в лексиконе Феста (Paul. p. 366 Titienses tribus a praenomine Tati regis appellata esse videtur. Titia quoque curia ab eodem rege est dicta; cp. 344 Turmam. 355 Sex vesatles) имеется форма Titienses. У Варрона же (De l. l. 5, 55) во всех рукописях, в том числе и в Laurentianus (F.), читается Tatiensium Ramnium Lucerum, а затем: nominati, ut ait Ennius, Titienses (так F., младшие рукописи tatiens tacienses) ab Tatio, Ramnenses ab Romulo, Luceres, ut Iunius, ab Lucumone. В других местах того же сочинения Варрона (5, 81, 89, 91), рукопись F. дает обычное чтение Titium Titiensium, младшие же держатся засвидетельствованной 5, 55 формы Tatium Tatiensium. Плутарх (Ромул 20), который в других местах пользовался трудами Варрона, своей транскрипцией Τατιήνσης (τοὺς μὲν ἀπὸ Ρωμύλου Ῥαμνήνσης, τοὺς δὲ ἀπὸ Τατίου Τατιήνσης) подтверждает Tatienses, как форму принимаемую Варроном. Та же форма, должно быть, была и у Энния, так как он производил имя трибы a Tatio, а не a Tito или a T. Tatio. Поэтому нельзя не согласиться с Л. Мюллером (Q. Enni reliquiae ann. I fr. LXXIV h.), пишущим у Варрона (L. L. 5, 55): ager Romanus primum divisus in parteis tris — Tatiensium Ramnium Lucerum: nominatei, ut ait Ennius, Tatienses ab Tatio, Ramnenses ab Romulo, Luceres, ut Iunius, ab Lucumone. Мы в своей статье будем держаться формы Tatienses как засвидетельствованной Эннием и Варроном, нашими древнейшими свидетелями. В пользу формы Tatienses, как мы увидим, говорит и древнейшая форма прилагательного — имя Tatius. От него произведено имя прил. Tatiensis, множ. число которого опять сократилось: Taties вместо Tatie(n)ses (ср. Бехтеля Bezzenbergers Beitr. т. 7 стр. 5).
4Fest. p. 119. Lucerenses et Luceres, quae pars tertia populi Romani est distributa a Tatio et Romulo, appellati sunt a Lucero Ardeae rege, qui auxilio fuit Romulo adversus Tatium bellanti.
5Cic. De rep. 2, 8, 14 populumque et suo (Romulus) et Tati nomine et Lucumonis, qui Romuli socius Sabino proelio occiderat, in tribus tres curiasque triginta descripserat.
6Serv. ad Aen. 5, 560; Varro tamen dicit Romulum dimicantem contra T. Tatium a Lucumonibus, hoc est Tuscis, auxilia postulasse, unde quidam venit cum exercitu, cui recepto iam Tatio pars urbis est data; a quo in urbe Tuscus dictus est vicus; — ergo a Lucumone Luceres dicti sunt.
7Для полного опровержения Варрона было бы важно выяснить, откуда взялось имя Lucumo, или, другими словами, что возбудило римского ученого, впервые задавшегося вопросом о происхождении люцеров, придать имени эпонима люцеров форму Lucumo, а не Lucerus, что гораздо ближе подходило к названию трибы. Слово Lucu-mo, если оно было латинское — ничто не мешает также и этрусское слово lucumo признать одним из многих слов, заимствованных этрусками у италийцев — имеет тот же суффикс, как например salmo temo pulmo termo. У Тарквиния Приска, как известно, было два имени, Lucumo и Lucius. По мнению некоторых древних авторов, одно имя только видоизменение другого (Cic. De rep. 2, 20, 35 Lucius Tarquinius — sic suum nomen ex etrusco nomine inflexerat. Дион. Алик. 3, 48 Λεύκιον ἀντὶ Λοκόμωνος τίθεται τὸ κοινὸν ὄνομα. Auct. de praenom. p. 745, 10 Kempf: Lucii — ut quidam arbitrantur, a Lucumonibus etruscis). Несмотря на неодинаковое количество гласного, довольно вероятно, что в самом деле Lucumo и Lucius выражали одно и то же. Также, думаем, возможно, что помимо формы Luceres в старину употреблялись варианты с другими суффиксами. У Павла (Epit. Festi p. 120) читаем: Lucomedi a duce suo Lucumo dicti, qui postea Lucereses sunt dicti (ср. Проперция 5, 2, 51 Tempore, quo sociis venit Lycomedius armis; 5, 1, 29 prima galeritus posuit Praetoria Lycmon — Hinc — Luceresque coloni). Если слова Павла a duce suo Lucumo dicti не испорчены из Lucumone dicti или Lucomedio dicti, то у нас будут три формы эпонима: Lucerus, оттуда Lucereses Luceres, Lucomedius соответственно имени трибы Lucomedii, и, наконец, Lucumus или Lucumo. Что касается Lucomedii, то мы считаем эту форму чисто латинской, не смотря на греческий вид ее (см. Lycomedius у Проперция), напоминающий Λυκομήδης Λυκομῆδαι. Суффикс edius служит для производства дериватов имен, как например Pappedius Popedius Attiedius Appedius Mammedia Titedius от Attius Titus и т. д. Так же, кажется, Lucumedius произведено от Lucumus. Мы предполагаем, что этого Lucumus авторы превратили в Lucumo, чтобы придать более вероятности мнимому происхождению третьей трибы из Этрурии, а Lucumonibus etruscis. Таким же образом, изменением суффикса, приближено к этрусскому языку имя Caeles Vibenna, которое во всех рукописях Варрона (L. L. 5, 46), между прочим и в флорентийской F, написано Vibennus (ср. лат. Sisennus Spurinus Aulinus, этр. Sisenna Spurinna Aulinna). Итак, рядом с формами имени трибы Lucereses (эпоним Lucerus) и Lucomedii (эпоним Lucumedius) она, вероятно, называлась также и Lucumi (эпоним Lucumus или Lucumo).
8Caelius mons a Caele Vibenno, Tusco duce nobili, qui cum sua manu dicitur Romulo venisse auxilio contra Tatium regem. hinc post Caelis obitum quod nimis munita loca tenerent neque sine suspicione essent, deducti dicuntur in planum. Цитата Сервия из Варрона приведена выше, стр. 72, примеч. 3.
9Плут. Ром. 20 ὠνόμασαν — Λουκερήνσης διὰ τὸ ἄλσος, εἰς ὅ πολλοὶ κατάφυγόντες, ἀσυλίας δεδομένης, τοῦ πολιτεύματος μετέσχον· τὰ δ᾿ ἄλση λούκους ὀνομάζουσιν. Schol. Cic. Verr. p. 159, Luceres a luco, quem asylum vocaverat Romulus, Schol. Pers. 1, 20; Auct. orig. gentis Rom. 12 a luci communione Luceres appellavit. С этой этимологией согласился и Швеглер R. G. 1, 590.
10Tac. Ann. 4, 65 hand fuerit absurdum tradere montem eum Querquetulanum cognomento fuisse, quod talis silvae frequens fecundusque erat, mox Caelium appellitatum a Caele Vibenna.
11Rhein. Mus. N. F. 18, 447.
12Это своеобразное деление, вероятно, основано на соображениях этимологической правильности. Если mons Caelius была названа от имени Caeles, то второе имя Vibenna должно было показаться лишним и нарушало только правильность производства. С другой стороны желательно было иметь двух основателей, Целийского поселка и этрусского квартала, основание которых Веррий Флакк, кажется, считал одновременным, в противоположность Варрону, по мнению которого этруски Целия впоследствии были переведены в Tuscus vicus.
13См. Кулаковского: К вопросу о начале Рима, стр. 113.
14Оба противоположных друг другу мнения, кажется, были известны Дионисию Галикарнасскому. Он старается выйти из затруднения путем компромисса. Поэтому он относительно происхождения третьей трибы осторожно признает производство имени mons Caelius от Καίλιος, то есть Целеса Вибенны (2, 36), не отвергая однако и существования Лукумона (2, 37). Албанцы наконец, по его рассказу, поселились не на Целии, а были расселены по всем частям города (3, 31), хотя с другой стороны признается, что эта гора была присоединена к городу Туллом Гостилием, переселившим албанцев (3, 1).
15Chron. pasch. 1, 204 Bonn. Malalas 1, 171 Bonn. Suidas s. v. Καπιτώλιον.
16Кедр. 1, 238 Bonn, Малала 1, 169 сл. Excerpta barb. p. 199.
17Установленное нами по догадке значение термина Alba, думаем, подходит и к Альбе Лонге, что является некоторого рода поверкою высказанного выше мнения. Ливий (5, 15, 2 lacus in Albano nemore) и Цицерон (pro Milone 31, 85 luci Albani) свидетельствуют об албанских рощах и лесе. Ссылаемся далее на авторитетное показание Рудорфа (Gromatische Institutionen в Die Schriften der römisclien Feldmesser 2, 259 сл.) В древнейшие времена, говорит он, дремучие леса составляли границы нескольких народов или общин, поэтому и Сильван древнейший бог границ (tutor finium). Место, где сходились границы трех, четырех или более областей (compitum, confinium), имело особенную важность. При ежегодных обходах границ здесь встречались представители соседних государств и сопровождавший их народ, происходили общее жертвоприношение и жертвенный пир. Для помещения такой массы народа расчищали лес (nemus). Кроме того, для животных, назначаемых к приношению в жертву, требовалось пастбище. Расчищенная площадь, служившая сборищем людей во время празднеств, называлась lucus. Такие священные luci со временем делались местами для совещания (conciliabula) об общих делах соседних общин; они служили также для хранения (depositoria) общей военной добычи. Таким образом, подобные священные расчищенные места (luci) делались центрами союзов. По свидетельству Катона (fr. 58 Peter), например, священная росчисть Дианы г. арицийском лесу (lucus Dianius in nemore Aricino) была центром одного союза восьми латинских городов. Не требуется, думаем, после этого многих слов для того, чтоб прийти к убеждению, что священное место, называемое Alba Longa, служившее союзным центром латинских городов, во всех отношениях соответствовало указанным только что условиям. Развитие ее из священной росчисти, так сказать, пред нашими глазами. Для большого числа союзников и собирающейся к празднествам толпы требовалось расчистить особенно большую площадь, оттуда и название Alba Longa, то есть, широкая росчисть.
18Serv. ad Aen. 10, 202 Mantua tres habuit populi tribus, quae et in quaternas curias dividebantur.
19В этом смысле О. Мюллером и Дееке толкуются слова Варрона (De l. l. 5, 55) sed omnes haec vocabula (sc. Tatienses Ramnenses Luceres) tusca, ut Volnius, qui tragoedias tuscas scripsit, dicebat. Разгадать, на чем основывалось рассуждение Вольния, конечно невозможно. Может быть, он и просто имел в виду какую-нибудь этимологию, которая, как большинство этимологий латинских слов из чужих языков, например, греческого, основана на каком-нибудь созвучии. Впрочем, этрусский язык, кажется, изобиловал словами, заимствованными из языков покоренных италийских племен. Во всяком случае неопределенное и голословное показание Вольния не может мешать нам в именах римских триб видеть старинные латинские слова. Такого мнения, между прочим, и Швеглер (R. G. 1, 500).
20См. Моммзена Röm. Staatsrecht 3, 114 сл.
21Моммзен (R. Staatsr. 3, 95).
22Швеглер (R. G. 1, 736): Новое деление примыкало к старому. Палатинская триба соответствовала старой трибе рамнов, коллинская — тициям, субурская, главную часть которой составлял Целий, люцерам. Прибавилась только вновь приставшая к городу часть, эсквилинская.
23Die älteste Gliederung Roms, в Eranos Vindobonensis, Wien 1893, стр. 345 сл.
24Historische Zeitschrift N. F. 23 (1888). стр. 500 (не указано Борманом); Müllers Handbuch d. Altertumswiss. 3, 585.
25Ср. определение Веррия Флакка у Геллия 18, 7, 5 tribus et curias dici et pro loco et pro iure et pro hominibus. Моммзен (St.-R. 3, 96) говорит: die beiden römischen Tribusordnungen, die wir kennen, beruhen gleichmässig auf der Bodentheilung.
26Встречаются следующие варианты имени: ῞Υλλοι, Ὑλλήεις Ὑλῆες Ὑλλεῖς Ὑλλειοι Общая основа их ὕλλη, то есть σύλϝη = silva, причем λϝ путем правильной ассимиляции перешло в λλ, и в форме ὕ̄λη удвоение согласного заменено протяжением гласного.
27Такой смысл О. Мюллер (Die Dorier 1, 105 ср. 2, 71) придает стихам «Илиады» (В 655) οἳ Ῥόδον ἀμφινέμοντο διὰ τρἰχα κοσμηθέντες Λίνδον Ἰηλυσόν τε καὶ ἀργινόεντα Κάμειρον. Одна часть города Аргоса называлась τὸ Παμφυλιακόν (Плут. π. ἀρετ. γυν. 4). Δύμη, по показанию Исихия, ἐν Σπάρτὴ φυλή καὶ τόπος.
28H. Ridgeway, The Homeric Land-System (Journ. of Hellenic Studies 6, 319—339).
29См. статью Ф. Г. Мищенка, Общность имуществ на Липарских островах: Журнал Министерства Народного Просвещения. 1891, ноябрь.
30Доказательством служит существование трех фил в родосской колонии Акраганте (C. I. G. 5491).
31Παμφυλία, как известно, имя страны на южном побережье Малой Азии, с очень древних времен заселенная греческими колонистами. Из имени страны мы заключаем, что она в старину составляла одну обширную общину, несмотря на существование в ней нескольких городов. Указываем для аналогии на громадную общину уральских казаков, основанную в XVI веке русскими выходцами из московской области. Вся земля на пространстве 700—800 квадратных верст состоит здесь в нераздельном владении и пользовании населения в 50 000 человек. Подобную же общину составляли еще не в очень давнее время донские казаки. В связи с памфильцами, по-видимому, находились и кипрские греки, на что указывает родство их наречия с памфильским. Остров звали Κύπρος (ср. скр. anu-cuc, стремиться к чему душою, лат. cupio и Κύπρις, имя богини любви и вожделения) и Μηιονίς (от μαίομαι желать) и Σφηκία (от осн. σφη, svē свой, см. скр. svāka собственник, собственность). В противоположность к общей земле (παμφυλία), на острове предоставлялось присвоить землю «по желанию».
32Сергеевич, Русские юридические древности, 1. 220.
33Сергеевич, 1, 222.
34Очерк истории сельской общины на севере России, П. А. Соколовского. стр. 165.
35Не желая слишком уклониться от своего предмета, мы не будем распространять здесь своего исследования также и на ионийские филы. Довольствуемся несколькими намеками. Ионийская система совпадает с дорийской, с той только разницей, что прибавлена одна фила Ὅπλητες. Обыкновенное толкование (=ὁπλὶται) заставляет предполагать, что эта фила пред другими пользовалась преимуществом полного вооружения. Из всех списков однако явствует, что Ὅπλητες занимали последнее место, а следовательно трем старшим филам как младшая уступали чином. Слово ὅ-πλητες составлено из ὁ — (см. ὅ-πατρος) и πέλω (жить). Выражение Ὅπλητες (живущие вместе) относилось, думаем, к городскому общежитию в противоположность к разбросанным поселкам и дворам сельских фил. Происхождение у ионян особенной городской филы свидетельствует о том, что городская жизнь у ионян достигла более скорого и полного развития, чем у дорян. В Аттике области отдельных местных фил, вероятно, отчасти совпадали с димами. Территориальные и коммунальные единицы, состоящие из трех или, после возникновения общего центра, из четырех фил в Аттике соответствовали союзам трех или четырех димов. Из четырех димов состояла и городская область Афин. Один из них Κυδαθηναῖοι, как известно, заключал в себе древнюю πόλις или ἀκρόπολις. К одной городской филе в Ионии часто прибавлялось еще до трех-четырех новых, из населения присоединившихся к главному городу областных городов.
36Моммзен, Röm. Staatsrecht 3, 6. Формула P. R. Q. объясняется Моммзеном иначе, чем у нас: Quirites прибавлены к P. R. только для специализации одного и того же понятия. Против этого объяснения однако говорит другая формула, обозначающая совокупность римской общины: populus et plebs или populus plebesque; здесь, кажется, нельзя сомневаться в том, что pop. Rom. старая патрицианская община, из соединения которой с плебеями состоял весь народ. Моммзен постарался умалить доказательность второй формулы, прибегая к таким казуистическими толкованиям, которых нельзя не назвать натянутыми (R. G. 1, 308).
37Для определения квиритского права, как известно, особенно важно, как судить о даровании особенного ius Quiritium латинам в период императоров. Перегринам даруется не ius Q., а civitas (Plin. ad Trai. 5, 11), из чего можно заключить о какой-то особенности квиритского права. Всего вероятнее, под латинами должно разуметь так называемых Latini Iuniani, не пользующихся правом собственности, которое заключалось именно в ius Q. С другой стороны юристы, Ульпиан и Гай, под ius Q. разумеют civitas Romana.
38См. Моммзена, Die Tatiuslegende, стр. 572.
39См. Моммзена, стр. 577.
401, 33, 2 circa Palatinum sedem veterum Romanorum.
41За родство двух имен особенно стоит Моммзен (R. G. 1, 43). Различие гласной в Ramnes и Romani, говорит он, не препятствует их сближению; то же самое изменение гласной замечается еще в примерах pars portio, farreum horreum, Fabii Fovii, vacuus vocivus. Относительно этимологии слова Roma я, после нового пересмотра вопроса, более не придерживаюсь предлагаемого мною в другом месте производства (Zur röm. Königsgesch. стр. 43).
42У Дионисия 2, 65 Roma quadrata ἡ τετράγωνος Ῥώμη употребляется еще в другом смысле. Померий Ромула имел форму неправильного четырехугольника, поэтому у Дионисия город Ромула назван четырехугольным Римом. Этим, само собою, нисколько не умаляется достоверность Фестова показания, ничего общего не имеющего с другою Roma quadrata. Иордан (Topogr. 1, 1, 168) без всякого основания презрительно отзывается о драгоценных словах Феста, очевидно только потому, что он не понял их.
43Festi epit. p. 10 Romae mons Quirinalis Agonus (?) et Collina porta Agonensis. Квиринальские салии (Salii Collini) называли себя также Salii Agonenses (Варр. De l. l. 6, 14). Считаем возможным, что название collis Quirinalis только приурочено народной этимологией к богу Quirinus, храм которого находился на холме. Так как часто перепутывались звуки k и q, то Quirinalis может быть в родстве с корнем cer-, от которого происходят Ceres и silicernium (ср. Фика V. W. 1, 422 ker kere — кормить: κορέννυμι, лит. szeriù кормлю, paszaras корм, szèrmenys похоронный обед = silicernium). Не того же ли происхождения Iocus Ceroliensis и Carinae?
44Представляя себе, по догадке, картину древнейших земельных порядков Рима, оставления свободной неразмежованной общей земли, служившей пастбищем, а потом захватываемой незаконным образом частными лицами, мы еще не знали, что эта же картина рисуется с натуры в ветеранских колониях Фронтином (De controversiis agrorum pag. 18 Lachm.). Приводим его описание: relicta sunt et multa loca quae veteranis data non sunt. haec variis appellationibus per regiones nominantur; in Etruria communalia vocantur, quibusdam provinciis pro indiviso, haec pascua multi per inpotentiam invaserunt et colunt: et de eorum proprietate solet ius ordinarium moveri, non sine interventu mensurarum, quoniam demonstrandum est quatenus sit adsignatus ager.
45Присоединяемся к мнению Моммзена (R. St.-R. 3, 5) о близком родстве слов Quirites и curia. Не думаем однако, что прямое производство первого от второго верно. По примеру Корссена производим и curia и Quirites от предлога cum (co-cu) и основы ves обитать, жить.
46Первый вариант встречаем у Дионисия 2, 51, второй у Ливия 1, 14 и Плутарха (Ром. 23). Оба варианта согласны в том, что виновниками были родичи Тация и разбойники.
47На той же почве возник и образ Метия Курция, предводителя сабинян. Metius Curtius — это тот qui metas curtat «сократитель конечных столбов», то есть, пределов неразмежованной общинной земли. Этот первообраз «Сабинян», захватывавших пустопорожнюю землю римскую, в исторической легенде по созвучию соединен с lacus Curtius, являясь эпонимом последнего. На самом же деле Curtius в имени lacus Curtius сравнительная степень имени прилагательного curtus, древнелатинская форма вместо curtior. Он сократился из большого болота, когда-то находившегося на месте форума (ср. Беккера R. A. 1, 283).
48Солин, стр. 10 изд. Моммзена: ceteros reges quibus locis habitaverunt dicemus. Tatius in arce, ubi nunc aedes est Junonis Monetae. Преллер (R. M. 2, 352) выражается так: T. Tatius wohnt als sabinischer Priesterkönig und Augur auf der Arx.
49Fest. p. 18 Auguraculum appellabant antiqui, quam nos arcem dicimus, quod ibi augures publice auspicarentur. Ст. Марквардта R. St.—V. 3, 399.
50Симмах, Epist. 10, 28 (55), см. Преллера R. Myth. 2, 234.
51Варрон, De l. l. 5, 46 hinc oritur caput sacrae viae ab Streniae sacello, quae pertinet in arcem, qua sacra quotquot mensibus feruntur in arcem et per quam augures ex arce profecti solent inaugurare.
52Ливий 1, 55 ср. Варрон De l. l. 5, 74. Дион. 2, 50.
53Рудорф, D. Röm. Feldmesser 2, 320; Ниссен, Templum, стр. 8; Марквардт R. St.-V. 3, 408.
54Ascon, in Cic. Scaur, p. 18 K.-Sch. Об этом месте Швеглер (R. G. 1, 318) и Марквардт (R. St.-V. 3, 252).
55Швеглер R. G. 1, 516.
56Festi epit. p. 305. Tituli milites appellantur quasi tutuli, quod patriam tuerentur, unde Titi praenomen ortum est.
57К наблюдениям авгуров применяется глагол tueor Варроном (De l. l. 7, 7) quaqua tuiti erant oculi, a tuendo primo templum dictum; quocirca coelum qua tuimur dictum templum. Для полноты приводим несколько других попыток объяснения имени Titus Tatius. Ваничек (Gr.-Lat. Etym. Wörterbuch 1, 281) производит его от tata «татя» T. Tatius, по его переводу der väterliche Titus d. i. Titus, der Vater, Ahn der Tities. И. В. Нетушил (Записки Харьковского университета 1893, кн. 1, стр. 18) переводит titus «уважаемый», очевидно думая о греческом τίω τἰνω ἄντιτος и т. п. Это сближение однако решительно невозможно по причине фонетики. Τίω происходит от индоевропейского qeio (ср. санскритское cay). Переход звука q в t, свойственный греческому языку, в латинском без примера (ср. τις, τέτταρες, τελέθω и quis quattuor, colo). Если потребуется греческая аналогия, укажем на слово τιτᾶνες (из τϝιτᾶνες), основное значение которого, вероятно, было «защитники», что следует из выражения τιτᾶνας βοᾶν или καλεῖν в смысле «звать защитников».
58Циц. de rep. 2, 9, 16 Romulus — quod principium rei publicae fuit, urbem condidit auspicato, et omnibus publicis rebus instituendis qui sibi essent in auspiciis ex singulis tribubus singulos cooptavit augures. Лив. 4, 4, 2 pontifices augures Romulo regnante nulli erant, ab Numa Pompilio creati sunt.
59Циц. 2, 9, 16; Лив. 10, 9, 2 ut tres antiquae tribus Ramnes Titienses Luceres suum quaeque augurem habeant, aut, si pluribus sit opus, pari inter se numero sacerdotes multiplicent.
60Hist. 2, 95 Augustales — quod sacerdotium, ut Romulus Tatio regi, ita Caesar Tiberius Iuliae genti sacravit.
61Дионисий, 2, 52 θάπτεται δὲ εἰς Ῥὡμην κομισθεὶς ἐντίμῳ ταφῇ καὶ χοὰς αὐτῷ καθ᾿ ἕκαστὸν ἐνιαυτόν ἡ πόλις ἐντελεῖ δημοσίας.
62Tacit. Ann. 1, 54 Idem annus novas caerimonias accepit addito sodalium Augustalium sacerdotio, ut quondam T. Tatius retinendis Sabinorum sacris sodales Titios instituerat.
63De l. l. 5, 88 Sodales Titii dicti… quas in auguriis certis observare solent. Пропущенные в рукописях слова дополняются обыкновенно, по догадке Помпония Лэта: ab titiis avibus, по предложению же Шпенгеля ab avibus titiantibus, то есть, Титии названы по чирикающим птицам, которых имеют обыкновение наблюдать при известных авгуриях.
64Преллер (R. M. 1, 352): auch die Sodales Titii bezogen sich speciell auf das Augurenwesen.
65Римские авторы под Sabinorum sacra понимали культ двенадцати божеств, перечисляемых Варроном (De l. l. 5, 74) с ссылкой на annales, вероятно Энния, затем Дионисием (2, 50) и блаженным Августином (Civ. D. 4, 23). В этом списке не встречаются некоторые из важнейших божеств сабинян, известные по другим источникам, например, Санк, Минерва и Ферония. Зато в списке есть такие божества, которые, без сомнения, издревле чтились латинами, например, Сатурн, Опс и Диана, и которых, следовательно, вовсе не нужно было вводить от сабинян (ср. Швеглера R. G. 1, 249 и Моммзена R. G. 1, 55). Сабинское происхождение двенадцати божеств поэтому становится крайне сомнительным. Оно, вероятно, только выведено заключением из мнимой сабинской национальности Тита Тация, которому по подлинному преданию, должно быть, приписывалось основание этих двенадцати культов. О характере поклонения этим божествам, по-видимому, не имелось никаких твердых данных. Ливий (I 55) говорит о настоящих храмах (fana sacellaque), основанных на Капитолии Тацием и уничтоженных затем Тарквинием; Варрон, а кажется и Дионисий, довольствуются предположением двенадцати жертвенников (arae, βωμοί). Но на самом деле, вероятно, ни храмов, ни жертвенников никогда не было, а рассказ Ливия вымышлен для того, чтобы объяснить факт поклонения на Капитолии одному только Термину, а не остальным. Предание о культе двенадцати божеств, учрежденном Титом Тацием, не могло, конечно, быть выдумано без известного основания. Сочетание «сабинских» божеств напоминает собою подобные сочетания, принятые в так называемых precationes. У Цицерона (De r. p. 3, 20, 52) и Феста (p. 161 Marspedis) цитуются две такие augurum precationes, а Сервий (Ad. Aen. 12, 176 precatio autem maxima est, cum plures deos quam in ceteris partibus auguriorum precantur, eventusque rei bonae poscitur) упоминает еще об одной precatio maxima авгуров, которая, вероятно, произносилась при так называемом augurium Salutis (Марквардт R. St.-V. 3, 407). Augurium Salutis, как известно, совершалось и ежегодно, и в особенных случаях, например до данному в сражении обету полководца (Марквардт, 3, 377). Не случайно, может быть, и Тит Таций, по преданию, основал культ двенадцати божеств по обету, данному во время сражения. Считаем возможным высказать догадку, что божества Тита Тация извлечены из одной авгурской precatio, — думаем, авгуров-тициев.
66Die Tatiuslegende, стр. 583.

Ромул
 

https://www.gumer.info/bibliotek_Buk...ry/botv/10.php

VIII в. до н.э.
Столица современной Италии Рим — очень старый город, его прошлое теряется в глубине веков. История в древние, времена была больше искусством, чем наукой. Подлинные сведения подменялись различными легендами, в которых вымысел причудливо переплетался с достоверными историческими событиями далекого прошлого.

Среди многих легенд, которыми пытались объяснить происхождение города и его название, постепенно выделилась одна. Она связала возникновение города с именем Ромула. Легенду эту знал каждый школьник в Древнем Риме.

Когда погибла Троя, часть ее защитников спаслись, увезя с собой сокровища родного города. Во главе троянцев стоял герой Эней. Долго носились корабли беглецов по морю. Наконец ветер пригнал их к берегу. Перед ними была широкая, впадающая в море река, берега которой густо поросли деревьями и кустарником. Яркое солнце освещало равнину. Голубое небо отражалось в водах реки и прибрежных озер. Это' был берег Италии, и местность называлась Лаций. Беглецы решили поселиться здесь. Впоследствии на берегу одного из небольших озер возник город Альба-Лонга. В нем правили потомки Энея.

Прошло много лет. Один из царей Альба-Лонги, умирая, призвал двух своих сыновей — Нумитора и Амулия и сказал им: «Пусть каждый выберет себе что пожелает. Один пусть возьмет корону и власть, другой — все мое богатство».

Нумитор, выбрав корону, стал царем Альба-Лонги. Коварный Амулий взял себе золото; решив, что оно поможет ему добиться власти. С помощью заговора Амулий сверг своего брата с трона и стал повелителем города. Как всякий человек, пришедший к власти нечестным путем, Амулий страшился возмездия. У Нумитора была дочь Рея Сильвия. Амулий боялся, что у нее родятся дети, которые смогут отомстить ему за своего деда. Чтобы предупредить это, он назначил Рею Сильвию жрицей богини домашнего очага Весты. Жрицы этой богини — весталки — обязаны были дать обет безбрачия. За нарушение обета им грозила смерть.

Амулий успокоился, зная теперь, что у Нумитора не будет внуков — его законных наследников. Однако вскоре царю донесли, что Рея Сильвия родила) двух мальчиков. Рассказывали, что их отцом был сам бог войны Марс.

Амулий был разгневан и испуган. Он приказал казнить Рею Сильвию, но за нее заступилась дочь Амулия. Она умоляла отца отменить жестокий приговор. Амулий внял мольбе дочери и отменил, казнь, повелев заточить Рею Сильвию в темницу навечно. Но детей царь не пощадил: он вызвал доверенного слугу и приказал ему бросить новорожденных в реку Тибр. Слуга взял младенцев, положил их в деревянное корыто и понес к реке; Он спустился к воде, но побоялся волн и бурного, стремительного течения и оставил корыто на краю берега. Раб полагал, что волна подхватит корыто, унесет его и близнецы утонут.

Вода в реке быстро прибывала, и волна подхватила корыто, но течение вынесло деревянную колыбель на тихое место, где она и застряла в корнях большого дерева.

В это время пастух Фаустул, пасший у реки царское стадо, увидел внизу, у воды корыто с двумя младенцами. Он заметил также и волчицу, которая подошла к этому месту, чтобы напиться. Пастух хотел броситься на помощь, так как подумал, что зверь сожрет детей, но остановился, пораженный необыкновенным зрелищем. Он увидел, что волчица, подойдя к детям, ласково их облизала и стала кормить своим молоком. Затем прилетел дятел и принес в клюве пищу. Когда волчица ушла и дятел улетел, Фаустул спустился к реке, взял деревянное корыто с детьми и у нее к себе домой. Он назвал одного мальчика Рому-лом, другого — Ремом. С тех пор братья жили и воспитывались у пастуха Фаустула и его жены Акки Ларенции.

Ромул и Рем выросли сильными, высокими юношами: они быстро бегали, прекрасно владели мечом и копьем, стали смелыми воинами и охотниками. Их уважали и любили за то, что они помогали бедным людям и защищали слабых от разбойников, которых тогда много бродило в лесах. О Ромуле и Реме разнеслась добрая слава, и к ним стали приходить нищие крестьяне и даже беглые рабы.

Смелость и независимость юношей, рост их отряда обеспокоили царя Амулия, и он приказал схватить братьев.

Однажды, когда Рем шел с несколькими товарищами, на него напали царские воины и схватили его. Рема привели к Амулию и сказали: «Вот, царь, один из тех, кого ты велел схватить. Мы взяли его на пастбищах Нумитора, твоего брата».

Амулий приказал выдать Рема для суда Нумитрру. Хитрый Амулий решил, что люди станут меньше обвинять его в том, что он отнял все права у своего брата.

Нумитор взволнованно глядел на стройного юношу, стоявшего перед ним. «Кто ты и откуда?» — ласковым голосом спросил Нумитор.

Рем смело ответил: «Я ничего от тебя не скрою. Я вижу, что ты более достоин быть царем, чем Амулий. Прежде чем решить судьбу пленника, ты желаешь его выслушать. Амулий расправляется без суда. Я — Рем, брат Ромула. Мы всегда считали себя детьми царских слуг Фаустула и Акки Ларенции. Но говорят, что наше рождение окутано тайной. Поразительные вещи слышал я о нашем детстве. Дикие звери и птицы кормили нас: волчица поила нас своим молоком, дятел носил нам в клюве кусочки пищи, когда мы лежали в корыте на берегу большой реки. Это корыто и теперь цело. На его медных скрепах — какие-то старые письмена».

Нумитор стал догадываться, что перед ним его внук, один из сыновей Реи Сильвии, которая все еще томилась в темнице. Он продолжал расспрашивать Рема, ища подтверждения своей догадке.

А в это время Фаустул, призвав Ромула, рассказал ему правду о его происхождении. Пастух и прежде намекал о загадочном появлении братьев, но сейчас, когда Рем был схвачен, считал, что больше ничего скрывать не надо.

Фаустул умолял Ромула помочь выручить Рема, а сам поспешил во дворец. Он взял с собой корыто, которое некогда служило колыбелью Ромулу и Рему. У городских ворот стража остановила Фаустула. У пастуха спросили: «Зачем ты идешь в город? Что несешь с собой?»

Ответы Фаустула показались подозрительными, и его заставили распахнуть плащ. Увидев старое корыто, которое старик так усердно прятал, стража засмеялась и. хотела его пропустить. Услышав смех, подошел один из царских слуг. Это был тот, который когда-то по приказу царя Амулия отнес к реке детей Реи' Сильвии. Он сразу же узнал корыто, приказал схватить Фаустула и отправить во дворец к Амулию.

Царь был испуган: «Неужели внуки Нумитора живы?»

Фаустула подвергли мучительным пыткам. Под плетьми палача он сознался, что дети живы, но не сказал, где они находятся. «Они пасут стада далеко от Альба-Лонги»,— прошептал он запекшимися от крови губами.

«А зачем ты шел сюда? — грозно спросил Амулий.— Зачем нес это корыто?» «Я нес его Рее Сильвии, матери детей,—со стоном ответил старик.— Она много раз просила, чтобы ей принесли эту колыбель: матери так хочется взглянуть на нее, потрогать руками...»

В это время царю донесли, что какие-то вооруженные люди ворвались в город и движутся к дворцу. Это подоспел Ромул. Он привел с собой на выручку брата немалые силы, разбив их на отряды по 100 человек в каждом. К Ромулу присоединились многие жители Альба-Лонги, ненавидевшие тирана Амулия, а также и Рем, в котором старый Нумитор признал своего внука.

Амулий растерялся: как затравленный зверь метался он по дворцу, не зная, что предпринять, как спасти свою жизнь.

Вскоре дворец был окружен, его немногочисленные защитники перебиты. Люди Ромула и Рема ворвались внутрь. Амулий был убит.

Ромул и Рем провозгласили своего деда Нумитора царем Альба-Лонги, освободили из тюрьмы свою мать Рею Сильвию, окружив ее почетом и уважением.

Нумитор объявил Ромула и Рема своими законными наследниками. Однако братья не захотели оставаться в Альба-Лонге. Вместе с собравшимися вокруг них людьми они решили основать новый город. Ромул и Рем выбрали для него место, куда когда-то были выброшены Тибром и где их вскормила волчица.

Между братьями возник спор о том, где строить город, как его назвать и кто будет в нем править. Ромул выбрал для постройки Палатинский холм. Рем считал, что лучше строить на Авентинском холме. По обычаю, условились решить спор гаданием по полету птиц и таким путем узнать волю богов. Братья сели порознь друг от друга и стали ждать появления вещих птиц. Такими птицами считались коршуны. Вскоре со стороны Рема показались 6 коршунов. Через несколько мгновений мимо Ромула пролетело 12 птиц.

Братья опять начали спорить. Рем утверждал, что преимущество должно быть у того, кому первому явились вещие птицы. Ромул доказывал, что царем должен быть тот, кто увидел вдвое больше коршунов. Рем не соглашался.

Когда Ромул стал копать ров, которым собирался окружить стену будущего города. Рем издевался над работой брата и портил ее. Назревала новая ссора. Насмехаясь, Рем перепрыгнул через ров и был убит. Одни говорят, что удар ему нанес разгневанный Ромул, воскликнув при этом': «Так будет со всяким, кто осмелится переступить стены моего города!» Другие утверждают, что Рема убил один из друзей Ромула. Рассказывают также, что в стычке погибло несколько человек, в том числе и Фаустул, воспитатель братьев.

Похоронив Рема, Ромул принялся за постройку города. В то время строительство сопровождалось различными обрядами. Прежде всего вырыли большую яму, куда сложили полезные для человека плоды и хлебные злаки. Затем каждый бросил в яму горсть земли, принесенную из тех мест, откуда он родом. Это символически выражало единство всех пришельцев, будущих граждан города. Яма — ее назвали «мундус» — стала центром города.

Затем Ромул запряг в плуг быка и корову и пропахал глубокую борозду: здесь должна была вырасти городская стена. В тех местах, где пахарь приподнимал плуг, в борозде образовывались разрывы,—8так намечались будущие ворота. После совершения обряда стена считалась священной. Город был назван именем своего основателя, и Ромул стал его царем.

Новый город всячески стремился увеличить число своих жителей. Поэтому там при первых выстроенных храмах создали убежища, считавшиеся священными и неприкосновенными. Здесь находили защиту беглые рабы, несостоятельные должники и всякий ищущий безопасного пристанища. Рим принимал изгнанников и пришельцев, откуда бы они ни приходили. Их прошлым никто не интересовался. Население Рима и сам город стали быстро разрастаться.

Римские ученые уверяли, что они точно высчитали и определили дату основания города. Это событие, по их словам, произошло 21 апреля 753 г. до ц. э. И хотя этот день римляне ежегодно праздновали и называли его днем рождения отечества, конечно, весь рассказ об основании Рима — легенда, да и сами Ромул и Рем — мифические личности. Мы знаем, что Рим получил свое название не от Ромула, а что легенда о Ромуле была придумана позднее, чтобы объяснить возникновение и название города.

Такой же легендой был рассказ о дальнейшей жизни и смерти Ромула.

Став царем, Ромул разделил всех, кто мог служить в войске, на отряды. Каждый отряд состоял из 3 тысяч пехотинцев и 300 всадников и назывался легионом. Остальные жители считались простым народом — популюс. Сто лучших граждан были отобраны Ромулом и названы патрициями (латинское слово pater означает «отец»). Собрание патрициев составляло сенат — совет старейшин (от латинского senex — старец).

Находившие убежище в Риме пришлые люди стекались сюда из разных городов. Женщин было мало. Ромул направил посольство к соседним племенам с просьбой разрешить их девушкам выходить замуж за римлян. Но соседи отказались, ответив, что не хотят иметь дело с беглецами и разбойниками.

Тогда Ромул решил действовать хитростью. Он распустил слух, будто на территории Рима найден алтарь, выстроенный неизвестному богу. Его назвали Консом — богом совета. Ромул объявил, что в честь этой находки в Риме будут происходить празднества. Предстоящий праздник привлек множество людей из разных мест. Особенно много пришло народа из соседнего племени сабинян. Они пришли со своими женами и детьми.

Начался праздник. Ромул, одетый в пурпурный плащ, сидел впереди вместе с лучшими людьми Рима. Когда зрители увлеклись состязаниями, Ромул поднялся с места, снял с себя плащ, а затем снова накинул на плечи. Это был условный сигнал. Увидев поданный знак, римские юноши обнажили мечи и с громкими криками кинулись в толпу гостей. Каждый иЗ римлян схватил на руки девушку-сабинянку и унес к себе в дом.

Оскорбленные сабиняне стали готовиться к войне с обидчиками. Вначале они направили послов в Рим с предложением вернуть похищенных девушек, а затем начать переговоры об установлении дружеских и родственных отношений между двумя народами. Но Ромул отклонил эти предложения.

Царь сабинского города Ценины Акрон первым начал военные действия, двинув своих воинов против Рима. Когда оба войска сблизились, полководцы, по старому обычаю, вызвали друг друга на поединок. Ромул был опытен, осторожен, силен и хладнокровен, ценинский же царь — горяч и несдержан. Это его и погубило. Ромул воспользовался растерянностью в стане врага, разбил его войско, занял Цени-ну, а жителей переселил в Рим. Это способствовало росту города.

Ромул захватил и разорил еще несколько сабинских городов, а жителей тайке переселил в Рим.

Некоторое время спустя большое войско сабинян двинулось против римлян. Их предводителем был Тит Таций. Сабиняне близко подошли к Риму, но дальнейшее продвижение им преградил Капитолий — высокий холм, с трех сторон обрывавшийся отвесными скалами. Только с восточной стороны подступы к Капитолию казались более доступными, хотя путь и проходил по заболоченной, топкой долине. На вершине холма были воздвигнуты прочные стены, за которыми укрывались защитники.

Тит Таций понял, что штурмом ему эту цитадель не взять. Но сабинянам помогло предательство: дочь начальника римского гарнизона Тарпея тайно явилась к врагу и предложила Титу Тацию впустить его воинов в крепость.

«За это каждый воин пусть отдаст мне то, что носит на своей левой руке»,— сказала Тарпея, указав на тяжелые золотые браслеты.

Тит Таций с презрением выслушал ее корыстную речь, но, взглянув на неприступные вершины Капитолия, согласился.

Ночью Тарпея отворила одни из ворот крепости врагу. Так, благодаря измене', сабиняне овладели Капитолием.

Предательница потребовала платы. Хотя Тит Таций и вынужден был воспользоваться изменой, но он презирал изменников. Помня об уговоре, он сказал: «Выполните обещание, воины! Отдайте все, что вы носите на левой руке. Не скупитесь. Все отдайте, как это делаю я>. С этими словами Тит Таций снял золотой браслет и щит с левой руки и бросил их в Тарпею. Все воины последовали его примеру: в предательницу полетели щиты, настолько тяжелые, что под их тяжестью она умерла.

Высокую скалу на Капитолии, у которой погибла изменница Тарпея, впоследствии стали называть Тарпейской скалой (с нее римляне сбрасывали приговоренных к смерти преступников).

Потеряв капитолийские укрепления, римляне надеялись победить врага в открытом сражении. Оно началось в узкой долине, расположенной между Капитолийским и Палатинским холмами. Первыми двинулись вперед сабиняне. Их конница неслась на римлян. Впереди скакал отважный, смелый воин Курций. Неожиданно ноги его лошади погрузились в густую, вязкую глину. Напрасно всадник ударами и криками старался повернуть коня, топь все больше и больше засасывала его. Тогда Курций встал на круп лошади и прыжком достиг твердой почвы, а бедное животное погрузилось в топкое болото, (которое образовалось после недавних дождей. Трясина была незаметна, и только гибель коня Курция предупредила сабинян .'] о подстерегавшей их опасности. Это место долго потом называли озером Курция.

Сабиняне обошли опасное место, и вскоре завязалась кровавая сеча. Под ударами мечей падали убитые и раненые. Потери были велики у той и другой стороны. Ромул бился впереди: его видели там, где было труднее и опаснее. Неожиданно он покачнулся и опустился на одно колено: камень, пущенный из пращи, ранил его в голову. Увидев, что их предводитель ранен, римляне дрогнули и побежали к Па- | латинскому холму, преследуемые сабинянами. Ромул с большим трудом поднялся на ноги. Он пытался остановить бегущих воинов. Ему это удалось. Римляне снова повернулись лицом к врагу, и битва- возобновилась с прежней силой.

Вдруг сражающиеся услыхали крики и плач женщин. С холмов сбегали похищенные некогда римлянами сабинянки. Женщины громко рыдали, волосы их были распущены, многие прижимали к себе детей. Плача, они протягивали детей своим мужьям— римлянам и отцам и братьям — сабинянам, умоляя мужчин прекратить побоище и не оставлять их сиротами или вдовами. «Что дурного сделали мы вам? За что вы приносите нам столько горя? Вы ранее не смогли спасти нас, так зачем же теперь вы отрываете мужей от жен и угрожаете оставить наших детей сиротами?! Наши дети — это ваши внуки. Мы все ведь близкие друг другу люди. Пощадите наших детей и мужей, сабиняне! Пощадите наших братьев и отцов, римляне!..»

Вид женщин и их справедливые упреки заставили обе стороны опустить оружие. Предводители — Ромул и Тит Таций начали переговоры о перемирии. Пока вожди договаривались, женщины подводили своих детей и мужей к отцам и братьям, приносили
еду и питье, оказывали помощь раненым.

Когда между сабинянами и римлянами был заключен мир, оба племени объединились, поселившись в одном городе, который в честь Ромула сохранил название Рим. Граждане Рима стали именоваться квиритами, в честь родного ,города Тита Тация — Куры. Оба вождя должны были царствовать и командовать войском сообща.

Объединившиеся народы заимствовали друг у друга обычаи, участвовали в праздниках, как старых, так и вновь учрежденных. Был введен праздник женщин - матроналии (от латинского matrona — замужняя женщина), в память о том, что женщины положили конец войне между сабинянами и римлянами. Этот день отмечался ежегодно 1 марта.

Справлялся и старый, установленный Ромулом и Ремом праздник в честь бога Луперка, защитника стад от волков (от латинского lupus — волк). Праздник этот назвался «луперкалии» и сопровождался различными обрядами. Жрецы-луперки нарезали из шкур принесенных в жертву животных тонкие ремни. Держа их в руках, жрецы обегали Палатинский холм. Бег они начинали с того места, где, по преданию, Ромула и Рема кормила волчица. Своими ремнями жрецы хлестали встречных. Люди верили, что эти удары приносят счастье и удачу, а женщинам облегчают роды. Ремни назывались «фебруа», а поэтому и месяц, когда праздновали луперкалии, стали называть «фебруарий» — февраль.

Четыре года Ромул и Таций правили вместе. На пятом году случилось несчастье — родичи Тация убили ларентских послов, что считалось тягчайшим преступлением. Ромул потребовал сурово наказать убийц. Однако Таций задерживал исполнение смертного приговора. Тогда родственники убитых, считая Тация виновником того, что правосудие не свершилось и их родные остались неотомщенными, напали на Тация и убили его. Ромул спо
койно отнесся к этому событию и даже не пытался ' расследовать обстоятельства гибели Тация. Ромул устроил своему сопра*вителю торжественные похороны и стал править один.

Ромул вел непрерывные войны с соседними народами, подчиняя их власти Рима.

Как часто бывает со многими правителями, власть которых укрепили постоянные удачи, Ромул возгордился. Он отказался от прежней близости к народу. Он окружил себя приближенными и телохранителями — ликторами. Они шли всегда впереди" царя, держа в руках связки прутьев — фасции, в которые был воткнут топор. (Ликторы исполняли в Древнем Риме приговоры.) Ромул стал носить пышную одежду — красный хитон и плащ с широкой пурпурной каймой. Правил он единолично. Царь, сидя в кресле, разбирал дела, вершил суд, не спрашивая совета у старейшин, чем унижали оскорблял их. Недовольство царем росло, но против могущественного Ромула боялись выступить открыто: внешне все были ему покорны.

Наступил 38-й год царствования Ромула. В один из жарких июньских дней он приказал народу собраться за городской стеной, возле места, которое называлось Козьим болотом. В это время поднялся сильный ветер и разразилась гроза: оглушительно гремел гром, сверкали молнии. Стало темно, как ночью. Испуганные люди бросились в разные стороны. Вскоре гроза прекратилась, небо прояснилось, и все возвратились к Козьему болоту. Но Ромула не было. Царь исчез.

Сенаторы объяснили народу, что Ромул, при блеске молний, вознесся на небо и отныне будет для римлян богом, как раньше был добрым царем. Не все поверили этому. Прошел слух, что сенаторы убили Ромула во время грозы, чтобы избавиться от его все возрастающей власти и вернуть себе прежнее влияние.

В Риме был установлен культ бога Квирина-Ромула, в честь которого на одном из холмов построили храм. Холм после этого стал называться Квиринальским.

Рим во времена царей
 

https://history.wikireading.ru/108328

Возникновение Рима и его древнейшая история недостоверны и темны; но позднейшее время старалось дополнить этот пробел, оно прославило и разукрасило происхождение всемирного города сказанием и поэзией. Основателем Рима считается Ромул, сын богов, которого высшая сила спасла от преследования и опасности для исполнения его великого назначения. Нумитор, царь Альба-Лонги, из племени сильвиев, которых производят от троянца Энея, был низвергнут с престола своим братом Амулием, сын его был убит, а дочь Рея Сильвия сделана весталкой и таким образом осуждена на безбрачие. Но весталка родила от бога Марса близнецов Ромула и Рема, которых тиран велел бросить в Тибр. Волны реки благосклонно пригнали к берегу корзину с обреченными на смерть детьми, волчица вскормила их, а птицы небесные приносили им пищу с гор. Фаустул, царский пастух, нашел мальчиков и вместе со своей женой Аккою Ларенцией воспитал их. Таким образом, царские дети, сыновья богов, выросли как пастухи между пастухами, стали сильными, храбрыми юношами. Узнав историю своего детства, они убили врага своего рода, Амулия, и возвратили трон своему деду, а для себя решились основать город на том месте, где они были когда-то спасены чудесным образом. Но между братьями возник спор о том, кто даст имя новому городу и на каком холме основать его; Рем предложил Авентинский холм, Ромул – Палатинский. Гадания авгуров по полету птиц возвестило волю богов. Двенадцать коршунов, с восхождением солнца пролетевших над Ромулом, решили спор в его пользу. Город был выстроен на Палатинском холме и получил от Ромула, которому боги вручили владычество над ним, название Рома (Рим). Рем был убит своим братом за то, что он, раздосадованный неудачей, насмешливо перескочил через вал и ров, окружавшие город. «Так да будет со всеми, – сказал озлобленный Ромул, – кто после тебя перейдет через мои стены».

Первыми жителями города Рима были окрестные пастухи, товарищи детства Ромула, Для увеличения населения Ромул открыл убежище (asylum) в лесистой долине Капитолийского холма, в том месте, которое впоследствии носило название «между двумя рощами». Туда устремились из соседних народов многие изгнанники, беглецы и бездомные всякого рода. Молодой город вскоре приобрел значительное население, но оно, по-видимому, должно было прекратиться с первым же поколением, потому что граждане не имели жен и соседние народы не желали вступать в брачные союзы (connubium) с собравшимся сбродом. Тогда Ромул пригласил соседних латинян и сабинян в свой город для празднования консуалий, праздника бога Конса, и в то время когда многочисленные гости с их женами и детьми с увлечением смотрели на состязания, римляне, по данному знаку, вдруг похитили присутствовавших девиц и увели их в спои дома.

Отсюда возникла война с родственниками похищенных. Жители Ценины, Крустумериума и Антемн, одни за другими, были легко побеждены; но сабиняне, под предводительством царя своего Тита Тация, при посредстве измены Тарпеи, овладели римской крепостью на Капитолии и сразились с Ромулом в долине между холмами Капитолийским и Палатинским. В разгар боя сабинянки, вышедшие замуж за римлян, бросились между сражавшимися и примирили своих мужей и отцов. Сабиняне поселились на Квиринале и Капитолии и вместе с народом Ромула, жившим на Палатине, образовали одно общее государство. Соединенный народ получил название квиритов. В учрежденный Ромулом сенат (совет старейшин), состоявший из 100 римлян, принято было еще 100 сабинян, и оба царя, Ромул и Таций, управляли вместе. Когда же, спустя шесть лет, Таций был убит в Лавиниуме, правление вновь перешло к одному Ромулу.

Ромул был царь воинственный. Кроме упомянутых уже войн, он счастливо воевал с городом Фиденами, который, благодаря своему положению на левом берегу Тибра, выше Рима, служил для этрусских вейентов главным мостовым укреплением против Лациума. В одном победоносном сражении против вейентов их пало 14 тыс. человек, из которых половина, как говорит предание, была убита Ромулом собственноручно. Молодое государство, при его храбром предводительстве, привело соседей в такой страх, что еще 40 лет после его смерти, во все время правления Нумы, никто не смел нападать на него. По отношению к своему народу Ромул был добр и справедлив, как отец.

После того как он исполнил свое назначение, устроив за свое 37-летнее правление Рим внутри и обезопасив его извне, боги взяли его с земли. В то время когда он производил смотр войску у Козьего болота, отец его Марс спустился с облаков среди бури и ветра и увез его на огненной колеснице на небо, где он с тех пор и живет как бог между богами. Римляне чтили его как своего покровителя и отца под именем Квирина.

Ромул и Рем
 

https://24smi.org/celebrity/53703-romul-i-rem.html

ROMULUS И REMUS

https://trueimages.ru/img/c7/00/03da3a76.png
https://trueimages.ru/img/dd/6b/6630d976.png
https://trueimages.ru/img/ea/60/8a84e976.png
Пастух Фаустул находит Ромула и Рема
https://trueimages.ru/img/35/03/e0c41a76.png
Капитолийская волчица кормящая Ромула и Рема
https://trueimages.ru/img/9d/88/1cdd4a76.png
Пастух Фаустул находит Ромула и Рема
https://24smi.org/public/media/resiz...ula-i-rema.jpg
https://trueimages.ru/img/9c/29/d6128a76.png
Ромул и Рем считают птиц
https://trueimages.ru/img/3d/08/fcd29a76.png
Беллона и Ромул с Ремом
https://trueimages.ru/img/e1/d8/8b2caa76.png
Бог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и Рема
https://trueimages.ru/img/fa/40/0adeca76.png
Бог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и Рема
https://trueimages.ru/img/f6/71/6712ea76.png
Бог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и Рема
https://trueimages.ru/img/72/bc/da9ffa76.png
Беллона с Ромулом и Ремом
https://trueimages.ru/img/e5/51/1b051b76.png
Пастух Фаустул находит Ромула и Рема

Карьера
брат-основатель
Место рождения
Альба-Лонга

Содержание
Биография
Детство и юность
Основание Рима
Правление
Смерть
Память

Биография

История Вечного города окутана тайной, корни которой уходят в глубь веков. Легенда гласит, что рождение Рима в VIII веке до нашей эры совпало с рождением близнецов-братьев Ромула и Рема. Дети бога Марса и весталки Реи стали основателями Города на семи холмах, а Ромула, если верить историку Титу Ливию, называют первым царем Рима.

Детство и юность

Рея Сильвия – дочь Нумитора, царя латинского города Альба-Лонга, родила мальчиков-близнецов Ромула и Рема вопреки воле дяди. Амулий, тщеславный младший брат Нумитора, сместил законного правителя с престола и стал царем.
https://24smi.org/public/media/resiz...01_qOgM0KX.jpg
Бог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и РемаБог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и Рема
В борьбе за укрепление власти Амулий уничтожил единственного сына Нумитора – племянник таинственно исчез на охоте. А чтобы Рея не родила законного наследника престола, Амулий заставил племянницу пройти обряд посвящения в весталки, что влекло за собой безбрачие на 30 лет.

Рея ослушалась дядю на 4-й год служения: от любовной связи с Марсом забеременела. Узнав о рождении двух мальчиков, царь заточил мать в темницу, а сыновей приказал рабу утопить в Тибре. Тот принес младенцев в корзине на берег, но подойти к бушующей реке побоялся и оставил в надежде, что волны заберут детей.

Капитолийская волчица, кормящая Ромула и РемаКапитолийская волчица, кормящая Ромула и Рема
Река подхватила корзину и выкинула на берег у Палатинского холма. На крик младенцев пришла волчица, потерявшая волчат. В хищнице проснулся материнский инстинкт, и она покормила человеческих детенышей. Опекали мальчиков и птицы: дятел и чибис присматривали за сыновьями бога войны.

Сейчас в музее Капитолия посетители видят памятник кормилице, спасшей царских отпрысков, а дятел и чибис стали для римлян священными.
https://24smi.org/public/media/resiz...03_FPx1n1Y.jpg
Воспитал мальчиков царский пастух Фаустул, увидевший необычных «волчат» и отобравший детей у Капитолийской волчицы. Мальчики получили имена Ромул и Рем. Когда они подросли, названный отец рассказал им правду о происхождении. Братья собрали отряд и отправились в Альба-Лонге. Жители города, ненавидевшие деспота-самозванца, поддержали Ромула и Рема. Внуки вернули престол деду, убив Амулия.

Основание Рима

По воле вернувшегося на престол деда внуки подыскали место для новой колонии. Рему пришлась по душе низина между двумя холмами, но Ромул не согласился и указал на Палатинскую возвышенность, пожелав основать город на ней.
https://24smi.org/public/media/resiz...04_apsLJ6i.jpg
Ромул и Рем считают птиц
Решение спора близнецы доверили небу, и оно послало знак: Рем разглядел над головой 6 коршунов, а Ромул насчитал 12. Выиграв, брат начертил на холме границу, обозначив пределы будущего города. Рем, насмехаясь, перескочил священную черту, чем разозлил Ромула. Ссора закончилась кровопролитием и гибелью Рема.

Ромул, как и хотел, основал город, дав ему свое имя – Рим, Roma. Занял престол и принялся царствовать. Датой основания Рима называют 21 апреля 753 г. до н. э. Чтобы увеличить количество римлян, правитель давал пришельцам те же права, что и первой волне поселенцев, выделяя им земли на Капитолийском холме. В Рим устремились рабы, сбежавшие от господ, изгнанники и любители приключений.
https://24smi.org/public/media/resiz...05_voblkfW.jpg
Ромул убивает Рема
Соседи небезосновательно называли римлян бродягами и не желали связывать себя с ними родственными связями.

Так как приток жителей нового города состоял в основном из мужского населения, женщин в Риме не хватало. Ромул решил проблему отчаянным способом. Объявил о проведении городского праздника в честь бога Конса, пригласив соседей. Среди гостей оказалось немало жителей из Сабины, региона в предгорье Аппенин.

В разгар праздника Ромул подал знак – сбросил плащ с плеча – и римляне набросились на не ожидавших подвоха сабинян. Предметом интереса оказались сабинянки, которых римляне и сделали своими женами.
https://24smi.org/public/media/resiz...06_9560kPx.jpg
Похищение сабинянок
Не стоял в стороне и царь: Ромул похитил прекрасную сабинянку по имени Герсилия, вскоре родившую мужу дочь Приму и сына Авилия.

Рассерженные сабиняне собрались с силами и во главе с царем Тацием пошли отбивать похищенных женщин. В разгар кровопролития на поле битвы появились мамы с младенцами: сабинянки, успевшие родить от мужей потомство, призвали стороны к примирению.

Ромул и Таций правили вместе, обживая семь холмов, пока Тация не убили в очередном походе на соседнюю колонию. Ромул остался единоличным правителем.

Правление

Первому римскому царю приписывают создание сената, в котором 100 «отцов» решали, как будут жить подопечные граждане. Ромул разделил население на 30 сословий (курий) и учредил особый вид государственных служащих (ликторов). Патриции и плебеи – тоже изобретение Ромула.

Богатые и успешные патриции управляли городом, а плебеи (или сельчане) не влияли на устройство общественной жизни. Римскую землю царь поделил на 30 участков-клеров.
https://24smi.org/public/media/resiz...18/6/1/110.jpg
Древний Рим
Ромул наделил патрициев и плебеев разными правами и функциями. Патриции могли стать жрецами, судьями, участвовать в государственных делах. Плебеям отводилась роль земледельцев, скотоводов и ремесленников. Опека патрициями низших слоев населения, бедных плебеев, называлась патронатом. Ромул установил между бедными и богатыми человеколюбивые связи.

Среди сенаторов-патрициев царь выбрал главного, оставляя его руководить Римом в свое отсутствие.

Смерть

История жизни и смерти Ромула, как и следовало ожидать, состоит из легенд и мифов. Кончина римского царя загадочна. Она описана Плутархом и Титом Ливием. Если верить древнеримским историкам, Ромул, восседавший на троне 37 лет, по традиции раз в год проводил за городом, на Козьем болоте, жертвоприношение, выпрашивая у богов благополучия римлянам. Следить за обрядом приглашались простые граждане и сотня сенаторов.
https://24smi.org/public/media/resiz...08_Fc4Zz9S.jpg
Ромул в зрелом возрасте
В момент обряда на землю опустилась туча, поднялись вихрь и буря. Римляне бросились врассыпную, и лишь когда буря утихла, заметили, что Ромул бесследно пропал.

Любившие Ромула люди заподозрили патрициев, которых правитель в последнее время не жаловал, в убийстве. Римляне обвинили господ в умерщвлении царя и желании узурпировать власть в стране.
https://24smi.org/public/media/resiz...09_NyuGI5I.jpg
Нума Помпилий
Патриции поклялись, что Ромула и пальцем не тронули – по их словам, он «удостоился лучшей доли». Пользовавшийся авторитетом патриций Прокул рассказал, что стал свидетелем вознесения царя в полном воинском обмундировании на небеса и даже слышал голос Ромула, приказывавшего называть его богом Квирином.

Днем смерти (вознесения) прародителя римлян Ромула называют 5 июля 717 г. до н. э. Трон первого царя, отпрыска Марса, занял второй правитель Рима – Нума Помпилий.

Память

В 1961 году вышел фильм режиссера Серджо Корбуччи «Ромул и Рем», где Ромула сыграл Стив Ривз, а Рема – Гордон Скотт.
В том же 1961 году вышла вторая кинокартина о Ромуле и Реме – «Похищение сабинянок», где первого римского царя сыграл Роджер Мур. Снял фильм Ришар Поттье.
В компьютерной игре в жанре экшена Assassin’s Creed: Brotherhood есть культ последователей Ромула.
В литературе биографии Ромула и Рема описаны в труде Цицерона «Республика», у Тита Ливия – в «Истории от основания города», у Дионисия Галикарнасского – в I томе «Истории Рима». Плутарх написал о братьях-близнецах в трактате «Сравнительные жизнеописания: Жизнь Ромула, Нумы Помпилия, Камилла».

Источники ранней римской истории и проблема ее достоверности
 

http://historyancient.ru/romeresp/ranistor1.html

Важнейшими письменными первоисточниками ранней римской истории являются древнейшие латинские надписи, консульские фасты, официальные документы, например, «Законы XII таблиц», международные договоры. Первые исторические произведения создаются в Риме в Ш в. до н. э. (Квинт Фабий Пиктор), возникает «анналистическая» традиция. Так как сочинения анналистов утрачены, основным источником для этого периода истории становится литературная традиция конца Республики — начала Империи—Цицерон, Ливий, Дионисий, Плутарх.

V в. до н. э. — возникновение историографии в Риме (летопись — annales — понтификов).

III в. до н. э. — появление первого исторического сочинения в прозе — «Анналы» Квинта Фабия Пиктора.

I в. до н. э. — I в. н. э. — творчество Ливия, Дионисия, Диодора, Плутарха.

1. Первоисточники

Надписи

Документальный материал в римской истории представлен преимущественно надписями. Если эпоха Империи сохранила нам большое количество эпиграфического материала, то Республика оставила его очень немного, а в раннем периоде надписей почти нет. Правда, это утверждение нуждается в одной оговорке: латинских надписей почти нет. Что же касается нелатинских надписей, то они имеются в достаточном количестве, но, как увидим ниже, их почти нельзя использовать.

Самые ранние латинские надписи датируются концом VI или началом V в. Это прежде всего надпись на так называемом cippus (столб, колонна). Столб этот нашел на форуме Бони в 1898 г., на том самом месте, которое древними считалось могилой Ромула и было отмечено «черным камнем» (lapis niger) Надпись весьма архаична по языку и шрифту. Строки идут попеременно одна — слева направо, другая — справа налево. Такой способ письма называется по-гречески «бустрофедон», т. е. «как пашет бык». Надпись сильно испорчена, а поэтому смысл ее непонятен. Возможно, что она имеет отношение к какому-то религиозному обряду.

К древнейшим памятникам латинской письменности принадлежит так*же надпись на золотой пряжке, найденной в одной из могил г. Пренесте. Она написана справа налево и читается так: «Manios med fhe fhaked Numasioi», т. e. «Manius me fecit Numerio» («Маний меня сделал для Нумерия»). Можно отметить еще несколько мелких надписей на сосудах и других предметах. Как правило, они состоят из отдельных слов и исторического значения в собственном смысле слова не имеют.

Первые исторические надписи относятся к самому концу раннего периода римской истории. Это — похвальные надписи (элогии) на саркофагах знатного римского рода Сципионов (Scipionum elogia). Хронологически самая ранняя из них — стихотворная надпись Луция Корнелия Сципиона Барбата, консула 298 г. Она тоже еще довольно архаична по языку: «Корнелий Луций Сципион Бородатый, родившийся от отца Гнея, муж доблестный и мудрый, наружность которого вполне соответствовала его внутренним достоинствам, бывший у вас консулом, цензором, эдилом. Он взял Тауразию, Цизауну, Самний; покорил всю Луканию и вывел оттуда заложников». Другие элогии Сципионов уже выходят за рамки раннего периода, и рассматривать их здесь мы не будем.

Нелатинские надписи, сохранившиеся от ранних эпох, гораздо многочисленнее. Одних этрусских надписей в настоящий момент насчитывается около 10 тыс. (правда, из разных периодов). Но, к сожалению, они пока еще не могут быть использованы в сколько-нибудь широких размерах. Хотя они написаны греческими буквами, но этрусский язык очень мало известен. Читаются отдельные слова (в частности, имена собственные), можно понять общий смысл некоторых фраз, но в целом этрусский эпиграфический материал остается пока мертвым сокровищем.

С другими нелатинскими надписями (оскскими, умбрскими, венетски- ми и др.) дело обстоит лучше. Многие из них читаются и представляют интерес для культурной истории италийских племен. Греческие надписи юга Италии и Сицилии почти ничего не дают для ранней истории Рима.

Однако мы имеем латинские надписи более поздних эпох, которые, по- видимому, восходят к ранним периодам. Сюда относятся прежде всего так называемые консульские или капитолийские фасты (Fasti consulares или Capitolini), т. е. списки высших должностных лиц Римской республики. Но так как они были составлены, по-видимому, только в эпоху Августа, то ценности настоящего документа не имеют.

Еще в большей степени это приходится говорить о другом списке, составленном в ту же эпоху, — о списке триумфов (Fasti triumphales или Acta triumphorum). Он содержит имена всех тех лиц, которые праздновали триумф над врагом с обозначением повода триумфа и его даты. Список начинается с Ромула: «Romulus Martis f. rех de Caeninensibus К. Маr», т. е. «Царь Ромул, сын Марса, [справил триумф] над ценинцами 1 марта». Уже один факт внесения в список «сына Марса» говорит о фальсификации триумфальных фастов ранних периодов. Эта часть была составлена на основании домыслов ученых антикваров эпохи Августа, опиравшихся на историко-литературную традицию. Более или менее достоверными триумфальные фасты делаются только с эпохи Гракхов, т. е. с 30-х и 20-х гг. II в. до н. э.

Как первоисточник для культурной истории раннего Рима имеют значение так называемые «Fasti anni iuliani» — отрывки римского юлианского календаря конца I в. до н. э. и начала I в. н. э., дошедшие до нас в разных вариантах (например, пренестинские фасты).

Таким же первоисточником для культурной истории является гимн в честь Марса жреческой коллегии арвальских братьев (Carmen arvale). Этот гимн дошел до нас в поздних надписях (II и III вв. н. э.), содержащих протоколы арвальских братьев. Но архаизм языка, на котором составлен гимн, не везде даже поддающегося переводу, говорит о его чрезвычайной древности. Он начинается такими словами: «Enos, Lases, juvate», т. е. «Nos, Lares, iuvate» («Помогите нам, лары»).

Из всех надписей, датируемых царской эпохой в Риме, особо пристальное внимание уделяется стеле с римского Форума — «черному камню». Действительно, надпись сохранилась очень плохо, однако некоторые слова читаются полностью. Среди них слово PECEI (=regei=regi, Dat. Sing. от слова «царь»). Наличие этого слова явилось дополнительным аргументом для датировки надписи VII—VI вв. — временем правления в Риме царей. Вместе с тем некоторые ученые, как отмечает Е. В. Федорова, «склонились к мысли, что в надписи идет речь не о царе в прямом смысле этого слова, а только о царе священнодействий (rex sacrorum, sacrificulus), т. е. о жреце, который после изгнания царей унаследовал жреческие обязанности царя. Сторонники этого мнения датировали надпись концом VI — началом V в.» (Федорова Е. В., Введение в латинскую эпиграфику. М., 1982. С. 43).

За столетие, прошедшее с момента находки стелы, предпринято много попыток реконструировать текст надписи. Одним из наиболее удачных восстановлений признается гипотеза итальянских исследователей Думециля и Кальдерини. В переводе на русский язык текст надписи выглядит следующим образом: «Тот, кто разобьет и повредит этот камень, да будет проклят (букв., да будет посвящен Юпитеру, т.е. отдан во власть Юпитера и поэтому изъят из мира живых). Кто запачкает этот камень, с того причитается пеня в 300 ассов... Штраф будет служить компенсацией для царя. Всякий раз, когда царь будет совершать священнодействие, те авгуры, которыми царь будет предводительствовать, пусть приказывают, чтобы их слуга-глашатай объявлял следующее: «Если кто-нибудь явится с упряжкой скота, то пусть он распряжет скот (и не запрягает его) до тех пор, пока царь и авгуры шествуют, как подобает в процессии». Если у какого-либо скота из чрева выпадет что-нибудь нечистое, и если оно не жидкое, то пусть это будет считаться нечестием, а если жидкое, то на основании доброй приметы оно будет считаться чистым». (Цит. по: Федорова Е. В. Введение... С. 44—45).

Сильным ударом по гиперкритическому отношению к римской тра*диции об истории Рима (VIII—IV вв.) стала находка в 1978 г. на территории бывшего античного города Сатрик в Лации надписи конца VI в. Надпись состоит из двух строк неравной длины, направление письма слева направо и читается так:

[En aid]e iste Terai Popliosio Valesiosio suodales Mamartei.

В переводе на классическую латынь текст выглядит так:

In aedem isti (=hic) Terrae Publii Valerii sodales Mamartei.

«Здесь, в храме Земли (совершили посвящение) Марсу содалы Публия Валерия».

«В данном случае под содалами следует понимать не жреческую кол*легию, а друзей и близких Публия Валерия, действовавших по его поручению», — считает Е. В. Федорова (Подробный анализ надписей см.: Федорова Е. В. Введение... С. 45.). Время возникновения надписи определяется по имени Поплия Валезия (=Публия Валерия). По-видимому, это никто иной, как Публий Валерий Публикола, консул 509, 508, 507 и 504 гг., активный борец за свержение царской власти в Риме, поборник свободы народа.

Благодаря сатриканской надписи отпали сомнения в достоверности фигуры одного из первых римских консулов.

В последние десятилетия изменилось отношение исторической науки и к консульским фастам (Fasti consulares) как к документальному источнику. Действительно, остатки фастов, найденные на Капитолии, принадлежат эпохе Августа. Споры вызывает достоверность материала, на основе которого фасты были составлены (или восстановлены) на рубеже двух эр. Долгие годы, по крайней мере, древнейшая часть фастов (для V в.) считалась абсолютно недостоверной. Одним из важнейших аргументов было наличие в списке консулов плебейских имен (или, вернее, имен, которые в III—I вв. встречаются только у плебеев). В условиях господства нибуровской теории происхождения патрициев и плебеев подобное рассматривалось как позднейшая переработка списка. Однако с рождением в XX в. новой точки зрения на проблему возникновения римских сословий (см. ниже) изменилось и вос*приятие консульских фастов. Все больше историков становится на позицию доверия этому эпиграфическому памятнику.

Официальные документы

Таков основной эпиграфический материал, сохранившийся от раннего периода римской истории. Как видим, он почти ничего не дает историку. Однако кое-какие документы дошли до нас в передаче римских и греческих писателей. На первом месте здесь нужно поставить «Законы XII таблиц» («Leges XII tabularum»), чрезвычайно важный памятник середины V в. Отдельные статьи этого законодательного сборника дошли из более поздних эпох частью в цитатах, частью в пересказе различных римских авторов.

Менее достоверны так называемые Царские законы («Leges regiae») — собрание законов и постановлений, приписанных римским царям и относящихся главным образом к сакральному праву. Они сохранились у одного римского юриста императорской эпохи.

Дошли до нас в более или менее точной передаче греческих и римских писателей некоторые международные договоры, в которых Рим выступает в качестве одной из договаривающихся сторон. Таков, например, текст договора римлян с карфагенянами (вероятно, 508 г.), переданный греческим историком Полибием (III, 22). Но эти документы, строго говоря, характера первоисточника не имеют.

Итак, письменные первоисточники по истории Рима первых двух периодов весьма немногочисленны, некоторые из них сомнительны, а в целом все они дают для науки очень немного.

Монеты

Обратимся к другим категориям первоисточников. Монеты, являющиеся очень важным источником для императорской эпохи, почти не имеют значения для раннереспубликанского периода. Римские монеты появляются не раньше V в. (а вернее, с середины IV в.), и их очень немного. Во всяком случае, для общей истории они ничего не дают. Греческие монеты юга Италии и Сицилии древнее, и их гораздо больше, но, как и надписи, они почти не могут быть использованы для ранних эпох Средней Италии.

Вещественные памятники

Археологический материал для раннего периода истории Италии представлен довольно богато, хотя и неравномерно по различным районам. Если памятники палеолита встречаются только спорадически, то, начиная с неолита и кончая эпохой железа, вещественный материал быстро растет: неолитические погребения, остатки свайных построек на севере Италии, так называемые «террамары» к югу от По, раннее железо «культуры Виллановы», богатейшие этрусские гробницы, ранние римские погребения и более поздние саркофаги, остатки городских сооружений (этрусских и римских), большое количество посуды и утвари из разных частей Италии и проч. Археологические памятники как таковые без параллельных источников (письменных, этнографических, языковых) для общей истории дают немного. У них, как правило, отсутствует точная датировка, они «многосмысленны», т. е. допускают различные истолкования, они односторонни, т. е. характеризуют главным образом материальное производство и некоторые стороны идеологии (искусство, религию). Подтверждением этого служит спорность весьма многих вопросов, которые приходится решать на основании одних вещественных памятников. Такова проблема крито-микенской эпохи в истории Греции, такова, как увидим ниже, этрусская проблема.

Язык

Язык как исторический источник имеет большое значение для истории культуры, но для общей истории и он дает мало. По вопросам, например, италийского этногенеза проделана большая работа и индоевропейской лингвистикой, и яфетидологией. Однако выводы здесь очень спорны, что видно на той же этрусской проблеме.

Этнографический материал

Этнографические данные для истории ранних ступеней общественно*го развития играют, как известно, большую роль. Блестящим примером использования этих данных для истории Греции и Рима являются «Древнее общество» Моргана и «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса. Но и этнографический материал имеет значение только в качестве дополнительного к другим видам источников.

Фольклор

Остается последняя категория первоисточников: так называемый «фольклор» — памятники устного народного творчества (былины, песни, сказки, заговоры, пословицы и т. п.). Что касается римского эпоса, то в науке нет на этот счет единодушного мнения: одни ученые его отрицают, другие признают. Как бы там ни было, несомненно одно: римляне не имели ничего, подобного великим эпическим произведениям греков — «Илиаде» и «Одиссее». Весьма возможно, что у них существовали отдельные эпические сказания, но они не были обработаны и объединены в крупные поэмы, до нас не дошли и, самое большее, сохранились только в виде отдельных легенд в нашей наличной историко-литературной традиции (у Ливия, Плутарха и др.). Точно так же не дошел до нас (за ничтожным исключением) и более мелкий фольклорный материал.

Таким образом, первоисточники ранней римской истории — письменные памятники, монеты, археологический и этнографический материал, языковые данные, фольклор — не могут служить прочной базой для воссоздания начальных периодов римской истории. Такой базой может явиться только объединение всех этих видов источников с литературными памятниками, в первую очередь с историческими произведениями греков и римлян. Только эти произведения, несмотря на их малую достоверность для ранней эпохи, дают общую и связную картину исторического развития. Подвергая критике свидетельства греческих и римских писателей и комбинируя их показания с отрывочными данными первоисточников, можно надеяться установить основные вехи начальной истории Рима.

Чтобы решить вопрос о степени достоверности литературных источников, необходимо выяснить, как возникла в Риме историография.

Источники ранней римской истории и проблема ее достоверности
 

http://historyancient.ru/romeresp/ranistor2.html

2. Историческая традиция

Возникновение историографии в Риме

По мнению, общепринятому в науке, первой формой исторического творчества у римлян была летопись (annales). Это были краткие погодные заметки о важнейших событиях, присоединяемые к спискам консулов или других должностных лиц, именами которых в Риме обозначался год (эпонимные магистраты). Такая летопись составлялась жрецами понтификами для календарных целей. Когда она возникла, мы точно не знаем: полагают, что в середине V в. С начала III в. летопись понтификов стала составляться более подробно. В III же веке, по-видимому, понтификами были восполнены пробелы в старом тексте летописи, а также составлена начальная история Рима (до середины V в.).

Дополнением к летописи служили «записи понтификов» (commentarii pontificum), содержавшие различные предписания богослужебного и юридического характера. Такие же commentarii существовали и у других жреческих коллегий (например, у авгуров).

Наряду с официальным историографическим материалом существовали и частные исторические записи. Возможно, что в знатных римских домах велись семейные хроники. Обычай произносить на похоронах похвальные речи в честь покойного (laudationes funebres) также был одной из форм историографического творчества. Впрочем, здесь же нужно искать и один из источников фальсификации исторического материала.

В какой мере все эти документы могли быть использованы позднейшей историографией? Ливий (VI, 1) сообщает, что большинство этого материала погибло во время галльского погрома 390 г.: «Если что и было занесено в комментарии понтификов и иные государственные и частные письменные памятники, то большая часть их погибла при пожаре города». Однако некоторая часть документального материала могла быть спасена или восстановлена позднее. Как бы там ни было, но у нас есть сведения, что в эпоху Гракхов верховный понтифик (pontifex maximus) Публий Муций Сцевола привел в порядок летопись и пополнил ее ранние части. Так были составлены «Большие анналы» («Annales maximi») в 80 книгах. Единственный отрывок из них сохранился у одного позднего римского писателя. После труда Муция Сцеволы составление летописи, по-видимому, прекратилось.

Летопись понтификов, по крайней мере до ее обработки Сцеволой, не содержала связного исторического рассказа и поэтому не может быть названа настоящим историческим произведением. Историография в собственном смысле слова возникает в Риме только в эпоху Пунических войн, во второй половине III в. Это совпадение не случайно. Войны с Карфагеном были поворотным пунктом в римской истории. Они в огромной степени расширили кругозор римлян и вызвали потребность отдать себе отчет в происходящих событиях, что, в свою очередь, породило интерес к родному прошлому. К тому же на эпоху Пунических войн падает первое широкое знакомство римлян с эллинистической культурой, что не могло не оказать огромного влияния на выработку литературного языка и литературно-исторических вкусов.

Невий

Первым римским историком был Гней Невий из Кампании (ок. 270 — 200 гг.). Это очень яркая фигура. Простой гражданин, он не побоялся выступить против знатных семей Метеллов и Сципионов. В те времена это было большой смелостью. Невий попал в тюрьму, откуда его освободили только благодаря вмешательству народных трибунов. Невий был плодовитым сочинителем трагедий и комедий, в которых он не только подражал греческим образцам, но и обнаружил некоторую самостоятельность. Невий принимал участие в Первой Пунической войне и написал о ней эпическую поэму на латинском языке неуклюжим «сатурнийским» стихом (versus saturnius). Это - древнейший размер латинской народной поэзии. Впоследствии поэма была разделена на семь книг, из которых первые две содержали предшествующую историю Рима, начиная с легендарного Энея. От произведения Невия сохранились только ничтожные фрагменты.

Энний

Поколением позже жил Квинт Энний, родом из Калабрии, участник Второй Пунической войны (239—169 гг.). Среди его многочисленных произведений особенное значение имеют «Анналы», огромное произведение в 18 книгах, написанное латинским гекзаметром. Введением гекзаметра Энний произвел важную реформу латинского стихосложения. Содержание поэмы обнимало всю римскую историю с Энея до последних лет перед смертью автора. «Анналы» оказали сильное влияние на выработку традиционных образов римской историографии. От них также дошли только фрагменты (600 стихов из 30 тыс.).

Квинт Фабий

Однако этот своеобразный жанр поэтической историографии по самому своему характеру был весьма несовершенен. Настоящая история могла быть изложена только прозой. Пионером в этой области был Квинт Фабий Пиктор, первый римский анналист. Он родился в 254 г., принадлежал к сенаторскому сословию, участвовал в войне с Ганнибалом и после Канн был отправлен во главе посольства в Дельфы. Фабий Пиктор написал историю Рима с мифических времен. События своего времени он излагал подробно, по годам магистратов, почему его и называют «анналистом». Он отличался хорошей осведомленностью в современных ему событиях, был ценим и широко использован позднейшими историками.

Показательно, что хроника Фабия Пиктора была написана на греческом языке. Это говорит о том, что литературный прозаический язык у римлян в эту эпоху не был еще выработан.

Цинций Алимент

К тому же поколению старших анналистов, писавших еще на греческом языке, принадлежит Луций Цинций Алимент, претор 210 г., участ*ник Второй Пунической войны, одно время бывший в плену у Ганнибала. Его «Летопись», вероятно, была такого же характера, как и произведение Фабия Пиктора.

Катон

Первая римская история, написанная прозой и на латинском языке, принадлежит Марку Порцию Катону Старшему, или Цензору (234— 149). Катон был уроженцем г. Тускула. Богатый землевладелец, сенатор, прошедший всю лестницу магистратур от квестора до цензора, он славился строгостью своих нравов, консервативными взглядами и охранительной программой. Как политический деятель Катон выражал захватнические стремления аграрно-рабовладельческих кругов Рима. Как писателю ему принадлежит заслуга выработки прозаического литературного латинского языка. Расцвет деятельности Катона падает на эпоху решающих побед римлян на Балканском полуострове. Естественно, что в связи с этим растет их национальное самосознание, и хроника, написанная на греческом языке, перестает удовлетворять потребностям римского общества. В качестве историка Катон написал замечательное произведение под названием «Начала» в 7 книгах. Первые три книги подробно излагали греческие и местные легенды о раннем Риме и о других италийских городах, 4-я и 5-я книги были посвящены Пуническим войнам, 6-я и 7-я — позднейшим событиям до 149 г. Свой материал Катон располагал не анналистически, но распределял его по отделам, в зависимости от однородности фактов. Поэтому его можно считать первым римским историком в собственном смысле этого слова. Катон, по-видимому, широко пользовался различными официальными документами и вообще тщательно изучал свои источники. От «Начал», к сожалению, дошли только фрагменты.

Другие старшие анналисты

Другие старшие анналисты под влиянием Катона также стали пользоваться латинским языком.

Первую хронику на латинском языке написал современник Катона Луций Кассий Гемина, который довел свое изложение до 146 г. Другой современник Катона, Гней Геллий, первый из анналистов оставил сжатую манеру письма и начал прибегать к более широкому рассказу. Его произведение состояло по меньшей мере из 97 книг.

В эпоху Гракхов жил Луций Кальпурний Пизон, консул 133 г. и цензор 120 г. Им широко пользовались более поздние писатели, о чем говорят многочисленные цитаты из его летописи. В эту же бурную эпоху появляется мемуарная и монографическая литература. Следует отметить мемуары крупного политического деятеля послегракханской реакции Марка Эмилия Скавра, консула 115 г. Луций Цэлий Антипатр написал монографию о Второй Пунической войне, вышедшую в свет после смерти Г. Гракха (121 г.). У Антипатра уже заметны первые элементы риторики. Например, отправку римской армии в Африку он описывает в таких выражениях: «От крика воинов птицы падали на землю, и столько народу взошло на корабли, что казалось, будто в Италии и в Сицилии не осталось ни одного смертного».

Младшие анналисты

Младшее поколение анналистов, жившее в первой половине I в., находилось под сильнейшим влиянием греческой риторики. Стремясь дать публике занимательное чтение, они усиленно переделывали старую сухую летопись, не стесняясь прибегать к выдумкам. Встречая в летописи пробелы, младшие анналисты заполняли их различными вымыслами, часто дублирующими более поздние факты. Желая скрыть неудачи Рима, они из патриотических соображений прибегали к прямым фильсификациям: поражения превращали в победы или в лучшем случае старались скрыть их размеры. Любовь к сенсациям и драматическим эффектам заставляла преувеличивать цифры (иногда даже вразрез с патриотическими тенденциями). Поздняя анналистика смотрела на историю как на литературу. Отсюда детальное изображение событий вплоть до речей и даже мыслей героя. Когда героев не хватало, их выдумывали. Смерть героя наступала тогда, когда этого требовал драматический эффект, а не реальный ход событий.

Таким образом, деятельность младших анналистов привела к сильным искажениям римской истории, особенно для ранних периодов. Это оказало чрезвычайно вредное влияние на римскую историографию, так как именно младшие анналисты были главным источником для Ливия, Дионисия и Плутарха, т. е. для всей нашей наличной традиции. От младших анналистов до нас почти ничто не дошло.

Квинт Клавдий Квадригарий написал 22 книги исторического произведения, охватывающего период с нашествия галлов (390 г.) до смерти Суллы (78 г.). На него часто ссылается Ливий. Валерий Анциат, современник Суллы, оставил произведение в 75 или 77 книгах, где рассказ был доведен до смерти знаменитого диктатора. Анциат стяжал себе печальную известность многочисленными выдумками, преувеличенными цифрами и проч. Такой фальсификацией истории он занимался главным образом ради прославления рода Валериев. Анциат также был одним из главных источников Ливия.

К младшим анналистам принадлежит и Гай Лициний Макр, современник Цицерона, демократический деятель. За дурное управление провинцией он был осужден в 66 г. судом и покончил жизнь самоубийством. Макр как историк интересен тем, что ссылается на какие-то использованные им архивные материалы, которые он называет «libri lintei» («льняные свитки»). Они хранились в храме Юноны Монеты, и в них якобы содержались списки магистратов. Если это не выдумка Макра, то такое указание очень ценно, так как свидетельствует о наличии в Риме государственного архива уже в эпоху Республики.

Последним аналистом был Квинт (или Луций) Элий Туберон, помпеянец, участник битвы при Фарсале (48 г.). Его анналы охватывали период с древнейших времен до гражданской войны Цезаря с Помпеем. Изложенное выше развитие римской исторической мысли подготовило появление больших исторических работ I в. до н. э. Саллюстия Криспа, Тита Ливия и др.

Наш очерк зарождения и первых шагов римской историографии показывает, что до нас почти не дошло материала из этой ранней эпохи (за исключением незначительных отрывков). Возникает вопрос, каков же наш наличный исторический материал для первых двух периодов римской истории? Иначе говоря, какие литературные источники для этих периодов находятся в нашем распоряжении?

Ливий

Здесь на первом месте стоит Тит Ливий из г. Патавия (теперь Падуя) в Северной Италии (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.). Ливий получил прекрасное образование и был разносторонним и плодовитым писателем. Но из его сочинений сохранилась только часть монументального исторического произведения, которое обычно называют «Аb urbe condita libri» («Книги от основания Рима»). Оно состояло из 142 книг и охватывало период от прибытия Энея в Италию до 9 г. до н. э. Но сохранилось только 35 книг: первые десять (первая декада), доводящие изложение до 293 г., и с 21-й по 45-ю (т. е. 3, 4-я и первая половина 5-й декад), охватывающие эпоху с 218 по 167 г. Кроме этого, уцелели отдельные фрагменты и краткие изложения содержания (периохи) почти всех книг (кроме 136-й и 137-й). Для ранней истории Рима имеет значение, следовательно, только 1-я декада.

Ливий жил в эпоху Августа, и это не могло не отразиться на его произведении. По своим политическим убеждениям он был сторонником аристократической республики, за что Август называл его «помпеянцем». Но консервативно-патриотический характер его истории заставлял Августа мириться с этим «вольнодумством». Ливий ставит своей задачей прославить доблесть и величие римского народа. Он всюду подчеркивает добрые старые нравы, противопоставляя их испорченности своего времени. Ливий — историк-моралист.

«В этом-то и состоит нравственная польза и плодотворность изучения истории, — пишет он в "Предисловии" к своему труду, — что примеры всякого рода событий созерцаешь, точно на блестящем памятнике: отсюда можно взять и для себя и для своего государства образцы, достойные подражания, тут же найдешь и позорное по началу и концу, чего следует избегать» (Предисловие, 10).

Ливий — прекрасный стилист, хотя и не свободный от влияния риторики. Он любит вкладывать в уста действующих лиц выдуманные речи, построенные по всем правилам ораторского искусства.

Ливий — не исследователь, но скорее компилятор. Поэтому вопрос о его источниках приобретает особо важное значение. Не всегда эти источники можно установить. Бесспорно, во всяком случае, что для 4-й и и 5-й декад он пользовался почти исключительно Полибием, великим греческим историком II в. Для 3-й декады — отчасти Полибием, отчасти анналистами. Что же касается 1-й декады, то для нее определить его источники почти невозможно. Вероятнее всего, это были младшие анналисты. Своими материалами Ливий пользовался почти без критики. Если главный источник был один, то он излагал его целиком (например, списывал Полибия), если источников было несколько, то в каждом отдельном случае он либо субъективно отдавал предпочтение какому-нибудь одному, либо сообщал несколько версий, иногда разноречивых. Только в редких случаях Ливий поднимается до исторической критики.

Например, разбирая в 1-й книге, в 18-й главе мнение о том, что учителем Нумы Помпилия был Пифагор, он указывает, что Пифагор жил 100 лет спустя после Сервия Туллия и, следовательно, учителем Нумы быть никак не мог. Даже если бы они были современниками, то как Пифагор мог попасть к сабинам, на каком языке учитель и ученик разговаривали друг с другом и т. д.?

Тенденциозность Ливия заставляет его односторонне подбирать факты. Например, излагая Полибия, он выбрасывает из него все то, что могло бы бросить тень на Рим. К тому же Ливий не был знатоком ни в области государственных, ни в области военных вопросов, а ему постоянно приходилось говорить и о римской конституции, и о войнах. Это обстоятельство не могло не повлиять в отрицательном смысле на содержание его труда.

Главное значение Ливия для ранних эпох римской истории состоит в том, что только у него мы находим связную традицию о первых двух периодах. Однако это же обстоятельство сыграло и свою отрицательную роль в дальнейшем развитии римской историографии. Литературный талант Ливия, искусная систематизация легендарного материала, широкая популярность его труда сделали Ливия главным представителем традиции о возникновении Рима и его истории в раннюю эпоху. А эта традиция и по характеру материала, которым пользовался Ливий, и благодаря его собственным недостаткам в значительной части недостоверна. Поэтому утверждения Ливия в этой части нуждаются в тщательной проверке и сличении с параллельными источниками.

Дионисий

Современником Ливия был грек Дионисий Галикарнасский, профессор риторики и литературный критик. В 30 г. до н. э. он приехал в Рим, где и написал на греческом языке свой главный труд, над которым работал около 22 лет, выпустив его в 7 г. до н. э. Сочинение Дионисия — «Римская древняя история» — состояло из 20 книг, из которых первые 10 дошли полностью, 11-я — частично, а от остальных сохранились только фрагменты. В первоначальном виде «Древняя история» была доведена до начала Первой Пунической войны (264 г.). В своем теперешнем состоянии она обрывается на 443 г. Дионисий стоит на сенаторско-аристократических позициях. Он тенденциозен, стараясь доказать родство римлян с греками, доблесть римского народа и мудрость римских государственных людей. Риторический стиль Дионисия до известной степени сглаживается его приверженностью к аттическому классицизму (подражание Фукидиду).

Свои источники Дионисий сам указывает в 1-й книге, в 6-й и 7-й главах. Это — греческие историки, старшие анналисты, Катон и младшие анналисты. По-видимому, Дионисий знает и Ливия: он явно полемизирует с ним, хотя ни разу не называет его по имени.

Историческая критика у Дионисия также почти отсутствует. Он любит проводить некритические сравнения между римской и греческой историями. Так, например, он сравнивает патрициев с фессалийской знатью, консулов — со спартанскими царями и т. п. Часто Дионисий дает неверную хронологию. Однако некоторые варианты традиции у него лучше, чем у Ливия, поэтому он служит главным коррективом Ливия.

Плутарх

Третьим крупным представителем наличной традиции является Плутарх, грек из Херонеи, родившийся в середине I в. н. э. Он занимал видное положение в имперской администрации при Траяне и Адриане и был чрезвычайно образованным и плодовитым писателем. Для историка особенно важны его «Параллельные биографии» — жизнеописания выдающихся греческих и римских деятелей, соединенные попарно. До нас дошло 50 биографий — 46 парных и 4 отдельных. Для ранней римской истории имеют значение биографии Ромула, Нумы, Попликолы, Кориолана, Камилла и Пирра. Кое-какие факты можно найти в мелких работах Плутарха: «Римских вопросах» и др.

Плутарх — не столько историк, сколько философ-моралист. Он сам говорит, что пишет не историю, а биографии, откуда читатели должны черпать примеры того, чему надо подражать и чего следует избегать. Поэтому раскрытие истины стоит для Плутарха на втором плане. Отсюда вытекает его односторонность в подборе фактов, стремление к психологическим деталям, к анекдоту, к шутке.

«Добродетель и порок, — говорит он, — раскрываются не только в блестящих подвигах: часто незначительный поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер человека, чем битва, приведшая к десяткам тысяч трупов» («Александр», вступление).

Этим же объясняется некритичность Плутарха. Но так как он в совершенстве владел исторической литературой, то это дало ему возможность собрать в своих биографиях множество ценнейших фактов. Нужно только уметь их отобрать. Большим достоинством Плутарха является то, что он часто указывает свои источники.

Диодор

Таковы три писателя, которые сохранили нам основную историческую традицию ранних периодов римской истории. Дополнением к ним служит ряд других литературных источников. Отдельные, иногда очень ценные замечания можно найти у историка I в. до н. э. грека Диодора Сицилийского. Его «Историческая библиотека» в сорока книгах является всемирной историей, охватывающей период с мифических времен до 54 г. до н. э. (экспедиция Цезаря в Британию). От нее остались первые 5 книг и затем с 11-й по 20-ю. От других дошло довольно много фрагментов. Ранние отделы римской истории представлены в 11—20-й книгах, охватывающих время с 479 по 301 г. Материал здесь расположен синхронистически: по олимпиадам, афинским архонтам и римским консулам. Главное внимание Диодор уделяет греческой истории, поэтому римская история изложена очень кратко, и под многими годами стоят только имена консулов.

Диодор — компилятор чистой воды, почти дословно списывающий свои источники. Впрочем, это имеет и свои достоинства, так как иногда Диодор пользовался хорошими авторами. Так, в основе 11—20-й книг, может быть, лежит хроника Фабия Пиктора. Поэтому труд Диодора важен для критики младших анналистов, которыми пользовались Ливий и Дионисий. У Диодора мы найдем ряд ценных замечаний. В частности, большое значение имеют его хронологические указания.

У писателей императорской эпохи (Плиния Старшего, Тацита, Аппиана, Диона Кассия) мы не найдем много материала по интересующему нас периоду. Но кое-что интересное есть и у них.

Варрон

Больше значения имеют так называемые «антиквары» позднереспубликанской эпохи. Это — не историки, но собиратели различных сведений о старине. Самый крупный из них — Марк Теренций Варрон, помпеянец, перешедший потом на сторону Цезаря (116—27). Варрон был ученым-энциклопедистом, обладавшим огромной трудоспособностью (он написал более 70 сочинений). Филолог, историк, поэт, агроном, математик Варрон старался охватить все сокровища греческой культуры и переработать их в римском духе. Из его произведений сохранилось очень немного. Для ранней римской истории имеет значение его исследование «О латинском языке» в 25 книгах. От него уцелели книги с 5-й по 10-ю, да и то в плохом состоянии.

Веррий Флакк

К этой же категории антикваров нужно причислить вольноотпущенника Веррия Флакка — ученого грамматика и воспитателя внуков Августа. Возможно, что он принимал участие в составлении консульских и триумфальных фастов, а также пренестинского календаря. Его большой энциклопедический словарь «О значении слов», к сожалению, потерян, но час*тично сохранилось извлечение из него грамматика II в. н. э. Феста. От извлечения Феста дошла только вторая половина (с буквы М), да и то в испорченном состоянии. Кроме этого, сохранилось скудное сокращение словаря Феста, сделанное писателем эпохи Карла Великого Павлом Диаконом. Несмотря на жалкий характер обоих извлечений, они не смогли полностью изуродовать ценнейший материал, содержавшийся у Веррия Флакка, и историку, занимающемуся ранним Римом, постоянно приходится к ним обращаться. История словаря Веррия Флакка типична для характеристики того печального состояния, в котором находится традиция о начальных эпохах Рима.

Цицерон

Хорошие варианты традиции можно найти у римских публицистов и знатоков права. К числу первых нужно отнести прежде всего Цицерона. Марк Туллий Цицерон (106—43), писатель, адвокат и государственный деятель, не будучи историком, часто касался в своих многочисленных произведениях вопросов древнейшей римской истории. В этом отношении особенно важное значение имеет его сочинение «О государстве» в 6 книгах, из которых почти целиком дошли 1-я и 2-я, а от стальных — несколько крупных фрагментов. Так как здесь Цицерон пользуется Полибием, то он часто излагает древнюю, а следовательно, меньше испорченную форму предания.

Юристы

Из огромного количества произведений римских юристов уцелели лишь очень немногие. Да и среди последних вопросы ранней римской истории застрагиваются редко. В «Дигестах», входящих в знаменитый законодательный сборник императора Юстиниана (VI в. н. э.) «Свод гражданского права» («Corpus iuris civilis»), находится большой отрывок из «Руководства» Помпония, юриста II в. н. э. В нем говорится о так называемых «царских законах», упомянутых нами выше. В четырех книгах «Институций» знаменитого юриста II в. н. э. Гая содержатся не только ценнейшие данные по римскому праву, но и ряд важных замечаний по социальной истории Рима.

Компиляторы позднеимператорской эпохи

Некоторое значение имеют также компилятивные произведения писателей позднеимператорской эпохи: «Аттические ночи» Авла Геллия (II в.), «О римских магистратурах» и «О месяцах» грека Иоанна Лидийца (VI в.), комментарии Сервия на Вергилия (IV или V в.), «Сатурналии» Макробия, римского грамматика первой половины V в., тощая компиляция из Ливия в двух книгах о римских войнах Флора (II в.), «Краткий очерк римской истории» Евтропия (IV в.) и др.

Очень ценные указания о римском календаре находятся в сочинении «О дне рождения» римского грамматика III в. н. э. Цензорина.

СКИТАНИЯ ЭНЕЯ
 

http://mythology.sgu.ru/mythology/su...niya_eneya.htm

https://trueimages.ru/img/01/33/921af976.png
1. Последняя ночь
2. Бегство
3. К берегам новой родины
4. Новые испытания
5. Дидона
6. Тень Анхиса
7. В обители праведных
8. На земле латинян
9. Эпилог

https://trueimages.ru/img/02/64/6d1af976.png
Последняя ночь

Город ликовал. Троя праздновала победу1. Ночь уже давно опустилась на землю, но толпы горожан, опьяненные вином и радостью окончания великой войны, продолжали кричать: "Убрались восвояси проклятые ахейцы! Слава непобедимой Трое! Слава героям-троянцам!".
Не было в ликующей толпе ни одного человека, который знал бы о том, что родной город уже к рассвету будет обращен в пепел, что за плечами каждого троянца уже стоит смерть, и она только ждет, когда неотвратимая богиня Ананке скажет ей: "Пора!"
Эней, сын Анхиса, воин, прославивший имя свое в несчетных сраженьях Троянской войны, не принимал участия во всеобщем ликовании. Он сидел в мегароне своего дома и смотрел, как в огне очага догорают поленья. Смутная тревога не давала ему заснуть. "Почему ахейцы столь поспешно покинули троянский берег? Какую опасность таит в себе странный дар врага — огромный деревянный конь?" — мысли одна мрачнее другой хороводом кружились в его голове.
Огонь в очаге погас, и только трепетный отблеск тлеющих углей пробегал по стенам мегарона. Приближался рассвет, когда дремота одолела Энея. "Проснись, Эней! — вдруг услышал он чей-то знакомый голос. — Не время спать. Совсем скоро будет лежать во прахе гордая Троя. Беги отсюда. Возьми домашние святыни, они помогут тебе в трудном пути. Когда закончатся твои скитания, ты воздвигнешь для них новые стены. Встань и иди. Ищи себе новую родину".
Эней открыл глаза и багровом сумраке увидел тень Гектора, вождя троянцев, недавно погибшего в поединке с Ахиллом. "Ты ли это, бесстрашный Гектор? Как удалось тебе вернуться из царства Аида? Или мне снится сон? Разве есть дорога назад из царства мертвых?" — прошептал Эней. Ничего не ответила тень троянского героя, растаяла, как будто и не было ее. Только слово "Беги!" отозвалось троекратным эхом.
А на улицах Трои ликующие крики внезапно сменились воплями отчаяния. Звон оружия, стоны умирающих донеслись до слуха Энея. Понял Эней, что вернулись коварные ахейцы, ворвались в город, и за стенами его дома идет смертельный бой. Разве мог он думать о бегстве в этот роковой час, когда гибли его соратники, когда погибала Троя, город, где он родился и вырос? Взял Эней меч в правую руку, щит — в левую, и бросился в ночь, туда, где слышался лязг оружия, где шла беспощадная последняя сеча.
Величественный храм Аполлона был объят огнем. Его стены должны были вот-вот рухнуть. Горы мертвых тел лежали на храмовой площади. Гнев и отчаяние помутили разум Энея. "Умереть с оружием в руках — это все, что я могу сделать", — подумал он. Но где враг? С кем скрестить свой меч, с кем столкнуться щитами? Кругом только трупы троянцев: мужчин, женщин, детей, стариков…
Навстречу Энею бежал человек. Эней узнал его. Это был Пантус, жрец Аполлона. "Все кончено! — кричал он. — Настал последний час Трои! Боги оставили троянцев! Ахейская хитрость — деревянный конь — погубил великий город!" Увидев Энея, жрец остановился и, прерывающимся от ужаса голосом, заговорил: "Безумец! Брось свой меч, зашвырни щит в пламя пожарищ! Только в бегстве ты спасешь свою жизнь! Тысяча ахейцев ворвались в Трою, и еще тысяча входит в город через распахнутые настежь крепостные ворота. Беги, и на других берегах возроди наш город". В это мгновение рухнули стены храма Аполлона, и горячая волна бросила Энея на землю.
Когда Эней очнулся, жреца рядом не было. "Бежать? — подумал Эней. — Нет! Не стану я слушать ни тени великого Гектора, ни вопли потерявшего разум от страха жреца. Я — воин!" Боевой клич Энея: "Ко мне, троянцы!", казалось, достиг звезд. И, о чудо, из дымящихся развалин начали выходить оставшиеся в живых троянцы. Скоро вокруг Энея собралось не меньше полусотни воинов. Почти все они были покрыты ранами, и еле держались на ногах. "Братья-троянцы, — обратился к ним Эней, — если вы готовы идти со мной на смерть, я пойду впереди вас. Мы уже не сможем спасти наш город, но не покроем своих имен позором! Наше спасение — не помышлять о спасении!" — "Мы с тобой, Эней!" — ответили воины, и крошечный отряд героев двинулся к главной площади Трои, где смерть еще пожинала свою кровавую жатву.
Отряд Энея не прошел и двух городских кварталов, как столкнулся с ахейцами, тащившими мешки с награбленным добром. Уверенны были ахейцы, что все защитники Трои уже перебиты, и приняли вооруженных воинов за своих соплеменников. "Поторапливайтесь, друзья! — закричал один из них. — Где вас носят демоны преисподней? Все давно уже делят добычу!" В ответ, словно молнии, сверкнули мечи троянские, — и никто из врагов не остался в живых.
Глядя на убитых, один из воинов Энея по имени Короиб сказал: "Сама судьба подсказывает нам способ, каким мы отправим в Тартар немало подлых захватчиков. Давайте наденем их гривастые шлемы, возьмем их щиты, и пусть враги узнают в нас троянцев тогда, когда упадут мертвыми. Война не спросит, отвага это или недостойная хитрость". С этими словами Короиб одел на голову вражеский шлем, украшенный гребнем из перьев, вооружился ахейским щитом и мечом. Его примеру последовали остальные.
Через море огня и реки крови пробрался Эней со своими воинами к дворцу царя Приама. Многих врагов отправили они преисподнюю, прямиком в объятия Харона, но и своих потеряли не мало. Во дворце еще шел бой. Дворцовая стража, собрав последние силы, сдерживала натиск ахейцев. Пронзенные мечами и копьями, один за другим падали стражники. Ни кто из них не бросил оружия в надежде на пощаду.
Эней и его воины поспешили на помощь дворцовой охране. Мечами прорубали они дорогу внутрь дворцовых покоев, и не было силы, способной остановить их неукротимый натиск. Да слишком поздно пришла помощь — стража была уже вся перебита. Под сводами дворца, многократным эхом отражаясь от беломраморных стен, раздавались торжествующие крики ахейцев: "Нет больше царя Приама! Неистовый Неоптолем, сын великого Ахилла, отрубил Приаму голову!"
Услышал Эней эти крики, и меч выпал из его руки. "Вот и все, — обратился он к своим боевым товарищам, — нет царя Трои, значит, нет и Троянского царства. Мы не смогли спасти родной город, но, может быть, спасем свои семьи. Спешите на помощь к своим близким. Спасайте теперь их. Если боги будут благосклонны к нам, — встретимся у подножия Иды. Там, в потаенных горных пещерах найдем мы временное пристанище и решим, что делать дальше".
Молча разошлись воины Энея. Под покровом ночной темноты, каждый поспешил к своему дому, и каждый надеялся, что найдет своих детей, родителей, жену живыми и невредимыми.
Осторожно, обходя толпы грабивших дворец ахейцев, Эней пробирался к выходу. В одном из узких коридоров дальней половины дворца, освещенным брошенным кем-то и уже догоравшим факелом, он увидел прижавшуюся к стене женщину. Ее лицо, искаженное ужасом, показалось Энею знакомым. Это была она, виновница всех несчастий, обрушившихся на Трою — Елена. Она одинаково боялась и троянцев, ибо из-за нее погибло Троянское царство, и ахейцев, жаждавших отомстить ей за смерть многих героев Эллады. Но больше всего она боялась Менелая, своего мужа, который должен был, по обычаю, предать ее казни за супружескую неверность.
Волна гнева захлестнула Энея. "Ты жива еще, красавица? — сквозь зубы сказал он. — Тысячи людей погибли из-за твоих любовных шалостей, а ты живешь, и демоны не терзают твою тень в Аиде? Я помогу демонам!" Эней занес меч над головой Елены и уже приготовился опустить его на шею Елены, как вдруг перед ним в сиянии красоты и величия предстала богиня Афродита2. Она остановила его руку и заговорила: "Укроти гнев свой, Эней! Нет вины этой женщиной. Троя пала по воле богов. Елена была лишь оружием в их руках. Слышишь подземный гул? Это Посейдон своим трезубцем выворачивает корни города из его основания. Ты — сын мой. Я оберегала тебя в битвах. Я не хочу, чтобы пресекся род отца твоего, Анхиса, которого я когда-то любила. Спеши домой, собирай семью свою в дальнюю дорогу. Тебя ждет новая родина, и я укажу путь к ней". После этих слов образ богини исчез, растаяло и сияние, окружавшее. Эней еще несколько мгновений постоял над преклонившей колени Еленой, и пошел прочь.
http://mythology.sgu.ru/images/im/eney_yul.jpg

Бегство

Беспомощный старец Анхис, внук правившего до Приама царя Ила, лежал в своей опочивальне. Когда-то, в далекой молодости, он встретил на горе Ида Афродиту. Богиня и смертный полюбили друг друга. Но не долго продолжалась эта любовь. Юный Анхис стал хвастаться любовью богини. И тогда разгневанный Зевс наказал его болезнью, сделав руки и ноги хвастуна неподвижными.
Эней, хранимый Афродитой, благополучно добрался до своего дома, которого еще не коснулось ни пламя пожара, ни оружие врага. Собрав у постели отца свою жену Креусу, и сына Юла, Эней объявил им о том, что царь Приам убит, Троя пала, все защитники города перебиты. "Мы должны, немедля, покинуть город. Мы найдем новую родину, и построим новую Трою", — сказал Эней.
Мутная слезинка скатилась по щеке Анхиса. "Нет, — ответил он, — я стар и немощен. Я буду только обузой. Да и не хочу я скитаться изгнанником. А вы еще молоды и полны сил. Вы не должны терять надежду. Оставьте меня. Я хочу принять смерть под кровом родного дома".
В это время по небу пролетел пылающий шар и, оставив огненный след, упал далеко в горах. Это боги подсказывали Энею предначертанный ему путь. "Знамение! Это знамение, — запричитала Креуса, — умоляю, супруг мой, спаси хотя бы нашего сына! Беги!" Не говоря ни слова, Эней завернул в плащ священные изображения богов-покровителей рода, взвалил на плечи отца, взял за руку Юла и навсегда покинул дом, в котором он родился и вырос. Креуса поспешила за ним.

Бушевавшее кругом пламя пожарищ было еще страшнее в предутреннем сумраке. Путь по горящим улицам Трои казался бесконечным. Сердце Энея, ни разу не дрогнувшее в жестоких сражениях, переполнялось ужасом. Он молил богов только об одном: дать возможность благополучно выбраться из города. Уже рядом с городскими воротами беглецов окружила толпа ахейцев. Эней, не выпуская из рук беспомощного отца, подхватил Юла и каким-то чудом успел метнуться в боковую улочку. Ахейцы же, занятые дележом добычи, и не подумали о преследовании.
В узких кварталах городской окраины затеряться было не трудно. Когда Эней понял, что за ними нет погони, он остановился, чтобы перевести дыхание. Креусы не было с ними! Она отстала в горящих переулках. Укрыв отца и сына в развалинах сгоревшего дома, Эней отправился на поиски пропавшей супруги. Вскоре он увидел ее, но, как только захотел обнять, она словно тень ускользнула. Увы, это была не Креуса, а только ее призрак. "Не угодно богам, чтобы я следовала за тобою, — сказал бестелесный образ супруги Энея, — тебе не следует меня искать. Я мертва. А ты иди. После долгих скитаний обретешь новый дом, новую семью. Вспоминай обо мне, и береги сына".
Со слезами на глазах Эней вернулся к развалинам, в которых укрыл отца и маленького Юла. "Скоро рассвет, — сказал он, — Креуса погибла. Нам надо выбраться из города до восхода солнца, иначе погибнем и мы". Посадил Эней отца себе на плечи, крепко взял за руку Юла, пошлел в сторону Идейской горы, туда, где всходила утренняя звезда, возвещавшая наступление нового дня.
Солнце взошло, когда беглецы добрались до предгорий Иды. С высоких холмов были хорошо видны черные развалины Трои, а за ними, на побережье, пестрые паруса кораблей. Это ахейцы готовились выйти в море. Им больше нечего было делать на разоренной земле Троады. Долго ли поделить награбленное добро да плененных троянок?
С вершины Иды дул холодный ветер. На поляне, окруженной густым кустарником, Эней развел костерок, чтобы согреть продрогших отца и сына. Сырые ветки горели плохо. Костер давал больше дыма, чем тепла. Глядя на чадящий огонь, Эней размышлял: "Многим ли жителям города удалось спастись? Как разыскать уцелевших? А, главное, — что делать дальше? Сколько раз за минувшую ночь прозвучал совет отправиться на поиски новой родины? Первый раз этот совет дал призрак Гектора, вторым был жрец Аполлона Пантус, третьей — мать Афродита, последней, четвертой — погибшая Креуса. Нет! Искать новую родину — это не просто совет, а воля богов. Но где эта новая родина? На каких берегах?"
Подозрительный шорох в зарослях кустарника прервал думы Энея. Он схватил меч, с которым уже десять долгих лет не расставался ни на мгновенье, и ринулся к кустам, готовый сразиться и с врагом, и с диким зверем.
"Убери меч, Эней, — раздался из зарослей голос, — здесь твои несчастные сограждане. Эней остановился, но меча не опустил. "Выходи!" — коротко приказал он. На поляну вышел человек. Незнакомец был сильно изранен и едва держался на ногах. "Кто ты?" — спросил Эней. "Что тебе в имени моем? — ответил тот. — Я простой троянец. Всю свою жизнь я был почти нищим, а теперь потерял даже то немногое, что имел. Я был плохим защитником Трои, ведь ни кто не учил меня владеть оружием. Но я вывел из города полсотни человек. Они здесь, со мной. Мы увидели дым костра и пришли сюда, чтобы стать под твое начало. Отныне ты наш вождь".
После этих слов на поляну вышел еще один человек, тоже покрытый ранами, за ним другой, третий… Скоро вся поляна заполнилась изможденными, дрожащими от холода людьми. Среди них были и совсем еще юноши, и зрелые мужчины, и дети, и старики, и женщины. Здесь же, на поляне, был устроен совет. На совете решили: в город не возвращаться. Наверняка в нем не осталось домов, пригодных для жилья. В городе всем грозила голодная смерть, а в лесах Иды водилось немало дичи. Наконец, в развалинах города лежало множество не погребенных тел, грозивших чумным мором. Значит, временное пристанище надо строить здесь: ставить шалаши, рыть землянки. А когда с побережья уберутся ахейцы, — рубить сосны и ладить корабли, крепкие, способные выдержать тяжкий морской путь к неведомому берегу, на котором будет возведена новая великая Троя.

К берегам новой родины

Шесть раз старая луна сменилась новой с той страшной ночи, когда коварством врага Троя была обращена в пепел. На морском берегу, где полгода назад шумел ахейский лагерь, стояло двадцать крутобоких, хорошо просмоленных кораблей, готовых выйти в море. Все троянцы, пережившие гибель родного города, а таких набралось почти тысяча человек, собрались на берегу. Пришел час прощания с землею предков.
"Братья-троянцы! — обратился к собравшимся Эней. — Мы отправляемся в дальний путь. Нам не удалось отстоять Трою от врага, но, когда путь наш будет закончен, мы построим другой город, в котором у детей наших и внуков будет дом, а у пенатов — убежище". Эней поднял правую руку с белой тряпицей, зажатой в кулаке. "Здесь горсть родной земли, ее я рассыплю на берегу новой Трои!" — такими словами закончил Эней свою короткую речь.
В скорбном молчании троянцы поднимались на корабли. У многих блестели на глазах слезы. Но вот затрепетали на ветру паруса, и корабли один за другим начали отходить от берега, а затем, вытянувшись в одну линию, взяли курс на север. Путь изгнанников лежал во Фракию, страну, где было не мало свободной земли, да к тому же расположенную ближе других.
Море было спокойным, ветер попутным, и уже на третий день пути троянцы вытащили свои корабли на пустынном фракийском берегу. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались унылые песчаные дюны. Обычай требовал принесения жертвы за благополучный исход плаванья. Для этой цели на кораблях имелся десяток овец. Но где взять дрова для жертвенного костра? Кругом был один желтый песок, и только чахлые, наполовину засохшие кустики сиротливо торчали на этой бесплодной почве. Эней подошел к ним и решил, что всех их, может быть, хватит для того, чтобы сжечь предназначенные богам части жертвенных животных. Он крепко ухватил самый большой куст и вырвал его с корнем.
То, что случилось дальше, заставило Энея побледнеть: с корней выдернутого куста потекли на песок тонкие струйки крови. Второй вырванный куст тоже кровоточил. Только взялся Эней за третий куст, как услышал голос, идущий из глубины песка: "Зачем ты мучаешь, Эней? Оставь мою могилу, не совершай святотатства. Ведь ты хорошо знал меня. Я тот, кто в мире живых был Полидором, младшим сыном царя Приама. Когда началась война с ахейцами, отец, опасаясь за мою жизнь, отправил меня к здешнему царю Полиместору. Он дал мне много золота, чтобы на чужбине я ни в чем не знал недостатка. Позарился Полиместор на троянское золото, и убил меня, а золото присвоил. О, эта проклятая жажда богатства! Оставь поскорее фракийскую землю, беги из этой преступной страны!"
Эней поспешил к кораблям и рассказал своим спутникам о том, что увидел и услышал. Без больших споров все сошлись на том, что лучше побыстрее убираться из этих мест, где были злодейски попраны священные законы гостеприимства. Покойному Полидору троянцы устроили новые похороны. Они насыпали могильный холм над местом его погребения, украсили траурными венками жертвенный алтарь, женщины распустили волосы в знак печали, а перед тем, как выйти в море, все громко произнесли имя убитого.
Земля Фракии скрылась за горизонтом. Ветер и морское течение понесли корабли Энея на юг. Немало островов лежало на пути изгнанников, но они не стали высаживаться на их берегах. Целью Энея был Делос, остров, на котором правил старый друг Анхиса, царь Анион.
Запасы еды и пресной воды уже были на исходе, когда Палинур, кормчий флагманского корабля, указал Энею на скалистый остров, медленно поднимавшийся над поверхностью моря. "Это — Делос, — сказал Палинур, — я привел корабли туда, куда было приказано. Не думаю, что здесь мы обретем новую родину. Не раз мне приходилось бывать на этом острове. Он слишком мал и густо заселен. Здесь мы не найдем свободной земли". — "Правь к берегу, кормчий, — ответил Эней, — и меньше рассуждай. Я знаю, что делаю".
Царь Анион встретил троянцев как дорогих гостей. Все были накормлены, размещены на отдых, а во дворце Аниона до самого утра шел пир, данный царем острова в честь Анхиса и его сына. На следующий день Эней отправился в храм Аполлона. Здесь он обратился к богу-прорицателю с мольбой: "О, Феб-Аполлон! Спаси и сохрани нас, последних троянцев! Укажи, где суждено нам заложить стены новой Трои? Дай знак, что ты не оставил нас!" Тотчас задрожали лавры в священной роще, загудела земля, и послышался голос оракула: "Вам откроет объятья страна, откуда берет начало ваш род. Ищите свою прародину. Там вознесется великий город, в котором будут править потомки троянцев, и городу этому покорятся все народы и страны".
С радостной вестью вернулся Эней к отцу. Анхис распорядился созвать всех троянцев и обратился к ним: "Выслушайте меня, соотечественники! Оракул открыл наше будущее: родина наших далеких предков станет нашей второй родиной. Еще ребенком я слышал, что наши прапрадеды приплыли к восточным берегам Серединного моря с острова Крит. Крит — колыбель великого Зевса, — колыбель и нашего рода. Направим же корабли наши, как велит Аполлон, к этому священному острову".
Дружно одобрили троянцы предложение Анхиса. Оно понравилось еще и потому, что уже здесь, на Делосе, они узнали об изгнании критского царя Идоменея, после того, как тот вернулся с Троянской войны. Значит, на острове сейчас безвластие, местным жителям будет не до незваных пришельцев. Да и Крит совсем рядом, — не больше трех дней морского пути. Все были полны нетерпения поскорее добраться до желанной цели. Налегли троянцы на весла, как будто участвовали в состязании, и полетели корабли Энея к священному острову — родине Зевса.
Никто не встречал троянских скитальцев, когда они высадились на северном берегу Крита. Остров казался вымершим: дома прибрежного поселения были брошены, на полях росли одни сорняки, вокруг — ни людей, ни домашних животных. Троянцы дружно принялись за восстановление брошенного жилья. Уверенность в том, что наступил конец скитаниям, придавала им силы. Но вскоре на несчастных беглецов обрушилась нежданная беда. Сначала налетел суховей, потом начали гореть окрестные леса, затем на людей напал мор. Каждый день уходили в Аид десятки мужчин, женщин, детей.
Эней был в отчаянии. Ему стало ясно, что боги не одобряют решения скитальцев поселиться здесь. Анхис советовал сыну вернуться на Делос и узнать, верно ли понят оракул Аполлона. Но делать этого не пришлось. Ночью боги домашнего очага — пенаты, чьи изображения вынес Эней из пылающей Трои, заговорили: "То, что ты хочешь узнать от Аполлона, можем открыть тебе и мы. Разве советовал Аполлон искать новую родину на Крите? Вспомни его слова! Он сказал, что конец скитаниям наступит тогда, когда прибудут троянцы на родину предков. А истинная родина троянцев вовсе не Крит. Много поколений назад в Гесперии, стране обширной и плодородной родился Дардан, который, достигнув поры зрелости, покинул место своего рождения и переселился во Фригию. Фригийский царь Тевкр принял его и отдал в жены свою дочь, а также уступил часть своего царства. От этого Тевкра и берет начало род троянский. Теперь Гесперию называют Италией. Не теряй времени, Эней! Тебе ведома цель, так выводи свои корабли в море".

Новые испытания

Все дальше и дальше на запад уходили корабли Энея от островов Эгейского моря. И вот лишь необозримые водные просторы вокруг. Страшна безбрежная морская стихия даже в тихую погоду, но вдесятеро страшнее, когда ветер поднимет огромные пенистые волны и спрячет небо за черными тучами. Тогда морякам остается лишь молиться Посейдону.
Свирепая буря настигла корабли Энея внезапно, только паруса успели убрать несчастные скитальцы. Как скорлупками ореха играл шквальный ветер кораблями, пока не выбросил их на берег крохотного островка. Но буря была только половиной беды. Другая беда ждала Энея и его спутников на самом острове, ибо был он прибежищем гарпий — чудовищных птиц, с ликами женщин и медными, острыми, как наконечник копья, перьями. Они так стремительно упали с неба, что троянцы, едва убереглись от них ближайшей пещере. Тогда крылатые твари набросились на запасы пищи, остававшиеся на кораблях. Чтобы спасти продовольствие, лучшие воины Энея засыпали гарпий стрелами, но ни одна стрела не оставила на их оперении даже царапины. В одно мгновение медноперые птицы пожрали все, что можно было съесть. Оставив после себя зловонные нечистоты, гарпии улетели, и только одна из них, самая отвратительная, уселась на выступе отвесной скалы и пропела:

Кровь застыла в жилах троянцев от этого страшного предсказания. Анхис и Эней стали молить богов, чтобы они отвели проклятие гарпий. Однако проклятие гарпий подтверждало правильность избранного скитальцами пути: "Ждет Италия вас…" Как только буря утихла, корабли Энея вновь вышли в море. Италия была где-то рядом. Но боги уготовили троянцам путь кружной и полный опасностей.
Несколько дней, без воды и пищи, блуждали скитальцы по бескрайнему морю. Наконец, на востоке, показались берега неведомой страны. Эта страна не могла быть Италией. Палинур, который по-прежнему стоял у руля флагманского корабля, знал, что земля Италии должна появиться на западной стороне горизонта. Как-то встречают здесь чужеземцев, чтят ли законы гостеприимства? Но выбора у морских странников не было. Угроза близкой голодной смерти заставила Энея без колебаний отдать приказ: "Убрать паруса! Весла на воду! Править к берегу!"
А на берегу несколько сотен воинов в полном вооружении уже поджидали высадки троянцев. Первым на берег сошел Эней. "Мы не морские разбойники, — обратился он береговой охране, — мы просим у вас временного пристанища! Во имя богов вашей страны, окажите нам гостеприимство! На головы наши обрушилось столько несчастий, что их хватило бы не на одно поколение. Перед вами последние троянцы, сохранить наш род — наше единственное желание". После этих слов береговая охрана, стоявшая до этого в суровом молчании, бросила оружие и принялась обнимать Энея.
Оказалось, что страна, куда прибыли скитальцы, — Эпир, и правит страной Гелен, сын Приама, переселившийся сюда за несколько лет до падения Трои. Так, далеко от навсегда потерянной родины, встретились соотечественники. Целую ночь за обильной трапезой и добрым вином рассказывал Эней о злоключениях, выпавших на долю последних защитников Трои: о коварстве ахейцев, о гибели царя Приама, о страшном пожаре, превратившим город родной город в груду пепла. Гелен не прерывал рассказа Энея, хотя все это ему было уже хорошо известно.
Когда Эней закончил свой печальный рассказ, начал говорить Гелен. "Выслушай меня со вниманием, мой дорогой гость, — сказал он. — Я с великой радостью оставил бы и тебя, и всех твоих людей здесь, в подвластной мне стране. Но ты должен довериться воле богов. Оракулы не лгут. Значит, путь твой и твоих спутников лежит в Италию. Терпеливо и стойко перенесите все, что предначертано вам свыше. Люди считают, что я обладаю пророческим даром. Наверно так оно и есть. Но не все открывают мне боги. Поведаю тебе лишь то, что мне открыто. Скоро твои корабли снова выйдут в море. Еще много испытаний ждет вас впереди. Когда вы доберетесь до Италии, ищите озеро у подножия высокого холма. На вершине этого холма стоит храм. В нем служит Аполлону жрица-сивилла. Она укажет тебе место, на котором ты построишь город. Но он не станет Новой Троей. Новую Трою воздвигнут только твои потомки".
Почти год прожили скитальцы на гостеприимной земле Эпира. На прощанье Гелен помог обзавестись всем необходимым для длительного плавания и щедро одарил каждого троянца. Рано по утру, поймав в паруса попутный ветер, корабли Энея вышли в море.
Путь до Италии не казался мореходам трудным. Надо было только держать полуденное солнце по правому борту кораблей, а заходящее — прямо по курсу. Но скоро на море опустился густой туман, и солнце скрылось за плотной белесой мглой. К ночи туман не рассеялся. Корабли упорно шли вперед. Но разве можно удержать верный курс, без солнца, без звездного неба?
Десять дней и ночей блуждали корабли Энея в этом тумане, а когда он, наконец, рассеялся, скитальцы оказались у берегов Сицилии. Палинур сразу узнал этот остров по высокой горе, над вершиной которой клубился черный дым. "Этна! — указал кормчий на мрачную гору. — Глубоко-глубоко, под этой горой лежит Энкелад, самый большой из всех гигантов, змееногих детей Геи, восставших против Олимпийских богов. Зевс поразил его молнией, а Афина обрушила на него этот остров вместе с горой. Много веков прошло после битвы богов и гигантов, а Энкелад до сих пор ворочается в недрах этой земли. Сицилия содрогается, небо заволакивается дымом, когда этот бессмертный гигант пытается выбраться из своей могилы".
Не хотелось троянцам выходить на берег этого страшного острова, да необходимость пополнить запасы воды и пищи заставила это сделать. Здесь их ждала неожиданная встреча. Из густого леса вышел человек, едва прикрытый лохмотьями. Он был худым, грязным, обросшим. Упав на колени и воздев руки к небу, он обратился к Энею, сразу признав в нем вождя. "Богами заклинаю тебя, доблестный воин, — сквозь рыдания сказал незнакомец, — возьми меня на свой корабль. Я готов плыть куда угодно, только не оставаться здесь!"
Не поднимаясь с колен, незнакомец начал рассказ о своей судьбе: "Мое имя — Ахайменид. Родом я с острова Итака и воевал в дружине хитроумного Одиссея. После победы над Троей мы, возвращаясь домой, попали на этот остров и забрели в пещеру киклопа. Оказалось, что этот одноглазый великан, по имени Полифем, любит питаться человеческим мясом. На моих глазах это чудовище съело двух моих друзей. Правда, киклоп не ушел от заслуженной кары. Тлеющим стволом дерева мы выжгли его единственный глаз и смогли убежать из пещеры. Но мне не повезло. Я отстал, и корабль Одиссея ушел без меня. Уже много дней я влачу на этом острове жалкую жизнь, содрогаясь от ужаса при одной мысли, что попадусь в лапы киклопа. А таких чудовищ, как ослепленный Одиссеем Полифем, здесь сотни! Покиньте скорее этот остров3! Себя же я вручаю вашей милости!"
Едва Ахайменид закончил свой рассказ, как на дымящейся вершине Этны показался киклоп. Спотыкаясь и падая, он брел к побережью. Это и был Полифем. В середине его покатого лба зияла пустая глазница. Он стонал и скрежетал зубами от боли. Бегство троянцев было поспешным. Когда Полифем добрался до берега, все корабли Энея были уже далеко в море. Вместе с троянцами налегал на весла и Ахайменид. Он был итакийцем, а, значит, смертельным врагом, но оставлять его на верную смерть в зубах киклопа, было бы грехом.
Запастись водой и пищей троянцы не успели, поэтому уходить в открытое море было просто безрассудно. Эней решил обогнуть остров и, если повезет, пополнить запасы на южном берегу Сицилии. Страх вновь столкнуться с киклопом был не сильнее страха неминуемой смерти от голода и жажды.
Багряное солнце опускалось в море, когда беглецы снова ступили на землю одноглазых великанов. Видно не зря о Сицилии ходила дурная слава. Ночью, внезапно, умер отец Энея, мудрый Анхис.
Утром старика завернули в обрывок паруса и похоронили в чужой земле. Пополнить запасы удалось быстро. Рядом со стоянкой нашелся источник пресной воды, а не пуганная человеком дичь водилась здесь в изобилии. Скоро спокойное море вновь послушно раздвигалось перед просмоленными килями троянских кораблей.

Дидона

Ничто не предвещало новой беды. Радовались троянцы, что Эол, бог ветров, запер все буйные ветры. Не знали мореходы, что к Эолу явилась богиня Гера и, пользуясь правами супруги Зевса, потребовала: "Выпусти ветры на волю, пусть они поднимут белопенные волны с гору величиной, ибо плывет в Италию ненавистный мне род".
Знал Эол, как и все другие боги, что Гера не простила троянцам того, что их соотечественник Парис отдал золотое яблоко с надписью "Прекраснейшей" не ей, а Афродите, матери Энея. Не мало трудов положила Гере, чтобы погубить Трою, и вот теперь захотела погубить и последних троянцев.
Не посмел Эол ослушаться Геру, выпустил все злые ветры, — и взъярилось море. Волны то поднимали корабли Энея к самому небу, то швыряли их в кипящую морскую бездну. Словно соломинки ломались мачты, уносились подхваченные ураганом паруса. А сколько троянцев было смыто с кораблей, кто сосчитает? На помощь гибнущим кораблям пришел Посейдон. Он утихомирил ветры и повелел волнам отнести истерзанные бурей суда к берегам Ливии, туда, где царица Дидона начала строительство величественного города Карфагена.
Судьба Дидоны тоже была судьбою беглянки. Она прибыла в знойную Ливию из далекой Финикии в поисках спасения от преследованй своего родного брата Пигмалиона. В Финикии Дидона была женой Сихея, царя Тира. Брат ее с раннего детства был одержим жаждой власти и богатства. Когда Пигмалион стал взрослым, он убил Сихея, завладел его богатствами и провозгласил себя царем. После этого жизнь Дидоны, как законной царицы4, повисла на волоске. Ей удалось бежать из Тира и морем добраться до Ливии. Здесь купила она у Иарба, местного вождя дикарей, не мало земли. При покупке Дидона ловко провела недалекого умом вождя. Согласно уговору с ним, Иарб должен был продать Дидоне столько земли, сколько покроет шкура быка. Хитрая Дидона разрезала шкуру на тонкие полоски и отмерила ими участок, на котором можно было построить целый город.
Корабли Энея укрылись от жестокой бури в бухте, на берегу которой один за другим вырастали кварталы Карфагена, нового финикийского города. Скитальцы, измученные борьбой с морской стихией, сошли на берег, мечтая только об одном, — отдохнуть, хотя бы денек.
Как раз в это время Дидона в окружении многочисленной свиты осматривала строящиеся портовые сооружения. Эней почтительно обратился к ней с такими словами: "Царица! Мы, троянцы, гонимые морскими ветрами и бурями, пришли к тебе не как недруги, а как люди, нуждающиеся в помощи. Наш путь лежит в Италию. Позволь нам здесь, на принадлежащей тебе земле, починить наши корабли, и боги вознаградят тебя за твою доброту. Приюти в своем городе вынужденных беглецов, потерявших все свое имущество, близких и даже саму родину".
Дидона так ответила Энею: "Слава о доблести троянцев, десять лет сражавшихся с могучим врагом, облетела весь мир. Мой город открыт для вас. Оставайтесь в нем столько, сколько хотите, хоть навсегда, если будет на то ваше желание. Я сама настрадалась с избытком и поэтому с радостью помогаю всем несчастным и гонимым". Самого Энея Дидона пригласила во дворец, а троянцам, оставшимся у кораблей, приказала пригнать двадцать быков, сто откормленных свиней и целую отару жирных овец.
Приближался вечер. Спутники Энея пировали на берегу, а их вождь, с сыном Юлом, в роскошном дворце Дидоны. Маленький Юл сидел на коленях царицы и вместе с нею внимательно слушал рассказ отца о перенесенных троянским народом страданиях. Слезы дрожали на ресницах Дидоны. Рассказ Энея был так ярок, что царица, будто своими глазами видела, как пылает Троя, как Эней несет на руках своего немощного отца…
Любовь к Энею и надежда на семейное счастье с благородным троянцем просыпались в сердце Дидоны. Слезы, катившиеся по щекам царицы, тронули сердце и самого Энея. Продолжая рассказ, он невольно любовался красотой этой нежной, и в тоже время решительной и твердой женщины. Оба они не знали, что находившаяся поблизости Афродита приказала своему сыну Эроту пустить в их сердца не знающие промаха любовные стрелы.
Прошло несколько дней. Счастье взаимной любви захватило и понесло за собой Энея и Дидону. Они не расставались ни на миг. Они забыли о прежних невзгодах и не представляли себе будущего друг без друга. Больше не вспоминал Эней о своем высоком предназначении, о новой Трое, которую боги предначертали ему построить на италийском берегу.
Слух о предстоящем бракосочетании Энея и Дидоны разнесся по всей Ливии и за ее пределами. Фамма, богиня молвы, не сидела сложа руки. А раз услышали молву люди, то тем более услышали ее и боги. В гнев пришел Зевс, когда узнал о готовящейся свадьбе вождя троянцев и царицы Карфагена. Тотчас отправил он быстролетного Гермеса на далекий ливийский берег с приказом напомнить Энею о его долге — привести соотечественников на землю новой родины.
В золотых крылатых сандалиях, с кадуцеем в руках, посланец богов предстал перед Энеем и, видимый только ему, сказал: "Стал ты рабом женщины! Нечего делать тебе в этом краю! Если тебе не нужна слава созидателя великого государства, подумай о сыне! Оставь Карфаген и плыви туда, куда тебе повелевают боги!"
Эней и сам понимал, что должен как можно скорее покинуть Карфаген и продолжить предначертанный путь. Но как оставить любимую? Словно раненый олень метался Эней по дворцовым покоям, неустанно повторяя: "Счастливы не ведающие любви, ибо не ведают они и ее мук". Заметила Дидона терзания своего возлюбленного и все поняла. Как только Эней захотел объясниться с Дидоной, она прикрыла его рот рукой и сказала: "Не говори ничего. Я все знаю сама. Я не удерживаю тебя".
А троянцы уже готовили свои корабли к отплытию. На рассвете Эней приказал обрубить канаты, соединявшие давно починенные суда с землей, которая не стала, да и не могла стать их новой родиной.
Все дальше отступал берег, на котором осталась прекрасная гордая женщина. Эней стоял на корме и смотрел, как тает в морской дымке белоснежный город. Вдруг он увидел, что на берегу бухты, где стояли его корабли, взметнулось пламя. Смутное чувство непоправимой беды острыми когтями впилось в сердце Энея. Но он так никогда и не узнал, что произошло на берегу.
Еще ночью Дидона приказала сложить неподалеку от корабельной стоянки сухие дрова и смолистые ветви в погребальный костер. На него она бережно уложила цветы, дары Энея и меч, оставленный им как память о себе. Когда троянские корабли подняли паруса, Дидона распустила волосы, произнесла слова заупокойного гимна и взошла на костер. Верная служанка царицы, рыдая и царапая ногтями лицо, стояла рядом. Последний раз Дидона посмотрела на уходящие в море троянские корабли, взяла в руки меч Энея и вонзила в свое сердце. Служанка поднесла факел к смолистым ветвям, костер запылал, его пламя и стало прощальным приветом Дидоны.

Тень Анхиса

Снова бороздят волны троянские корабли. У берегов Сицилии Эней решил почтить память своего отца. Здесь, неподалеку от укромной бухты, среди старых прибрежных смоковниц, покоился прах Анхиса. Девять дней продолжалась тризна над могилой мудрого старца. На десятый день, после принесения даров духу Анхиса, троянцы, по обычаю, устроили состязания. До самого вечера мерились силами мастера кулачного боя, соревновались в быстроте бегуны, звенели стрелы, выпущенные остроглазыми лучниками.
Смотреть на состязания женщинам не полагалось, и они остались у кораблей. Кто-то из них продолжал оплакивать Анхиса, кто-то горевал о своей бездомной жизни да жаловался на бесконечные скитания. Богиня Гера, по-прежнему не желавшая удачи троянцам, приняла облик вдовы одного из воинов Энея и тихо присела среди женщин. "Подруги,— сказала она. — Как же надоели эти бесконечные странствия. Чего мы ищем? Чем этот берег хуже других? Давайте сожжем корабли, и разом положим конец нашим скитаниям". И Гера, выхватив из костра головню, швырнула ее в ближайший корабль, который сразу же запылал. Женщины с радостными криками тут же последовали ее примеру. Скоро от четырех кораблей остались лишь головешки. Сгорели бы все троянские корабли, но прибежавшие мужчины быстро потушили огонь.
Разыскивать зачинщицу Эней не стал. Не поднялась бы его рука на измученную и потерявшую разум от бесчисленных лишений женщину. "Но как быть дальше? — размышлял Эней. — Оставшиеся корабли не смогут взять на борт всех людей, а на постройку новых уйдет много времени". И тут ему явилась тень отца. "Сын мой, — услышал Эней знакомый и такой родной голос, — оставь на сицилийском берегу всех уставших от долгого пути. С сильными же, готовыми на подвиги, отправляйся в путь. Когда достигнешь Италии, постарайся увидеть меня. Я пребываю не в мрачном Аиде, а в Элисии светлом. Путь ко мне тебе укажет Сивилла. Она служит Аполлону в храме близ италийского города Кумы. Когда мы встретимся, я открою тебе будущее твоих потомков на сотни лет вперед".
Тень Анхиса исчезла так же внезапно, как и появилась. Совет отца был единственным разумным решением. Троянцев, не желавших плыть дальше, оказалось не мало5. Но самые мужественные воины были полны решимости твердо следовать к заветной цели, — ведь до италийских берегов оставался только один морской переход.

В обители праведных

На этот раз ни что не помешало Энею и его спутникам благополучно достигнуть обращенного на запад берега Италии6. Теперь, следуя совету отца, надо было добраться до города Кумы и разыскать пророчицу Сивиллу.
Местные жители, дружески настроенные к пришельцам, показали самую короткую дорогу, и вскоре Эней уже стоял перед седой жрицей Аполлона. "Избранница богов, почтенная Сивилла, — обратился к пророчице Эней, — прошу, проводи меня в обитель праведных светлый Элисий. Там обитает дух моего отца. Недавно он явился ко мне и сказал, что ждет меня там для благого совета, и что моим провожатым станешь ты". Сидящая золотом треножнике, Сивилла долго и внимательно смотрела на Энея, а потом ответила: "Путь в Элисий лежит через Аид. В Аид спуститься не трудно. Но, если ты хочешь вернуться назад, разыщи в чаще лесной, посвященной Персефоне, ветвь с золотыми листьями. Эта ветвь станет для владыки подземного царства напоминанием о солнечном свете, и он позволит тебе вернуться из мира мертвых в мир живых. Приходи ко мне с золотой веткой в руке, и я провожу тебя".
Долго бродил Эней по темному лесу Персефоны. Может и не нашел бы он заветную ветвь вовсе, но Афродита подсказала своему сыну, где ее найти. Вернулся Эней к Сивилле, и пошли они к черному смрадному озеру, спрятавшемуся неподалеку от храма в кипарисовой роще. Возле озера темнел провал, окруженный замшелыми валунами. В него и повела Сивилла Энея, и чем глубже спускались они, тем гуще становилась тьма. Но Эней продолжал все видеть вокруг, правда, в таинственном, трепещущем, словно отблеск далекого пожара, свете. Спуск закончился огромной пещерой. Едва вступил Эней под своды этой пещеры, как увидел ужасного, готового к броску дракона. Но Сивилла успокоила своего спутника. "Это не чудовище, — сказала она, — это всего лишь тень его бесплотная".
Затем они пробрались через сонмы человеческих теней, стремившихся к ладье Харона. Этот мрачный лодочник перевозил тени умерших через реку, первую из пяти рек Аида. Эней удивился, что Харон одних охотно пускает на свой челн, а других отгоняет с бранью. "Нет равенства и среди мертвых, — ответила Сивилла на вопрос Энея, — Харон не пускает в челн тех, кто не может заплатить ему за перевоз7, и тех кто не был погребен. И пока земля не покроет их останки, или не вознесется их прах к небесам вместе с дымом погребального костра, не попасть им в Аид".
Энея и Сивиллу Харон тоже не хотел пускать в лодку. Но как только пророчица показала ему золотую ветвь, сразу место нашлось. Не мало теней стенало перед непреодолимой для них водной преградой. Были здесь тени тех, кто пропал на чужбине, кто сгинул пучине моря8, кто сам свел счеты с жизнью.
Элисий, обитель праведных, находился за пределами Аида9. Здесь никогда не заходило ласковое солнце, пели птицы, журчали хрустальной чистоты ручьи. Не случайно Элисий еще называли счастливыми Елисейскими полями. Здесь, в вечном покое, обитали души мудрецов, справедливых царей, героев, великих поэтов и художников. Всякий смертный посчитал бы за счастье побеседовать с ними, но Эней жаждал встречи с отцом. Наконец он увидел его и попытался обнять. Однако бестелесный дух дорогого человека ускользал из его рук. Светлый образ Анхиса жестом остановил Энея и сказал: "Теперь я освободился от бренной плоти, временной оболочки души10. Не пытайся, сын мой, заключить меня в объятья. У нас мало времени. Ты должен поскорее вернуться в мир живых. Смотри внимательно. Видишь широкую реку? Эта река называется Летой. За ней, на лугу, души наших еще не рожденных потомков. Среди них и душа твоего сына, рожденного от твоей будущей жены Лавинии. От него пойдет прославленный род, к которому будет принадлежать и божественный Ромул. Именно ему предначертано возвести новую Трою, которая будет носить его имя и будет стоять вечно на земле Италии. Запомни главное! Земля, уготованная тебе богами, находится в устье реки под названием Тибр".
Затем дух Анхиса рассказал сыну о том, что ждет его в ближайшем будущем — о войнах и победах, о славе и новой встрече в обители праведных. Близился час разлуки. Истекало время, данное Энею богами для этой удивительной встречи. Дух Анхиса предостерег Энея от ошибок и ложных шагов и растаял искрящимся облачком.

На земле латинян

Когда Эней вернулся к своим товарищам, было решено тотчас же отправляться в путь. Корабли Энея держались вблизи берега, и скоро море поменяло свою окраску под влиянием вод, вытекавших из широкого устья реки. Гребцы взялись за весла и направили свои суда вверх по ее течению. Никто не сомневался, что эта река и есть тот самый Тибр, на берегах которого кончатся их скитания.
Как сладко было ступить на мягкую зеленую траву, укрыться в тени деревьев! Эней со своими спутниками расположились на широкой лужайке, чтобы утолить голод. Они разложили на траве пшеничные лепешки, а сверху на них положили куски хорошо прокопченного мяса. Когда мясо было съедено, троянцы принялись за лепешки. Доедая последнюю лепешку, сын Энея в шутку сказал: "Вот мы и съели свои столы". И все сразу вспомнили ужасное пророчество гарпии: "голод заставит вас вгрызться зубами в столы"… Эней радостно воскликнул: "Друзья! Мы достигли земли, заповеданной нам богами! Здесь будет наша новая отчизна!" Сорвав зеленую ветку бука и венком обвив ее вокруг лба, Эней принес бескровную жертву гению этой земли. Удар грома раздался в небе, — это всевидящий Зевс подтвердил, что жертва троянского вождя принята.
Так завершились скитания Энея и его спутников. Троянцы разбили временный лагерь неподалеку от города Лаврента, где правил царь Латин. Он доброжелательно принял посольство чужестранцев. Особенно понравился ему Эней. Латин сразу же дал разрешение скитальцам поселиться на его земле навсегда.
Был царь Лаврента богат и могуществен. Но не было у него сына-наследника. Только красавица дочь Лавиния покоила старость царя и его жены Аматы. Не мало знатных женихов искали руки Лавинии, а самым настойчивым был Турн, сын царя соседнего племени рутулов. Однако Латин не спешил выдавать за него свою дочь. Когда Лавиния еще была совсем девочкой, дед ее Фавн, предсказал ей жениха-чужестранца из далеких краев, потомки которого заставят весь мир преклонить колени перед родом латинян. "Не этот ли чужеземец должен по воле судьбы стать мужем моей дочери?" — глядя на Энея думал Латин.
И быть бы в скором времени свадьбе Энея и Лавинии, да не дремала Гера, которую на берегах Тибра звали Юноной. Призвала она злобную фурию Аллекто и поручила ей позаботиться о том, чтобы поднять италийские племена на кровавую войну с пришельцами. "Пусть троянцам, мне ненавистным, не достанутся земли латинян!" — приказала Гера-Юнона.
Первой жертвой фурии стала Амата, мать Лавинии. В гневе стала она проклинать мужа, решившего отдать голубку-дочь в когти залетного коршуна. "Ты уверяешь, — кричала Амата, — что супружество Лавинии с чужеземцем угодно богам? А разве Турн латинского племени? Он потомок аргосцев!"
Понимая, что ее крики не изменят решения супруга, Амата покинула дом и ушла, распустив волосы, в леса. А фурия Аллекто устремилась к отвергнутому жениху Турну. Она посоветовала ему сжечь троянские корабли и повести свои войска против наглых пришельцев, да и против самого Латина. В ярость пришел Турн. Он собрал войско рутулов и призвал его к битве.
Не нужна была война ни Энею, ни Турну. На городской площади Лаврента стоял храм бога всех начал двуликого Януса. В мирное время дубовые двери храма были всегда закрыты. Распахивались они лишь тогда, когда начиналась война. Узнали жители Лаврента, что войско рутулов идет на их город, и возбужденной толпой собрались у храма. Пришел храму и царь Латин. Долго стоял он в глубоком раздумье перед его дверями. А затем, вместо того, чтобы раскрыть их, повернулся и быстро пошел прочь. И вдруг двери храма открылись сами по себе, будто створки толкнул кто-то изнутри.
Так война пришла на землю латинян. Как и всякая война, была она жестокой и кровавой. Немало лучших воинов местных племен поддержали рутулов и их предводителя Турна. На помощь к нему пришли даже италийские амазонки во главе с царицей Камиллой. Даже сами боги не остались в стороне. Гера-Юнона, конечно, была на стороне Турна, Афродита-Венера же делала все для победы Энея. Долго длилась беспощадная борьба, в которой погибли многие троянские и италийские герои. Пал ближайший соратник Энея Паллант, пала бесстрашная Камилла. И сам Эней едва не стал жертвой угодившей в него вражеской стрелы. Лишь забота матери спасла его. Афродита принесла раненому Энею цветок, сорванный ею на склонах Иды троянской, и соком этого цветка исцелила его.
Чаши весов военной удачи склонялись то в одну, то в другую сторону. И тогда Турн решил сразиться с Энеем в единоборстве. "Войска наши поредели, — сказал он, — но кто из нас посчитает себя побежденным? Выйдем, чужеземец, один на один, и пусть победитель владеет страной и невестой".
Оба вождя призвали на помощь богиню победы. В смертельной схватке сошлись они, равные по силе и мужеству. Но боги благоволили Энею. Могучим ударом копья он поверг соперника на землю. Пробило копье и щит семислойный, и бронзовый панцирь Турна. Простер руку к Энею побежденный вождь рутулов и сказал: "Об одном тебя прошу, сжалься над моим отцом, отдай ему мое тело".
Смягчилось сердце Энея, отвел он занесенное для нового удара копье, решил пощадить Турна. Но увидел вдруг Эней на поверженном враге пояс Палланта. "Не я, а убитый тобою Паллант наносит этот удар моею рукой!" — воскликнул Эней, и копье вонзилось в грудь Турна.
Так закончилась война троянцев на своей новой родине. Убедившись, что именно Эней должен стать мужем Лавинии, царь Латин отдал зятю вместе с рукой дочери и свой трон. Победители-троянцы покинули свой стан и переселились в Лаврент. Здесь они переженились на девушках-горожанках, положив тем самым начало новым италийским родам и династиям.
Лишь сердце Энея не знало покоя. Вместе с юной женой пришел он как-то к старику Латину с просьбой благословить его на начало строительства еще одного города. "Я хочу этому городу дать имя твоей дочери, — сказал Эней, — и пусть возвысится он на морском берегу, пусть принимает в свою гавань корабли со всего света".
Благословил Латин зятя, и закипела работа. Строительство новой Трои-Лавинии началось с сооружения храма Весте, богини семьи и домашнего очага. В этот храм были перенесены вынесенные из горящей Трои пенаты. Рядом с храмом Весты вознеслись храмы Юпитеру — италийском Зевсу и Марсу — здешнему Аресу. В храме Марса Эней повесил на стену свое копье.
Город рос быстро. Казалось, мир победил навсегда. Но, затаившие ненависть сподвижники Турна, совершили набег на новую Трою. Они получили достойный отпор. Лишь немногие из них спасли свои жизни в паническом бегстве. Во время этой быстротечной битвы Эней исчез. Не нашли его ни среди мертвых, ни среди живых. Многие участники битвы рассказывали, что видели собственными глазами, как среди ясного неба на землю опустилось облако, накрывшее их вождя. Это боги забрали к себе на Олимп славного сына Афродиты.

Глава 1 Рем, Ромул, Волчица и Марс 753-716 гг. до н. э
 

https://coollib.com/b/251457/read

ЧАСТЬ I
ПРАВЛЕНИЕ ЦАРЕЙ

Первые страницы римской истории, впрочем, как и последующие, похожи на миф.
https://coollib.com/i/57/251457/i_005.png
Предание гласит, что после падения Трои лишь одному Энею с горсткой соратников удалось спастись. На кораблях они достигли западных берегов Италии. Беглецы поселились в Лации. Как любой народ, доведенный войной до нищеты и отчаяния, троянцы занялись грабежом. Они угоняли у аборигенов скот, чем вызвали законное возмущение пострадавших. Царь Латин (согласно поэту Вергилию — сын бога Фавна и нимфы Марики, то есть происхождения божественного), вышел с оружием против пришельцев. Но сражения не состоялось, враги примирились, и царь Латин выдал за Энея свою дочь Лавинию. Эней основал городок, назвав его именем жены. Вскоре у них родился сын Асканий.

Одни историки верят, что эти события имели место, другие считают их мифом. Однако археология вновь и вновь подтверждает один и тот же факт: людская фантазия бедна на выдумки. А римляне, какими мы их знаем в более позднее время, никогда не увлекались абстракциями. Можно предположить, что некоторые реальные факты эта история хранит, тем более, что при раскопках в Италии найдены доказательства древности культа Энея.

Главное затруднение: Троянскую войну историки относят к 1194–1184 гг. до н. э., в то время как датой основания Рима принято считать 753 г. до н. э. То есть между этими событиями более 400 лет, о которых нет ни письменных источников, ни мифов. Лакуну между Энеем и Ромулом римские историки пытались заполнить сообщениями: «От Аскания родился Сильвий, от Сильвия Эней Сильвий» и так далее до появления на свет царских сыновей Нумитора и Амулия. С распри этих братьев и начинается история основателей Ромула и Рема.

Итак, два брата царствовали в Альбе-Лонге, городе, основанном сыном Энея Асканием. Старший, Нумитор, был человеком благородным, ну а младший, Амулий, — злодей. Царский трон наследовал положительный Нумитор, Амулию достались в наследство деньги. Власть без денег всегда ненадежна, и богатый Амулий сверг своего старшего брата. Чтобы никто не мог оспаривать его права, он убил сына Нумитора, а дочь его, Рею Сильвию, сделал весталкой (в этом сообщении нет анахронизма, ибо культ весталок был заимствован Римом из Альбы-Лонги). Однако, как всегда, все планы расстроила женщина. Несмотря на данный обет безбрачия, Рея Сильвия родила двух здоровых и бойких мальчуганов. При этом заявила, что родила детей от самого бога Марса. Ходили, правда, слухи, что Амулий надел доспехи, выдал себя за самого Марса, пробрался к племяннице и обесчестил ее. Даже если дело было именно так, рождение детей не входило в планы Амулия. Царь велел бросить младенцев в реку — мотив, встречающийся и в других мифах, уже не римских. Слуга, которому поручили совершить злодеяние, придя на берег Тибра, увидел, что река разлилась. Лодки у него не было, на глубину он лезть боялся, потому бросил малышей у берега — решил, что дети все равно погибнут. Но малыши выжили. Вода вскоре схлынула, пробегавшая мимо волчица накормила орущих человеческих детенышей своим молоком. Потом младенцев нашел свинопас, принес подкидышей к себе в хижину и воспитал как своих сыновей. Мальчиков назвали Ромулом и Ремом. Братья выросли сильными и смелыми, но не питающими склонности к ремеслу свинопаса. Они собрали в окрестностях буйную ватагу, свергли с престола Амулия и возвратили Альбу-Лонгу своему деду. Сами же решили основать новый город. Поскольку братья были близнецами, равными по возрасту и силе, то между ними тут же начались разногласия. Первым делом стали спорить, где основать город. Ромул предлагал поселиться на Палатинском холме, а Рему больше нравился Авентин. Спор разрешили с помощью птиц. Братья сели подальше друг от друга и стали ждать знака свыше. Рем первым увидел в небе шесть коршунов, а Ромул — немного погодя — двенадцать. Все решило количество пернатых — Ромул победил. Поговаривали, что Ромул обманул брата, но правдивая или придуманная позже цифра двенадцать магическим числом вошла в историю Рима. Со временем ее стали трактовать вполне однозначно: двенадцать птиц, увиденные Ромулом, означали двенадцать веков могущества Рима. Предсказание сбылось: Рим действительно просуществовал двенадцать веков.

Ромул, выиграв спор (или удачно обманув брата), приступил к закладке города.

Город был основан по древнему этрусскому обряду: в плуг запрягли корову и быка, Ромул пропахал борозду — померий — вокруг Палатинского холма. Поднятый плугом пласт отворачивали вовнутрь, ни одному комочку земли не дозволяли упасть наружу. Это была черта будущей стены. Там, где надлежало построить ворота, плуг поднимался, и борозда прерывалась. Стены города считались священными, переступать через борозду нельзя никому. Рем, несомненно, знал о благоговейном отношении окружающих к проводимому обряду, и все же перепрыгнул через сакральную черту, желая хоть как-то уязвить бра-та-победителя. Возможно, он полагал, что ссора кончится парой зуботычин и разбитыми носами. Но в восемнадцать лет трудно рассчитать все последствия неосмотрительных поступков. Дело кончилось смертоубийством. Ромул убил Рема.

(Заметим в скобках, что археологи на Палатинском холме в самом деле обнаружили остатки поселения, датируемые VIII веком до н. э. Более того, в 1985–1987 гг. были раскопаны остатки стены — той самой, о которой говорит предание. Нижняя, самая древняя часть стены опять же относится к VIII веку до н. э. Найдены были также следы рва, окружавшего стену.)

Вернемся к легенде.

Избавившись от брата, Ромул стал полновластным правителем нового городка. Земли у него было много (по масштабам того времени), людей мало, юный правитель стал принимать под свое покровительство всех желающих, в том числе беглых рабов и преступников. В итоге в Риме собралась буйная ватага молодых и одиноких мужчин. Сорвиголовы пытались посвататься к девушкам из соседних городков и деревень, но всюду получали отказы: римляне в те годы считались неперспективными женихами. Среди тогдашних обитателей Рима нашлась лишь сотня парней, которые знали своих отцов. Их назвали «патрициями», из них основали совет старейшин — сенат[1].
https://coollib.com/i/57/251457/i_006.png
Капитолийская волчица. VI в. до н. э.

Тогда Ромул и его друзья решили прибегнуть к хитрости. Они пригласили на праздник соседей-сабинян[2]. Соседи прибыли в Рим с женами и с детьми — посмотреть на новый Город и попировать. Но праздник завершился совсем не так, как рассчитывали гости. По условному знаку римляне набросились на молодых девушек и, схватив добычу, потащили по домам. Поскольку римляне были при оружии, а сабиняне — нет, то разъяренным отцам и братьям осталось только одно — бежать. Если верить легенде, похитители вели себя более чем галантно и первым делом заявили, что захватили девушек исключительно с честными намерениями, то есть для заключения законных браков и обретения потомства — обещания, которые во все века звучат наисладчайшей музыкой для женского уха. Сабинянкам были даны и другие обещания: женщины не должны делать тяжелой работы по хозяйству, задача будущей хозяйки — следить за домом, лелеять мужа, воспитывать детей, а из обязанностей не столь приятных — прясть шерсть. Ко всему тому римляне обещали женщинам всегда оказывать знаки уважения: мужчины должны при встрече пропускать женщин вперед, в их присутствии не говорить скабрезности. Девушки не могли устоять, и дело закончилось многочисленными свадьбами.
https://coollib.com/i/57/251457/i_007.png
Ликторы. Прорисовка с колонны Марка Аврелия

Через год сабиняне вернулись уже с оружием в руках. Не для того, чтобы отбить дочерей — через год это было делом бессмысленным, — ас тем, чтобы отомстить за прежнее поражение. В окрестностях сабиняне набрали в свое войско всех, кто надеялся на легкую добычу, и подступили к Городу. Поначалу им удалось захватить крепость на Капитолии[3].

Затем противники сошлись в низине между холмами. Битва происходила на месте будущего форума: сабиняне наступали с Капитолия, римляне отступали к Палатину. Поначалу сабинянам удалось опрокинуть римлян, Ромул был ранен в голову, но сумел остановить бегущих. Впоследствии он приписал этот подвиг Юпитеру: бог откликнулся на призыв молодого царя и вселил в сердца бегущих мужество. В этом месте потом был построен храм Юпитера Статора (Юпитера Останавливающего). Командовавший сабинянами Меттий Курций пустился бежать, конь понес его, и лошадь Курция увязла в трясине — на месте будущего центра мира находилось самое обычное болото, которое жители маленького городка использовали под свои нужды — в качестве кладбища. Неизвестно, чем бы кончилась битва, если бы не вмешались женщины. Сражение показалось им совершенно бессмысленным: отцы и братья не пришли освободить их сразу после похищения, а теперь зачем-то явились, чтобы обратить любимых дочерей и сестер во вдовиц. Мужчины вняли доводам женщин, и бывшие враги примирились.

Решено было, что сабиняне переселятся в Рим, городом будут править два царя — Ромул и царь сабинян Тит Таций. К сотне римских патрициев добавилось еще сто, избранных их числа сабинян. Совместное правление длилось недолго. Спустя несколько лет Тит Таций был убит, но Ромул, по всей видимости, не особенно опечалился из-за этого и не спешил отомстить за царя-соправителя.

Постепенно характер властителя стал меняться, он все больше и больше отдалялся от остальных, стал носить трабею с пурпурной каймой[4], завел для себя специальное курульное кресло[5], в котором мог сидеть только он; теперь перед ним всегда шествовали ликторы со связками прутьев (фасциями) на плечах. И плащ с каймой, и кресло, и ликторы — все это символы власти, заимствованные у этрусков. Ромул уже не советовался с сенатом, принимая решение, патриции обладали единственным преимуществом перед остальными: первыми узнавали, что решил царь.

Смерть Ромула окутана тайной. Якобы в 717 г. до н. э. он производил смотр войска. Внезапно поднялась буря, ударила молния, и густая туча опустилась на землю — все атрибуты перехода бога из одного мира в другой были налицо. Ромул исчез. Его подданные стояли растерянные и испуганные. Однако ходили слухи, и слухи, надо полагать, упорные, что отцы-сенаторы, недовольные правлением Ромула, убили царя в храме, тело расчленили и вынесли по частям под одеждой.

«Кто видел настоящее, тот уже видел все, бывшее в течение вечности, и все, что еще будет в течение беспредельного времени. Ибо все однородно и единообразно», — напишет император Марк Аврелий много лет спустя.

Одушевленный мир

Римляне верили, что каждый дом, каждая деревушка, каждый город и, наконец, народ — все имеют своего гения-покровителя. Гению Рима на Капитолии был посвящён щит с надписью «Или мужу, или женщине». Имя и пол хранителя Рима скрывалось от врагов. Воинские части, коллегии ремесленников находились под присмотром своих покровителей.

Нет места без гения. Мир одушевлен. Животворный дух пронизывает все и вся. Божественна не только созревающая нива, но и сам процесс созревания.

Первоначально гений был божеством прародителя рода, позднее трансформировался в бога мужской силы. Считалось, что гений рождался вместе с человеком, а после его смерти по одной версии исчезал, по другой — оставался возле могилы умершего. Гении знаменитых римлян обретали бессмертие.

Гений руководил всеми действиями человека, отвечал за деторождение и увеличение семьи, в свой день рождения римлянин приносил своему гению в жертву цветы, плоды, совершал воскурения и возлияния. В честь гения устраивался пир, на который приглашались ближайшие друзья. Все значительные события в жизни римлянина также отмечались жертвоприношением его гению.

Символом этого «смертного бога» считалась змея. Изображался гений в виде юноши с рогом изобилия и чашей в руках.

Клятва гением хозяина считалась для раба священной, а клятва гением императора была священной для всех римлян. Нарушение такой клятвы приравнивалось к оскорблению величия. Культ гения императора ввел Октавиан Август. При жизни императора божественные почести воздавались только его гению, после смерти — обожествленному императору. Гений императора почитался вместе с Ромой, богиней Города.

Юноны считались духами-покровительницами римских женщин. Как и гении, эти духи появлялись на свет в момент рождения и исчезали после смерти.

В день своего рождения римлянка приносила в жертву своей покровительнице цветы, плоды, воскурения и возлияния. Главной среди этих божеств считалась богиня Юнона.

Во время родов рядом с кроватью роженицы зажигали свечу, ибо считалось, что в момент прихода нового человека в наш мир присутствует особенное божество «Светоносица». Едва малыш вступал в этот мир, как его встречал целый рой божеств: Диспитер даровал ему свет, Витумн — жизнь, Сентин — чувства.

В древнейшем периоде истории Лация богов не изображали в виде людей. В храме или святилище устанавливали делубрум — символ бога. Юпитер, как правило, изображался в виде каменной стрелы (молнии), Марс — в виде копья, Церера — в виде хлебного колоса. Бога могли символизировать простая палка, кусок кремня или очищенное от коры дерево.

Нума Помпилий подтвердил запрет чтить бога в образе человека или животного законом. Во всех храмах устанавливали только делубрумы. В те времена храм считался домом бога и не был приспособлен для массовых религиозных мероприятий. Для жертвоприношений рядом с храмом устанавливали жертвенник. Закон Нумы продержался около 170 лет. Только при последних царях в храмах Рима стали появляться скульптурные изображения богов.

Вся жизнь римлянина от рождения до смерти была накрыта причудливым кружевом обрядов. Огонь нельзя гасить: он живой и должен умереть сам, когда иссякнет масло в светильнике. Многие из этих обрядов становились покровом для уважительного или снисходительного отношения друг к другу. Полагалось, к примеру, вставая из-за стола, что-нибудь непременно оставить в дар ларам. Хотя хозяева прекрасно знали, что эти остатки съедят слуги.

В Кельнском музее хранится плита с посвятительной надписью: «В честь божественной императорской семьи и гения объединения кухонного персонала», — гласит посвятительная надпись. Право же, готовить становится проще, когда тебе помогает гений.

Храм Юпитера Статора

Святилище Юпитеру Статору посвятил по обету Ромул. Но храм был построен только в 294 г. до н. э. консулом Марком Атилием Регулом по обету во время Третьей Самнитской войны. Храм был целиком реставрирован при Августе или Домициане. В I веке н. э. около храма Юпитера Статора была воздвигнута арка Тита.

РОМУЛ
 

http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1439000200

Текст приводится по изданию: Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах, М.: издательство «Наука», 1994. Издание второе, исправленное и дополненное. Т. I.
Перевод С. П. Маркиша, обработка перевода для настоящего переиздания — С. С. Аверинцева, переработка комментария — М. Л. Гаспарова.
Сверка перевода сделана по последнему научному изданию жизнеописаний Плутарха: Plutarchi Vitae parallelae, recogn. Cl. Lindscog et K. Ziegler, iterum recens. K. Ziegler, Lipsiae, 1957—1973. V. I—III. Из существующих переводов Плутарха на разные языки переводчик преимущественно пользовался изданием: Plutarch. Grosse Griechen und Römer / Eingel, und Übers, u. K. Ziegler. Stuttgart; Zürich, 1954. Bd. 1—6 и комментариями к нему.
Издание подготовили С. С. Аверинцев, М. Л. Гаспаров, С. П. Маркиш. Ответственный редактор С. С. Аверинцев.

Plutarchi Vitae parallelae. C. Sintenis, Teubner, 1908.
Plutarchi Vitae parallelae, with Eng. transl. by B. Perrin, Loeb Classical Library, 1914/1967.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35
Разноречие о начале Рима (1—2).
Чудесное рождение и юность (3—8).
Основание Рима (9—13).
Война за сабинянок (14—19).
Объединение с сабинянами и войны с соседями (20—25).
Самовластие и чудесная смерть (26—29).
— Сопоставление (30 [1] — 35 [6]).
1. От кого и по какой причине получил город Рим свое великое и облетевшее все народы имя, — суждения писателей неодинаковы. Одни полагают, что пеласги, обошедшие чуть ли не весь свет и покорившие чуть ли не все народы земли, поселились там и нарекли город этим именем в ознаменование силы своего оружия1. Другие утверждают, что после взятия Трои немногочисленные беглецы, которым удалось сесть на корабли, ветром были прибиты к берегу Этрурии и стали на якорь подле устья реки Тибр. Женщины с большим трудом переносили плавание и очень страдали, и вот некая Рома, по-видимому, превосходившая прочих и знатностью рода и разумом, подала подругам мысль сжечь корабли. Так они и сделали; сначала мужья гневались, но потом волей-неволей смирились и обосновались близ Паллантия2, а когда вскоре все сложилось лучше, чем они ожидали, — почва оказалась плодородной, соседи приняли их дружелюбно, — они почтили Рому всевозможными знаками уважения и, между прочим, назвали ее именем город, воздвигнутый благодаря ей. Говорят, что с той поры у женщин вошло в обычай целовать3 в губы родственников и мужей, потому что, предав корабли огню, именно так целовали и ласкали они своих мужей, умоляя их сменить гнев на милость. 2. Есть и такое мнение, будто имя городу дала Рома, дочь Итала и Левктрии (по другим сведениям — Телефа, сына Геракла), вышедшая замуж за Энея (по другим сведениям — за Аскания, сына Энея). Иные думают, что город основал Роман, родившийся от Одиссея и Кирки, иные — что Ром, сын Эматиона, отосланный Диомедом из Трои, иные — что тиран латинян Ромис, изгнавший этрусков, которые когда-то переселились из Фессалии в Лидию, а оттуда в Италию.

Даже те, кто высказывает самое правильное мнение, считая, что город наречен в честь Ромула, разно судят о происхождении последнего. Одни полагают, что он был сыном Энея и Дексифеи, дочери Форбанта, и попал в Италию еще совсем маленьким ребенком вместе со своим братом Ромом. В разливе реки погибли все суда, лишь то, на котором находились дети, тихо пристало к отлогому берегу; это место спасшиеся сверх ожидания и назвали Римом. Другие пишут, что Ромула родила Рома, дочь той троянки, о которой речь шла выше, и жена Латина, сына Телемаха, третьи — что он был сыном Эмилии, дочери Энея и Лавинии, зачатый ею от Ареса. Существует, наконец, и вовсе баснословный рассказ о его рождении. Царю альбанов Тархетию, человеку до крайности порочному и жестокому, было удивительное видение: из очага в его доме восстал мужской член и не исчезал много дней подряд. В Этрурии есть прорицалище Тефий, откуда Тархетию доставили прорицание, гласящее, чтобы он сочетал с видением девушку: она-де родит сына, который стяжает громкую славу и будет отличаться доблестью, силою и удачливостью. Тархетий поведал об этом одной из своих дочерей и велел ей исполнить наказ оракула, но она, гнушаясь такого соития, послала вместо себя служанку. Разгневанный Тархетий запер обеих в тюрьму и осудил на смерть, но во сне ему явилась Веста и запретила казнить девушек; тогда царь измыслил вот какую хитрость: он дал узницам ткацкий станок и обещал, что, когда они закончат работу, то смогут выйти замуж, но все, что они успевали соткать за день, другие женщины, по распоряжению Тархтия, ночью распускали. Рабыня родила двойню, и Тархетий отдал младенцев некоему Тератию, чтобы тот их убил. Тератий, однако, оставил детей на берегу реки, и туда к ним стала ходить волчица и кормила их своим молоком, прилетали всевозможные птицы, принося новорожденным в клювах кусочки пищи, — до тех пор, пока их не заметил какой-то пастух. Он был чрезвычайно изумлен, но все же решился подойти и унес детей. Так они были спасены, а возмужав, напали на Тархетия и одолели его. Эту повесть приводит некий Промафион в своей «Истории Италии».

3. Самую правдоподобную и подкрепленную наибольшим числом свидетельств версию в главных ее чертах впервые передал грекам Диокл с Пепарефоса. Ее принял почти без изменений Фабий Пиктор, и хотя между ними имеются некоторые расхождения, в общем содержание их рассказа сводится к следующему.

В Альбе4 царили потомки Энея, и порядок наследования привел к власти двух братьев — Нумитора и Амулия. Амулий разделил отцовское достояние на две части, противопоставив царству богатства, включая и золото, привезенное из Трои, и Нумитор выбрал царство. Владея богатством, которое давало ему больше влияния и возможностей, нежели те, которыми располагал брат, Амулий без труда лишил Нумитора власти и, опасаясь, как бы у дочери свергнутого царя не появились дети, назначил ее жрицею Весты, обрекши на вечное девство и безбрачие. Эту женщину одни называют Илией, другие Реей, третьи Сильвией. Немного времени спустя открылось, что она беременна и что, стало быть, закон, данный весталкам, нарушен. Лишь заступничество царской дочери Анто́ перед отцом спасло ее от казни, но преступницу держали взаперти, и никого к ней не допускали, дабы она не разрешилась от бремени неведомо для Амулия.

Наконец она произвела на свет двух мальчиков необыкновенной величины и красоты. Это встревожило Амулия еще сильнее, и он приказал своему слуге взять их и бросить где-нибудь подальше. Слугу звали Фаустул, как говорят некоторые, но другие утверждают, что это имя не слуги, а того, кто нашел и подобрал младенцев. Итак, слуга положил новорожденных в лохань и спустился к реке, чтобы бросить их в воду, но, увидев, как стремительно и бурливо течение, не решился приблизиться и, оставив свою ношу у края обрыва, ушел. Между тем река разлилась, половодье подхватило лохань и бережно вынесло на тихое и ровное место, которое ныне зовут Кермал5, а в старину называли Герман — видимо, потому, что «братья» по-латыни «германы» [germanus].

4. Поблизости росла дикая смоковница, именовавшаяся Руминальской, — либо в честь Ромула (таково мнение большинства), либо потому, что в ее тени прятались от полуденного зноя жвачные животные [ruminales], либо — всего вернее — потому, что новорожденные сосали там молоко: сосок древние называли «рума» [ruma], а некую богиню, надзирающую, как они думали, за вскармливанием младенцев, — Руминой, и жертвоприношения ей совершали без вина, окропляя жертву молоком. Под этим деревом и лежали дети, и волчица, как рассказывают, подносила к их губам свои сосцы, а дятел помогал ей кормить и охранять близнецов. И волчица, и дятел считаются священными животными Марса, а дятел пользуется у латинян особым почетом. Поэтому, когда дочь Нумитора утверждала, что родила от Марса, ей охотно верили. Говорят6, впрочем, что она была введена в обман Амулием, который предстал перед нею в доспехах и силой отнял у нее девство. Согласно же иному взгляду, в сторону чистой сказки повернула предание двусмысленность имени кормилицы. «Лупа» [lupa] по-латыни и самка волка, и женщина, занимающаяся ремеслом блудницы, но как раз такою женщиной и была жена Фаустула, по имени Акка Ларентия, выкормившая мальчиков. Римляне приносят ей жертвы, а в апреле7 жрец Марса совершает в ее честь заупокойное возлияние, и праздник этот зовется Ларентами.

5. Римляне чтут еще одну Ларентию8, и вот по какой причине. Однажды блюститель храма Геракла, не зная, по-видимому, чем себя развлечь, надумал сыграть с богом в кости, оговорившись, что если он выиграет, бог ниспошлет ему милость, о которой он попросит, а если проиграет, то выставит богу щедрое угощение и приведет красивую женщину. На таких условиях он бросил кости за бога, потом за себя и проиграл. Желая сдержать слово и честно выполнить уговор, он приготовил богу обед и, наняв Ларентию, миловидную и еще не предававшуюся блуду открыто, сначала потчевал ее, постлав ложе в храме, а после обеда замкнул ее там, словно бог действительно намеревался ею овладеть. Но рассказывают, что Геракл и в самом деле возлег с женщиной, а затем приказал ей рано поутру выйти на форум, поцеловать первого, кто встретится на пути, и сделать его своим возлюбленным. Встретился же ей человек преклонного возраста, богатый, бездетный и холостой, по имени Тарутий. Он познал Ларентию, привязался к ней и, умирая, оставил ее наследницей большого и богатого имущества, бо́льшую часть которого Ларентия завещала народу. Она была уже знаменита среди сограждан и считалась любимицей богов, когда внезапно исчезла подле того места, где покоился прах первой Ларентии. Это место зовется теперь Велабр9, ибо во время частых разливов реки через него переправлялись на плотах, чтобы попасть на форум, а переправа по-латыни «велатура» [velatura]. Некоторые говорят, что начиная именно с этого места устроители игр и зрелищ застилали дорогу, ведущую с форума к цирку парусиной, «парус» же у римлян — «велон» [velum]. Таково происхождение почестей, которые римляне оказывают второй Ларентии.

6. Младенцев подобрал свинопас Амулия Фаустул — тайно от всех или же (так утверждают другие, чье мнение, вероятно, ближе к истине) с ведения Нумитора, который втихомолку помогал растить найденышей. Говорят, что их перевезли в Габии и там выучили грамоте и всему остальному, что полагается знать людям благородного происхождения. Детям дали имена Ромула и Рема — от слова, обозначающего сосок, ибо впервые их увидели сосавшими волчицу. С первых лет жизни мальчики отличались благородной осанкой, высоким ростом и красотой, когда же они стали постарше, оба выказали отвагу, мужество, умение твердо глядеть в глаза опасности, одним словом — полную неустрашимость. Но Ромул был, казалось, крепче умом, обнаруживал здравомыслие государственного мужа, и соседи, с которыми ему случалось общаться — по делам ли о пастьбе скота или об охоте, — ясно видели, что он создан скорее для власти, нежели для подчинения. Поэтому братья были в добрых отношениях со своей ровней и с теми, кто стоял ниже их, но с царскими надсмотрщиками, начальниками и главными пастухами, которые нимало не превосходили молодых людей силою духа, держались высокомерно, не обращая внимания ни на их гнев, ни на угрозы. Они вели жизнь, приличествующую свободным людям, считая, однако, что свобода — это не праздность, не безделье, а гимнастические упражнения, охота, состязания в беге, борьба с разбойниками, ловля воров, защита обиженных. Все это принесло им добрую славу.

7. Случилось раз, что пастухи Амулия повздорили с пастухами Нумитора и угнали их стада. Ромул и Рем, не стерпев, избили и рассеяли обидчиков и, в свою очередь, завладели большой добычей. Гнев Нумитора они не ставили ни во что и начали собирать вокруг себя и принимать в товарищи множество неимущих и рабов, внушая им дерзкие и мятежные мысли.

Однажды, когда Ромул исполнял какой-то священный обряд (он любил приносить жертвы богам и гадать о будущем), пастухи Нумитора повстречали Рема с немногими спутниками, набросились на него и, выйдя победителями из драки, в которой обе стороны получили и раны и тяжелые ушибы, захватили Рема живым. Хотя его доставили прямо к Нумитору и там изобличили, последний, страшась сурового нрава своего брата, не решился наказать преступника сам, но пошел к царю и потребовал правосудия, взывая к братским чувствам Амулия и к справедливости государя, чьи слуги нагло его, Нумитора, оскорбили. Жители Альбы разделяли гнев Нумитора, считая, что он терпит унижение, несовместное с высоким его достоинством, и, приняв это в расчет, Амулий выдал ему Рема головой. Приведя юношу к себе, Нумитор долго его разглядывал, дивясь его росту и силе, превосходившим все, что он видел до тех пор, смотрел ему в лицо, на котором были написаны самообладание и решимость, не склоняющиеся пред обстоятельствами, слушал рассказы о его делах и поступках, отвечавшие тому, в чем он теперь убедился воочию, и наконец — но прежде всего, вероятно, волею божества, направляющего первые движения великих событий, — напавши благодаря счастливой догадке и судьбе на след истины, спросил Рема, кто он таков и откуда происходит, ласковым голосом и милостивым взором внушив ему надежду и доверие. Рем твердо отвечал: «Что ж, я ничего от тебя не скрою. Мне кажется, ты ближе к истинному царю, нежели Амулий. Прежде чем наказывать, ты выслушиваешь и расследуешь. А он отдает на расправу без суда. Раньше мы считали себя детьми Фаустула и Ларентии, царских слуг (мы с братом — близнецы), но с тех пор, как нас ложно обвинили перед тобой и нам приходится защищать свою жизнь, мы слышим о себе поразительные вещи. Насколько они верны? Это, по-видимому, решит опасность, которой я теперь подвергаюсь. Говорят, что наше рождение окружено тайной и что еще более таинственно и необычно мы кормились и росли, едва появившись на свет: нас питали те самые дикие птицы и звери, на съедение которым нас бросили, — волчица поила нас своим молоком, а дятел приносил в клюве кусочки пищи, меж тем как мы лежали в лохани на берегу большой реки. Лохань эта цела до сих пор, и на ее медных скрепах — полустершиеся письмена. Быть может, когда-нибудь они станут опознавательными знаками для наших родителей, но — бесполезными, ибо нас уже не будет в живых». Выслушав эту речь и определив по внешности Рема его возраст, Нумитор не мог не загореться радостной надеждой и стал думать, как бы тайно поговорить с дочерью, все еще содержавшейся под караулом.

8. А Фаустул, узнав, что Рем схвачен и выдан Нумитору, просил Ромула выручить брата и тогда впервые поведал ему все, что знал о его рождении. Раньше он говорил об этом лишь намеками, приоткрывая истину настолько, насколько требовалось, чтобы, обратив в нужном направлении мысли юношей, не дать чувству смирения поселиться в их душах. Сам же он, понимая, как опасно сложившееся положение, полный страха, взял лохань и поспешил к Нумитору. Вид пастуха внушил подозрение царской страже у городских ворот, а расспросы караульных привели его в полное замешательство, и тут они заметили лохань, которую он прятал под плащом. Среди караульных случайно оказался один из тех, кто когда-то забрал новорожденных, чтобы их бросить. Он увидел лохань, узнал ее по работе и письменам на скрепах, и у него мелькнула догадка, которую он счел немаловажной, а потому, не откладывая, предложил дело на рассмотрение царю. После долгих и жестоких пыток Фаустул не остался совершенно неколебим, однако и не был окончательно сломлен: он сказал, что дети живы, но находятся со стадами далеко от Альбы. А он-де принес лохань Илии, которая много раз говорила, что хочет взглянуть на нее и коснуться собственными руками, чтобы надежда свидеться с детьми стала еще крепче. И тут Амулий допустил ошибку, какую обыкновенно совершают те, кто действует во власти смятения, страха или гнева: он поторопился отправить к Нумитору его друга, человека вполне порядочного, и наказал ему выведать, не доходили ли до Нумитора какие-нибудь слухи о спасении детей. Придя к Нумитору и увидев, как тот ласков и нежен с Ремом, посланный окончательно подтвердил все его предположения, советовал деду с внуком скорее браться за дело и сам остался с ними, предложив свою помощь.

Впрочем, будь они даже и не склонны к решительным поступкам, сами обстоятельства не терпели промедления. Ромул был уже близко, и к нему бежали многие граждане, боявшиеся и ненавидевшие Амулия. Кроме того, он и с собою привел немалые силы, разбитые на отряды по сто человек; предводитель каждого из отрядов нес на шесте вязанку сена и хвороста. Такие вязанки латиняне зовут «маниплами» [maniplus]. Вот откуда слово «манипларии»10, и ныне употребляемое в войсках. Итак, Рем поднимал мятеж в самом городе, а Ромул подходил извне, и тиран, в растерянности и замешательстве, не зная, как спасти свою жизнь — что предпринять, на что решиться, — был захвачен врагами и убит.

Хотя основную часть этих сведений приводят и Фабий и Диокл с Пепарефоса, — по-видимому, первый историк, писавший об основании Рима, — их драматическое и сказочное обличье вселяет в иных недоверье. Но если мы подумаем, какой удивительный поэт сама судьба, и примем в рассуждение, что Римское государство никогда не достигло бы нынешней своей мощи, не будь истоки его божественными, а начало истории сопряженным с великими чудесами, — все основания для недоверия отпадают.

9. После смерти Амулия в Альбе установился прочный порядок. Ромул и Рем не захотели, однако, ни жить в городе, не правя им, ни править, пока жив дед, и, вручивши верховную власть ему, отдав долг уважения матери, решили поселиться отдельно и основать город там, где они были вскормлены. Из всех возможных объяснений это самое благовидное. Братья стояли перед выбором: либо распустить беглых рабов, во множестве собравшихся вокруг них и тем самым потерять все свое могущество, либо основать вместе с ними новое поселение. А что жители Альбы не желали ни смешиваться с беглыми рабами, ни предоставлять им права гражданства, с полной очевидностью явствует уже из похищения женщин: люди Ромула отважились на него не из дерзкого озорства, но лишь по необходимости, ибо доброю волей замуж за них никто не шел. Недаром они с таким необыкновенным уважением относились к своим силою взятым женам. Далее, едва только поднялись первые здания нового города, граждане немедленно учредили священное убежище для беглецов и нарекли его именем бога Асила11; в этом убежище они укрывали всех подряд, не выдавая ни раба его господину, ни должника заимодавцу, ни убийцу властям, и говорили, что всем обеспечивают неприкосновенность, повинуясь изречению пифийского оракула. Поэтому город быстро разросся, хотя поначалу насчитывал не больше тысячи домов. Но об этом — ниже.

Не успели еще братья начать работу, как между ними возник спор из-за места. Ромул заложил так называемый «Рома квадрата»12 (то есть — Четыреугольный Рим) и там же хотел воздвигнуть город, а Рем выбрал укрепленное место на Авентине, которое4 в его честь называлось Реморией, а ныне зовется Ригнарием. Уговорившись решить спор с помощью вещих птиц, они сели порознь и стали ждать, и со стороны Рема показалось, говорят, шесть коршунов, а со стороны Ромула — вдвое больше. Некоторые сообщают, что Рем на самом деле увидел своих птиц, а Ромул-де солгал и что лишь когда Рем подошел, тогда только перед глазами Ромула появились двенадцать коршунов. Вот почему, мол, и теперь, гадая по птицам, римляне отдают предпочтение коршунам. Геродор Понтийский пишет, что и Геракл радовался, если, приступая к какому-нибудь делу, вдруг замечал коршуна. И верно, ведь это самое безобидное из всех существ на земле: он не причиняет вреда ничему из того, что сеют, выращивают или пасут люди, питается падалью, не губит и не обижает ничто живое, а пернатых, как свою родню, не трогает даже мертвых, тогда как орлы, совы и ястребы убивают и своих единоплеменников. Недаром Эсхил говорит:

Терзает птица птиц — ужель она чиста?13

Кроме того, остальные птицы так и снуют у нас перед глазами, их увидишь в любое время, а коршуна случается видеть редко, и мы едва ли найдем людей, которым бы довелось натолкнуться на гнездо с птенцами коршуна; все это в совокупности внушило некоторым нелепую мысль, будто коршуны прилетают к нам издалека, из чужих краев. Подобным образом прорицатели приписывают божественное происхождение всему, что возникает само по себе или не в строгом соответствии с законами природы.

10. Раскрыв обман, Рем был в негодовании и, когда Ромул стал копать ров, чтобы окружить стены будущего города, Рем то издевался над этой работой, а то и портил ее. Кончилось тем, что он перескочил через ров и тут же пал мертвым; одни говорят, что удар ему нанес сам Ромул, другие — что Целер, один из друзей Ромула. В стычке пали также Фаустул и его брат Плистин, вместе с Фаустулом, как гласит предание, воспитывавший Ромула. Целер бежал в Этрурию, и с той поры римляне называют «келером» [celer] каждого проворного и легкого на ногу человека. Это прозвище они дали и Квинту Метеллу, изумившись проворству, с каким он уже через несколько дней после смерти отца устроил, в память о нем, гладиаторские состязания.

11. Похоронив Рема и двух своих воспитателей на Ремории, Ромул принялся строить город. Он пригласил из Этрурии мужей, которые во всех подробностях научили его соответствующим обрядам, установлениям и правилам, словно дело шло о посвящении в таинства. На нынешнем Комитии14 вырыли круглую яму и сложили в нее первины всего, что люди признали полезным для себя в соответствии с законами, и всего, что сделала необходимым для них природа, а затем каждый бросил туда же горсть земли, принесенной из тех краев, откуда он пришел, и всю эту землю перемешали. Яму эту обозначают словом «мундус» — тем же, что и небо. Отсюда, как бы из центра, словно описывая круг, провели границу города. Вложив в плуг медный сошник и запрягши вместе быка и корову, основатель сам пропахал глубокую борозду по намеченной черте, а люди, которые шли за ним, весь поднятый плугом пласт отворачивали внутрь, по направлению к городу, не давая ни одному комку лечь по другую сторону борозды. Этой линией определяют очертания стены, и зовется она — с выпадением нескольких звуков — «померием»15, что значит: «за стеной» или «подле стены». Там же, где думают устроить ворота, сошник вытаскивают из его гнезда, плуг приподнимают над землей, и борозда прерывается. Поэтому вся стена считается священной, кроме ворот: если бы священными считались и ворота, неизбежный и необходимый ввоз и вывоз некоторых нечистых предметов был бы кощунством.

12. По общему взгляду основание Рима приходится на одиннадцатый день до майских календ16, и римляне празднуют его, называя днем рождения отечества. Сначала, как сообщают, в этот день не приносили в жертву ни одно живое существо: граждане полагали, что праздник, носящий столь знаменательное имя, следует сохранить чистым, не обагренным кровью. Впрочем, и до основания города в тот же самый день у них справлялся пастушеский праздник Парилии. Ныне римские календы не имеют ничего общего с греческими новомесячиями; день основания города точно совпадает, говорят, с тридцатым днем греческого месяца, когда произошло сближение луны с солнцем, повлекшее за собою затмение, о котором, по-видимому, знал эпический поэт Антимах Теосский и которое случилось в третьем году шестой олимпиады.

Одним из друзей философа Варрона, глубочайшего среди римлян знатока истории, был Тарутий, философ и математик; из любви к умозрениям он составлял гороскопы и считался замечательным астрологом. Варрон предложил ему вычислить день и час рождения Ромула по его судьбе, в которой отразилось влияние созвездий, подобно тому как решают геометрические задачи, ибо, рассуждал Варрон, то же учение, что позволяет, зная время, когда человек появился на свет, предсказать события его жизни, должно по событиям жизни определить время рождения. Тарутий согласился и, всмотревшись в деяния Ромула и выпавшие ему на долю бедствия, уточнив, сколько он прожил и как умер, сопоставив все эти и им подобные сведения, весьма отважно и уверенно объявил, что основатель Рима был зачат в первый год второй олимпиады17, в двадцать третий день египетского месяца хеака, в третьем часу, в миг полного затмения солнца, родился в двадцать первый день месяца тоита на утренней заре, а Рим основал в девятый день месяца фармути между вторым и третьим часом (ведь астрологи думают, что не только человеку, но и городу строго отмерено время жизни, о котором можно судить по взаимному расположению светил в первые минуты его бытия). Я надеюсь, что эти подробности скорее займут читателя своею необычайностью, чем вызовут его раздражение полным неправдоподием.

13. Заложив основания города, Ромул разделил всех, кто мог служить в войске, на отряды. Каждый отряд состоял из трех тысяч пехотинцев и трехсот всадников и назывался «легионом», ибо среди всех граждан выбирали [legere] только способных носить оружие. Все остальные считались «простым» народом и получили имя «популус» [populus]. Сто лучших граждан Ромул назначил советниками и назвал их «патрициями» [patricii], а их собрание — «сенатом» [senatus], что означает «совет старейшин». Советников звали патрициями либо потому, что они были отцами [patres] законнорожденных детей, либо, вернее, потому, что сами могли указать своих отцов: среди тех, что стекались в город в первое время, сделать это удалось лишь немногим. Некоторые выводят слово патриции от «патрония» — так называли и теперь называют римляне заступничество: среди спутников Эвандра был якобы некий Патрон18, покровитель и помощник нуждающихся, от него-то, говорят, и пошло название самой заботы о более слабых. Однако ближе всего к истине мы подойдем, пожалуй, если предположим, что Ромул считал долгом первых и самых могущественных отеческое попечение о низших и одновременно хотел приучить остальных не бояться сильных, не досадовать на почести, которые им оказывают, но относиться к сильным с благожелательством и любовью, по-сыновнему, и даже называть их отцами. До сих пор чужестранцы именуют сенаторов «повелителями», а сами римляне — «отцами, внесенными в списки»19. В этих словах заключено чувство величайшего уважения, к которому не примешано ни капли зависти. Сначала их звали просто «отцами», позже, когда состав сената значительно пополнился, стали звать «отцами, внесенными в списки». Таково было особо почетное наименование, которым Ромул отличил сенаторское сословие от простого народа. Ибо он отделил людей влиятельных от толпы еще по одному признаку, назвав первых «патронами», то есть заступниками, а вторых «клиентами», то есть приверженцами, и вместе с тем установил между ними удивительное взаимное доброжелательство, ставшее впоследствии источником важных прав и обязанностей. Первые объясняли вторым законы, защищали их в суде, были их советчиками и покровителями во всех случаях жизни, а вторые служили первым, не только платя им долг уважения, но и помогая бедным патронам выдавать замуж дочерей и рассчитываясь за них с заимодавцами, и ни один закон, ни одно должностное лицо не могли заставить клиента свидетельствовать против патрона или патрона против клиента. Впоследствии все прочие права и обязанности сохранили силу, но брать деньги у низших стало для человека влиятельного недостойным и позорным. Однако достаточно об этом.

14. Похищение женщин состоялось, согласно Фабию, на четвертом месяце после основания города20. По некоторым сведениям, Ромул, воинственный от природы и, к тому же, повинуясь каким-то прорицаниям оракулов, гласившим, что Риму суждено подняться, вырасти и достигнуть величия благодаря войнам, умышленно оскорбил сабинян. Он взял-де всего-навсего тридцать девушек, ища не столько брачных союзов, сколько войны. Но это мало вероятно. Скорее, видя, что город быстро заполняется пришельцами, из которых лишь немногие были женаты, а большинство представляло собою сброд из неимущих и подозрительных людей, не внушавших никому ни малейшего уважения, ни малейшей уверенности, что они пробудут вместе длительный срок, Ромул надеялся, что если захватить в заложники женщин, это насилие некоторым образом положит начало связям и общению с сабинянами, и вот как он приступил к делу.

Прежде всего он распустил слух, будто нашел зарытый в земле алтарь какого-то бога. Бога называли Консом, считая его то ли богом Благих советов («совет» и ныне у римлян «консилий» [consilium], а высшие должностные лица — «консулы» [consules], что значит «советники»), то ли Посейдоном-Конником, ибо алтарь этот установлен в Большом цирке, и его показывают народу только во время конных состязаний. Иные же утверждают, что, вообще, коль скоро замысел держали в тайне и старались не разглашать, было вполне разумно посвятить божеству алтарь, скрытый под землею. Когда его извлекли на свет, Ромул, предварительно известив об этом, принес щедрые жертвы и устроил игры и всенародные зрелища. На праздник сошлось множество народа, и Ромул в пурпурном плаще сидел вместе с лучшими гражданами на первых местах. Сигнал к нападению должен был подать сам царь, поднявшись, свернувши плащ и снова накинув его себе на плечи. Множество римлян с мечами не спускали с него глаз и, едва увидев условленный знак, немедленно обнажили оружие и с криком бросились на дочерей сабинян, не препятствуя отцам бежать и не преследуя их. Некоторые писатели говорят, что похищенных было только тридцать (их именами, якобы, затем назвали курии21), Валерий Антиат называет цифру пятьсот двадцать семь, Юба — шестьсот восемьдесят три. Все это были девушки, что и служило для Ромула главным оправданием. В самом деле, замужних женщин не взяли ни одной, кроме Герсилии, захваченной по ошибке, а стало быть, похитители руководились не дерзким своеволием, не желанием нанести обиду, но мыслью соединить оба племени неразрывными узами, слить их воедино. Герсилию взял в жены либо Гостилий, один из знатнейших римлян, либо сам Ромул, и она родила ему детей — сперва дочь, так и названную Примой22, а затем единственного сына, которому отец дал имя Аоллия23 в память о стечении граждан в его, Ромула, царствование, но впоследствии он был известен под именем Авиллия. Впрочем многие историки опровергают Зенодота Трезенского, приводящего последние из этих данных.

15. Среди похитителей, говорят, обращала на себя внимание кучка людей из простого народа, которые вели очень высокую и необыкновенно красивую девушку. Им навстречу попалось несколько знатных граждан, которые стали было отнимать у них добычу, тогда первые подняли крик, что ведут девушку к Таласию, человеку еще молодому, но достойному и уважаемому. Услышав это, нападавшие ответили одобрительными возгласами и рукоплесканиями, а иные, из любви и расположения к Таласию, даже повернули назад и пошли следом, радостно выкрикивая имя жениха. С тех пор и по сей день римляне на свадьбах припевают: «Таласий! Таласий!» — так же как греки «Гименей! Гименей!» — ибо брак Таласия оказался счастливым. Правда, Секстий Сулла из Карфагена, человек, не чуждый Музам и Харитам, говорил нам, что Ромул дал похитителям такой условный клич: все, уводившие девушек, восклицали «Таласий!» — и восклицание это сохранилось в свадебном обряде. Но большинство историков, в том числе и Юба, полагают, что это призыв к трудолюбию, к прилежному прядению шерсти [talasia]: тогда, мол, италийские слова еще не были так густо примешаны к греческим24. Если их предположение верно и если римляне тогда употребляли слово «таласиа» в том же смысле, что мы теперь, можно все объяснить по-иному и, пожалуй, более убедительно. Ведь между сабинянами и римлянами вспыхнула война, и в мирном договоре, заключенном после ее окончания, было сказано: похищенные сабинянки не должны делать для своих мужей никакой работы, кроме прядения шерсти. И впоследствии родители невесты, или сопровождавшие ее, или вообще присутствовавшие на бракосочетании шутливо возглашали: «Таласий!», — напоминая и подтверждая, что молодой жене предстоит только прясть шерсть, а иных услуг по хозяйству требовать от нее нельзя. Принято и поныне, чтобы невеста не сама переступала порог спальни, но чтобы ее вносили на руках, ибо и сабинянки вошли в дом мужа не своею волею, но были приведены силой. Некоторые прибавляют, что и разделять волосы новобрачной острием копья принято в знак того, что первые браки были заключены, если можно так выразиться, с боя. Об этом мы говорим подробнее в «Изысканиях»25.

Похищение состоялось восемнадцатого числа тогдашнего месяца секстилия, нынешнего августа; в этот день справляют праздник Консуалии.

16. Сабиняне были многочисленным и воинственным народом, но жили по деревням, не укрепленным стенами, полагая, что им, переселенцам из Лакедемона26, подобает гордость и бесстрашие. Однако видя себя скованными великим залогом и боясь за дочерей, они отправили послов со справедливыми и умеренными предложениями: пусть-де Ромул вернет им захваченных девушек и возместит ущерб, нанесенный его насильственными действиями, а потом уже мирными и законными путями устанавливает дружеские и родственные связи между двумя народами. Девушек Ромул не отпустил, а к сабинянам обратился с призывом признать заключенные союзы, и меж тем как остальные совещались и теряли время в долгих приготовлениях, ценинский царь Акрон27, человек горячий и опытный воин, с самого начала настороженно следивший за дерзкими поступками Ромула, а теперь, после похищения женщин, считавший, что он опасен для всех и станет совершенно невыносим, если его не наказать, — Акрон первым поднялся войною и с большими силами двинулся на Ромула, который, в свою очередь, двинулся ему навстречу. Сойдясь поближе и поглядев друг на друга, каждый из полководцев вызвал противника на поединок с тем, чтобы оба войска оставались на своих местах в боевой готовности. Ромул дал обет, если одолеет и сразит врага, самолично посвятить Юпитеру его доспехи. Он одолел и сразил Акрона, разгромил войско неприятеля и взял его город. Ромул ничем не обидел попавших под его власть жителей и только приказал им снести свои дома и перебраться в Рим, где они получили все права гражданства. Нет ничего, что бы в большей мере способствовало росту Рима, всякий раз присоединявшего побежденных к себе, вводившего их в свои стены.

Чтобы сделать свой обет как можно более угодным Юпитеру и доставить приятное и радостное зрелище согражданам, Ромул срубил у себя в лагере огромный дуб, обтесал его наподобие трофея, потом приладил и повесил в строгом порядке все части оружия Акрона, а сам нарядно оделся и украсил распущенные волосы лавровым венком. Взвалив трофей на правое плечо и поддерживая его в прямом положении, он затянул победный пэан и двинулся впереди войска, в полном вооружении следовавшего за ним, а граждане встречали их, ликуя и восхищаясь. Это шествие было началом и образцом дальнейших триумфов. Трофей назвали приношением Юпитеру-Феретрию (ибо «сразить» по-латыни «ферире» [ferire], а Ромул молил, чтобы ему было дано одолеть и сразить противника), а снятые с убитого доспехи — «опимиа» [opimia]. Так говорит Варрон, указывая, что «богатство» обозначается словом «опес» [opes]. С бо́льшим основанием, однако, можно было бы связать «опимиа» с «опус» [opus], что значит «дело», или «деяние». Почетное право посвятить богу «опимиа» предоставляется, в награду за доблесть полководцу, собственной рукой убившему вражеского полководца, и это выпало на долю лишь троим28 римским военачальникам: первому — Ромулу, умертвившему ценинца Акрона, второму — Корнелию Коссу, убившему этруска Толумния, и наконец — Клавдию Марцеллу, победителю галльского царя Бритомарта. Косс и Марцелл въехали в город уже на колеснице в четверку, сами везя свои трофеи, но Дионисий ошибается29, утверждая, будто колесницею воспользовался и Ромул. Историки сообщают, что первым царем, который придал триумфам такой пышный вид, был Тарквиний, сын Демарата; по другим сведениям, впервые поднялся на триумфальную колесницу Попликола. Как бы то ни было, но все статуи Ромула-Триумфатора в Риме изображают его пешим.

17. После взятия Ценины прочие сабиняне все еще продолжали готовиться к походу, а жители Фиден, Крустумерия и Антемны выступили против римлян, но также потерпели поражение в битве. Их города были захвачены Ромулом, поля опустошены, а сами они вынуждены переселиться в Рим. Ромул разделил между согражданами все земли побежденных, не тронув лишь те участки, которые принадлежали отцам похищенных девушек.

Остальные сабиняне были в негодовании. Выбрав главнокомандующим Татия, они двинулись на Рим. Но город был почти неприступен: путь к нему преграждал нынешний Капитолий, на котором размещался караул под начальством Тарпея, а не девушки Тарпеи, как говорят некоторые писатели, старающиеся представить Ромула простаком. Тарпея была дочерью начальника, и она сдала укрепления сабинянам, прельстившись золотыми запястьями, которые увидела на врагах, и попросив у них в уплату за предательство то, что они носят на левой руке. Татий согласился, и, отворив ночью одни из ворот, она впустила сабинян. Видимо, не одиноки были и Антигон, говоривший, что любит тех, кто собирается предать, но ненавидит тех, кто уже предал, и Цезарь, сказавший по поводу фракийца Риметалка, что любит измену, но ненавидит изменника — это общее чувство, которое испытывают к негодяям, нуждаясь в их услугах (как нуждаются иногда в яде и желчи некоторых животных): мы радуемся получаемой от них выгоде и гнушаемся их подлостью, когда цель наша достигнута. Именно такое чувство испытывал и Татий к Тарпее. Помня об уговоре, он приказал сабинянам не поскупиться для нее ничем из того, что у них на левой руке, и первый, сняв вместе с браслетом и щит, бросил их в девушку. Все последовали его примеру, и Тарпея, засыпанная золотыми украшениями и заваленная щитами, погибла под их тяжестью. За измену был осужден и Тарпей, изобличенный Ромулом, как пишет Юба, ссылаясь на Гальбу Сульпиция. Среди других рассказов о Тарпее ни малейшего доверия не вызывает сообщение, будто она была дочь сабинского главнокомандующего Татия, против воли стала супругою Ромула и, сделав то, о чем говорится выше, была наказана собственным отцом. Этот рассказ приводит и Антигон. А поэт Симил вовсе мелет вздор, утверждая, будто Тарпея сдала Капитолий не сабинянам, а кельтам, влюбившись в их царя. Вот что у него сказано:

А немного ниже — о смерти Тарпеи:

18. По имени Тарпеи, которую погребли там же, где она была убита, холм назывался Тарпейским вплоть до времен царя Тарквиния, который посвятил его Юпитеру. Останки девушки перенесли в другое место, а имя ее забыли. Только одна скала на Капитолии — та, с которой свергали преступников, до сих пор зовется Тарпейской.

Когда сабиняне овладели укреплениями, Ромул в гневе стал вызывать их на битву, и Татий решился на бой, видя, что в случае неудачи его людям обеспечено надежное убежище. Место, на котором предстояло встретиться войскам, было тесно зажато меж многочисленными холмами, и потому сражение обещало быть ожесточенным и тяжелым для обеих сторон, а бегство и погоня непродолжительными. Незадолго до того случился разлив реки, и стоячие воды спали лишь несколькими днями раньше, оставив на низменных участках, там, где теперь находится форум, слой ила, толстый, но неприметный для глаза. Уберечься от этой коварной топи было почти невозможно, и сабиняне, ни о чем не подозревая, неслись прямо на нее, как вдруг произошла счастливая для них случайность. Далеко впереди прочих скакал на коне Курций, человек известный, гордившийся своей славою и отвагой. Вдруг конь погрузился в трясину, Курций ударами и окриками попытался было повернуть его вспять, но, видя, что это невозможно, спасся, бросив коня. Вот почему и в наши дни это место зовется «Куртиос лаккос» [Lacus Curtius]30.

Избежав опасности, сабиняне начали кровавую сечу, однако ни им самим, ни их противникам не удавалось получить перевеса, хотя потери были огромны. В битве пал и Гостилий, по преданию, муж Герсилии и дед Гостилия, преемника Нумы. В течение короткого времени, как и можно было ожидать, непрерывно следовали схватка за схваткой, но самою памятной оказалась последняя, когда Ромул, раненный камнем в голову, едва не рухнул на землю и был уже не в силах сопротивляться с прежним упорством, а римляне дрогнули и, под натиском сабинян покидая равнину, бежали к Палатинскому холму. Оправившись от удара, Ромул хотел с оружием в руках броситься наперерез отступавшим, громкими криками старался задержать их и вернуть в сражение. Но вокруг него кипел настоящий водоворот бегства, никто не отваживался снова встретить врага лицом к лицу, и тогда Ромул, простерши руки к небу, взмолился Юпитеру, прося его остановить войско римлян и не дать их государству погибнуть. Не успел он закончить молитву, как стыд перед царем охватил сердца многих, и отвага снова вернулась к бегущим. Первые остановились там, где ныне воздвигнуто святилище Юпитера-Статора, то есть «Останавливающего», а затем, вновь сомкнув ряды, римляне оттеснили сабинян назад, до теперешней Регии и храма Весты.

19. Противники уже готовились возобновить сражение, как вдруг застыли, увидев поразительное, неописуемое зрелище. Отовсюду разом появились похищенные дочери сабинян и с криком, с воплями, сквозь гущу вооруженных воинов, по трупам, словно вдохновляемые божеством, ринулись к своим мужьям и отцам. Одни прижимали к груди крохотных детей, другие, распустив волосы, с мольбою протягивали их вперед, и все взывали то к сабинянам, то к римлянам, окликая их самыми ласковыми именами. И те и другие не выдержали и подались назад, освободив женщинам место меж двумя боевыми линиями, и жалобный их плач достигал последних рядов, и горячее сострадание вызывали и вид их и, еще в большей мере, речи, начавшиеся упреками, справедливыми и откровенными, а закончившиеся просьбами и заклинаниями. «Что дурного сделали мы вам, — говорили они, — чем вас так ожесточили, за что уже претерпели и терпим вновь лютые муки? Насильственно и беззаконно похищенные нынешними нашими владыками, мы были забыты братьями, отцами и родичами, и это забвение оказалось столь продолжительным, что соединило нас с ненавистными похитителями теснейшими узами и ныне заставляет страшиться за вчерашних насильников и беззаконников, когда они уходят в бой, и оплакивать их, когда они погибают! Вы не пришли отомстить за нас обидчикам, пока мы еще хранили наше девство, а теперь отрываете жен от супругов и матерей от младенцев — помощь, которая для нас, несчастных, горше давешнего небрежения и предательства! Вот какую любовь мы видели от них, вот какое сострадание видим от вас! Даже если бы вы сражались по какой-либо иной причине, даже в этом случае вам бы следовало остановиться — ведь благодаря нам вы теперь тести, деды, близкие! Но коль скоро война идет из-за нас, уводите нас, но только — вместе с вашими зятьями и внуками, верните нам отцов и родичей, но только — не отнимая детей и мужей! Избавьте нас, молим, от нового рабства!»

Долго еще говорила в том же духе Герсилия, и в один голос с нею просили остальные; наконец было заключено перемирие, и командующие вступили в переговоры. А женщины подводили к отцам и братьям своих супругов, показывали детей, приносили еду и питье тем, кто хотел утолить голод или жажду, раненых доставляли к себе и ухаживали за ними, предоставляя им возможность убедиться, что каждая — хозяйка в своем доме, что мужья относятся к женам с предупредительностью, любовью и полным уважением. Договаривающиеся сошлись на следующих условиях мира: женщины, изъявлявшие желание остаться, оставались, освобожденные, как мы уже говорили, от всякой домашней работы, кроме прядения шерсти, римляне и сабиняне поселялись в одном городе, который получал имя «Рим» в честь Ромула, зато все римляне должны были впредь называться «квиритами» в честь родины Татия31, а царствовать и командовать войском обоим царям предстояло сообща. Место, где было достигнуто соглашение, до сих пор зовется Комитием, ибо «сходиться» по-латыни «комире» [comire].

20. Когда население города, таким образом, удвоилось, к прежним патрициям добавилось сто новых — из числа сабинян, а в легионах стало по шести тысяч пехотинцев и по шестисот всадников. Цари разделили граждан на три филы и назвали одну «Рамны» — в честь Ромула, вторую «Татии» — в честь Татия, а третью «Лукеры» — по роще32, в которой многие укрывались, пользуясь правом убежища, чтобы затем получить права гражданства (роща по-латыни «лукос» [lucus]). Что фил было три, явствует из самого слова, которым обозначается у римлян фила: они и сейчас зовут филы трибами, а главу филы трибуном. Каждая триба состояла из десяти курий, названных, как утверждают некоторые, по именам похищенных женщин, но, мне кажется, это неверно: многие из них именуются по различным местностям. Впрочем, женщинам и без того оказывают многочисленные знаки уважения. Так, им уступают дорогу, никто не смеет сказать ничего непристойного в их присутствии, или появиться перед ними нагим, или привлечь их к суду по обвинению в убийстве; их дети носят на шее украшение, называемое «буллой»33 по сходству с пузырем, и тогу с пурпурной каймой.

Цари не сразу стали держать совет сообща: сперва они совещались порознь, каждый со своими ста сенаторами, и лишь впоследствии объединили всех в одно собрание. Татий жил на месте нынешнего храма Монеты34, а Ромул — близ лестницы, называемой «Скала Кака» [Scala Caci] (это подле спуска с Палатина к Большому цирку). Там же, говорят, росло священное кизиловое дерево, о котором существует следующее предание. Как-то раз Ромул, пытая силу, метнул с Авентина копье с древком из кизила. Острие ушло в землю так глубоко, что, сколько людей не пытались вырвать копье, это никому не удалось, а древко, оказавшись в тучной почве, пустило ростки и постепенно превратилось в изрядных размеров ствол кизила. Последующие поколения чтили и хранили его как одну из величайших святынь и обнесли стеной. Если кому-нибудь из прохожих казалось, что дерево менее пышно и зелено чем обычно, что оно увядает и чахнет, он сразу же громогласно извещал об этом всех встречных, а те, словно спеша на пожар, кричали: «Воды!» — и мчались отовсюду с полными кувшинами. При Гае Цезаре стали обновлять лестницу, и, как рассказывают, рабочие, копая рядом землю, ненароком повредили корни дерева, и оно засохло.

21. Сабиняне приняли римский календарь, о котором в той мере, в какой это уместно, говорится в жизнеописании Нумы35. Ромул же заимствовал у них длинные щиты36, изменив и собственное вооружение и вооружение всех римских воинов, прежде носивших аргосские щиты. Каждый из двух народов участвовал в празднествах и жертвоприношениях другого (все они справлялись по-прежнему, как и до объединения), а также были учреждены новые праздники, и среди них Матроналии37, дар женщинам за то, что они положили конец войне, и Карменталии. Карменту одни считают Мойрой, владычицей человеческих рождений (поэтому-де ее особо чтут матери), другие — супругой аркадянина Эвандра, вещею женой, дававшей предсказания в стихах и потому нареченною Карментой (стихи по-латыни «кармена» [carmina]); а настоящее имя ее — Никострата (последнее утверждение наиболее распространено). Иные же толкуют слово «кармента» как «лишенная ума», ибо божественное вдохновение отнимает рассудок; между тем лишаться у римлян «карере» [carere], а ум они зовут «ментем» [mens]. О Парилиях уже говорилось выше.

Луперкалии38, если судить по времени, когда их справляют, — праздник очистительный. Он приходится на один из злосчастных дней месяца февраля (что в переводе значит «очистительный»), и самый день праздника издавна именуется Фебрата. В греческом языке названию этого праздника соответствует слово «Ликеи», а стало быть, он очень древен и ведет начало от аркадян, спутников Эвандра. Впрочем, это не более чем ходячее мнение, ибо слово «луперкалии» [lupercalii] может происходить и от «волчицы». И в самом деле, мы знаем, что луперки начинают бег с того места, где, по преданию, лежал брошенный Ромул. Но смысл выполняемых ими действий едва ли постижим. Они закалывают коз, затем к ним подводят двух подростков знатного рода, и одни луперки касаются окровавленным мечом их лба, а другие немедленно стирают кровь шерстью, смоченной в молоке. После этого мальчики должны рассмеяться. Располосовав козьи шкуры, луперки пускаются бежать, обнаженные, в одной лишь повязке вокруг бедер, и своими ремнями бьют всех, кто попадается им на пути. Молодые женщины не стараются увернуться от ударов, веря, что они способствуют легким родам и вынашиванию плода. Особенность праздника состоит в том, что луперки приносят в жертву собаку. Некий Бутас, пересказывающий в элегических двустишьях баснословные причины римских обычаев, говорит, что Ромул и Рем после победы над Амулием, ликуя, помчались туда, где некогда к губам новорожденных младенцев подносила свои сосцы волчица, что весь праздник есть подражание этому бегу и что подростки

Встречных разят на бегу; так некогда, Альбу покинув,
Юные Ромул и Рем мчались с мечами в руках.

Окровавленный меч у лба — намек на тогдашние опасности и убийство, а очищение молоком — напоминание о пище, которой были вскормлены близнецы. Гай Ацилий пишет, что еще до основания города у Ромула и Рема однажды пропали стада. Помолившись Фавну, они побежали на поиски совсем нагими, чтобы их не беспокоил стекающий по телу пот; вот почему-де и луперки раздеваются донага. Наконец, собаку, коль скоро праздник очистительный, приносят, можно полагать, в очистительную жертву: ведь и греки на очистительные обряды приносят щенят и нередко совершают так называемые «перискилакисмы»39. Если же это благодарственный праздник в честь волчицы — кормилицы и спасительницы Ромула, в заклании собаки нет ничего удивительного, ибо собака — враг волков. Но есть, клянусь Зевсом, и еще одно объяснение: а что если луперки просто-напросто наказывают это животное, досаждающее им во время бега?

22. Говорят, что Ромул впервые учредил и почитание огня, назначив для служения ему священных дев, именуемых весталками40. Но другие историки приписывают это Нуме, сообщая, однако, что вообще Ромул был чрезвычайно благочестив и притом опытен в искусстве прорицания, а потому носил с собою так называемый «литюон» [lituus]. Это загнутая с одного конца палка, которою, садясь гадать по полету птиц, расчерчивают на части небо41. «Литюон» Ромула, хранившийся на Палатине, исчез при взятии города кельтами, но когда варвары были изгнаны, нашелся под глубоким слоем пепла, не тронутый пламенем, хотя все кругом сгорело дотла.

Ромул издал также несколько законов, среди которых особою строгостью отличается один, возбраняющий жене оставлять мужа, но дающий право мужу прогнать жену, уличенную в отравительстве, подмене детей или прелюбодеянии. Если же кто разведется по какой-либо иной причине, того закон обязывает часть имущества отдать жене, а другую часть посвятить в дар Церере. А продавший жену должен быть принесен в жертву подземным богам42. Примечательно, что Ромул не назначил никакого наказания за отцеубийство, но назвал отцеубийством любое убийство человека, как бы считая второе тягчайшим злодеянием, но первое — вовсе немыслимым. И долгое время это суждение казалось оправданным, ибо без малого шестьсот лет никто в Риме не отваживался на такое дело. Первым отцеубийцей был, как сообщают, Луций Гостий, совершивший это преступление после Ганнибаловой войны. Впрочем, довольно об этом.

23. На пятом году царствования Татия какие-то его домочадцы и родичи случайно повстречали дорогой лаврентских послов, направлявшихся в Рим, и попытались силою отнять у них деньги, а так как те оказали сопротивление, убили их. Узнав о страшном поступке своих сограждан, Ромул счел нужным немедленно их наказать, но Татий задерживал и откладывал казнь. Это было причиною единственного открытого столкновения между царями, в остальном же они всегда почитали друг друга и правили в полном согласии. Тогда родственники убитых, не добившись правосудия по вине Татия, напали на него, когда он вместе с Ромулом приносил жертву в Лавинии, и убили, а Ромула, громко прославляя его справедливость, проводили домой. Ромул доставил тело Татия в Рим и с почетом похоронил — его останки лежат близ так называемого Армилустрия43 на Авентине, — но позаботиться о возмездии нужным не счел. Некоторые писатели сообщают, что город Лаврент в страхе выдал убийц Татия, однако Ромул их отпустил, сказав, что убийство искуплено убийством. Это вызывало подозрения и толки, будто он рад, что избавился от соправителя, но ни беспорядков, ни возмущения сабинян не последовало: одни любили царя, другие боялись, третьи верили, что он во всем без изъятия пользуется покровительством богов, и чтили его по-прежнему. Чтили Ромула и многие из чужих народов, а древние латиняне, прислав к нему послов, заключили договор о дружбе и военном союзе.

Фидены, сопредельный Риму город, Ромул захватил, по одним сведениям, неожиданно послав туда конницу с приказом выломать крюки городских ворот44, а затем, столь же неожиданно, появившись сам, по другим — в ответ на нападение фиденатов, которые взяли большую добычу и бесчинствовали по всей стране, вплоть до городских предместий; Ромул устроил врагам засаду, многих перебил и занял их город. Он не разорил и не разрушил Фидены, но сделал их римским поселением, отправив туда в апрельские иды две с половиной тысячи римлян.

24. Вскоре затем в Риме начался мор, неся людям внезапную смерть, не предварявшуюся никакою болезнью, и в придачу поразив поля и сады неурожаем, а стада бесплодием. Затем над городом прошел кровавый дождь, и к подлинным несчастьям прибавился еще и суеверный ужас. А когда те же несчастья постигли и жителей Лаврента, никто уже более не сомневался, что гнев божества преследует оба города за попранную в делах и Татия и послов справедливость. Обе стороны выдали и наказали убийц, и бедствия заметно пошли на убыль; Ромул очистил город, как передают, с помощью обрядов, какие и ныне исполняют у Ферентинских ворот. Но еще до того, как мор прекратился, на римлян напали камерийцы45 и вторглись в их землю, считая, что обороняться они теперь не в состоянии. Ромул немедленно двинулся против них, нанес им сокрушительное поражение в битве, которая стоила неприятелю шести тысяч убитых, захватил их город и половину уцелевших от гибели переселил в Рим, а в секстильские календы прислал на их место вдвое больше римлян, чем оставалось в Камерии ее прежних жителей, — так много граждан было в его распоряжении всего через шестнадцать лет после основания Рима. Среди прочей добычи Ромул привез из Камерии бронзовую колесницу четверкой и поставил в храм Вулкана ее, а также собственную статую с богиней Победы, увенчивающей царя.

25. Итак, могущество Рима росло, и слабые его соседи с этим смирялись и радовались, если хотя бы сами были вне опасности, но сильные, боясь и ненавидя римлян, считали, что нельзя сидеть сложа руки, но следует воспротивиться их возвышению и смирить Ромула. Первыми выступили этруски из Вей, хозяева обширной страны и большого города: они нашли повод к войне, потребовав передачи им Фиден, якобы принадлежавших Вейям. Это было не только несправедливо, но просто смешно, ибо, не вступившись за фиденатов, когда те терпели опасности и сражались, они требовали у новых владельцев дома и землю тех, к чьей гибели прежде отнеслись с полным равнодушием. Получив от Ромула надменный отказ, они разделили свои силы на два отряда, и один отправился против войска фиденатов, а другой — против Ромула. При Фиденах этруски одержали верх, перебив две тысячи римских граждан, но были разгромлены Ромулом и потеряли свыше восьми тысяч воинов. Затем состоялась вторая битва при Фиденах, в которой, по общему признанию, величайшие подвиги были совершены самим Ромулом, обнаружившим исключительное искусство полководца в соединении с отвагой, силу и проворство, казалось, намного превосходившие обычные, человеческие способности. Но совершенно баснословен или, вернее, вообще не заслуживает никакого доверия рассказ иных писателей, будто из четырнадцати тысяч павших, свыше половины убил Ромул собственноручно, — ведь пустой похвальбой считаются и рассказы мессенцев о трех гекатомфониях46, которые якобы принес Аристомен после победы над лакедемонянами. Когда враги обратились в бегство, Ромул, не тратя времени на преследование уцелевших, сразу двинулся к Вейям. Сломленные страшным несчастьем граждане без сопротивления стали просить пощады и заключили договор о дружбе сроком на сто лет, уступив значительную часть своих владений — так называемый Септемпагий (то есть Семь областей), лишившись соляных копей близ реки и дав в заложники пятьдесят знатнейших граждан. Ромул справил триумф в октябрьские иды, проведя по городу множество пленных и среди них — вейского военачальника, человека уже старого, но не выказавшего на деле ни рассудительности, ни опыта, свойственных его годам. В память об этом и поныне, празднуя победу, ведут через форум на Капитолий старика в тоге с пурпурной каймой надев ему на шею детскую буллу, а глашатай возглашает: «Продаются сардийцы!»47 (ведь этрусков считают переселенцами из Сард, а Вейи — этрусский город).

26. Это была последняя война Ромула. Он не избег участи многих, вернее, — за малыми исключениями — всех, кого большие и неожиданные удачи вознесли к могуществу и величию: всецело полагаясь на славу своих подвигов, исполнившись непереносимой гордыни, он отказался от какой бы то ни было близости к народу и сменил ее на единовластье, ненавистное и тягостное уже одним своим внешним видом. Царь стал одеваться в красный хитон, ходил в плаще с пурпурной каймой, разбирал дела, сидя в кресле со спинкой. Вокруг него всегда были молодые люди, которых называли «келерами»48 за расторопность, с какою они несли свою службу. Впереди государя шли другие служители, палками раздвигавшие толпу; они были подпоясаны ремнями, чтобы немедленно связать всякого, на кого им укажет царь. «Связывать» по-латыни было в древности «лигаре» [ligare], а ныне «аллигаре» — поэтому блюстители порядка называются «ликторами», а ликторские пучки — «бакила» [bacillum], ибо в ту давнюю пору ликторы пользовались не розгами, а палками. Но вполне вероятно, что в слове «ликторы» «к» — вставное, а сначала было «литоры», чему в греческом языке соответствует «служители» (leitourgoi): ведь и сейчас еще греки называют государство «леитон» [lḗïton], а народ — «лаон» [laós].

27. Когда дед Ромула Нумитор скончался, царская власть над Альбой должна была перейти к Ромулу, но, желая угодить народу, он предоставил альбанцам самим распоряжаться своими делами и только ежегодно назначал им наместника. Это навело и знатных римлян на мысль домогаться государства без царя, государства свободного, где они сами будут и управлять и подчиняться попеременно. Ведь к тому времени и патриции были уже отстранен от власти, почетными оставались только их имя и знаки оказываемого им уважения, но их собирали в Совет, скорее блюдя обычай, нежели для того, чтобы спросить их мнения: они молча выслушивали приказы Ромула и расходились, обладая единственным преимуществом перед народом — правом первыми узнать то, что решил царь. Впрочем все это было ничто по сравнению с тем, что Ромул один, по собственному усмотрению, распределил меж воинами отнятую у неприятеля землю и вернул Вейям заложников, не справляясь с мнением и желанием сенаторов — вот тут он, по-видимому оскорбил и унизил их до последней степени! И поэтому когда вскоре он внезапно исчез, подозрения и наветы пали на сенат. Исчез Ромул в ноны июля (или, по-старинному, квинтилия), и о его кончине не существует никаких надежных, всеми признанных за истину сведений, кроме указанного выше срока. В этот день и теперь исполняют многочисленные обряды, воспроизводит тогдашние события. Не следует изумляться такой неопределенности — ведь когда Сципион Африканский скончался после обеда у себя в доме, оказалось невозможным установить и распознать, каким образом он умер, но одни говорят, что он был вообще слабого здоровья и умер от внезапного упадка сил, вторые — что он сам отравился, третьи — что его задушили прокравшиеся ночью враги. А между тем труп Сципиона был доступен взорам всех граждан, вид его тела внушал каждому какие-то подозрения касательно случившегося, тогда как от Ромула не осталось ни частицы праха, ни клочка одежды. Некоторые предполагали, что сенаторы набросились на него в храме Вулкана, убили и, рассекши тело, вынесли по частям, пряча ношу за пазухой. Другие думают, что Ромул исчез не в храме Вулкана и не в присутствии одних лишь сенаторов, но за городскою стеной, близ так называемого Козьего болота49; народ по приказу царя сошелся на собрание, как вдруг неописуемые, невероятные перемены произошли над землею: солнце затмилось, наступила ночь, но не спокойная и мирная, а с оглушительным громом и ураганными порывами ветра со всех сторон. Многочисленная толпа рассеялась и разбежалась, а первые граждане тесно сгрудились все вместе. Когда же смятение в природе прекратилось, снова стало светло и народ возвратился, начались поиски царя и горестные расспросы, и тут первые граждане запретили углубляться в розыски и проявлять чрезмерное любопытство, но приказали всем чтить Ромула и поклоняться ему, ибо он-де вознесен к богам и отныне будет для римлян благосклонным богом, как прежде был добрым царем. Большинство поверило этому и радостно разошлось, с надеждою творя молитвы, — большинство, но не все: иные, придирчиво и пристрастно исследуя дело, не давали патрициям покоя и обвиняли их в том, что они, убив царя собственными руками, морочат народ глупыми баснями.

28. Вот как складывались обстоятельства, когда один из самых знатных и уважаемых патрициев, верный и близкий друг Ромула, переселившийся в Рим из Альбы, по имени Юлий Прокул, пришел на форум и коснувшись величайших святынь, поклялся перед всем народом, что ему на дороге явился Ромул, красивее и выше, чем когда-либо раньше, в ослепительно сиявшем вооружении. Испуганный этим зрелищем Прокул спросил: «За что, с каким намерением, о царь, ты сделал нас предметом несправедливых и злых обвинений, а весь город оставил сиротой, в безмерной скорби?» Ромул отвечал: «Богам угодно было, Прокул, дабы мы, прожив долгое время среди людей и основав город, с которым никакой другой не сравнится властью и славою, снова вернулись на небеса, в прежнее наше обиталище. Прощай и скажи римлянам, что, совершенствуясь в воздержанности и мужестве, они достигнут вершины человеческого могущества. Мы же будем милостивым к вам божеством — Квирином». Нравственные качества рассказчика и его клятва заставили римлян поверить этому сообщению; вместе с тем их душ словно бы коснулось некое божественное чувство, подобное наитию, ибо ни словом не возразив Прокулу, но разом отбросив подозрения и наговоры, граждане стали взывать к богу Квирину и молиться ему.

Все это напоминает греческие предания об Аристее Проконнесском и Клеомеде Астипалейском. Рассказывают, что Аристей скончался в какой-то сукновальне, но когда друзья пришли за его телом, оказалось, что оно исчезло, а вскоре какие-то люди, как раз в это время вернувшиеся из дальних странствий, говорили, что встретили Аристея, державшего путь в Кротон. Клеомед, отличаясь громадной силою и ростом, нравом же безрассудным и неистовым, не раз чинил насилия, а в конце концов ударом кулака сломал средний столб, поддерживавший кровлю в школе для детей, и обрушил потолок. Дети были раздавлены обломками; спасаясь от погони, Клеомед спрятался в большой ящик и, захлопнув крышку, до того крепко держал ее изнутри, что множество народа, соединив свои усилия, как ни бились, а поднять ее так и не смогли. Тогда ящик сломали, но Клеомеда ни живым, ни мертвым не обнаружили. Изумленные граждане послали в Дельфы вопросить оракула, и пифия возвестила:

Это — последний герой, Клеомед из Астипалеи.

Рассказывают, что и тело Алкмены исчезло перед самыми похоронами, а на погребальном ложе нашли камень, и вообще немало существует подобных преданий, вопреки разуму и вероятию приравнивающих к богам существа смертной природы. Разумеется, совершенно отказывать доблести в божественном начале — кощунство и низость, но смешивать землю с небом — глупость. Лучше соблюдая осторожность, сказать вместе с Пиндаром:

Всякое тело должно подчиниться смерти всесильной,
Но остается навеки образ живой.
Он лишь один — от богов50.

Вот единственное, что роднит нас с богами: это приходит от них и к ним же возвращается — не вместе с телом, но когда совершенно избавится и отделится от тела, станет совсем чистым, бесплотным и непорочным. Это и есть, по Гераклиту, сухая и лучшая душа, вылетающая из тела, словно молния из тучи; смешанная же с телом, густо насыщенная телом, она, точно плотные, мглистые испарения, прикована долу и неспособна к взлету. Нет, не надо отсылать на небо, вопреки природе, тела достойных людей, но надо верить51, что добродетельные души, в согласии с природою и божественной справедливостью, возносятся от людей к героям, от героев к гениям, а от гениев — если, словно в таинствах, до конца очистятся и освятятся, отрешатся от всего смертного и чувственного — к богам, достигнув этого самого прекрасного и самого блаженного предела не постановлением государства, но воистину по законам разума.

29. Принятое Ромулом имя «Квирин» иные считают соответствующим Эниалию52, иные указывают, что и римских граждан называли «квиритами» [quirites], иные — что дротик или копье древние называли «квирис» [quiris], что изображение Юноны, установленное на острие копья, именуется Квиритидой, а водруженное в Регии копье — Марсом, что отличившихся на войне награждают копьем, и что, стало быть, Ромул получил имя Квирина как бог-воитель или же бог-копьеносец. Храм его выстроен на холме, носящем в его честь название Квиринальского. День, когда Ромул умер, зовется «Бегством народа» и Капратинскими нонами, ибо в этот день приносят жертвы, выходя за город, к Козьему болоту, а коза по-латыни «капра» [capra]. По пути туда выкрикивают самые употребительные у римлян имена, такие как Марк, Луций, Гай, подражая тогдашнему бегству и взаимным окликам, полным ужаса и смятения. Некоторые, однако, думают, что это должно изображать не замешательство, а спешку, и приводят следующее объяснение. Когда кельты взяли Рим, а затем были изгнаны Камиллом53 и город, до крайности ослабев, с трудом приходил в себя, на него двинулось многочисленное войско латинян во главе с Ливием Постумом. Разбив лагерь невдалеке, он отправил в Рим посла, который объявил от его имени, что латиняне хотят, соединив два народа узами новых браков, восстановить дружбу и родство, уже пришедшие в упадок. Итак, если римляне пришлют побольше девушек и незамужних женщин, у них с латинянами будет доброе согласие и мир, подобный тому, какой некогда они сами заключили с сабинянами. Римляне не знали, на что решиться: они и страшились войны, и были уверены, что передача женщин, которой требуют латиняне, ничем не лучше пленения. И тут рабыня Филотида, которую иные называют Тутулой, посоветовала им не делать ни того, ни другого, но, обратившись к хитрости, избежать разом и войны и выдачи заложниц. Хитрость заключалась в том, чтобы послать к неприятелям самоё Филотиду и вместе с нею других красивых рабынь, нарядив их свободными женщинами; ночью же Филотида должна была подать знак факелом, а римляне — напасть с оружием и захватить врага во сне. Обман удался, латиняне ни о чем не подозревали, и Филотида подняла факел, взобравшись на дикую смоковницу и загородив огонь сзади покрывалами и завесами, так что противнику он был незаметен, а римлянам виден со всей отчетливостью, и они тотчас же поспешно выступили и в спешке то и дело окликали друг друга, выходя из ворот. Неожиданно ударив на латинян, римляне разбили их, и с тех пор в память о победе справляют в этот день праздник. «Капратинскими» ноны названы по смоковнице, которая у римлян обозначается словом «капрификон» [caprificus]. Женщин потчуют обедом за городскими стенами, в тени фиговых деревьев. Рабыни, собираясь вместе, разгуливают повсюду, шутят и веселятся, потом обмениваются ударами и кидают друг в дружку камнями — ведь и тогда они помогали римлянам в бою. Не многие писатели принимают это объяснение. В самом деле, взаимные оклики среди бела дня и шествие к Козьему болоту, словно на праздник, по-видимому, лучше согласуется с первым рассказом. Правда, клянусь Зевсом, оба события могли произойти в один день, но в разное время.

Говорят, что Ромул исчез из среды людей в возрасте пятидесяти четырех лет, на тридцать восьмом году своего царствования.

[Сопоставление]
30 [1]. Вот и все, достойное упоминания, из тех сведений, какие нам удалось собрать о Тесее и Ромуле. Очевидно, во-первых, что один из них добровольно, без всякого принуждения, сам устремился навстречу великим подвигам, хотя мог спокойно править в Трезене, приняв по наследству царство отнюдь не безвестное, а другой, спасаясь от рабства, в котором он жил, и от наказания, которое ему грозило, сделался, как говорит Платон54, мужествен от страха и отважился на великое дело по необходимости, боясь испытать самые худшие бедствия. Далее, главный подвиг второго — убийство одного тирана, царя Альбы, а для первого и Скирон, и Синид, и Прокруст-Растягатель, и Коринет — всего только проба сил; убивая их и казня, Тесей освобождал Грецию от лютых тираннов, да так, что спасенные поначалу даже не знали имени своего спасителя. Первый волен был ехать морем, без всяких хлопот, не подвергаясь нападениям разбойников, второму невозможно было жить спокойно, пока не расстался с жизнью Амулий. Вот еще важное свидетельство в пользу Тесея: сам не претерпев никакой обиды, он поднялся на злодеев не ради себя, но ради других, а Ромул и Рем, пока злоба тиранна их не коснулась, были равнодушными свидетелями его бесчинств над всеми остальными. И если немалый подвиг — тяжело раненным выстоять в битве с сабинянами, сразить Акрона, одолеть многочисленных врагов, то всему этому можно противопоставить борьбу с кентаврами и с амазонками.

То, на что решился Тесей, во имя избавления отечества от дани обрекши себя на пожрание какому-то чудовищу, или в заупокойную жертву Андрогею, или, по меньшей мере, на низкое, позорное рабство у строптивых и жестоких господ и добровольно отплыв на Крит вместе с девушками и мальчиками… впрочем нет! едва ли сыщутся слова, чтобы сказать, о какой решимости, каком великодушии, какой праведной заботе об общественном благе, какой жажде славы и добродетели свидетельствует этот поступок! И, мне кажется, философы не ошибаются, определяя любовь, как услугу богов, пекущихся о спасении молодых людей. Во всяком случае, любовь Ариадны, по-моему, — не что иное, как дело божественной заботы и орудие спасения Тесея, и никак нельзя винить ее за это чувство, напротив, следует изумляться, что не каждый и не каждая его испытали; более того, коль скоро это выпало на долю одной лишь Ариадне, я бы, не колеблясь, назвал ее достойной любви бога, ее, поклонявшуюся добру, поклонявшуюся красоте, влюбленную во все самое лучшее и высокое.

31 [2]. Хотя оба владели природным даром управлять государством, ни тот, ни другой не уберегли истинно царской власти: оба ей изменили, и один превратил ее в демократию, другой в тираннию, поддавшись различным страстям, но допустив одинаковую оплошность. Главнейшая обязанность властителя — хранить самоё власть, а она сохраняется не только приверженностью должному, но ничуть не менее и отвержением недолжного. Кто совсем отпустит поводья или натянет их слишком туго, тот уже не царь и не властитель, но либо народный льстец, либо тиран и не может внушить подвластным ничего, кроме презрения или ненависти, хотя вина первого, мне кажется, заключается в излишнем добросердечии и кротости, а второй повинен в себялюбии и жестокости.

32 [3]. Если несчастья также не следует всецело относить за счет рока, если надобно и тут доискиваться различия нравов и страстей человеческих, пусть никто не оправдывает безрассудного гнева и слепой, скорой на расправу ярости, поднявших Ромула на брата, а Тесея на сына. Но, узнав, что послужило началом гнева, мы охотнее окажем снисхождение тому, кого, подобно более сильному удару, всколыхнули и вывели из себя более важные причины. Ведь едва ли возможно предположить, что, совместно обсуждая и рассматривая вопросы, касающиеся общей пользы, Ромул из-за возникших при этом разногласий был внезапно охвачен такой безудержной яростью. Тесея же ввели в заблуждение и восстановили против Ипполита те силы, воздействия которых почти никому из смертных избежать не удается, — любовь, ревность и женская клевета. Но что еще важнее — гнев Ромула излился в действии, которое привело к печальному исходу, а ярость Тесея не пошла дальше слов, брани и старческих проклятий — в остальном, мне кажется, виновата злая судьба юноши. Таковы доводы, которые можно, пожалуй, высказать в пользу Тесея.

33 [4]. Ромулу придает величия, прежде всего, то, что начал он с самого малого. Рабы и, в глазах окружающих, дети свинопаса, Ромул и Рем, не успев еще освободиться сами, освободили почти всех латинян и разом стяжали самые прекрасные имена истребителей врагов, спасителей близких, царей народов и основателей городов — да, они основали совершенно новый народ, а не привели переселенцев в уже существующий, как Тесей, который, собирая и сводя многие обиталища в одно, стер с лица земли много городов, носивших имена древних царей и героев. Ромул делал то же, но лишь впоследствии, заставляя врагов разрушать свои дома и присоединяться к победителям. Сперва же он ничего не перемещал и не расширял, но все создавал заново и только так приобрел себе страну, отечество, царство, потомство, жен и родичей, никого не губя и не умерщвляя, благодетельствуя тех, что из бездомных скитальцев желали превратиться в граждан, в народ. Разбойников и злодеев он, правда, не убивал, но покорил народы силой оружия, подчинил города и провел за собой в триумфальных шествиях царей и полководцев.

34 [5]. Что касается Рема, принял ли он смерть от руки брата — вопрос спорный; бо́льшая часть вины обычно возлагается не на Ромула, а на других. Зато всем известно, что Ромул спас свою мать, погибавшую в заточении, деда, влачившего бесславное рабство, посадил на престол Энея, сделал ему по собственному почину немало добра и никогда не вредил даже непреднамеренно. Между тем нерадивость Тесея, забывшего о наказе сменить парус, вряд ли избегнет обвинения в отцеубийстве, даже после самой красноречивой защитительной речи перед самыми снисходительными судьями. Недаром один афинянин, убедившись, что при всем желании, оправдать его чрезвычайно трудно, изображает дело так, будто Эгей, когда корабль уже подходил к берегу, побежал на Акрополь, откуда открывался широкий вид на море, но второпях поскользнулся и сорвался вниз, — точно царь был один и никто из слуг его не провожал!

35 [6]. И проступки Тесея, связанные с похищением женщин, также лишены благовидных оснований. Во-вторых, они были неоднократны: ведь он похитил и Ариадну, и Антиопу, и трезенянку Анаксо́, а под конец Елену, отцветший — еще не расцветшую, старик, которому и о законных-то соитиях впору было уже забыть, — малолетнюю, не созревшую для соития. Во-вторых, трезенянки, спартанки и амазонки (не говоря уже о том, что они не были с ним обручены!) рожали детей нисколько не лучше, чем афинские женщины из рода Эрехтея или Кекропа, а это наводит на мысль, что Тесеем руководили разнузданность и похоть. Ромул, во-первых, похитив без малого восемьсот[1] женщин, взял себе, говорят, только одну, Герсилию, остальных же разделил меж холостыми гражданами. Во-вторых, уважением, любовью и справедливостью, которыми затем были окружены эти женщины, он доказал, что его насильственный, несправедливый поступок был замечательным, мудрым деянием, направленным к объединению двух государств: и верно, ведь Ромул слил римлян с сабинянами, сплотил их в одно, открыв им источник будущего благополучия и могущества. О целомудрии и прочности, которые придал браку Ромул, о взаимной приязни супругов, свидетельствует само время: в течение двухсот тридцати лет ни один муж не решился покинуть жену, ни одна жена — мужа, и если особо любознательные из греков могут назвать имя первого отцеубийцы или матереубийцы, то у римлян каждый знает, что первым развелся с женой Карвилий Спурий, сославшись на ее бесплодие. О том, насколько правильны были установления Ромула, свидетельствуют, помимо их долговечности, сами последствия их: благодаря перекрестным брачным союзам цари разделили верховную власть, а народы — гражданские права. Напротив, браки Тесея не принесли афинянам ни дружбы, ни сою*за с кем бы то ни было, но лишь вражду, войны, убийства граждан и, наконец, потерю Афидн; едва-едва, лишь благодаря состраданию врагов, к которым афиняне воззвали, словно к богам, и перед которыми благоговейно преклонились, им не пришлось разделить участь, выпавшую Трое по вине Александра55. Зато участь Гекубы не только грозила матери Тесея, но и постигла ее, оставленную и забытую сыном, если только пленение Этры — не вымысел, но ложь, каковою ему, этому пленению, и следовало бы оказаться вместе с большею частью остальных россказней! Наконец, немалое различие и в преданиях о божественном вмешательстве: новорожденный Ромул был спасен при участии и явном благоволении богов, меж тем как полученное Эгеем предсказание оракула, повелевавшего ему воздерживаться на чужбине от связи с женщиной, доказывает, видимо, что Тесей родился вопреки воле богов.

ПРИМЕЧАНИЯ

1…силы своего оружия. — Rhōmē по-гречески значит «сила», «мощь». И эта и все последующие этимологии подбирают произвольные имена, созвучные с названием Рима, и по возможности связывают их с греческим мифом о бегстве Энея из Трои в Италию.
2Паллантий — легендарное поселение на месте будущего Рима, еще за 60 лет до прихода троянцев основанное Эвандром, сыном Гермеса, царем одноименного города в Аркадии; это предание использовано Вергилием в «Энеиде», VIII.
3…обычай целовать… — на нем Плутарх останавливается в другом своем сочинении, «Римские вопросы», 265 bc.
4Альба — древний город Лация, по преданию, основанный Асканием, сыном Энея; Нумитор и Амулий были его потомками в 13-м колене.
5Кермал — склон Палатина со стороны Тибра. Этимология (идущая от Варрона, «О латинском языке», V, 54) фантастична.
6…говорят… — В частности, Дионисий Галикарнасский, I, 77.
7…в апреле… — т. е. в месяц основания Рима; но, по-видимому, Плутарх ошибается: римский праздник Ларент(ий) справлялся в декабре и примыкал к Сатурналиям.
8…еще одну Ларентию… — первоначально она отождествлялась с блудной кормилицей Ромула, а ее 12 детей, «полевых братьев» Ромула, считались чиноначальниками жреческой коллегии «арвальских братьев» (Геллий, VI, 7). Потом, когда воспитание Ромула стало в легенде облагораживаться, этот образ раздвоился.
9Велабр — низина между Капитолием и Палатином, под склоном Кермала; с севера примыкал к форуму, юга — к цирку.
10Манип(у)ларии — рядовые воины, бойцы манипула (отряда из 60—120 пехотинцев).
11Священное убежище… — пифийского оракула… — Плутарх переносит на Ромулово время обычаи эллинистической эпохи, когда дельфийский оракул объявлял декретами такое-то святилище «неприкосновенным (asylon, отсюда имя “бога” у Плутарха) убежищем от всех…»
12…«Рома квадрата»… — Название дано по очертаниям верхней части Палатинского холма.
13«Терзает птица птиц — ужель она чиста?» — Эсхил. Просительницы, 226.
14Комитий — место на форуме (в низине к северу от Палатина), где происходили народные собрания.
15Померий — (pomoerium из post-Moerium, «с выпадением нескольких звуков») — священная граница города, охватывавшая Палатин, Целий, Эсквилин, Виминал и Квиринал; потом к этим 5 холмам прибавились Капитолий и Авентин.
16…одиннадцатый день до майских календ… — 21 апреля 753 г. (ниже: «3-й год 6-й олимпиады»). Но затмения в этот день не было.
17…был зачат… — В декабре 772, родился в сентябре 771, основал Рим в апреле 753 г., 18 лет. Счет ведется по египетским месяцам от того, что астрология из «халдейского» Вавилона проникала в Грецию и Рим через Египет.
18Патрон — это имя, введенное ради этимологии, нигде более не встречается.
19«…отцами, внесенными в списки…» Перевод (спорный) официального латинского названия сенаторов: patres conscripti.
20На четвертом месяце после основания города. — Действительно, описываемый праздник «Консуалий» справлялся 21 августа.
21Курии — группировки из 10 родов. Десять курий составляли трибу («филу», племя: см. ниже, гл. 20).
22Прима — т. е. «первая».
23Аоллия — от греч. aolles — «собранный вместе».
24…примешаны к греческим… — Плутарх полагает, что в древние времена потомки Эвандра говорили по-гречески и лишь потом их язык был «испорчен» италийскими словами. Ср. Нума, 7.
25…в «Изысканиях»… — «Римские вопросы», 285 c, где предлагаются три объяснения этого обычая.
26…из Лакедемона… — См. Нума, 1. О презрении лакедемонян к стенам города см. Лик., 19.
27…ценинский царь… — Где жило это сабинское племя, неизвестно.
28…лишь троим… — Кроме Ромула, Коссу в 437 г. и Марцеллу в 222 г. (см. Марц., 7—8).
29Дионисий — Дионисий Галикарнасский, II, 34.
30«Куртиос лаккос» — т. е. «Курциево озеро», священный колодец на форуме; чаще его связывали с именем М. Курция, на этом месте бросившегося в пропасть, во имя Рима принося себя в жертву подземным богам (Ливий, VII, 6). Битва происходила на форуме, сабины наступали с Капитолия, римляне отступали к Палатину (где потом был поставлен храм Юпитера Статора), Регия (см. Нума, 14) и круглый храм Весты стояли на границе форума и Палатина.
31…в честь родины Татия… — Город Куры (в действительности слово «квириты» происходит от имени бога Квирина). Ср. Нума, 3.
32…по роще… — Цицерон и Варрон производят «лукеров» от этрусского имени Лукумон, указывая, таким образом, на третий народ, из которого вместе с латинами и сабинами, сложился римский.
33Булла — золотой или кожаный шарик, внутри которого был амулет. Другие объяснения этого слова — «Римские вопросы», 287 f.
34…храм Монеты… (Юноны Монеты, «подательницы советов»; в этом храме хранились деньги, отсюда позднейшее значение этого слова) стоял в северной крепости Капитолия. «Скалой Кака» — Так назывался южный склон Палантина. Как — великан, убитый Гераклом на месте будущего Рима.
35…в жизнеописании Нумы — Гл. 18—19.
36…длинные щиты… — Щиты прямоугольной формы были характерным оружием римского войска в классическое время; до этого же, по представлению Плутарха, римские потомки троян и аркадян носили греческие круглые щиты.
37Матроналии и Карменталии — два праздника замужних женщин (матрон), Матроналии в честь Юноны Луцины (1 марта) и Карменталии 11 и 15 января. Имя Карменты, действительно, связано со словом carmen; вторая этимология фантастична.
38Луперкалии — праздник в честь Фавна (15 февраля), чтившегося в Луперкале, гроте на Палатинском холме. Цель праздника — посредством очищения оживить плодородие земли, людей и стад (ср. Цез., 61; Ант., 12). Им, действительно, соответствовал аркадский праздник Зевса Волчьего (Ликейского) на горе Ликее.
39Перискилакисмы — очистительный обряд, во время которого приносили в жертву или носили вокруг жертвенника щенят (содержание обряда точно неизвестно).
40…весталками… ср. гл. 3, где весталкою названа мать самого Ромула.
41…расчерчивают на части небо. — Для того, чтобы следить, с какой стороны появятся вещие птицы. О жезле Ромула ср. «Камилл», 32.
42…подземным богам. — Т. е. предан смерти.
43Армилустрий — площадь на Авентине, где римляне после военного сезона (19 октября) справляли праздник «Очищения оружия».
44…крюки городских ворот… — Створки дверей и ворот поворачивались не на петлях, а на стержнях («дверных крюках»), входивших в особые гнезда в притолоке и пороге.
45Камерийцы — место города Камерия, разрушенного римлянами, неустановимо (как и упоминаемого ниже Септемпагия).
46Гекатомфония — благодарственная жертва за сто убитых врагов.
47«Продаются сардийцы!» — Латинская поговорка о презренных, нестоящих людях. Но Sardi в этой пословице — не жители Сард в Малой Азии (откуда, по преданию, переселились в Италию этруски), а жители Сардинии, массами обращенные в рабство Семпронием Гракхом-отцом в 178 г.
48Келерами — ср. гл. 10 и ниже, Нума, 7.
49Козье болото — Находится на Марсовом поле, близ позднейшего цирка Фламиния.
50Всякое тело… от богов… — фрагмент несохранившейся надгробной песни.
51…надо верить… — По учению Плутарха, между людьми и богами стоят два класса существа — герои и гении; добродетельные души людей постепенно возвышаются до степени героев, потом гениев, а потом и богов, как было с Гераклом и Дионисом.
52Эниалий — «Воинственный», эпитет Ареса.
53…изгнаны Камиллом… — Подробнее Кам., 33.
54Платон — «Федон», 68 d.
55Александр — т. е. Парис, похититель Елены.

ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКЦИИ САЙТА

[1]В изд. 1961: «восемь
сот», в изд. 1994: «восемьдесят». В оригинале: ὀκτακοσίων, «восемьсот». ИСПРАВЛЕНО.

Ромул
 

http://monarhs.info/rimskie-cari/romul.html
https://monarhs.info/wp-content/uplo...-260x272-1.jpg
https://monarhs.info/wp-content/uplo...olchica200.png
https://monarhs.info/wp-content/uplo...-260x205-1.jpg

1-й царь Древнего Рима
21 апреля 753 года до н.э.-5 июля 717 года до н.э.
Соправитель Тит Таций (750 до н.э.-745 до н.э.)
Преемник-Нума Помпилий
Место рождения-Альба Лонга
Место смерти-Рим
Вероисповедание-древнеримская религия
Место погребения-
Отец-Марс
Мать-Рея Сильвия
Род-
Жена-Герсилия
Дети
Прима
Авилия

Ромул — основатель и первый царь Древнеримского царства. По легенде он сын бога войны Марса и весталки. После рождения Рема и Ромула узурпатор Амулий приказал выбросить близнецов на погибель. Но братья выжили, их спасла волчица, а затем нашел и воспитал царский пастух Фаустул.

И Ромул и Рем вступались за несправедливо обиженных, и вокруг них охотно собирались самые разные люди, среди которых можно было встретить не только пастухов, но и бродяг и даже беглых рабов. Таким образом, у каждого из братьев оказалось по целому отряду. Жители Альба-Лонги под предводительством Ромула освободили Рема, свергли с престола и убили Амулия.

Затем близнецы решили основать свой город в месте спасения, и при выборе места постройки города Ромул в гневе убил Рема. Ромул, совершивший обряд основания города по всем требованиям религиозных представлений того времени, сделался его первым царем. И дал ему свое имя — Рим.

Ромул
26 марта 771 г. до н. э. — 5 июля 717 г. до н. э.
лат. Romulus

1-й царь Древнего Рима
21 апреля 753 г. до н. э. — 5 июля 717 г. до н. э.
Соправитель Тит Таций (750 г. до н. э. — 745 г. до н. э.)
Предшественник —
Преемник Нума Помпилий
Место рождения Альба-Лонга
Место смерти Рим
Вероисповедание древнеримская религия
Место погребения —
Отец Марс
Мать Рея Сильвия
Род —
Жена Герсилия
Дети Прима
Авилий

Ромул и Рем родились в Альба-Лонги, одном из древних латинских городов, недалеко от будущего местонахождения Рима.

Астролог Тарутий, по просьбе своего друга Варрона, предпринял попытку вычисления дат рождения Ромула и Рема и основания Рима астрологическими методами, сообщал Плутарх. Он решил, что братья были зачаты в день солнечного затмения 24 июня 772 г. до н. э. в 3-м часу после восхода и появились на свет 26 марта 771 г. до н. э., а Рим был основан 4 октября 754 г. до н. э.

В Альба-Лонге правили потомки Энея и в их числе два брата – Нумитор и Амулий, которые должны были наследовать престол. Амулий разделил все наследство на две части и предложил Нумитору на выбор – или корону, или привезенное из Трои золото. Тот взял корону. Владея богатством, которое давало ему больше влияния и возможностей, нежели те, которыми располагал брат, Амулий без труда лишил Нумитора власти.

Рея Сильвия, мать Ромула и Рема, была дочерью законного царя Альба-Лонги Нумитора, смещённого с престола его младшим братом Амулием. Дети Нумитора мешали честолюбивым замыслам Амулия, поэтому сын Нумитора пропал во время охоты, а Рею Сильвию Амулий заставил стать жрицей (весталкой), что обрекало её на 30-летнее безбрачие.

На четвёртый год служения к Рее Сильвии в священной роще явился Марс, от которого Рея Сильвия и родила двух сыновей. Лишь заступничество царской дочери Анто перед отцом спасло ее от казни, но преступницу держали взаперти, и никого к ней не допускали, чтобы она не разрешилась от бремени без ведома Амулия. Рождение двух мальчиков необыкновенной величины и красоты встревожило Амулия еще сильнее, и он приказал своему слуге взять их и бросить где-нибудь подальше.

Слуга положил новорожденных в корыто и спустился к реке Тибр, чтобы бросить их в воду, но, увидев, как стремительно и бурливо течение, не решился приблизиться и, оставив свою ношу у края обрыва, ушел. Между тем река разлилась, половодье подхватило лохань и бережно вынесло на тихое и ровное место, которое ныне зовут Кермал, а в старину называли Герман – видимо, потому, что «братья» по-латыни «германы» [germanus].

Корыто с детьми прибило к берегу у подошвы Палатинского холма, где их вскормила волчица, а заботы матери заменили прилетевшие дятел и чибис. Все эти животные стали священными в Риме.

Затем братьев подобрал царский пастух Фаустул. Жена его, Акка Ларенция, недавно потерявшая своего ребёнка, стала заботиться о близнецах.

Их перевезли в Габии и там выучили грамоте и всему остальному, что полагается знать людям благородного происхождения. Детям дали имена Ромула и Рема – от слова, обозначающего сосок, так как впервые их увидели сосавшими волчицу. С первых лет жизни мальчики отличались благородной осанкой, высоким ростом и красотой, когда же они стали постарше, оба были отважны, мужественны, умели твердо глядеть в глаза опасности. Они вели жизнь, приличествующую свободным людям, считая, однако, что свобода – это не праздность, не безделье, а гимнастические упражнения, охота, состязания в беге, борьба с разбойниками, ловля воров, защита обиженных. Все это принесло им добрую славу.

Однажды пастухи Амулия повздорили с пастухами Нумитора и угнали их стада. Ромул и Рем, не стерпев, избили и рассеяли обидчиков и, в свою очередь, завладели большой добычей. Гнев Нумитора их не волновал, и они начали собирать вокруг себя и принимать в товарищи множество неимущих и рабов, внушая им дерзкие и мятежные мысли.

Однажды пастухи Нумитора взяли в плен Рема и доставили в Альбу Лонгу. И его дед, и царь подозревали о его истинной личности. Фаустул, узнав, что Рем схвачен и выдан Нумитору, просил Ромула выручить брата и тогда впервые поведал ему все, что знал о его рождении. Рем поднимал мятеж в самом городе, а Ромул с немалыми силами подходил извне, Амулий был захвачен врагами и убит.

После смерти Амулия в Альбе-Лонге Ромул и Рем не захотели ни жить в городе, не правя им, ни править, пока жив дед, и, вручили верховную власть ему, а сами решили поселиться отдельно и основать город там, где они были вскормлены. Братья стояли перед выбором: либо распустить беглых рабов, во множестве собравшихся вокруг них и тем самым потерять все свое могущество, либо основать вместе с ними новое поселение.

«Жители Альбы не желали ни смешиваться с беглыми рабами, ни предоставлять им права гражданства», поэтому Ромулу и Рему пришлось вместе со своими людьми уйти из города, чтобы основать собственный. Они отправились к Тибру искать место для основания новой колонии.

Рем выбрал, по разным источникам, не то низменность между Палатинским и Капитолийским холмами, не то Авентинский холм, но Ромул настаивал на том, чтобы основать город на Палатинском холме.

Чтобы разрешить спор, братья сели подальше друг от друга и стали ждать знака свыше. Рем увидел шесть летящих коршунов, а Ромул — чуть позже — двенадцать (позднее это число толковали как двенадцать веков могущества Рима). Ромул солгал — лишь когда Рем подошел, тогда только перед глазами Ромула появились двенадцать коршунов.

Раскрыв обман, Рем был в негодовании и, когда Ромул стал копать ров (священную борозду — померий), чтобы окружить стены будущего города, Рем то издевался над этой работой, а то и портил ее. Кончилось тем, что он перескочил через ров и тут же пал мертвым; одни говорят, что удар ему нанес сам Ромул, другие – что Целер, один из друзей Ромула. В стычке пали также Фаустул и его брат Плистин, вместе с ним воспитывавший Ромула. Целер бежал в Этрурию, и с той поры римляне называют «келером» [celer] каждого проворного и легкого на ногу человека.

Ромул основал город, которому дал своё имя (лат. Roma), и стал его царём. Датой основания города считают 21 апреля 753 г. до н. э., когда вокруг Палатинского холма плугом была проведена борозда, обозначившая границу города.

По средневековой легенде, сыном Рема — Сением был основан город Сиена.

Ромул заботился об увеличении населения города. С этой целью он предоставил пришельцам права, свободы и гражданство наравне с первыми поселенцами. Для них он отвёл земли Капитолийского холма. Благодаря этому в город начали стекаться беглые рабы, изгнанники и просто искатели приключений из других городов и стран. Едва только поднялись первые здания нового города, граждане немедленно учредили священное убежище для беглецов и нарекли его именем бога Асила, в этом убежище они укрывали всех подряд, не выдавая ни раба его господину, ни должника заимодавцу, ни убийцу властям, и говорили, что всем обеспечивают неприкосновенность, повинуясь изречению пифийского оракула. Поэтому город быстро разросся, хотя поначалу насчитывал не больше тысячи домов.

Соседние народы справедливо считали постыдным для себя вступление в родственные союзы с толпой бродяг, как они называли в то время римлян. Поэтому в Риме не хватало женского населения, и тогда в третий год своего царствования Ромул придумал уловку — 21 августа он устроил торжественный праздник — консуалии (праздник в честь бога Конса), с играми, борьбой и разного рода гимнастическими и кавалерийскими упражнениями. Ромул распустил слух, будто на территории Рима найден алтарь, выстроенный неизвестному богу. Его назвали Консом — богом света (отсюда и консул — советник, и консилиум — совет). В честь этой находки был объявлен праздник с играми.

На праздник, ничего не подозревая, съехались многие соседи римлян, в том числе сабиняне. В минуту, когда зрители и, в особенности, зрительницы были увлечены ходом игры, по условному знаку Ромула (он снял с себя плащ и взмахнул им) римляне набросились на сабинских девушек: каждый хватал первую попавшуюся и нес, кричащую и отбивающуюся, к себе в хижину. Началось смятение, гости разбежались. Сам Ромул взял себе в жёны сабинянку Герсилию.

Сабиняне пытались договориться о возвращении похищенных сабинянок, но Ромул отказался это сделать. Он предложил сабинянам переселиться к нему в Рим. Тогда негодующие соседи римлян стали готовиться к походу на город.

Войску Ромула удалось отбить нападение и взять города Ценин и Крустумерий. Римляне легко разбили латинян, напавших на Рим, однако примерно через год сабиняне под началом царя Тита Тация захватили Капитолий.

Военная слава Ромула привлекла в город новых поселенцев — этрусков, которые заселили Эсквилинский холм.

Сабиняне, оправившиеся от тяжёлой утраты, под предводительством своего царя Тация пошли походом на Рим и, несмотря на героизм защитников города, почти сумели его взять. Но в самый разгар битвы на поле боя появились сабинянки: держа младенцев на руках, они заклинали, с одной стороны, своих отцов и братьев, с другой — мужей прекратить кровопролитие. Сабиняне и римляне заключили мир. Они решили называться квиритами (копьеносными мужами) и жить вместе под властью Тация и Ромула. Сабиняне заселили Капитолийский и соседний с ним Квиринальский холм.

Шесть лет Таций и Ромул правили вместе. Они совершили несколько удачных походов, в том числе — в альбанскую колонию Камерию, но в городе Лавиниум Тит Таций был убит в результате кровной мести за оскорбление, нанесённое лаврентским послам родственниками Тита. Таций был убит, когда он пошел один, чтобы убедить желавших мести лаврентцев отказаться от мести и простить. Когда они обнаружили, что он не привел к нему людей, как это делали сенат и Ромул, сердитая толпа побила его камнями до смерти.

Ромул не наказал убийц, что давало основание подозревать, что заказчиком убийства был именно он. Так он стал единовластным царём объединённых народов.

По мнению Орозия, Таций был убит Ромулом вскоре после того, как предложил ему царствовать совместно. Реальность существования и правления Тита Тация не доказана.

Ромул воевал с многочисленными соседями, нападал на их города и деревни и подчинял своей власти.

Ромулу приписывается создание сената, состоявшего в то время из 100 «отцов». Он же установил знаки отличия верховной власти, учредил должность ликторов, разделил народ на 30 курий, по именам сабинских женщин, учредил три трибы: Рамны (латиняне), Тиции (сабиняне) и Луцеры (этруски). Ему же приписывается разделение римлян на патрициев и плебеев.

Ромул поставил над каждой трибой наиболее выдающихся из людей в качестве предводителя. Затем, поделив вновь каждую трибу на 10 и назвав их куриями, он назначил и над ними предводителей, равных между собой и самых храбрых. Те, кто стоял во главе триб, назывались трибунами, стоящие же во главе курий — курионами. Курии Ромул поделил на декады, возглавляемые декурионом. Ромул разделил землю Рима на 30 равных клеров (участков по жребию) и назначил каждой курии клер.

Ромул отделил знатных по роду и прославленных доблестью и богатством в те времена людей, у которых уже были дети, от безвестных, бедных и неудачливых. Людей незавидной судьбы он назвал плебеями, а людей лучшей доли — «отцами» (их потомков стали называть патрициями). На «отцов» было возложено руководство Римом. Граждане, которые участия в общественных делах не принимали, назывались сельчанами.

Ромул определил на уровне законодательства, что надлежит делать каждым из них: патрициям — быть жрецами, управлять и судить, вместе с ним заниматься государственными делами; плебеев Ромул решил освободить от всего этого и назначил им занятия земледелием, скотоводством и прибыльными ремёслами.

Ромул счёл целесообразным поручить плебеев патрициям, каждому из них предоставив выбор, кому из народа он пожелает стать патроном. Ромул назвал защиту бедных и низших патронатом, таким образом, установив между ними человеколюбивые и гражданственные связи.

Ромул учредил институт сенаторов, с которыми намеревался управлять государством, набрав 100 человек из патрициев. Он назначил одного, который должен был руководить государством, когда сам он поведёт войско за его пределы. Каждой из трёх триб он предписал выбрать трёх человек, бывших наиболее разумными благодаря своему возрасту и наиболее знаменитыми по происхождению. После же этим девяти он приказал из каждой курии назначить трёх самых достойных из патрициев. Затем, добавив к первым девяти, выдвинутым трибами ещё 90, которых заранее избрали курии, и, назначив из них предводителя, которого он сам наметил, Ромул дополнил число сенаторов до 100.

Чем больше Ромул правил Римом, тем деспотичнее он становился: на первоначальном этапе он делил власть с группой старых соратников — патрициев, впоследствии он просто отдавал сенаторам приказания, как пишет Плутарх, «не справляясь с мнением и желанием сенаторов — вот тут он, по-видимому, оскорбил и унизил их до последней степени! И поэтому когда вскоре он внезапно исчез, подозрения и наветы пали на сенат… Некоторые предполагали, что сенаторы набросились на него в храме Вулкана, убили и, рассекши тело, вынесли по частям, пряча ношу за пазухой».

Патриции попытались пресечь эти слухи — «первые граждане запретили углубляться в розыски и проявлять чрезмерное любопытство, но приказали всем чтить Ромула и поклоняться ему, ибо он-де вознесен к богам и отныне будет для римлян благосклонным богом, как прежде был добрым царем. Большинство поверило этому и радостно разошлось, с надеждою творя молитвы, — большинство, но не все: иные, придирчиво и пристрастно исследуя дело, не давали патрициям покоя и обвиняли их в том, что они, убив царя собственными руками, морочат народ глупыми баснями».

Тогда один из самых знатных и уважаемых патрициев, верный и близкий друг Ромула, переселившийся в Рим из Альбы-Лонги, по имени Юлий Прокул поклялся перед народом, что он лично встретил Ромула после исчезновения, и Ромул заявил ему, что он вознёсся на небеса и теперь он будет божеством по имени Квирин, милостивым к римлянам. Народ в эту сказку почему-то поверил, и перестал задавать патрициям неудобные вопросы о том, куда они девали Ромула.

Смерть Ромула описывается римской мифологией как сверхъестественное исчезновение. Ромул исчез из среды людей в возрасте пятидесяти четырех лет, на тридцать восьмом году своего царствования. Но, скорее всего, он был просто убит.

Считают, что Ромул вознёсся на небо 5 июля 717 г. до н. э. После смерти Ромул был отождествлён с сабинским богом Квирином, который считался мирным образом Марса.

После Ромула царём Рима стал Нума Помпилий.

Ромул, сын Марса, основатель Рима и первый царь
 

https://drevniebogi.ru/romul-syin-ma...-pervyiy-tsar/

22 февраля 2014 •

Ромул, лат. — сын бога войны Марса и весталки Реи Сильвии, сооснователь Рима и первый римский царь.

По отцу Ромул был прямым потомком одного из самых могучих богов, по матери — потомком Аскания или Юла, сына предводителя троянских поселенцев в Италии — Энея. После падения Трои роду Энея было предназначено править всем троянским народом и (в расширительном истолковании этого пророчества) даже всем миром. К тому же Асканий-Юл тоже мог похвастать божественным происхождением: его отец Эней был сыном богини Венеры (Афродиты), а прадед Дардан — даже сыном верховного бога Зевса. Таким образом, Ромул обладал всеми генеалогическими предпосылками, чтобы стать одной из главных фигур римских мифов и преданий.

Однако, несмотря на столь высокое происхождение, Ромул вырос не в царском дворце, а среди пастухов. А мог и вообще не вырасти, так как двоюродный дедушка Амулий хотел утопить и Ромула, и его брата-близнеца Рема сразу после их рождения. Но боги не допустили смерти невинных младенцев по очень серьезной причине: если Риму было суждено править миром, то, естественно, его нужно было сначала основать, а для этого обязательно нужно было оставить в живых будущих основателей Рима.
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...mus_.wolf_.jpg
Romulus.Remus.Wolf

Легенда о рождении и спасении Ромула и Рема — одна из самых известных в античном мире. Двенадцатым преемником Аскания-Юла, основателя города Альба-Лонги, был царь Прок, у которого было два сына: старший Нумитор и младший Амулий. После смерти Прока на его трон по праву взошел Нумитор, но вскоре Амулий лишил его власти и изгнал, убил всех его сыновей, а его дочь Рею Сильвию сделал весталкой (жрицей богини Весты), а весталки, как известно, должны были давать обеты девственности. Обеты обетами, но Рея Сильвия не устояла перед богом войны Марсом и родила от него близнецов: Ромула и Рема. Узнав об этом, Амулий велел бросить Рею Сильвию в реку Тибр. Та же судьба ждала и ее детей. Слуги положили младенцев в корзину и отнесли к Тибру. Но река вышла из берегов, поэтому они просто поставили корзину на воду и, вернувшись, сказали Амулию, что его приказ выполнен. Однако Рея Сильвия не погибла: речной бог Тиберин не дал ей утонуть и взял ее себе в жены. Не погибли и ее сыновья, так как вода вскоре спала и корзина очутилась на суше.

Плач голодных младенцев привлек к ним внимание волчицы, которая пришла к Тибру напиться воды, и она унесла их в свое логово на холме Палатин. Там она поила их своим молоком, согревала теплом своего тела, а дятел, священная птица бога Марса, приносил им мясную пищу. Однажды пастух стад Амулия, Фаустул, увидел волчицу с двумя мальчиками. Дождавшись ухода волчицы, он отнес мальчиков к себе домой и дал им имена Ромул и Рема. Фаустул и его жена Акка Ларенция, у которых было двенадцать сыновей, вырастили Ромула и Рема в статных, крепких юношей, привычных к суровой пастушеской жизни и умевших постоять за себя. Но однажды во время стычки с пастухами бывшего царя Нумитора, пасшими скот на соседнем холме Авентин, Ромул и Рем были побеждены и приведены к Нумитору. Нумитор признал в них своих внуков и без большого труда уговорил их отомстить Амулию. Собрав большой отряд своих друзей с Палатина, Ромул и Рем ворвались в Альба-Лонгу, убили Амулия и вернули власть Нумитору.

Узнав о своем царском происхождении, Ромул и Рем захотели стать царями, но в то же время они не собирались лишать деда власти или ждать его смерти. Поэтому решили заложить на холме Палатин новый город, еще больший, чем Альба-Лонга. Однако между ними сразу же разгорелся спор о том, чье имя получит будущий город. Наконец было принято решение положиться на волю богов, которая, как принято было считать, особенно надежно угадывается по полетам птиц. Ромул остался на Палатине, чтобы наблюдать за небом, а Рем отправился на Авентин с той же целью. Едва придя на место, он тут же увидел в небе шесть коршунов, сообщил об этом прорицателям и потребовал, чтобы его объявили победителем. Однако не успели прорицатели объявить свое решение, как Ромул увидел двенадцать коршунов. Так как условия не были точно оговорены, спор возобновился с новой силой: Рем ссылался на то, что первым получил знамение, Ромул — на вдвое большее число птиц. Спор между братьями и их приверженцами перешел в ссору, ссора — в драку, в которой был убит Рем. Согласно другой версии, более распространенной, Рем погиб позже, когда вздумал в насмешку перепрыгнуть через городскую стену, возведенную Ромулом. В ответ разгневанный Ромул убил его со словами, которые должны были стать проклятием для всех будущих врагов Рима: «Так да погибнет каждый, кто перепрыгнет через мои стены!» Так или иначе, но город получил имя Рим (Рома) в честь Ромула, который и стал первым его царем.
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...ma-zhenami.jpg
Ромул обеспечил жителей Рима женами

Первыми жителями города стали бывшие друзья Ромула, вместе с которыми он пас скот на Палатине, затем к ним стеклось множество молодых людей из ближайших и более отдаленных поселений Альбы и Латия (в основном это были беглецы, как свободные, так и рабы). Поскольку без женщин Рим мог стать только крепостью, но никак не городом, Ромул разослал по окрестным городам послов с просьбой разрешить жителям Рима подыскать себе невест в этих городах. Получив повсюду отказ, Ромул прибегнул к хитрости. Он устроил праздничные игры в честь бога хлебных запасов Конса (консуалии) и пригласил на них всю округу. На праздник явилось множество гостей, особенно соседних сабинян со своими женами и дочерями. По данному знаку римские юноши бросились к сабинским девушкам и похитили их, после чего в срочном порядке сыграли свадьбы (сам Ромул женился на сабинянке Герсилии) и позаботились о том, чтобы Рим не остался без потомства.

Само собой, сабиняне не смирились с похищением своих девушек, и их царь Тит Таций объявил Ромулу войну. Однако во время массового медового месяца жены были привлекательнее для римлян, чем воинские подвиги, и они укрылись под защиту городских стен. Воспользовавшись предательством Тарпеи, сабиняне про*никли в римский Акрополь, и Ромулу и его соратникам пришлось бежать из города. Когда на другой день он попытался отбить его, сабинянки бросились в гущу сражения и примирили своих отцов и братьев со своими мужьями. После заключения мира римляне и сабиняне объединились в один народ. Ромул и Тит Таций стали совместно править государством из Рима, ставшего его центром; после смерти Тация Ромул снова стал править единолично. Он дал Риму законы и могучие укрепления, войску — организацию, населению — землю и этим заложил фундамент будущего величия и славы римского государства.

О смерти Ромула сохранились две версии, одну из них смело можно назвать аристократической, другую — плебейской. Согласно первой, Ромул был заживо вознесен на небо в огненной колеснице Марса во время традиционного смотра войск у Капрейских болот (на Марсовом поле у Тибра) 17 февраля; год неизвестен. Согласно второй версии, Ромула убили патриции за то, что он пытался ограничить их власть, и римляне торжественно похоронили его на Форуме. Обе версии единодушны в том, что после смерти Ромул стал богом и принял имя Квирина. Под этим именем Ромул охранял город, который он основал, и населявший его народ — до тех пор, пока римляне не перестали почитать Ромула как своего бога.
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...sabinyanki.jpg
сабинянки

Согласно римской исторической традиции, которая охватывает, конечно же, и легенды, и предания, Ромул заложил Рим где-то в середине 8 в. до н. э.; в 1 в. до н. э. римляне приняли расчеты ученого-энциклопедиста М. Т. Варрона, согласно которым Рим был заложен 21 апреля третьего года шестой олимпиады. Исходя из этого, историк Дионисий Эксигий вычислил в 6 в. н. э., что Рим был основан в 753 г. до н. э.

После Ромула в Риме сменилось шесть царей: Нума Помпилий, Тулл Гостилий, Анк Марций, Тарквиний Приск (Древний), Сервий Туллий и Тарквиний Суперб (Гордый), которого в 510 г. до н. э. римский народ низложил и изгнал из Рима. Многие современные исследователи считают этих царей историческими личностями, хотя их образы и окутаны дымкой мифов. Однако в целом история римских царей (и ранней Республики) остается легендарной, а Ромул — мифической личностью. Любопытно, что именем Ромула история античного Рима не только начинается, но и заканчивается. Последний римский император сочетал в своем имени имя первого легендарного римского царя и первого исторического римского императора. Звали его Ромул Августул (т. е. дословно — «Ромул Императорчик, или Императришка» — так его прозвали за несамостоятельность и короткий срок правления). Его лишил власти предводитель восставших германских наемников из племени скиров Одоакр в 476 г. н. э. Этот год падения Западной Римской империи формально считается водоразделом древних веков и средневековья.

Что касается основания Рима Ромулом и Ремом, то, по-видимому, Рим вообще не был «основан». Скорее всего, он возник в результате слияния латинских поселений, жители которых со временем подчинили себе сабинские и другие поселения на территории нынешнего Рима. Судя по археологическим находкам, древнейшее поселение на земле Рима можно датировать примерно 10 в. до н. э. Следы его были найдены на холме Палатин — это согласуется с данными мифологии и римской традиции. Имя «Рим» (на латыни и на италийском — «Рома»), очевидно, этрусского происхождения, а из него, наверное, выведено имя Ромул.

Предания об основании Рима обрабатывали в древние века Квинт Энний в «Анналах» (3—2 вв. до н. э.), Тит Ливий в «Истории» (1 в. до н. э.), Овидий в «Метаморфозах» и «Фастах», у греков — Полибий, Дионисий Галикарнасский и Плутарх.
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...hram-zevsa.jpg
Ромул, победитель Акрона приносит богатые дары в храм Зевса

Широко известна бронзовая скульптурная группа «Капитолийская волчица»: статуя самой волчицы — этрусская работа начала 5 в. до н. э., а в 15 в. Поллайоло выполнил фигурки Ромула и Рема, дополнившие эту скульптуру. «Ромул и Рем с волчицей и пастухами» изображены на рельефном алтаре 125 г. н. э., найденном и хранящемся в Остии. Из живописных изображений нужно отметить цикл фресок «Основание Рима» д’Арпииа (начало 15 в.), картины «Ромул и Рем с волчицей» Рубенса (1607—1608), «Ромул после победы над Акроном» Энгра (1812). Похищение сабинянок и последовавшие за этим события — тема картин «Похищение сабинянок» и «Примирение римлян с саби*нянами» Рубенса (1632—1640), «Похищение сабинянок» Пуссена (1635), большого полотна «Сабинянки, останавливающие сражение между римлянами и сабинянами» Давида (1799), «Похищение сабинянок» Пикассо (1962, Национальная галерея в Праге); из статуй назовем «Похищение сабинянки» Джамболоньи (1559).

Ромул и Рем — главные герои опер Кавалли (1645) и Берка (1829).

Так называемая «гробница Ромула» в северо-западной части Форума, обнаруженная при раскопках в 1899 г., удивительно близка к ее описаниям у древних авторов, но в лучшем случае представляет собой только кенотаф (т. е. пустую, символическую могилу). Храм Ромула в юго-восточной части Форума, построенный в 4 в. н. э., назван так не в честь мифического основателя Рима, а в честь сына императора Максенция. А так называемая «хижина Ромула» (или «хижина Фаустула») на холме Палатин, которая была бы тесноватой для шестнадцати человек даже в эпоху основания Рима, — не более чем приманка для туристов, так же как и волчица, которую содержит на Капитолии римский сенат в память о чудесном спасении Ромула и Рема.

Рома, лат. (’’Рим”) — богиня города Рима и его персонификация
 

https://drevniebogi.ru/roma-lat-rim-...sonifikatsiya/

27 сентября 2014
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...-tsar-rima.jpg
Римляне всегда гордились своим городом, но при Республике даже во времена величайшей славы города они не считали его божеством и не персонифицировали (не воплощали) его в виде богини. Этой почести город удостоился только во времена Империи, причем произошло это сначала в восточных провинциях и лишь затем в самом Риме.
https://c.radikal.ru/c27/2104/9f/8d49a9104063.jpg
фонтан богиня рима
Храмы и алтари посвящались Роме (Риму), как правило, вместе с каким-нибудь другим божеством или с обожествленным императором. Например, храмы Ромы и Августа имелись в Остии и Таррацине, на афинском Акрополе, в малоазийской Анкире (Анкаре), алтарь Ромы и Августа — в нынешнем Лионе и т. д. В Риме храм Венеры и Ромы был возведен по распоряжению императора Адриана, который лично освятил его 21 апреля (в годовщину основания Рима) 121 г. н. э. Это крупнейшее храмовое сооружение античного Рима имело два входа: в храм Венеры поднимались по лестнице со стороны Колизея, в храм Ромы — со стороны Форума. Развалины этого храма относятся к главным достопримечательностям, оставшимся от Древнего Рима. В развалинах храма Ромы и Августа до сих пор стоит культовая статуя Ромы сохранилось довольно много изображений этой богини, причем в художественном отношении наиболее ценными считаются рельефы: ’’Торжествующая Рома” (2—3 вв. н. э.), ”Р.” на триумфальной арке Тита (кон. 1 в. н. э.).

Беллона, богиня войны, сестра бога Марса
 

https://drevniebogi.ru/bellona-bogin...ra-boga-marsa/

24 августа 2013
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...bellona_ma.jpg
Беллона (Дуэллона), лат. (от bellum — «война») — римская богиня войны, сестра Марса.

В мифологии и культе играла лишь второстепенную роль, оттесненная богом войны и хранителем Рима Марсом. В ее храме сенат принимал иноземных послов и победоносных полководцев, добивавшихся триумфа, т.е. торжественного вступления в Рим полководца после успешного завершения войны.
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...aRembrandt.jpg
Фрагмент знаменитой картины «Беллона» (1633). Рембрандт. Нью-Йорк, Метрополитен-музей.

Культ другой Беллоны, «азийской», которую звали также Ма, проник в Рим в конце республиканской эпохи из малоазийской Каппадокии и имел оргиастический характер: например, жрецы Беллоны, «беллонарии», во время ритуальных шествий кололи себя ножами, посвящая богине свою кровь; поэтому государство лишь терпело этот культ, но запрещало римским гражданам участвовать в нем.
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...f797a4d562.jpg
Скульптура «Янус и Беллона» (где-то).

Остатки римского храма Беллоны археологам удалось обнаружить лишь в конце 1967 г. поблизости от театра Марцелла. Античных изображений Беллоны до нас дошло очень мало, и то не бесспорных. Из немногочисленных работ нового времени упомянем «Беллону» Родена и картину Рембрандта «Саския в одеянии Б.» (1633).

В переносном смысле «дети Беллоны» — воины, солдаты: «Питомец пламенный Беллоны…» — А. С. Пушкин, «Орлову» (1819).
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...a75d0bd5ba.jpg
Статуя Беллоны на Шефском корпусе казарм Кавалергардского полка, Шпалерная улица в Санкт-Петербурге (1800-1806). Архитектор Л.Руска. Фото: Валерий Глотов.

Беллона
 

http://world-of-legends.su/roman/roman_gods/id1391

Беллона – в римской мифологии богиня круга Марса. Также считалась матерью (иногда сестрой, кормилицей) бога войны и богиней подземного мира. Также считалась матерью (варианты: дочь, супруга, кормилица) Марса. Изображалась с мечом или бичом, с факелом, в длинном одеянии, часто в центре битвы, на колеснице. Атрибут: двойная секира.
http://world-of-legends.su/images/legends/Bellona.jpg
В 458 г. до н. э. в Риме на Марсовом поле ей был посвящён храм, перед которым стояла «колонна войны» — символическая граница Рима, откуда в знак объявления войны в сторону врага бросали копье. Эту церемонию совершал фециал — жрец богини. У задней части храма сенат принимал иностранных послов, а также полководцев, которые возвращались из походов победителями и ожидали триумфа.

Особенно культ Беллоны одновременно с другими восточными культами распространился в Римской империи в 3 в. н.э. Жрецы богини (беллонарии) носили черное одеяние и колпаки, имели в качестве атрибутов двойные секиры.

Беллона отождествлялась с греческой богиней Энио

Беллона (мифология)
 

https://ru.wikipedia.org/wiki/Беллона_(мифология)

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

https://upload.wikimedia.org/wikiped...a_p1070045.jpg
«Беллона». Скульптура Родена
Мифология Древний Рим
Тип богиня
Толкование имени bellum - война
Пол женский
Занятие богиня войны, подземного мира и защиты Родины
Отец Юпитер
Мать Юнона
Супруг Марс
Дети Марс
https://upload.wikimedia.org/wikiped...aRembrandt.jpg
Белонна. Рембрандт
Белло́на (лат. Bellona) — древнеримская богиня войны, входила в свиту Марса, богиня защиты Родины, богиня подземного мира. Имеет древнесабинское происхождение.

Её имя произошло от bellum или duellum — «война». Также считалась матерью (варианты: дочь, супруга, кормилица) Марса. Изображалась с мечом или бичом, с факелом, в длинном одеянии, часто в центре битвы, на колеснице. Атрибут: двойная секира.

В 458 г. до н. э. в Риме на Марсовом поле ей был посвящён храм, перед которым стояла «колонна войны» — символическая граница Рима, откуда в знак объявления войны в сторону врага бросали копье. Эту церемонию совершал фециал — жрец богини. У задней части храма сенат принимал иностранных послов, а также полководцев, которые возвращались из походов победителями и ожидали триумфа.

В I в. до н. э. при Сулле из Каппадокии в Рим была привезена статуя каппадокийской (малоазийской) богини Ма, культ Беллоны слился с её культом и стал в высшей степени оргаистическим и жестоким. В связи с этим римским гражданам участие в нём было запрещено. Служители Беллоны вербовались из чужеземцев.

Особенно культ Беллоны-Ма одновременно с другими восточными культами распространился в Римской империи в III в. н. э. Жрецы богини (лат. Bellonarii — беллонарии) носили чёрное одеяние и колпаки, имели в качестве атрибутов двойные секиры, доводили себя до исступления в её честь, они наносили друг другу побои и раны, принося таким образом богине человеческую кровь, причём они предсказывали будущее. Их называли фанатиками (лат. fanatici — неистовые).

Беллона отождествлялась с греческой богиней Энио.

В честь Беллоны назван астероид (28) Беллона, открытый 1 марта 1854 года. Название символизировало начало Крымской войны.

Литература

Мифы народов мира, под ред. С. А. Токарева, М., Российская энциклопедия, 1994, с.167

Веста, богиня домашнего очага и охранительница семьи и всего Римского государства
 

https://drevniebogi.ru/vesta-boginya...o-gosudarstva/

29 августа 2013 •

Веста, лат., греч. Гестия — римская богиня домашнего очага и его огня.

Поскольку очаг был местом, вокруг которого собиралась вся семья, римляне считали Весту (так же, как греки Гестию) охранительницей семьи, а в более широком смысле — и Рима, и всего Римского государства. Ее алтарем был очаг, у которого ее почитали вместе с Пенатами и Ларами, а ее олицетворением — пылающий огонь. В качестве покровительницы Рима и всего государства она имела особый храм на Форуме, чьи округлые очертания в плане напоминали очаг. Внутри этого храма находился «государственный очаг», вечный огонь в нем поддерживали шесть жриц Весты (весталок), которые должны были сохранять девственность все 30 лет своего служения. В святилище храма Весты хранились священные государственные символы, в том числе палладий, который якобы вынес Эней из горящей Трои. Статуи Весты в нем не было — ее заменял огонь, так же как и в семейном очаге. Мужчинам вход в этот храм был запрещен. Исключение делалось лишь для верховного жреца, но и он, как правило, не пользовался этим правом.

Главный общественный праздник в честь Весты — весталии — происходил в Риме 9 июня. На нем Весте воздавали почести также как дарительнице хлеба; поэтому со временем она стала покровительницей пекарей. При вступлении в должность консулы, а затем и цари приносили ей жертвы в древнем храме в Лавинии, который, по преданию, построил Эней, чтобы хранить в нем огонь, принесенный из Трои.

По иронии судьбы храм Весты на Форуме несколько раз становился жертвой пожара; в последний раз он был восстановлен по приказу императора Септимия Севера после 193 г. н. э. Если сейчас он и выглядит лучше сохранившимся, чем окрестные здания, то это потому, что в 1925—1930 гг. обнаруженные развалины храма были частично реконструированы. Так называемый храм Весты на Форуме Боариум в действительности не имеет с Вестой ничего общего — просто его округлые очертания в плане похожи на храм Весты на Форуме. Он был построен в 1 в. до н. э., какому богу был посвящен — неизвестно. Однако наряду с соседствующим храмом, так называемой Фортуны Вирилис (который, по-видимому, первоначально был посвящен богу гаваней и портов Портуну), это один из лучше всех сохранившихся античных храмов в Риме.

Также, (4) Веста (лат. Vesta) — один из крупнейших астероидов в главном астероидном поясе.
https://drevniebogi.ru/wp-content/up...3aa53cebcb.jpg
астероид Веста

Среди астероидов занимает первое место по массе и второе по размеру после Паллады. До того, как Церера была признана карликовой планетой, по размеру Веста считалась третьим астероидом после неё и Паллады, а по массе была второй, уступая только Церере. Это также самый яркий астероид из всех и единственный, который можно без усилий наблюдать невооружённым взглядом. Веста была открыта 29 марта 1807 года Генрихом Вильгельмом Ольберсом и по предложению Карла Гаусса получила имя древнеримской богини дома и домашнего очага Весты.

Богиня Веста
 

http://rushist.com/index.php/mifolog...-boginya-vesta

Римская богиня Веста (у греков – Гестия) есть олицетворение домашнего очага, на котором всегда горит священный небесный огонь, поддерживаемый всеми членами семьи. Этот очаг есть центр семейной жизни: семья, собираясь вокруг него, укрепляла свои узы. И вместе с тем это место, куда она ставила своих домашних богов – ларов и пенатов. Тут, вокруг священного очага, вдали от суетной и шумной общественной жизни, семья находила мир и покой; тут должны были существовать только согласие, любовь и чистые, целомудренные нравы. И все это могла даровать Веста, и она же должна была охранять семейный очаг от всего дурного.
http://rushist.com/images/mythology-2/hestia.jpg
Богиня Гестия (Веста)

Веста была старшей дочерью Сатурна и Реи. Проглоченная отцом, она только впоследствии увидала свет, когда Сатурна принудили вернуть проглоченных детей. Аполлон и Меркурий, два могучих бога, искали брачного союза с ней, но она поклялась головой Юпитера сохранить вечную девственность и сдержала свою клятву. За это Юпитер даровал ей то преимущество, что на всех семейных очагах приносили ей первой жертвы и почитали ее в храмах всех богов. Она является для смертных самой священной из богинь.

В древности очаг был символом семейной жизни, счастье которой основывалось на целомудрии и чистоте жены. Веста, как охранительница семьи, причислялась и почти отождествлялась с домашними богами и предками – покровителями живых членов семьи, и ее место всегда посреди дома. Она, подобно скромной девственнице, удаляется от шумной жизни, почти не принимает в ней участия; вот почему у нее нет особенной легенды или мифа и почти не существует ее изображений. Впоследствии ей воздвигались алтари посреди города как охранительнице города и всех общественных союзов. Когда члены общества покидали родной город, чтобы поселиться в другом месте или основать другой город, они увозили с собою огонь, взятый на алтаре Весты, чтобы зажечь его на новом очаге.

Общественное здание Пританеум находился посреди города и считался храмом Гестии-Весты: там на алтаре девственницы поддерживали вечный огонь, а городские правители приносили ей там каждый день жертвы – вино, хлеб, плоды и прочее. Там же, в Пританеуме, у очага Весты, принимались чужестранные послы и устраивались для них пиры. У этой богини поэтому было мало отдельных храмов; в Дельфах, городе, считавшемся центром вселенной, находился храм Весты, и он считался религиозным центром для всего греческого народа. Но главным очагом, центром как для богов, так и для людей, был очаг Весты на Олимпе, на котором горел небесный огонь.

В храмах этой богини не было ее изображений; она олицетворялась пламенем, всегда поддерживаемым на ее алтаре: «У нее, – говорит Овидий, – так же, как у пламени, нет ни тела, ни образа, ни изображения». Но, несмотря на слова Овидия, изображения существовали, хотя в очень ограниченном количестве.

Плиний упоминает о статуе Весты, изваянной Скопасом, которая очень славилась в древности. Существует также античная статуя неизвестного художника, изображающая Весту, одетую в длинную тунику, прихваченную поясом; на ней накинут длинный плащ, на голове покрывало, а в руке светильник – символ вечного огня. Сохранилось несколько ламп, посвященных Весте; они часто украшены ослиной головой. Это животное фигурировало также на некоторых праздниках, учрежденных в честь этой богини. Этим напоминали об услуге, оказанной ей ослом Силена. Однажды Приап, веселый полубог полей, увидав спящую Весту и думая, что его никто не видит, подкрался к ней, желая ее поцеловать. Но осел Силена, находившийся невдалеке, возмутился тем, что Приап собирается нанести оскорбление такой уважаемой богине, принялся так громко кричать, что все жители Олимпа проснулись, и дерзкий полубог должен был отказаться от своего намерения.

Хотя Веста находится повсюду, но она чаще всего – среди семьи у очага; поэтому свадебный обряд происходил не в храме, а у очага. Свадебная церемония в древности состояла из трех обрядов, и все они исполнялись у очага. Первый обряд заключался в том, что жених являлся в дом невесты, отец ее собирал всех членов семьи вокруг очага, приносил жертву Весте и объявлял дочери, что он позволяет ей отказаться от ее предков и покинуть домашний очаг, чтобы идти разделить жилище ее супруга. Тогда приступали ко второму обряду: молодую девицу, одетую в белые одежды, с длинным покрывалом на голове и увенчанную цветами, отводили в дом ее супруга. Там у порога пелись религиозные гимны, и разыгрывалась очень интересная церемония похищения невесты. Молодая девушка не должна была сама входить в дом, она становилась среди провожавших женщин ее семьи, как бы прося их защиты, и те делали вид, что действительно защищают ее, но супруг после подобия борьбы уносил в дом девушку на руках, стараясь, чтобы ноги ее не коснулись порога, так как в противном случае она была бы всегда в его доме чужой, которую приняли и терпят, а она должна быть в доме мужа как дитя, родившееся в нем и пришедшее в дом, не коснувшись порога. Затем третий обряд состоял в том, что молодая подходила к семейному очагу и рассматривала изображения предков мужа, ставших теперь ее предками. На очаге в это время с молитвами пекли хлеб, и, когда он был готов, супруги, поделив его между собою, съедали его. С этого момента семья отводила молодой место у очага, она переходила в чужую семью и должна была приносить жертвы предкам мужа, а не своим.

Римская богиня Веста была совершенно тождественна с греческой Гестией, но ей воздавали еще больше почестей. В ее храме священный огонь поддерживался жрицами-весталками.

Римская религия
 

http://rushist.com/index.php/tutoria...skaya-religiya

Если вы хотите узнать о римской религии подробнее, читайте статью Боги Рима

Самым важным народом Италии сделались латины, в земле которых был основан Рим. Древнейшая культура латинов нам менее известна, чем греческая, да и мифологические верования и предания этого народа были гораздо беднее греческих. В общем, римская религия, на которую, очевидно, была похожа религия и других италиков, напоминает греческую. Когда оба народа познакомились друг с другом, они легко узнавали в чужих богах своих собственных. Римский Юпитер соответствовал греческому Зевсу, Юнона – Гере, Нептун – Посейдону, Плутон – Гадесу, Церера, – Деметре, Минерва – Афине, Марс, особо чтившийся римлянами, – Аресу, Меркурий – Гермесу. Очень рано в Италию перешли, кроме того, греческие культы Аполлона, и Вакха, сохранивших и свои имена (Вакх и Бахус – одно и то же имя). Главное отличие римской религии от греческой состояло в том, что в первой антропоморфизм далеко не получил такою развития, как во второй. Римские представления о богах не отличались такою живостью представления и такою образностью, как греческие, а скорее стояли в родстве с разными отвлеченными понятиями. Боги и богини римлян не были, подобно греческим, существами с людскими потребностями, интересами и слабостями, но главным образом покровителями разных занятий и отношений. Поэтому у них были даже чисто отвлеченные боги вроде Януса, бога всякого начала, Термина, охранителя границ и т. п. Лишь по мере того, как римляне стали испытывать на себе греческое влияние, и у них стала складываться мифология, бывшая, однако, в сущности, сколком с греческой. Культ предков, свойственный всем арийцам, был развит и у римлян и, как у греков, связан с почитанием домашнего очага. Богиня очага у римлян называлась Веста (греч. Гестия), и в честь её существовал храм, на алтаре которого особые жрицы (весталки) постоянно поддерживали огонь. (Домашние боги назывались пенатами). Далее, в отличие от греческой религии, в которой господствовала свобода поэтического творчества, в римской религии царил формализм. Римлянин представлял себе взаимные отношения богов и людей, как основанные на договоре, т.е. на взаимных обязательствах, откуда и самое название религии от ligare, что значит связывать. Поэтому он чтил богов жертвами и молитвами, а боги за это должны были оказывать ему покровительство. Договор должен был соблюдаться точно, почему в обрядах и в молитвах все было заранее определено до последних мелочей. Раз не пропущено было ни одного слова в священном призывании бога, и раз исполнены были все подробности жертвоприношения, богу уже нельзя было не сделать того, что он сделать был обязан по самой сущности своих отношений к человеку. У римлян были и особые жрецы, понтифики, знавшие все заклинания богов и подробности культа. Были в Риме равным образом и особые знатоки гаданий по полету птиц, по тому, как священные куры клюют корм и т. п.: такие гадания назывались ауспициями (auspicia), a толкователи предзнаменований – авгурами (augures). Авгуры тоже до мелочей разработали свое мнимое искусство, которое пользовалось, однако, тем большим почетом, что все важные дела начинались ее иначе, как со священного гадания о воле богов. Кроме того, у этрусков, римляне заимствовали так называемые гаруспиции (haruspicia), узнавание воли богов по внутренностям приносимых в жертву животных. Наконец, подобно грекам, и римляне населяли окружавшую их природу разными духами.

Римская религия
 

http://rushist.com/index.php/weber-3...skaya-religiya

Италийская религия

Три религии в Италии

Те три народа, которые были главными деятелями италийской культуры и о которых мы говорили теперь, излагая их национальные особенности, – этруски, сабиняне и латины создали верования и обряды, бывшие основными элементами римской мифологии и религиозных учреждений римлян до преобразования их греческим влиянием. Первоначальная религия италийских народов, без сомнения, была тем простодушным боготворением природы, основные черты которого находятся у всех народов индогерманского семейства. Но особенности характера италийских племен и местные влияния привели их к верованиям и обрядам, существенно различным от греческих. Греки, при своей восприимчивой и живой фантазии, при своем таланте художественного творчества, создали из первобытных божеств, бывших символами сил природы, обширный и разнообразный мир богов, украшенный множеством поэтических мифов, и постоянно расширяли его заимствованиями из иноземных религий; италийские племена, более расположенные к наблюдению фактов действительности, к практической деятельности, чем к идеальным воззрениям и художественному творчеству, притом же долго остававшиеся замкнутыми в горах и долинах центральной полосы Средней Италии, дали своей религий такое направление, что она сделалась учением о нравственных обязанностях и о формах богослужения; они не выработали ни поэтических образов, ни умозрительных систем, довольствуясь совершением священных обрядов, молитвами, жертвоприношениями для снискания милости богов и смягчения гнева их. Деятельность соображения у италийцев была скована железной дисциплиной нравственного учения и религиозной формалистики. «Италийские племена, – говорит Маркварт, – чтили в своих богах абстрактные силы природы, под властью которых идет жизнь человека, и о которых он ежеминутно должен помнить, милость и помощь которых он может приобресть точным соблюдением установленных государством внешних правил богопочитания». Сухое практическое направление италийской религии, развитие формалистики в ней очень благоприятствовало возникновению многочисленного жреческого сословия; во всех италийских государствах духовенство имело большую силу; но жрецы не были посредниками между богами и людьми: каждый италиец сам излагал богам свою просьбу к ним, жрец был только помощником при исполнении религиозных обязанностей в качестве специалиста, изучившего формы обрядов, был истолкователем воли богов, объяснителем религиозных законов. В Греции жрецы были поэтами, занимались пением, музыкою, слагали гимны, много содействовали разработке мифов и эпической поэзии; италийское духовенство ограничивалось исполнением религиозных обрядов, чтением молитв, принесением жертв, истолкованием знамений. «Чудеса природы и жизни, – говорит Преллер, – повсюду в Италии служат основанием для жертвоприношений и прорицаний; жрецы и пророки повсюду пользуются ими для политических целей; но нигде мы не видим поэтического стремления сердца и воображения погружаться в мысли и чувства по поводу этих чудес, нигде не видим оживотворения религии или истории идеальными поэтическими образами». Преобладание обрядности, подчинение религии духовенству, отсутствие поэтического и эпического таланта характеризовали, по-видимому, все италийские племена; кажется, что все они опасались профанировать свои понятия о богах мифами; легенды о богах не развились ни у одного из них.

Италийские легенды

Боги италийцев – абстрактные понятия, не дошедшие до того, чтобы стать живыми личностями, – говорит Моммзен, – и наиболее далеки были они от этого в первобытные времена. Не будучи живыми образами, они не имели биографий; у них не было нилюбовных приключений, ни войн. Люди, даже наиболее прославляемые преданием, оставались у италийцев простыми людьми, не были, как у греков, возводимы преданностью народном любви на степень существ богоподобных». – Италийцы имели привычку употреблять вместо слова Deus, «бог», слово Numen «божество, «божественная сила»; уж и это самое показывает, что божественные силы оставались в их мыслях абстрактными понятиями, не представлялись им личностями. Даже в тех случаях, когда италийцы говорили о божествах, как о личностях, боги и богини их являются только «отцами» и «матерями», символами родовых и племенных связей. Были в давнюю старину у италийцев легенды и народные песни, доказывающие, что италийские племена имели некоторое расположение к поэтическому творчеству; таковы, например, сабинский миф о Семоне Санке, латинский миф о Геркулесе, боге огороженной земледельческой усадьбы и размножения имущества; таковы латинские легенды об Эвандре и о разбойнике Какусе, жившем на Палатинской горе; но таких рассказов было мало; и некоторые из них уж самыми названиями действующих лиц обнаруживают, что были взяты от греков; так, Эвандр и Какус – греческие имена («добрый человек» и «злой»); а вообще развитие этих сказаний было задержано отчасти влиянием жрецов и тем, что владычествующее сословие в Риме занято было исключительно практическими мыслями, государственными и военными интересами, и распространением иноземной цивилизации. Таким образом, италийские мифы остались невыработанными народными сказками. Когда латины и впоследствии римляне близко ознакомились с греческими легендами, то перенесли в Лациум и в Кампанию подвиги Геракла, Диомеда, бойцов Кастора и Поллукса, бывших образцами храбрости, Одиссея (Уликса, как назвали его римляне), Энея, ввели этих героев в римские предания, в круг своих религиозных представлений. В особенности приятно было гордости знатных римских родов представлять римлян потомками троянцев; сказание о поселении Энея в Лавренте («Лавровом городе»), женитьбе его на Лавинии, дочери царя Латина, который был сыном национального латинского бога Фавна, о том, что Эней был основателем города Лавинии, переселенцами из которого была основана Альбалонга, – все эти рассказы были первоначально лишь маловажными местными легендами; разработанные честолюбием римских знатных родов, фантазиею поэтов и мифографов, они сделались главным содержанием легендарной истории Лациума и Рима.

Этрусская религия

Чуждые староиталийским племенам по происхождению, языку, образу жизни, характеру, культуре, этруски имели и религию существенно различную от их верований и обрядов. Греческое влияние, проявляющееся во всей цивилизации этрусков и объясняемое торговыми сношениями их с Грецией и с италийскими колониями греков, обнаруживается и в этрусской религии; очевидно, что этруски с очень давнего времени поддались привлекательности греческой культуры и мифологии, распространение которых у разных народов объединяло разные религии, вносило космополитический характер в эстетические представления и в поэзию их.

У этрусков оставались свои собственные божества, пользовавшиеся большим уважением в тех городах, в которых были предметами местного культа. Таковы были в Вольсиниях богиня покровительница этрусской федерации Вольтумна и Норция (Нортия), богиня времени и судьбы, в храме которой ежегодно был вбиваем в перекладину гвоздь для счета лет; в Цере и в приморском городе Пиргах таковы были бог лесов Сильван и доброжелательная «мать Матута», богиня, рождающегося дня и всякого рождения, с тем вместе покровительница кораблей, приводящая их благополучно в гавань. Но кроме этих туземных божеств, мы находим у этрусков множество греческих богов и героев; особенно чтили они Аполлона, Геракла и героев троянской воины. Этруски так уважали Дельфийский храм, что в священной ограде его была построена особенная сокровищница для их приношений, – Этрусский царь богов, громовержец Тина, которого римляне называли Юпитером, соответствовал Зевсу; этрусская богиня Купра (Юнона), богиня цитадели города Вей, покровительница городов и женщин, соответствовала Гере, и служение ей сопровождалось такими же великолепными играми и процессиями. Менерфа (Минерва) была, подобно Афине Палладе, божественною силою разума, покровительницею ремесл, женского искусства прясть шерсть и ткать, изобретательницею флейты, игрою на которой сопровождалось богослужение, и военной трубы; богиня небесных высот, бросающая с них молнию, она была и богинею военного искусства. Аполлон (Аплу) был и у этрусков богом света, исцелителем болезней, очистителем от грехов. Вертумн, бог плодов, изменявший свой вид соответственно временам года, правильную смену которых производил вращением неба, был, подобно греческому Дионису, олицетворением хода годичных перемен в растительности и в полевых трудах; смена цветов плодами и разнообразие растительности выражаются тем, что Вертумн принимает разные виды и разные эмблемы. Главный праздник его, называвшийся у римлян вертумналиями, происходил в октябре, по окончании сбора винограда и фруктов, и сопровождался народными играми, забавами и ярмаркою. Этруски заимствовали у греков, от этрусков заимствовали другие италийские народы систему шести богов и шести богинь, которая была общепринятою и в колониях греков, как в самой Греции (II, 41). Эти двенадцать божеств образовали совет, и потому у римлян, заимствовавших такое представление о них от этрусков, назывались consentes «созаседающие»; они правили ходом дел во вселенной, и каждое из них заведовало человеческими делами в один из двенадцати месяцев года. Но они были низшие божества; выше их были другие божества, таинственные силы судьбы, «покровенные боги», неизвестные ни по именам, ни по числу, жившие в сокровеннейшей области неба и группировавшиеся около Юпитера, царя богов и правителя вселенной, вопрошавшего их; деятельность их проявлялась человеческому духу только при великих катастрофах.

Кроме этих «покровенных» и низших божеств, которые были самостоятельными личными существами, выделившимися из бесконечной божественной силы, этруски, другие италийские народы и впоследствии римляне, подобно грекам, имели неисчислимое множество духов, деятельность которых, неопределенная по своему размеру, поддерживала жизнь природы и людей. Это были духи покровители родов, общин, местностей; для семейства, города, округа, находившихся под покровительством известных духов, служение им имело величайшую важность. У этрусков, характер которых был мрачный, склонный к мучительным мыслям, деятельность этих духов, и в особенности страшная сторона её, имела очень широкий размер. Этрусская религия, равно далекая от ясного рационализма римской и от светлого, гуманного пластицизма греческой, была, подобно характеру народа, мрачна и фантастична; в ней важную роль играли символические числа; в её догматах и обрядах было много жестокости. Этруски нередко приносили рабов и военнопленных в жертву разгневанным богам; этрусское царство мертвых, где скитались души умерших (manes, как называли их римляне) и владычествовали немые божества, Мантус и Мания, было миром ужаса и страдания; в нем мучили умерших свирепые существа, имевшие вид женщин, называемый у римлян фуриями; туда, на страдания от битья палками и укушения змей, отводил души Харун, крылатый старик с большим молотком. Этруски были очень расположены к таинственным учениям и обрядам; у них сильно развились и от них перешли к римлянам государственные гадания (divinatio, как называлось это искусство у римлян): гадания по полету птиц (авгурии), по блеску молнии (фульгурии), по внутренностям жертвенных животных (гаруспиции); искусство гадания, основанное на суеверии и обмане, приобрело такое уважение у римлян и вообще у италийцев, что они не предпринимали никакого важного государственного дела, не вопросив богов посредством авгурий или гаруспиций; при неблагоприятных знамениях были совершаемы обряды примирения с богами; необыкновенные явления природы (prodigia), счастливые или несчастливые предзнаменования (omina) имели влияние на всякие решения. Эта особенность италийцев происходила от глубокой веры их в судьбу. Верование в оракулы, в предзнаменования, которыми боги дают, советы и предостережения, было в италийской народной религии в потом в официальной религии Рима так сильно, как ни в какой другой, и служение божествам судьбы, Фортуне и Року (Fatum) не было нигде так распространено, как в Италии.
http://rushist.com/images/rome/etrusskij-necropol.jpg
Реконструкция этрусского некрополя

Авгуры и ауспиции

Авгуриями назывались гадания о будущем, о воле богов по полету или крику некоторых птиц и в особенности орлов. Авгур («птицегадатель») становился на открытом месте (templum), с которого было видно все небо, делил кривым жезлом, (lituus) небо на части; полет птиц с одних частей предвещал счастье, с других – несчастие. Другой способ узнавать по действиям птиц, удачно ли будет задуманное дело, состоял в том, что давали корм священным курам и смотрели, едят ли они; правила этого гадания должны были в Риме знать не только жрецы, но и все патриции, желавшие занимать правительственные должности. Фульгураторы наблюдали появление молнии (fulgur), посредством которой боги тоже возвещали свою волю; если молния была неблагоприятная, то совершались обряды, смягчавшие гнев богов; – этруски считали молнию самым достоверным из всех небесных знамений. Место, на которое упала молния, было освящаемо; на нем приносили в жертву ягненка, делали на нем покрышку в форме покрытого сруба колодезя и обводили его стеной. Чаще всего совершались гадания посредством гаруспиций; они состояли в том, что производивший их гадатель, гаруспик, рассматривал сердце, печень, другие внутренние части, жертвенных животных; правила этих гаданий были очень подробно разработаны этрусками. Искусству гаданий – ауспиций, как называли их римляне, научил этрусков Тагес, карлик с лицом ребенка и седыми волосами, вышедший из‑под земли близ Тарквиний на вспаханном поле; преподав лукумонам науку гадания, он тотчас же умер. Тагесовы книги, содержания в себе учение о молнии, о гаданиях, о правилах, которые должно соблюдать при основании городов, о землемерии, были источником всех этрусских и римских руководств к искусству гадания. У этрусков была школы, в которых учили искусству ауспиций лукумоны, хорошо знавшие эту науку.

Божества италийцев

Дольше, чем у этрусков, сохранилась чистою от иноземных влияний религия у других италийских народов. Латины и сабиняне первоначально полагали, что не должно изображать богов в человеческом виде. Их божества были абстрактные существа, не имевшие ни определенных форм, ни мифов; потому их представления о разных богах часто перепутывались. Потом из Кум, из Тарента, из других греческих колоний стали распространяться между италийскими туземцами греческие понятия; когда латины и сабеллы ознакомились с греческими мифами и пластикой, их боги приобрели более реальный характер, их представления о разных божествах стали определеннее различаться одно от другого. У каждого народа были свои особые боги и богослужебные обряды; но основные религиозные понятия и главные божества были одинаковы у всех; таким образом одноплеменность латинов и сабелльских народов, очевидная по близкому родству их языков, проявляется и в их религии. Как в Греции, при всей самостоятельности религиозного развития в разных областях её, высшие божества, – Зевс, Гера, Афина, Аполлон, Артемида и некоторые другие были чтимы всеми племенами, так и в Италии были божества, общие всем племенам латино‑сабелльского происхождения. Таковы были, по перечислению Преллера, Юпитер, Юнона и Минерва, высшие божества неба; бог лесов, весны и войны Марс, свиту которого составляли фавны, сильваны и богини, имевшие подобный им характер; у всех этих народов были одинаковые божества воды, огня, солнца, луны, плодородия земли; все они чтили души умерших; у всех было множество местных гениев, – были богини плодородия, богини судьбы, от которых посредством чародейственных обрядов или в пророческом экстазе получались предвещания.

У всех италийцев различались два класса божественных существ: собственно «боги» divi или dii, личные существа, и «духи», genii, божественные силы, который получают личное существование только отождествляясь с людьми, народами, городами, местностями или с какими-нибудь разрядами человеческой деятельности. Боги были двух разрядов: небесные и земные. Небесные боги святы, доброжелательны, живут в сияющей области света, выше всего земного, владычествуют над землею и помогают людям. К числу их принадлежать и божества огня: животворящий и создающий Вулкан, богиня домашнего очага Веста. – Земные боги делятся на два разряда; одни живут на поверхности земли: в лесах, на горах, на полях, на прохладных влажных лугах, в реках, ручьях, в родниках; другие живут в недрах земли, это боги таинственные, их силою возрастают посевы на нивах, в их царстве живут души умерших. – Море, играющее такую важную роль в греческой мифологии, было областью чуждою италийским племенам, занимавшимся лишь земледелием и пастушеством. Бог моря, Нептун, у них позднее заимствование от греков; это Посейдон, принятый ими в число италийских богов. – Обряды служения богам разных разрядов были различны. Служение подземным богам имело характер мрачный, боязливый; обряды служения небесным богам были светлые, радостные; а праздники добрых к людям богов полей, рек, ручьев, лесов, жатвы, сбора винограда были соединены с грубыми простонародными веселостями; тут происходила «сытая пляска», satura, маскарадная пляска наевшихся и напившихся людей, наряженных в овечьи и в козлиные шкуры.

Духи

Личные боги италийцев были абстрактными существами, представления о которых не имели определительности; еще неопределеннее представления италийцев о духах, занимавших важное место в их религии. Духи, «гении», живут повсюду в природе, вся человеческая жизнь от рождения до смерти идет под их влиянием; они участвуют во всех общественных и частных делах; эти животворящие и хранительные силы имеют такую тесную связь с явлениями, происходящими при их участии, что собственно лишь эта деятельность и придает им личное существование; они личные существа только потому, что они духи‑хранители людей, домов, фамилий, городов, народов, возникающих под их животворною силою, живущих под их невидимым управлением. Италийцы чтили во всех явлениях и существах духовный общий элемент, говорит Моммзен; с каждым предметом или существом – человеком ли, деревом ли, государством ли, домашнею ли кладовою (в которой живут пенаты) соединен дух, который возникает и умирает вместе с этим предметом или существом, духовный двойник материального предмета, идеальное воспроизведение действительной человеческой жизни в области духовного существования. Государство и род, каждое явление природы, каждая деятельность души, каждый человек, каждый предмет, каждая местность, даже каждый акт юридической жизни – все имеет в себе божественный элемент, все одушевлено божественною жизнью, и как мир действительности – область возникновения и исчезновения, так возникают и исчезают существа божественного мира. Дух покровитель, правящий каким‑нибудь действием человека, живет лишь пока длится это действие; дух, хранитель человека, живет и умирает вместе с ним. Духи имеют вечное существование только в том смысле, что постоянно повторяются одинаковые действия, рождаются люди, подобные прежним, потому постоянно рождаются и духи, одинаковые с прежними. Основная мысль италийского верования в духов, мысль, что всякое живое существо оживотворено особым духом, – применяется даже к богам: как у всякого человека, так и у всякого божества есть особый дух, составляющий как будто проявление этого божества в данном месте, служащий олицетворением его в обрядах поклонения ему.

Духи, животворящие людей и хранящие их, назывались у римлян гениями. По италийскому верованию, каждый человек имеет своего гения, который находится при нем во всю жизнь от самого рождения до самой смерти, как невидимый друг и советник, постоянно склоняющий его к доброму, помогающий ему, сострадающий его горестям. Лары и пенаты были духи‑покровители рода и дома, всяких зданий – площадей, улиц, дорог; вообще это были души предков. В атриуме, семейном зале, где муж принимал гостей, а жена, окруженная служанками, пряла, где и обедала вся семья, было над семейным очагом, под закопченным потолком, священное место, на котором стояли лар и пенаты дома, маленькие деревянные статуи простой работы. С этими семейными божествами были соединены все дорогие семейные воспоминания; с ними советовались обо всех важных делах; они принимали участие во всех семейных событиях; в честь их совершали обряды при рождении детей, при свадьбе, при смерти кого‑нибудь в семействе, при отъезде и при возвращении домохозяина и проч., им приносили дары, их благодарили за все хорошее в жизни семейства. – Противоположностью ларам, доброжелательным духам умерших добрых предков, были ларвы и лемуры, вредившие людям духи злых умерших. Местные духи покровители города, области, племени назывались семонами и индигетами; это были божества земли; отношение италийцев к ним несколько напоминает греческое почитание героев‑покровителей. – Были духи нолей и лесов, фавны и сильваны. – С ларами и пенатами имели родство manes; это были духи усопших, жившие в недрах земли на том месте, где были положены их тела; родственники угощали их пищею и питьем.

Таким образом и у италийцев, как у греков, вселенная была наполнена божественными существами; но италийские божества не имели отчетливых личных очертаний. Долго италийцы не хотели давать человеческого вида богам, еще дольше – гениям. Но и не имея определенных образов, божественные силы могущественно правили жизнью италийцев.

Староиталийский культ

В древнейшие времена италийцы служили своим богам под открытым небом, не имея ни храмов, ни статуй. Некогда они приносили человеческие жертвы, но рано заменили их символическими обрядами; по легенде, эту замену у римлян ввел Нума Помпилий. Богам неба италийцы молились на высотах гор, в священных рощах, у источников, под священными деревьями. Как и другие народы давней старины, они были расположены чувствовать присутствие божества в такой обстановке. Еще и римляне воздавали религиозное почтение священным деревьям, – особенно дубам и смоковницам, – священным рощам, – священным животным: волку, лошади, змеям, многим птицам; по полету птиц, они узнавали волю богов. Во времена Нумы Помпилия у сабинян и латинов были еще только священные места с жертвенниками, сложенными из дерна, и с простыми молитвенными залами, в которых находились атрибуты или символы богов и деревянные столы, на которых лежали дары, принесенные богам. Храмы стали строить италийцы только, когда ознакомились с греками и несколько цивилизовались. Но и раньше того они очень строго требовали чистоты от молящихся, приносящих жертву, в особенности от жрецов, надзирателей и служителей священных мест, очень заботились о чистоте жертвенных животных. Омовения, окропления, окуривания и другие обряды очищения (Lustratio) составляли важную часть богослужения у италийцев в давнюю старину, получили еще больше значения у римлян. С самой заботливой осторожностью старались римляне, при совершении священных обрядов, избегать всякого осквернения, всякого отступления от правил; малейшая ошибка требовала особых очищений и повторения обряда с самого начала.

Боги и богослужение сабинян

На священных местах – на горе Соракте, в городе Куресе, в других местностях – копьеносные сабиняне служили силе света и огня, проявляющейся на звездной тверди небесной (Dium) – в солнце (Sol), луне (Luna) и в действиях бога ночной грозы, Юпитера Суммана, а на земле в деятельности бога огня, Вулкана. Сабинская горная страна повсюду выказывала следы могущества подземного огня; на горе Соракте, поднятой вулканическими силами, сабиняне наивными праздниками чтили таинственного бога света и огня, и святые служители его, называвшиеся соранскими волками, босые пробегали через огонь. Кроме того, сабиняне служили своим племенным божествам: богу света и прорицаний Семону Санку, отцу Саба, предка сабинского народа; богине цветов Феронии, – покровительнице сабинского государственного союза; при святилище её близ Анксура происходили собрания сабинского народа; там и в другом её святилище у подошвы Соракте собирались сабиняне весною на праздник покровительницы своей страны, приносили ей цветы и первые плоды нив, приводили туда освобождаемых рабов и надевали на голову им шапку, знак свободного человека. Но в особенности усердно служили сабиняне Марсу, богу войны и оплодотворения, и богу копья, Квирину, представление о котором было близко к представлению о Марсе. – Значение Марса, одинаково чтимого и латинами, и умбрами, и сабелльскими племенами, было гораздо шире, чем круг деятельности греческого Ареса, бывшего исключительно богом битв. Марс был и богом государственной жизни; под его покровительством воинственные племена гор средней Италии шли селиться в новых местах, основывали новые государства. Бог оплодотворения природы, оживляющий весной леса и поля, с тем вместе бог военной отваги. Марс был истинным представителем главных интересов воинственных, земледельческих и пастушеских племен средней Италии. Его священные животные, волк, дятел, рабочий вол и боевой конь имеют важное значение в истории переселений и в религии сабелльских племен. Под его покровительством шли сабинские юноши, посланные по обету священной весны (стр. 14) искать себе нового поселения; последние эмигранты этого долгого ряда переселений, мамертинцы, взяли себе название, произведенное от имени Марса (Mamers, Мамерт). Покровитель всего сабинского быта. Марс был и богом брака, семейного союза; потому он был мужем богини любви и войны, Нерионы (называвшейся у римлян Virtus, «Доблесть»).

Служение Марсу в Риме

Первоначально чтили Марса под символами щита и копья, важнейшего оборонительного и важнейшего наступательного оружия. Потому в Регии, священном здании у подошвы Палатинского холма, считавшемся, по преданию, дворцом Нумы Помпилия, стояли два копья; двенадцать священных щитов (ancilia), один из которых упал с неба, считались палладиумом Рима, залогом милости богов, и находились под охраной коллегии салийских жрецов (salii), избираемых из самых знатных фамилий. В иды месяца марта, то есть около времени первого весеннего полнолуния, римляне в священной роще за городскими воротами совершали в честь Марса праздник, называвшийся Anna Perenna: народ группами садился на траву и пировал, – одни группы под открытым небом, другие под шатрами, шалашами. Одним из обрядов служения Марсу был военный пляс или скач; потому и жрецы, хранившие щиты Марса, назывались салиями, от слова salire, значившего «скакать». По древнему обычаю, они на мартовский праздник Марса ходили вокруг города, исполняя военный пляс с песнями, в которых сохранились воспоминания о старине. Марс был главным после Юпитера Капитолийского государственным и национальным богом. Рима. Когда войско выступало в поход, военачальник шел в Регию, ударял в священные щиты и в копье Марса и призывал помощь его. В честь Марса римляне совершали весной и осенью много праздников, с жертвоприношениями, процессиями, священными плясками вокруг жертвенников и с разными старинными обрядами.
http://rushist.com/images/rome/mars.jpg
Бог Марс, римская статуя I в. по Р. Х.
Автор фото – Andrea Puggioni

Боги латинов

Марс был один из главных богов и у латинов; но этот народ, у которого преобладающее значение имели земледельческие интересы, чтил в нем не столько бога войны, сколько бога природы. Дятел, picus, священная птица Марса, получил у латинов значение духа; этот дух Пик, живущий подобно птице дятлу, в лесу, стал божеством прорицания. По легендам города Лаврента, Пик является укротителем коней, охотником и земледельцем. – Пик был сын Сатурна, и отец Фавна; все трое они были боги земледелия и полевых плодов; такое же значение имел и Пилумн или Пикумн. Сатурн – исполненный жизненных сил, «насыщенный» ими бог земли, и в частности бог посева, был мужем Опы (Ops, «изобилие плодов»); эта богиня, бывшая олицетворением плодородной земли, награждала труд человека изобилием благ земных. Обыкновенный атрибут Сатурна, серп или винограднический нож, показывал, что он научил италийцев земледелию, садоводству, разведению виноградников и покровительствует этим занятиям. Когда италийцы ознакомились с греческими богами, то им показалось, что старик Сатурн и его добрая жена Опа похожи на Крона и Рею; из этого возник миф, что Сатурн или Крон, лишенный владычества Юпитером или Зевсом, приехал, после долгих странствований по морю, в Лациум, к царю Янусу, научил латинский народ земледелию и другим благим искусствам, и что, благодаря этому, в Лациуме настал золотой век, мысли о котором держались особенно у людей трудящегося класса и порабощенного сословия. Золотой век был периодом изобилия всех благ, и все наслаждались ими, потому что все оставалось еще в общем владении; не было тогда никаких ссор, была полная свобода, все люди были равны, не было ни рабства, ни подвластности каким‑либо хозяевам. Сын или близкий родственника, Пика, Фавн, был одним из древнейших любимейших богов италийцев. Добрый дух гор, пастбищ, он давал прорицания, оплодотворял поля, давал приплод скоту, детей людям, был установителем добрых и богобоязненных нравов; он был царем италийцев, и многие из древних родов происходили от него. Пастухи чтили его под названием Луперка («отгонятеля волков»); в Риме у подошвы Палатинского холма было старинное святилище Луперка, при котором совершался простонародный праздник Луперкалий. Верование в Фавна и его многочисленных детей, которые назывались тоже фавнами, было так живо, что поселяне окрестностей Рима часто видели этих добрых полевых духов.
http://rushist.com/images/rome/saturn.jpg
Римская религия. Бог Сатурн

Фавн имел много качеств. Иногда воображали его, как Сильвана, духом лесов, живущим в пещерах и у журчащих источников; он пугал людей криком, слышавшимся из леса; пугал и спящих людей; он был бог прорицания, и голосом из леса или из пещеры открывал будущее спрашивавшим его; он был и богом оплодотворения; Фавна, его жена, была тоже доброю богинею рождения; кроме всего этого, он был древнейший царь италийцев, научил их житейским искусствам и добрым нравам, за это они стали чтить его память, сделали его богом‑покровителем страны; в честь его совершались под открытым небом, в пещерах, в рощах, у священных деревьев веселые праздники с песнями.

Служение Фавну и доброму духу лесов Сильвану охватывало все интересы старинного быта латинов; эти боги были олицетворениями основания древнейших поселений в горах и в лесах, расчищаемых секирами колонистов, были олицетворением старины, когда люди жили жизнью природы.

Янус

Кроме Марса, Сатурна и Фавна, был еще один очень важный бог, Янус. Первоначально он был бог света и солнца, и назывался Диан, Dianus (бог света); его жена, Яна или Диана, первоначально была богинею луны; потом ее чтили на покрытом лесами Альгиде и в роще близ Ариции, как богиню охоты. Впоследствии Янус стал богом смены времен года, богом начала всякого дела и конца его, богом всяких пределов, границ. Как бог солнца, он был привратником неба; утром он растворял ворота небесного света, вечером запирал их; потому он стал и на земле богом всех порогов, ворот, дверей (двери и были названы по его имени januae), стал богом дорог, богом всех дел, происходящих по дорогам, богом житейской деятельности. Когда италийцы начали делать статуи богов, они дали изображению Януса два лица, – это означало, что он страж ворот востока и ворот запада неба; изображали его иногда и с четырьмя лицами, как бога четырех времен года. Бог начала отделов года, он был и богом начала месяцев: первые числа месяцев были посвящены ему; в эти праздники начала месяца приносили ему жертвы на двенадцати жертвенниках. Как бог начала дня, он назывался Janus Matutinus, «Утренний Янус». Впоследствии времени, когда привыкли начинать год с января, стали полагать, что этот месяц был посвящен Янусу, как богу начала года; это ошибка: в старину римский год начинался с марта. – Янус был и богом начала рек, истоков их.
http://rushist.com/images/rome/janus.jpg
Римская религия. Бог Янус

Храм Януса, стоявший при входе на Форум и имевший форму ворот, оставался отворен во время войны, – то есть пока не возвратились все войска, ушедшие из города. – Подобно Сатурну, Янус был древний царь, представитель счастливого времени, когда боги непрерывно жили между людьми. В царствование Януса люди были невинны и не знали никаких бед и тревог; от жертвенников постоянно восходил дым жертвоприношений; люди не опасались тогда друг друга; потому Янусу были посвящены все входы домов, чтоб он давал им безопасность; он научил людей приносить жертвы и молитвы; потому при начале каждого жертвоприношения делали воззвание к нему. – Когда он был царем, то жил на Яникуле.

Веста в римской религии. Весталки

Подобно Янусу и Сатурну очень важное место в италийской религии занимала Веста, богиня горящего на домашнем очаге огня и оседлого быта. В противоположность Фавну и богам охотнической и пастушеской жизни под шалашом без прочного очага, Веста была богиня домашней благоустроенной жизни, имевшей своим центром очаг атриума, общего семейного зала, вокруг которого были расположены другие комнаты. В атриуме очаг с огнем Весты и изображениями Лара и пенатов образовал семейное святилище, у которого ежедневно совершалось семейное моление и особое моление при каждом важном событии; с очагом были соединены все дорогие семейству воспоминания. Как в маленькой домашней общине земледельца, жившего отдельною сельской усадьбою, очаг с доброжелательными богами семейства был священнейшим местом, к которому семейство было привязано всеми добрыми чувствами души, так в городе, в государстве, развившемся из патриархальных семейных общин, священным центром гражданского общества был храм Весты с очагом, на котором горел неугасаемый огонь, и с пенатами города или государства. При всяком богослужении было воздаваемо почитание Весте, богине жертвенного огня; как в начале моления взывали к Янусу, так в конце взывали к ней.
http://rushist.com/images/rome/vesta.jpg
Римская религия. Богиня Веста

В Риме храм Весты, окруженный рощею, стоял у подошвы Палатинского холма, с той стороны его, которая была обращена к Форуму и «Священной Дороге». Он был круглое здание очень старинной постройки. Подле него находилась Регия, в которой жили весталки, девственные хранительницы вечного огня, и начальник их, верховный первосвященник, pontifex maximus. Весталки поступали на свою священную службу в детстве, обязаны были оставаться на ней тридцать лет; после того, обыкновенно продолжали ее добровольно. Они жили в строжайшем целомудрии. Кроме присмотра за неугасаемым горением огня на жертвеннике, они поддерживали чистоту в храме и каждый день омывали священные сосуды свежею родниковою водою. Их выбирал верховный первосвященник из числа девочек самых знатных фамилий. За строгое воздержание свое они находили вознаграждение в высокой почетности своего сана. Они были «дочери римского народа». Когда встречался весталке преступник, осужденный на смерть, он освобождался от казни. Но за свои проступки они подвергались строжайшим наказаниям. Та весталка, по небрежности которой угас вечный огонь, была наказываема жестоким сечением. А если весталка нарушала целомудрие, то ее живую хоронили в подземном склепе. Обольстителя секли до смерти на площади народных собраний. – Угасание огня на жертвеннике. Весты было предзнаменованием великого бедствия государству. Огонь возобновляли, извлекая его из природы, – это должен был быть новый, чистый огонь; его нельзя было зажигать от какого‑нибудь огня, служившего для житейских дел. – Римский праздник Весты был в июне. Матроны шли тогда босыми ногами в храм Весты, неся в простых блюдах приношение пищи на жертвенник её. Это был самый главный из всех праздников для мельников и хлебопеков; мельники украшали тогда венками своих ослов. В этот день праздновалось и воспоминание о той старине, когда в каждом доме пекли хлеб на своем очаге, а не покупали его у торговцев.

Фортуна, Флора, Венера

Важное место в религии латинов занимала и Фортуна, богиня судьбы, волю которой узнавали посредством бросания жребиев. Знаменитые древние святилища её были в Пренесте и в Анции. Ее называли «первородною», Primigenia. Высочайшие божества неба и земли, Юпитер и Юнона, были дети её, и она держала их на своем материнском лоне. Праздник её в Риме впоследствии времени совершался 24 июня; это был по преимуществу праздник простолюдинов, бедных людей, просивших богиню о том, чтоб их дела улучшились. Как у сабинян покровительницею племенного союза была Ферония, богиня весны, так и покровительницею земледельческого латинского народа была милая богиня весны и цветов, Ферентина; собрания латинского союза происходили в её священной роще, у её источника, в прекрасной долине близ Альбалонги. Она была одним из многочисленных божеств растительной жизни, имевших для пастушеских и земледельческих племен Италии наибольшую важность после небесных богов. Под их покровительством находились посев, расцветание, урожаи; они охраняли землю общин, управляли ходом времен года. Кроме тех, о которых мы уж говорили, такими божествами были: Флора, богиня цветов, веселой юности, радостей жизни; в честь её совершался в Риме около поры цветения хлебов веселый народный праздник, на котором много шутили и дурачились; Палеса была богинею пастухов Палатинского холма; римские поселяне совершали в честь её 21 апреля праздник, Палилий, на котором просили ее благословить плодородием их стада и прыгали через очистительное жертвенное пламя; Венера первоначально была богинею весны, весеннего оживления растительности, и в честь её совершались сельские праздники земледельческого быта; впоследствии, при знакомстве с греческою мифологией, италийцы отожествили ее с Афродитою, и она сделалась богинею любви; тогда в Кампании, где нравы были сладострастны, и в Риме служение получило характер, соответственный новому её значению. Теллура (Tellus) была олицетворением материнского лона земли, воспринимающей посев и возвращающей его людям золотою жатвою нищи; – Консус был бог посева и брака, в честь которого происходил 21 августа праздник консуалий перед жертвенником, сложенным из земли. Богиня Дия, Dea Dia, была покровительницею земледельческого округа города Рима, жрецы которой, Fratres Arvales («Полевые братья») совершали в мае, при начале созревания хлебов, знаменитый праздник благодарения богине и освящения жатвы; они пели старинные песни, в которых испрашивали изобилия, безопасности, мира нивам.

Служение божествам умерших в римской религии

Все эти божества земли, земледелия, растительности были сходны по своему значению, и представления о них часто сливались; праздники их имели старинные формы. Но земля, воспринимающая семена посева, принимает в свои недра и умерших; потому божества земледелия имели близкую связь с божествами царства умерших, страшными божествами, гнев которых римляне отвращали от себя и направляли на врагов праздниками очищения, тяжелыми обетами покаяния; бывали даже случаи, что римлянин обрекал себя на смерть для примирения государства с этими подземными божествами. Богини подземного царства все были только особыми олицетворениями представления о «благой матери земле», Теллуре; мы уж упоминали об одной из этих богинь, Мании; мы говорили, что в древнейшие времена приносили в жертву ей людей, вместо которых вешали потом у дверей дома кукол и чучела; другие таинственные богини подземного царства назывались Фуринами. К этим туземным представлениям рано стали примешиваться греческие; италийцы заимствовали их главным образом из Кум, где, рядом с культом светлого бога Аполлона и пророчиц его, сивилл, было сильно развито служение подземным божествам.

Характер окрестностей Кум таков, что поэты помещали тут вход в подземное царство: на севере от Кум лежит Ахерузское озеро, а на юге окруженное лесом и скалами озеро Аверн (Аорн); между ними множество страшных ущелий, множество пещер, перепутывающихся своими разветвлениями; озера лежат в мрачных провалах скал; из‑под земли рвутся горячие родники, удушливые испарения; утесы приморья изломаны фантастическими углублениями и выступами; море шумно бьется о них; повсюду видны следы разрушительных переворотов, видны кратеры угасших вулканов; вообще местность имеет ужасающий характер. Греки находили здесь те места, ужасы которых описываются в Одиссее. Они говорили, что Одиссей сошел в подъемное царство у Ахерузского озера; небольшие скалистые острова у Мизенского мыса считали они островами Сирен; один из мысов того берега называли они Цирцеиным (Kirkeion, Circejum). – Кумы были центром служения Аполлону, как богу прорицания, органами которого были сивиллы; оттуда вера в сивилл распространилась по Лациуму перешла в Рим; вероятно, из Кум перешла в Лациум и легенда о переселении Энея в Италию: первобытным отечеством сивилл были ущелья горы Иды, в которых, как говорит предание, удержались по взятии Трои остатки тевкров (II, 97).

Общеиталийские боги

Мы перечислили племенные божества разных италийских народов; но религии этих народов находились в тесной связи между собою; в Риме они слились; но и раньше того, многие божества и обряды служения им были общими для всех или почти всех племен Средней Италии. По одинаковости своего происхождения, образа жизни, степени умственного развития, по соседским сношениям между собою, племена Средней Италии имели очень много общих понятий и обычаев; потому много общего было и в их религиозных верованиях и обрядах. Даже этруски, народ иной национальности и культуры, имели в своей религии элементы, одинаковые с италийскими религиозными понятиями.

Юпитер

В особенности служение Юпитеру, благому отцу, небесному богу, было общим у народов Италии, как почитание Зевса Олимпийского у греков. Все италийские народы молились отцу света, верховному богу, живущему на небе и правящему всем на небе и земле, ниспосылающему с неба свет солнца и дождь, дающему возрастание нивам и виноградной лозе, проявляющему свое могущество в молнии и громе, в тучах грозы, источнику справедливости, хранителю общественного благоустройства и договоров, любящему правду и верность обещаниям, покровителю послов и гостей; он давал победу (Jupiter Stator), потому доспехи убитых вражеских военачальников были приносимы в дар ему (Jovi Feretrio), как «богатейшая добыча» (spolia opima), и победоносный римский полководец, возвращаясь в Рим, направлялся торжественною процессиею в Капитолий, прославлять его за победу; он был бог, слышавший молитву благочестивых и ниспосылавший помощь им.
http://rushist.com/images/rome/jupiter.jpg
Римская религия. Бог Юпитер, статуя I в. по Р. Х.
Автор фото – Andrew Bossi

Юпитеру, как покровителю латинского союза (Jupiter Latiaris), совершалось служение на Альбанской горе. Святилищем его в Риме был капитолийский храм; там ежегодно, в сентябрьские иды, высший сановник Рима вбивал в перекладину гвоздь для счета годов и для обозначения неколебимости воли небесного покровителя Рима. Он был царь Рима, «Всеблагий, величайший», Jupiter Optimus Maximus. В честь его совершался государственный праздник Рима, Ludi Romani, «Римские игры». Эти состязания в беге колесниц, в скачке верхом, в маневрах пеших бойцов, происходившие в цирке, имели военный характер. Триумфы возвращавшихся в Рим победоносных военачальников были процессиями приношения благодарности Юпитеру. Жрец его, flamen dialis, был выше всех других римских жрецов. Как всевидящий бог дневного света, Юпитер назывался Diespiter; под этим именем был он призываем в свидетельство фециалами, военными вестниками, когда они, взяв лук травы в руку, требовали удовлетворения, объявляли войну или заключали мир. Как бог солнца, он назывался у латинов и сабинян Vejovis; в этом своем качестве, он бывал и гневным богом, посылал повальные болезни. У римлян он был защитником гонимых; святилище его между двумя вершинами капитолийского холма, служило священным убежищем, азилем.

Юнона

Женою Юпитера была Юнона, богиня небесного света и вообще природы. Служение ей было особенно развито у этрусков; но ее чтили и другие народы Италии. Рождение дневного света из мрака ночи было в религиях древнего мира символом рождения человека; потому и в Италии богиня света была также богинею рождения; в этом своем значении Юнона у римлян называлась Луциною. – Диана, богиня луны и охоты, была чтима в Ариции тоже, как богиня рождения, и женщины обращались к ней с молитвою о том, чтоб она дала им детей.
http://rushist.com/images/rome/juno.jpg
Римская религия. Богиня Юнона
Автор фото – shakko

Римские матроны (матери семейств) совершали в мартовские календы праздник в честь Юноны, называвшийся матроналиями. В нем участвовали только женщины безукоризненной репутации. Он имел семейный характер. – Как у каждого мужчины был дух покровитель, называвшийся гением, так и у каждой женщины была покровительница, называвшаяся Юноною. – В латинском городе Ланувии было служение Юноне хранительнице жизни рожениц и новорожденных (Juno Sospita), богине родов и кормления младенцев. В Тибуре и в Фалериях совершались праздники в честь Юноны Квириты (Curitis или Quiritis), копьеносной Юноне, покровительнице женщин, дающей детей матерям, новых воинов государству. У этрусков Юнона была богинею городских укреплений, царицею цитаделей, защитницею городов.

Элементы, соединившиеся в римской религии

Религии разных италийских народов, их божества, обряды и иерархические учреждения слились в Риме. Латины, поселившиеся на Палатинском холме, поклонялись своим божествам земледельческого пастушеского быта, Фавну Луперку и Фавне, – пастушеской богине Палесе, царю золотого века Сатурну, благой матери‑земле, жене Сатурна, Опе, покровительнице римских полей Дее Дии, богине домашнего очага Весте; когда с палатинским поселением соединилось бывшее на Квиринале поселение сабинян, соединенная община стала служить и небесным богам: громовержцу, подателю победы Юпитеру, богу солнца и всякого начала Янусу, богу войны и смерти Марсу, его товарищу Квирину, и богу верности, светлых дел правды Дию Фидию.

Римская религия во времена царей

Чтоб укрепить это соединение латинских и сабинских божеств и дать каждому римскому государству прочные религиозные учреждения, возвышенные законы веры и нравственности, царь Нума, как говорит предание, учредил жреческие коллегии, установил правила богослужения, жертвоприношений, очищений, молитв и призываний богов (indigitamenta); обряды, введенные им, охватывали всю жизнь римских граждан, приучали их помнить о невидимом присутствии божества при всех делах жизни, о необходимости божественной помощи при всяком предприятии; он сделал служение Весте священным центром домашней и общественной жизни, дал римскому государству тот строго религиозный характер, который сохраняло оно много веков, поставил основаниями государственной жизни обряды, совершаемые жрецами, гадания о воле богов, точное соблюдение богослужебных форм. «Государство находилось в постоянных сношениях с богами», говорит Рубино: «все общественные дела производились по божественной воле; связь государства с таинственными высшими силами поддерживалась непрерывно; надобно было вопрошать богов при каждом шаге, чтоб они продолжали покровительствовать государству; Риму было необходимо с самою боязливою заботливостью соблюдать условия, на которых боги давали ему свою помощь; это был как будто договор между Римом и богами, и нарушить его правила было бы гибельно Риму». – Когда государство постигали бедствия, и нужно было ободрить народ, был совершаем праздник угощения богов, lectisternium, старинный италийский обряд: жрецы клали изображения божеств на мягкие обеденные постели, подле которых ставили столы с кушаньем; боги делались гостями римского народа, примирялись с ним и оказывали ему помощь. – При первых четырех царях Рим имел характер патриархального государства; Тарквинии ввели в староиталийский быт Рима элементы высшей культуры, заимствованные у этрусков и греков; этим было подготовлено будущее величие римского государства.

В новом государственном храме, построенном на Капитолийском холме, стало совершаться служение Юпитеру, Юноне и Минерве; эти божества, бывшие олицетворениями верховного могущества, добродетелей женщины и разума, стали высшими божествами римской религии. Приобретение книг сивиллы Кумской и учреждение коллегии жрецов для хранения этих книг было важным шагом к преобразованию римских верований в духе греческой религии; представление о сивиллах принадлежало культу Аполлона. Введение греческих и этрусских веровании и обрядов имело непосредственным результатом то, что римское богослужение сделалось великолепным; римляне стали украшать храмы изображениями богов; число жрецов и гадателей было увеличено; праздники получили блестящий характер, на них были введены процессии, игры, музыка. – При Тарквиниях приобрели широкое развитие жреческие учреждения, основанные, по преданию, Нумою. Кроме жрецов, исполнявших богослужение, у римлян были коллегии сановников, имевших своею обязанностью надзор за отправлением богослужения, это были не собственно жрецы, а правители и судьи по религиозным делам. Важнейшим из этих учреждений была коллегия понтификов (понтифексов – первосвященников), состоявшая сначала из четырех, потом из восьми членов и председателя, который назывался Pontifex Maximus. Понтифики были первыми духовными сановниками римского государства. Они одни знали все правила богослужебных обрядов; при тесной зависимости форм законодательства и правительственных действий от религиозных обрядов, коллегия понтификов имела большое влияние на государственные дела. Как у всех народов древнего мира, счет времени велся у римлян под преобладанием надобности определять дни, когда должны быть совершаемы религиозные праздники; потому на обязанности понтификов лежало установлять годичный календарь, объявлять о днях новолуний и полнолуний, назначать дни праздников, определять, в какие дни могут, в какие не могут быть производимы судебные заседания. Коллегия понтификов вела летопись событий, которая долго оставалась единственною летописью Рима; решения понтификов положили начало и развитию римской юриспруденции. – Гораздо теснее был круга деятельности коллегии авгуров, состоявшей первоначально из четырех членов, потом из девяти (со времени Суллы из пятнадцати). Авгуры совершали ауспиции, гадания собственно римские. Этрусские гадания по внутренностям жертвенных животных, называвшиеся гаруспициями, вошли в употребление у римлян очень давно, но коллегия гаруспиков была учреждена только уже в поздние времена. Охранением священных законов международного нрава заведовала коллегия фециалов. Служением Марсу управляла коллегия двенадцати жрецов салиев (salii, «скачущие», т. е. плясуны). Арвальские братья (Fratres Arvales, «полевые» земледельческие «братья») с многочисленными помощниками совершали служение Дее Дии (Dea Dia), богине нив земли города Рима. Храм этой богини, тожественной по своему значению с Теллурою, Церерою, Опою, Флорою, стоял в священной роще на правом берегу Тибра. Главный праздник её был в мае. До нас дошли довольно многие из молитв, которыми арвальские братья просили Дею Дию дать хороший урожай посеву, дошли отрывки из деловых актов их коллегии, в которых находятся списки праздников их богослужения, правила их обрядов, заметки о чудесах. – Жреческие коллегии сами избирали новых членов на вакантные места (пополнялись кооптациею). В других культах управление делами было поручено не коллегии жрецов, а главному жрецу. Из этих жрецов самыми важными по свому сану были фламины («Возжигатели»), из них особенно важны были три великие фламина (flamines majores): главный жрец Юпитера (flamen Dialis), главный жрец Марса (flamen Martialis) и главный жрец Квирина (flamen Quirinalis); а из этих трех великих фламинов самым почетным сановником был (flamen Dialis); жена его, называвшаяся Фламиникою, была главною жрицею Юноны. Он жил на Палатинском холме. В одежде и в образе жизни он должен был соблюдать множество строгих правил. Кроме трех великих фламинов, было двенадцать других, бывших жрецами второстепенных божеств; об них упоминается редко, и кажется, что в позднейшие времена республики их сан был уничтожен.

По изгнании Тарквиния произошел возврат к патриархальному быту, и возвысилось значение старинных италийских божеств, но это удержалось недолго; скоро, под влиянием торговых и политических сношений с иностранцами, началась борьба новых тенденций цивилизации с теократическим и патриархальным духом сабинской старины и учреждений Нумы. Она кончилась победою гражданской свободы, равноправности и религиозного прогресса. С покорением греческих городов Южной Италии и Сицилии настает для римской государственной религии новый период развития. У римлян издавна был обычай включать в число своих божеств божества покоренных народов в благодарность за то, что они дозволили Риму завоевать их области; это имело результатом введение множества новых богов и культов в римскую религию. Другою причиною преобразования её было то, что римский народ ознакомился с греческим миром, и у знатных римлян развилась любовь к греческим искусствам, поэзии, знаниям: это повело к слиянию греческих религиозных понятий с римскими; прозаическая, строгая религиозность старины со своими жреческими законами и формами богослужения постепенно заменилась уступчивыми к чувственным влияниям учениями исказившейся греческой религии; кончилось тем, что нравственная распущенность проникла в римский народ и внесла в его религию сладострастные обряды. Еще во вторую пуническую войну был введен в Риме сладострастный фригийский культ матери богов (II, 370); зараза распространялась очень быстро, как видим из того, что скоро стало необходимым принять и в Риме и во всей Италии строгие меры против разврата вакховых таинств. Через несколько времени высшее сословие стало держаться понятий греческой философии, отрицавшей народные верования; образованные люди стали все больше и больше пренебрегать старинными обрядами, так что они скоро сделались только средством действовать на мысли простонародья, продолжавшего уважать их; понятия высших сословий о религии совершенно разошлись с народною верою. Скоро упало и знание старинных обрядов. Пока члены жреческой коллегии сами выбирали себе товарищей на открывавшиеся в ней места, они, выбирали людей знающих, но когда право кооптации было отменено и назначение духовных сановников было предоставлено выбору народа, эти почетные должности стали получать богатые честолюбивые люди, чуждые религиозных знаний. Излагая политическую историю Рима, мы будем подробнее говорить об упадке прежних верований, потому что религия имеет тесную связь с законами, обычаями и понятиями народа, её история составляет часть государственной истории его. Теперь остается нам сказать еще об одной особенности римской религии: когда распространилось у римлян просвещение, они составили себе множество абстрактных божеств, аллегорических существ, не имевших никакой мифологической определенности; источником их было верование, что все в мире проникнуто божественною силою; выделяя специальные качества из общего понятия об этой божественной силе, римляне получали особенные божества, служившие олицетворением отвлеченных понятий.

Мы видели, что уж и в древнейшие времена были такие божества, например Juventus, («Молодость») и богиня храброй молодости; Fides, («Верность»), богиня верности римского государства данным обещаниям, государственной добросовестности; Terminus («Предел»), бог межей и межевых знаков, охранитель поземельной собственности; Fortuna, богиня удачи; genii, духи‑хранители отдельных людей, семейств, городов, областей, народов; разные животворящие силы, которым молились по формулам, собранным впоследствии в сборники, называвшиеся indigitamenta (руководства к призываниям гениев). Но эти божества были созданиями наивной, живой веры в божественные силы, разлитые по всей природе, движущие всеми явлениями физической и душевной жизни; им молились в духе старинного благочестия, обряды служения им совершались по старинным правилам. Другие абстрактные божества были без сомнения заимствованы у греков, например, Pax (мир) богиня мира (греческая Eirene); Беллона (греческая Enyo), жена Марса; Pallor и Pavor («бледность» и «страх»), спутники Марса (греческие боги Deimos и Phobos); Виктория («Победа»; греческая богиня Nike), богиня победы. Но у греков было гораздо меньше склонности к такому прозаическому олицетворению абстрактных понятий, чем у италийцев; и огромное большинство таких божеств изобретено самими римлянами. Чем больше утрачивали римляне свежесть наивного верования, тем прозаичнее становились эти изобретения, и наконец аллегорические божества сделались пустыми риторическими выражениями наполовину политической, наполовину пантеистической религиозной фразеологии. Были между прочим создаваемы и абстрактные божества житейских деятельностей, ремесл, профессий. Так например, изобретен Меркурий, бог торговли, покровитель купцов и рынков, и отожествлен с греческим Гермесом. По части медицины были изобретены Salus («здоровье»), богиня здоровья; Carna богиня, дающая здоровье сердцу и другим внутренним органам; Febris («Лихорадка»), богиня, охраняющая от лихорадки. В 291 году до Р. X., при сильной эпидемии, римляне привезли из Эпидавра Эскулапа (Асклепия) и соорудили ему в Риме на острове Тибра прекрасный храм, при котором устроили лечебницу. Когда они стали чеканить серебряную монету, то создали Аргентина («бога серебра»), который, как и следовало, был сыном бога более старой, медной монеты, Эскулапа. Они сделали божествами Honor «честь», почет, Virtus, военную доблесть, Libertas, свободу, Spes, надежду, Felicitas, счастье, и другие такие понятия; были сделаны у них божествами и добродетели: Concordia, единодушие; Pietas, любовь к родителям, к богам, к отечеству; Pudicitia, женская скромность; Clementia, милосердие, и т. д. Наконец, по льстивому внушению греков, изобретена богиня, служившая олицетворением города Рима, dea Roma, и установлено служение, построены храмы ей, делались её статуи, были учреждены игры в честь её.

Боги Рима
 

http://rushist.com/index.php/greece-rome/726-bogi-rima

Боги древнего Рима
Содержание:

Если вам нужны краткие сведения по этой теме, обратитесь к статье Боги Рима - список. Читайте на нашем сайте также статьи «Боги Древней Греции» «Мифы о богах Древней Греции» и «Мифы Древней Греции о героях»
Греческие и римские боги – сравнение
Те три народа, которые были главными деятелями италийской и римской культуры и о которых мы говорили теперь, излагая их национальные особенности, – этруски, сабиняне и латины создали верования и обряды, бывшие основными элементами римской мифологии и религиозных учреждений римлян до преобразования их греческим влиянием. Первоначальная религия италийских народов – основа позднейшей религии древнего Рима, без сомнения, была тем простодушным боготворением природы, основные черты которого находятся у всех народов индогерманского семейства. Но особенности характера италийских племен и римлян, а также местные влияния привели их к верованиям и обрядам, существенно различным от греческих. Греки, при своей восприимчивой и живой фантазии, при своем таланте художественного творчества, создали из первобытных божеств, бывших символами сил природы, обширный и разнообразный мир богов, украшенный множеством поэтических мифов, и постоянно расширяли его заимствованиями из иноземных религий; италийские племена, в частности римляне, более расположенные к наблюдению фактов действительности, к практической деятельности, чем к идеальным воззрениям и художественному творчеству, притом же долго остававшиеся замкнутыми в горах и долинах центральной полосы Средней Италии, дали своей религий такое направление, что она сделалась учением о нравственных обязанностях и о формах богослужения. Италики и Рим не выработали ни поэтических образов, ни умозрительных систем, довольствуясь совершением священных обрядов, молитвами, жертвоприношениями для снискания милости богов и смягчения гнева их. Деятельность соображения у италийцев была скована железной дисциплиной нравственного учения и религиозной формалистики. «Италийские племена», говорит Маркварт, «чтили в своих богах абстрактные силы природы, под властью которых идет жизнь человека, и о которых он ежеминутно должен помнить, милость и помощь которых он может приобресть точным соблюдением установленных государством внешних правил богопочитания». Сухое практическое направление римско-италийской религии, развитие формалистики в ней очень благоприятствовало возникновению многочисленного жреческого сословия; во всех италийских государствах, в том числе и в Риме, духовенство имело большую силу; но жрецы не были посредниками между богами и людьми: каждый римлянин сам излагал богам свою просьбу к ним, жрец был только помощником при исполнении религиозных обязанностей в качестве специалиста, изучившего формы обрядов, был истолкователем воли богов, объяснителем религиозных законов. В Греции жрецы были поэтами, занимались пением, музыкою, слагали гимны, много содействовали разработке мифов и эпической поэзии. Римское духовенство ограничивалось исполнением религиозных обрядов, чтением молитв, принесением жертв, истолкованием знамений. «Чудеса природы и жизни», говорит Преллер, «повсюду в Италии служат основанием для жертвоприношений и прорицаний; жрецы и пророки повсюду пользуются ими для политических целей; но нигде мы не видим поэтического стремления сердца и воображения погружаться в мысли и чувства по поводу этих чудес, нигде не видим оживотворения религии или истории идеальными поэтическими образами». Преобладание обрядности, подчинение религии духовенству, отсутствие поэтического и эпического таланта характеризовали, по-видимому, не только Рим, но и все италийские племена. Кажется, что все они опасались профанировать свои понятия о богах мифами; легенды о богах не развились ни у одного из них.

Римская и италийская мифология

«Боги Рима и италийцев – абстрактные понятия, не дошедшие до того, чтобы стать живыми личностями», говорит Моммзен: «и наиболее далеки были они от этого в первобытные времена. Не будучи живыми образами, боги Рима не имели биографий; у них не было ни любовных приключений, ни войн. Люди, даже наиболее прославляемые преданием, оставались у италийцев простыми людьми, не были, как у греков, возводимы преданностью народном любви на степень существ богоподобных». – Италийцы имели привычку употреблять вместо слова Deus, «бог», слово Numen «божество, «божественная сила»; уж и это самое показывает, что божественные силы оставались в их мыслях абстрактными понятиями, не представлялись им личностями. Даже в тех случаях, когда италийцы говорили о божествах, как о личностях, боги и богини их являются только «отцами» и «матерями», символами родовых и племенных связей. Были в давнюю старину в Риме и у италийцев легенды и народные песни, доказывающие, что италийские племена имели некоторое расположение к поэтическому творчеству. Таковы, например, сабинский миф о Семоне Санке, латинский миф о Геркулесе, боге огороженной земледельческой усадьбы и размножения имущества; таковы латинские легенды об Эвандре и о разбойнике Какусе, жившем на Палатинской горе. Но таких рассказов было мало, и некоторые из них уж самыми названиями действующих лиц обнаруживают, что были взяты римлянами и италиками от греков; так, Эвандр и Какус – греческие имена («добрый человек» и «злой»); а вообще развитие этих сказаний было задержано отчасти влиянием жрецов и тем, что владычествующее сословие в Риме занято было исключительно не поэтической мифологией, а практическими мыслями, государственными и военными интересами, и распространением иноземной цивилизации. Таким образом, италийские мифы остались невыработанными народными сказками. Когда латины и впоследствии римляне близко ознакомились с греческими мифами, то перенесли в Лациум и в Кампанию подвиги Геракла, Диомеда, бойцов Кастора и Поллукса, бывших образцами храбрости, Одиссея (Уликса, как назвали его римляне), Энея, ввели этих героев в римские предания, в круг своих религиозных представлений. В особенности приятно было гордости знатных римских родов представлять римлян потомками мифологических троянцев. Сказание о поселении Энея в Лавренте («Лавровом городе»), женитьбе его на Лавинии, дочери царя Латина, который был сыном национального римско-латинского бога Фавна, о том, что Эней был основателем города Лавинии, переселенцами из которого была основана Альбалонга, – все эти рассказы были первоначально лишь маловажными местными легендами. Разработанные честолюбием знатных родов Рима, фантазиею поэтов и сочинителей мифов, они сделались главным содержанием легендарной истории Лациума и Рима.

Латинские и сабино-сабелльские боги

Дольше, чем у этрусков, сохранилась чистой от иноземных влияний религия у римлян и других италийских народов. Латины и сабиняне первоначально полагали, что не должно изображать богов в человеческом виде. Их божества были абстрактные существа, не имевшие ни определенных форм, ни мифов; потому их представления о разных богах часто перепутывались. Потом из Кум, из Тарента, из других греческих колоний стали распространяться в Риме и между иными италийскими туземцами греческие понятия; когда латины и сабеллы ознакомились с греческими мифами и пластикой, их боги приобрели более реальный характер, их представления о разных божествах стали определеннее различаться одно от другого. У каждого народа были свои особые боги и богослужебные обряды; но основные религиозные понятия и главные божества были одинаковы у всех; таким образом одноплеменность латинов и сабелльских народов, очевидная по близкому родству их языков, проявляется и в их представлениях о богах. Как в Греции, при всей самостоятельности религиозного развития в разных областях её, высшие божества, – Зевс, Гера, Афина, Аполлон, Артемида и некоторые другие были чтимы всеми племенами, так в Риме и других областях Италии были боги, общие всем племенам латино‑сабелльского происхождения. Таковы были, по перечислению Преллера, Юпитер, Юнона и Минерва, высшие божества неба; бог лесов, весны и войны Марс, свиту которого составляли фавны, сильваны и богини, имевшие подобный им характер; у всех этих народов были одинаковые боги воды, огня, солнца, луны, плодородия земли; все они чтили души умерших; у всех было множество местных гениев, – были богини плодородия, богини судьбы, от которых посредством чародейственных обрядов или в пророческом экстазе получались предвещания.

Боги и духи в римской мифологии

У римлян и всех италийцев различались два класса божественных существ: собственно «боги» divi или dii, личные существа, и «духи», genii, божественные силы, который получают личное существование только отождествляясь с людьми, народами, городами, местностями или с какими-нибудь разрядами человеческой деятельности. Боги Рима и Италии были двух разрядов: небесные и земные. Небесные боги святы, доброжелательны, живут в сияющей области света, выше всего земного, владычествуют над землею и помогают людям. К числу их принадлежат и божества огня: животворящий и создающий Вулкан, богиня домашнего очага Веста. – Земные боги делятся на два разряда; одни живут на поверхности земли: в лесах, на горах, на полях, на прохладных влажных лугах, в реках, ручьях, в родниках; другие живут в недрах земли, это боги таинственные, их силою возрастают посевы на нивах, в их царстве живут души умерших. – Море, играющее такую важную роль в греческой мифологии, было областью чуждою италийским племенам, занимавшимся лишь земледелием и пастушеством. Бог моря, Нептун, у них позднее заимствование от греков; это Посейдон, принятый ими в число италийских богов.

Обряды служения богам разных разрядов в Риме и Италии были различны. Служение подземным богам имело характер мрачный, боязливый; обряды служения небесным богам были светлые, радостные; а праздники добрых к людям богов полей, рек, ручьев, лесов, жатвы, сбора винограда были соединены с грубыми простонародными веселостями; тут происходила «сытая пляска», satura, маскарадная пляска наевшихся и напившихся людей, наряженных в овечьи и в козлиные шкуры.

Личные боги римлян и италийцев были абстрактными существами, представления о которых не имели определительности; еще неопределеннее представления римлян о духах – богах низшего разряда занимавших важное место в их религии. Духи, «гении», живут повсюду в природе, вся человеческая жизнь от рождения до смерти идет под их влиянием; они участвуют во всех общественных и частных делах; эти животворящие и хранительные силы имеют такую тесную связь с явлениями, происходящими при их участии, что собственно лишь эта деятельность и придает им личное существование; они личные существа только потому, что они духи‑хранители людей, домов, фамилий, городов, народов, возникающих под их животворною силою, живущих под их невидимым управлением. Римляне и италийцы чтили во всех явлениях и существах духовный общий элемент, говорит Моммзен; с каждым предметом или существом – человеком ли, деревом ли, государством ли, домашнею ли кладовою (в которой живут пенаты) соединен дух, который возникает и умирает вместе с этим предметом или существом, духовный двойник материального предмета, идеальное воспроизведение действительной человеческой жизни в области духовного существования. Государство и род, каждое явление природы, каждая деятельность души, каждый человек, каждый предмет, каждая местность, даже каждый акт юридической жизни – все для римлян имеет в себе божественный элемент, все одушевлено божественною жизнью, и как мир действительности – область возникновения и исчезновения, так возникают и исчезают существа божественного мира. Дух покровитель, правящий каким‑нибудь действием человека, живет лишь пока длится это действие; дух, хранитель человека, живет и умирает вместе с ним. Духи имеют вечное существование только в том смысле, что постоянно повторяются одинаковые действия, рождаются люди, подобные прежним, потому постоянно рождаются и духи, одинаковые с прежними. Основная мысль римского верования в духов, мысль, что всякое живое существо оживотворено особым духом, – применяется даже к богам: как у всякого человека, так и у всякого божества есть особый дух, составляющий как будто проявление этого божества в данном месте, служащий олицетворением его в обрядах поклонения ему.

Гении, лары, пенаты, лемуры, фавны, сильваны, маны

Духи, животворящие людей и хранящие их, назывались у римлян гениями. По римско-италийскому верованию, каждый человек имеет своего гения, который находится при нем во всю жизнь от самого рождения до самой смерти, как невидимый друг и советник, постоянно склоняющий его к доброму, помогающий ему, сострадающий его горестям. Лары и пенаты в Риме были духи‑покровители рода и дома, всяких зданий – площадей, улиц, дорог; вообще это были души предков. В атриуме, семейном зале, где муж принимал гостей, а жена, окруженная служанками, пряла, где и обедала вся семья, было над семейным очагом, под закопченным потолком, священное место, на котором стояли лар и пенаты дома, маленькие деревянные статуи простой работы. С этими семейными божествами в Риме были соединены все дорогие семейные воспоминания; с ними советовались обо всех важных делах; они принимали участие во всех семейных событиях; в честь их совершали обряды при рождении детей, при свадьбе, при смерти кого‑нибудь в семействе, при отъезде и при возвращении домохозяина и проч., им приносили дары, их благодарили за все хорошее в жизни семейства. – Противоположностью ларам, доброжелательным духам умерших добрых предков, у римлян были ларвы и лемуры, вредившие людям духи злых умерших. Местные духи покровители города, области, племени назывались семонами и индигетами; это были божества земли; отношение римлян и италийцев к ним несколько напоминает греческое почитание героев‑покровителей. – Были духи полей и лесов, фавны и сильваны. – С ларами и пенатами имели родство manes; это были духи усопших, жившие в недрах земли на том месте, где были положены их тела; родственники угощали их пищею и питьем.

Таким образом, в Риме и у италийцев, как у греков, вселенная была наполнена божественными существами; но италийские божества не имели отчетливых личных очертаний. Долго италийцы не хотели давать человеческого вида богам, еще дольше – гениям. Но и не имея определенных образов, божественные силы могущественно правили жизнью Рима.

Культ римских и италийских богов

В древнейшие времена италийцы служили своим богам под открытым небом, не имея ни храмов, ни статуй. Некогда они приносили человеческие жертвы, но рано заменили их символическими обрядами; по легенде, эту замену в Риме ввел Нума Помпилий. Богам неба римляне и италийцы молились на высотах гор, в священных рощах, у источников, под священными деревьями. Как и другие народы давней старины, они были расположены чувствовать присутствие божества в такой обстановке. Еще и римляне воздавали религиозное почтение священным деревьям, – особенно дубам и смоковницам, – священным рощам, – священным животным: волку, лошади, змеям, многим птицам; по полету птиц, они узнавали волю богов. Во времена Нумы Помпилия у сабинян и латинов были еще только священные места с жертвенниками, сложенными из дерна, и с простыми молитвенными залами, в которых находились атрибуты или символы богов и деревянные столы, на которых лежали дары, принесенные богам. Храмы стали строить италийцы и римляне только, когда ознакомились с греками и несколько цивилизовались. Но и раньше того они очень строго требовали чистоты от молящихся, приносящих жертву, в особенности от жрецов, надзирателей и служителей священных мест, очень заботились о чистоте жертвенных животных. Омовения, окропления, окуривания и другие обряды очищения (Lustratio) составляли важную часть служения богам у италийцев в давнюю старину, получили еще больше значения у римлян. С самой заботливой осторожностью старались в Риме, при совершении богам священных обрядов, избегать всякого осквернения, всякого отступления от правил; малейшая ошибка требовала особых очищений и повторения обряда с самого начала.

Боги сабинян

На священных местах – на горе Соракте, в городе Куресе, в других местностях – копьеносные сабиняне служили силе света и огня, проявляющейся на звездной тверди небесной (Dium) – в солнце (Sol), луне (Luna) и в действиях бога ночной грозы, Юпитера Суммана, а на земле в деятельности бога огня, Вулкана. Сабинская горная страна повсюду выказывала следы могущества подземного огня; на горе Соракте, поднятой вулканическими силами, сабиняне наивными праздниками чтили таинственного бога света и огня, и святые служители его, называвшиеся соранскими волками, босые пробегали через огонь. Кроме того, сабиняне служили своим племенным божествам: богу света и прорицаний Семону Санку, отцу Саба, предка сабинского народа; богине цветов Феронии, – покровительнице сабинского государственного союза; при святилище её близ Анксура происходили собрания сабинского народа; там и в другом её святилище у подошвы Соракте собирались сабиняне весною на праздник покровительницы своей страны, приносили ей цветы и первые плоды нив, приводили туда освобождаемых рабов и надевали на голову им шапку, знак свободного человека. Но в особенности усердно служили сабиняне Марсу, богу войны и оплодотворения, и богу копья, Квирину, представление о котором было близко к представлению о Марсе.

Значение Марса, одинаково чтимого и соплеменниками римлян, латинами, и умбрами, и сабелльскими племенами, было гораздо шире, чем круг деятельности греческого Ареса, бывшего исключительно богом битв. Марс был и богом государственной жизни; под его покровительством воинственные племена гор средней Италии шли селиться в новых местах, основывали новые государства. Бог оплодотворения природы, оживляющий весной леса и поля, с тем вместе бог военной отваги. Марс был истинным представителем главных интересов воинственных, земледельческих и пастушеских племен средней Италии. Его священные животные, волк, дятел, рабочий вол и боевой конь имеют важное значение в истории переселений и в религии сабелльских племен. Под его покровительством шли сабинские юноши, посланные по обету священной весны искать себе нового поселения; последние эмигранты этого долгого ряда переселений, мамертинцы, взяли себе название, произведенное от имени Марса (Mamers, Мамерт). Покровитель всего сабинского быта. Марс был и богом брака, семейного союза; потому он был мужем богини любви и войны, Нерионы (называвшейся у римлян Virtus, «Доблесть»).
http://rushist.com/images/rome/mars.jpg
Бог Марс, римская статуя I в. по Р. Х.
Автор фото – Andrea Puggioni

Служение богу Марсу в Риме

В Риме первоначально чтили бога Марса под символами щита и копья, важнейшего оборонительного и важнейшего наступательного оружия. Потому в Регии, священном здании у подошвы Палатинского холма, считавшемся, по преданию, дворцом Нумы Помпилия, стояли два копья; двенадцать священных щитов (ancilia), один из которых упал с неба, считались палладиумом Рима, залогом милости богов, и находились под охраной коллегии салийских жрецов (salii), избираемых из самых знатных фамилий. В иды месяца марта, то есть около времени первого весеннего полнолуния, римляне в священной роще за городскими воротами совершали в честь бога Марса праздник, называвшийся Anna Perenna: народ группами садился на траву и пировал, – одни группы под открытым небом, другие под шатрами, шалашами.

Жрецы-салии

Одним из обрядов служения Марсу был военный пляс или скач; потому и жрецы, хранившие щиты бога Марса, в Риме назывались салиями, от слова salire, значившего «скакать». По древнему обычаю, они на мартовский праздник Марса ходили вокруг города, исполняя военный пляс с песнями, в которых сохранились воспоминания о старине. Марс был главным после Юпитера Капитолийского государственным и национальным богом Рима. Когда войско выступало в поход, военачальник шел в Регию, ударял в священные щиты и в копье Марса и призывал помощь его. В честь бога Марса в Риме совершали весной и осенью много праздников, с жертвоприношениями, процессиями, священными плясками вокруг жертвенников и с разными старинными обрядами.

Римско-латинские боги

Марс был один из главных богов и у латинов; но этот народ, у которого преобладающее значение имели земледельческие интересы, чтил в нем не столько бога войны, сколько бога природы. Дятел, picus, священная птица Марса, получил у латинов значение духа; этот дух Пик, живущий подобно птице дятлу, в лесу, стал божеством прорицания. По легендам города Лаврента, Пик является укротителем коней, охотником и земледельцем. – Пик был сын Сатурна, и отец Фавна; все трое они были боги земледелия и полевых плодов; такое же значение имел и Пилумн или Пикумн.

Римские боги – Сатурн

Римский бог Сатурн – исполненный жизненных сил, «насыщенный» ими бог земли, и в частности бог посева, был мужем Опы (Ops, «изобилие плодов»); эта богиня, бывшая олицетворением плодородной земли, награждала труд человека изобилием благ земных. Обыкновенный атрибут бога Сатурна, серп или винограднический нож, показывал, что он научил италийцев земледелию, садоводству, разведению виноградников и покровительствует этим занятиям. Когда италийцы ознакомились с греческими богами, то им показалось, что старик Сатурн и его добрая жена Опа похожи на Крона и Рею. Из этого в Риме возник миф, что бог Сатурн или Крон, лишенный владычества Юпитером или Зевсом, приехал, после долгих странствований по морю, в Лациум, к царю Янусу, научил латинский народ земледелию и другим благим искусствам, и что, благодаря этому, в Лациуме настал золотой век, мысли о котором держались особенно у людей трудящегося класса и порабощенного сословия. Золотой век был периодом изобилия всех благ, и все наслаждались ими, потому что все оставалось еще в общем владении; не было тогда никаких ссор, была полная свобода, все люди были равны, не было ни рабства, ни подвластности каким‑либо хозяевам.

Римские боги – Фавн

Сын или близкий родственника, Пика, Фавн, был одним из древнейших любимейших богов Рима. Добрый дух гор, пастбищ, он давал прорицания, оплодотворял поля, давал приплод скоту, детей людям, был установителем добрых и богобоязненных нравов; он был царем италийцев, и многие из древних родов происходили от него. Пастухи чтили его под названием Луперка («отгонятеля волков»); в Риме у подошвы Палатинского холма было старинное святилище бога Луперка, при котором совершался простонародный праздник Луперкалий. Верование в Фавна и его многочисленных детей, которые назывались тоже фавнами, было так живо, что поселяне окрестностей Рима часто видели этих добрых полевых духов.

Фавн имел у римлян много качеств. Иногда воображали его, как Сильвана, духом лесов, живущим в пещерах и у журчащих источников; он пугал людей криком, слышавшимся из леса; пугал и спящих людей. Он был в Риме бог прорицания, и голосом из леса или из пещеры открывал будущее спрашивавшим его; он был и богом оплодотворения; Фавна, его жена, была тоже доброю богинею рождения. Кроме всего этого, он был древнейший царь италийцев, научил их житейским искусствам и добрым нравам, за это они стали чтить его память, сделали его богом‑покровителем страны; в честь этого бога в Риме совершались под открытым небом, в пещерах, в рощах, у священных деревьев веселые праздники с песнями.

Служение богу Фавну и доброму духу лесов Сильвану охватывало все интересы старинного быта римлян и латинов; эти боги были олицетворениями основания древнейших поселений в горах и в лесах, расчищаемых секирами колонистов, были олицетворением старины, когда люди жили жизнью природы.
http://rushist.com/images/rome/janus.jpg
Боги Рима - Янус

Кроме Марса, Сатурна и Фавна, в Риме был еще один очень важный бог, Янус. Первоначально он был бог света и солнца, и назывался Диан, Dianus (бог света); его жена, Яна или Диана, первоначально была богинею луны; потом ее чтили на покрытом лесами Альгиде и в роще близ Ариции, как богиню охоты. Впоследствии Янус стал богом смены времен года, богом начала всякого дела и конца его, богом всяких пределов, границ. Как бог солнца, он был привратником неба; утром он растворял ворота небесного света, вечером запирал их; потому он стал и на земле богом всех порогов, ворот, дверей (двери и были названы по его имени januae), стал богом дорог, богом всех дел, происходящих по дорогам, богом житейской деятельности. Когда в Риме начали делать статуи богов, то изображению Януса дали два лица, – это означало, что он страж ворот востока и ворот запада неба; римляне изображали его иногда и с четырьмя лицами, как бога четырех времен года. Бог начала отделов года, он был и богом начала месяцев: первые числа месяцев были посвящены ему; в эти праздники начала месяца приносили ему жертвы на двенадцати жертвенниках. Как бог начала дня, в Риме он назывался Janus Matutinus, «Утренний Янус». Впоследствии времени, когда привыкли начинать год с января, стали полагать, что этот месяц был посвящен Янусу, как богу начала года; это ошибка: в старину римский год начинался с марта. – Янус был и богом начала рек, истоков их.

Храм Януса, стоявший при входе на римский Форум и имевший форму ворот, оставался отворен во время войны, – то есть пока не возвратились все войска, ушедшие из города. – Подобно Сатурну, Янус был древний царь, представитель счастливого времени, когда боги непрерывно жили между людьми. В царствование Януса люди были невинны и не знали никаких бед и тревог; от жертвенников постоянно восходил дым жертвоприношений; люди не опасались тогда друг друга. Потому богу Янусу в Риме были посвящены все входы домов, чтоб он давал им безопасность; он научил людей приносить жертвы и молитвы; потому при начале каждого жертвоприношения делали воззвание к нему. – Когда этот бог был царем, то жил на римском холме Яникуле.

Римские боги – Веста

Подобно Янусу и Сатурну очень важное место среди богов Рима занимала Веста, богиня горящего на домашнем очаге огня и оседлого быта. В противоположность Фавну и богам охотнической и пастушеской жизни под шалашом без прочного очага, Веста была в Риме богиня домашней благоустроенной жизни, имевшей своим центром очаг атриума, общего семейного зала, вокруг которого были расположены другие комнаты. В римском атриуме очаг с огнем Весты и изображениями Лара и пенатов образовал семейное святилище, у которого ежедневно совершалось семейное моление и особое моление при каждом важном событии; с очагом были соединены все дорогие семейству воспоминания. Как в маленькой домашней общине земледельца, жившего отдельною сельской усадьбою, очаг с доброжелательными богами семейства был священнейшим местом, к которому семейство было привязано всеми добрыми чувствами души, так в городе Риме, в государстве, развившемся из патриархальных семейных общин, священным центром гражданского общества был храм богини Весты с очагом, на котором горел неугасаемый огонь, и с пенатами города или государства. При всяком богослужении было воздаваемо почитание Весте, богине жертвенного огня; как в начале моления взывали к Янусу, так в конце взывали к ней.

Весталки

В Риме храм богини Весты, окруженный рощею, стоял у подошвы Палатинского холма, с той стороны его, которая была обращена к Форуму и «Священной Дороге». Он был круглое здание очень старинной постройки. Подле него находилась Регия, в которой жили весталки, девственные хранительницы вечного огня, и начальник их, верховный первосвященник, pontifex maximus. Римские весталки поступали на свою священную службу в детстве, обязаны были оставаться на ней тридцать лет; после того, обыкновенно продолжали ее добровольно. Они жили в строжайшем целомудрии. Кроме присмотра за неугасаемым горением огня своей богини на жертвеннике, весталки поддерживали чистоту в храме и каждый день омывали священные сосуды свежею родниковою водою. Их выбирал верховный первосвященник из числа девочек самых знатных фамилий. За строгое воздержание свое весталки находили вознаграждение в высокой почетности своего сана. Они были «дочери римского народа». Когда встречался весталке преступник, осужденный на смерть, он освобождался от казни. Но за свои проступки они подвергались строжайшим наказаниям. Та весталка, по небрежности которой угасал вечный огонь, была наказываема жестоким сечением. А если весталка нарушала целомудрие, то ее живую хоронили в подземном склепе. Обольстителя секли до смерти на площади народных собраний. – Угасание огня на жертвеннике. Весты было предзнаменованием великого бедствия римскому государству. Этот огонь в Риме возобновляли, извлекая его из природы, – это должен был быть новый, чистый огонь; его нельзя было зажигать от какого‑нибудь огня, служившего для житейских дел.

Праздник богини Весты был у римлян в июне. Матроны шли тогда босыми ногами в храм Весты, неся в простых блюдах приношение пищи на жертвенник её. Это был самый главный из всех праздников для мельников и хлебопеков; мельники украшали тогда венками своих ослов. В этот день праздновалось и воспоминание о той старине, когда в каждом римском доме пекли хлеб на своем очаге, а не покупали его у торговцев.
http://rushist.com/images/rome/vesta.jpg
Боги Рима - Веста

Римские боги – Фортуна

Важное место в религии латинов занимала и Фортуна, богиня судьбы, волю которой в Риме узнавали посредством бросания жребиев. Знаменитые древние святилища её были в Пренесте и в Анции. Ее называли «первородною», Primigenia. Высочайшие римские боги неба и земли, Юпитер и Юнона, были дети её, и она держала их на своем материнском лоне. Праздник этой богини в Риме потом совершался 24 июня; это был по преимуществу праздник простолюдинов, бедных людей, просивших богиню о том, чтоб их дела улучшились.

Римские боги – Ферентина, Флора и Палеса

Как у сабинян покровительн/abr /ицею племенного союза была Ферония, богиня весны, так и покровительницею земледельческого латинского народа была милая богиня весны и цветов, Ферентина; собрания латинского союза происходили в её священной роще, у её источника, в прекрасной долине близ Альбалонги. Она была одним из многочисленных божеств растительной жизни, имевших для пастушеских и земледельческих племен Италии наибольшую важность после небесных богов. Под покровительством этих богов находились посев, расцветание, урожаи; они охраняли землю общин, управляли ходом времен года. Кроме тех, о которых мы уж говорили, такими божествами были: Флора, богиня цветов, веселой юности, радостей жизни; в честь её совершался в Риме около поры цветения хлебов веселый народный праздник, на котором много шутили и дурачились; Палеса была богинею пастухов Палатинского холма в Риме; римские поселяне совершали в честь её 21 апреля праздник, Палилий, на котором просили ее благословить плодородием их стада и прыгали через очистительное жертвенное пламя.

Римские боги – Венера

Венера первоначально была богинею весны, весеннего оживления растительности, и в честь её совершались сельские праздники земледельческого быта; впоследствии, при знакомстве с греческою мифологией, в Риме отожествили ее с Афродитою, и она сделалась богинею любви; тогда в Кампании, где нравы были сладострастны, и в Риме служение получило характер, соответственный новому её значению.

Земледельческие боги древнего Рима

Богиня Теллура (Tellus) была в Риме олицетворением материнского лона земли, воспринимающей посев и возвращающей его людям золотою жатвою пищи. Консус был бог посева и брака, в честь которого происходил 21 августа праздник консуалий перед жертвенником, сложенным из земли. Богиня Дия, Dea Dia, была покровительницею земледельческого округа города Рима, жрецы которой, Fratres Arvales («Полевые братья») совершали в мае, при начале созревания хлебов, знаменитый праздник благодарения богине и освящения жатвы; они пели старинные песни, в которых испрашивали изобилия, безопасности, мира нивам. Все эти римские боги земли, земледелия, растительности были сходны по своему значению, и представления о них часто сливались; праздники их имели старинные формы.

Боги подземного царства в Риме

Но земля, воспринимающая семена посева, принимает в свои недра и умерших; потому в Риме боги земледелия имели близкую связь с божествами царства умерших, страшными божествами, гнев которых римляне отвращали от себя и направляли на врагов праздниками очищения, тяжелыми обетами покаяния. Бывали даже случаи, что римлянин обрекал себя на смерть для примирения государства с этими подземными божествами. Все богини подземного царства в Риме были только особыми олицетворениями представления о «благой матери земле», Теллуре. Одной из этих богинь была Мания. В древнейшие времена в Риме ей приносили в жертву людей, вместо которых вешали потом у дверей дома кукол и чучела. Другие таинственные богини подземного царства назывались в Риме Фуринами. К этим туземным представлениям рано стали примешиваться греческие; италийцы и римляне заимствовали их главным образом из Кум, где, рядом с культом светлого бога Аполлона и пророчиц его, сивилл, было сильно развито служение подземным божествам.

Cлужение богам в Кумах

Характер окрестностей Кум таков, что римские поэты помещали тут вход в подземное царство. На севере от Кум лежит Ахерузское озеро, а на юге окруженное лесом и скалами озеро Аверн (Аорн); между ними множество страшных ущелий, множество пещер, перепутывающихся своими разветвлениями. Озера лежат в мрачных провалах скал; из‑под земли рвутся горячие родники, удушливые испарения; утесы приморья изломаны фантастическими углублениями и выступами; море шумно бьется о них. Повсюду видны следы разрушительных переворотов, видны кратеры угасших вулканов; вообще местность имеет ужасающий характер. Греки находили здесь те места, ужасы которых описываются в Одиссее. Они говорили, что Одиссей сошел в подъемное царство у Ахерузского озера; небольшие скалистые острова у Мизенского мыса считали они островами Сирен; один из мысов того берега называли они Цирцеиным (Kirkeion, Circejum).

Кумы были центром служения Аполлону, как богу прорицания, органами которого были сивиллы; оттуда вера в сивилл распространилась по Лациуму перешла в Рим. Вероятно, из Кум перешла в Лациум и легенда о переселении Энея в Италию: первобытным отечеством сивилл были ущелья горы Иды, в которых, как говорит предание, удержались по взятии Трои остатки тевкров.

Общеиталийские боги

Мы перечислили племенные божества разных италийских народов; но религии этих народов находились в тесной связи между собою. В Риме эти боги слились; но и раньше того, многие божества и обряды служения им были общими для всех или почти всех племен Средней Италии. По одинаковости своего происхождения, образа жизни, степени умственного развития, по соседским сношениям между собою, племена Средней Италии имели очень много общих понятий и обычаев; потому много общего было и в их религиозных верованиях и обрядах. Даже этруски, народ иной национальности и культуры, имели в своей религии элементы, одинаковые с римскими италийскими понятиями о богах.

Бог Юпитер

В особенности служение Юпитеру, благому отцу, небесному богу, было общим у народов Италии, как почитание Зевса Олимпийского у греков. Все италийские народы молились отцу света, верховному богу, живущему на небе и правящему всем на небе и земле, ниспосылающему с неба свет солнца и дождь, дающему возрастание нивам и виноградной лозе, проявляющему свое могущество в молнии и громе, в тучах грозы, источнику справедливости, хранителю общественного благоустройства и договоров, любящему правду и верность обещаниям, покровителю послов и гостей. Этот бог давал победу (Jupiter Stator), потому доспехи убитых вражеских военачальников были приносимы в дар ему (Jovi Feretrio), как «богатейшая добыча» (spolia opima), и победоносный римский полководец, возвращаясь в Рим, направлялся торжественною процессиею в Капитолий, прославлять его за победу; он был бог, слышавший молитву благочестивых и ниспосылавший помощь им.

Юпитеру, как покровителю латинского союза (Jupiter Latiaris), совершалось служение на Альбанской горе. Святилищем этого бога в Риме был капитолийский храм; там ежегодно, в сентябрьские иды, высший сановник Рима вбивал в перекладину гвоздь для счета годов и для обозначения неколебимости воли небесного покровителя Рима. Он был царь Рима, «Всеблагий, величайший», Jupiter Optimus Maximus. В честь этого бога в Риме совершался государственный праздник, Ludi Romani, «Римские игры». Эти состязания в беге колесниц, в скачке верхом, в маневрах пеших бойцов, происходившие в цирке, имели военный характер. Триумфы возвращавшихся в Рим победоносных военачальников были процессиями приношения благодарности богу Юпитеру. Жрец его, flamen dialis, был выше всех других римских жрецов. Как всевидящий бог дневного света, Юпитер назывался Diespiter; под этим именем был он призываем в свидетельство фециалами, военными вестниками, когда они, взяв лук травы в руку, требовали удовлетворения, объявляли войну или заключали мир. Как бог солнца, он назывался у латинов и сабинян Vejovis; в этом своем качестве, он бывал и гневным богом, посылал повальные болезни. В Риме этот бог был защитником гонимых; святилище его между двумя вершинами капитолийского холма, служило священным убежищем (азилем).
http://rushist.com/images/rome/jupiter.jpg
Бог Юпитер, римская статуя I в. по Р. Х.
Автор фото – Andrew Bossi

Богиня Юнона

Женою Юпитера в Риме была Юнона, богиня небесного света и вообще природы. Служение ей было особенно развито у этрусков; но ее чтили и другие народы Италии. Рождение дневного света из мрака ночи было в религиях древнего мира символом рождения человека; потому и в Италии богиня света была также богинею рождения; в этом своем значении Юнона у римлян называлась Луциною. – Диана, богиня луны и охоты, была чтима в Ариции тоже, как богиня рождения, и женщины обращались к ней с молитвою о том, чтоб она дала им детей.

Римские матроны (матери семейств) совершали в мартовские календы праздник в честь богини Юноны, называвшийся матроналиями. В нем участвовали только женщины безукоризненной репутации. Он имел семейный характер. – Как у каждого мужчины был дух покровитель, называвшийся гением, так и у каждой женщины была покровительница, называвшаяся Юноною. – В латинском городе Ланувии было служение Юноне хранительнице жизни рожениц и новорожденных (Juno Sospita), богине родов и кормления младенцев. В Тибуре и в Фалериях совершались праздники в честь Юноны Квириты (Curitis или Quiritis), копьеносной Юноне, покровительнице женщин, дающей детей матерям, новых воинов государству. У этрусков Юнона была богинею городских укреплений, царицею цитаделей, защитницею городов.
http://rushist.com/images/rome/juno.jpg
Боги Рима - Юнона
Автор фото – shakko

Слияние различных культов в Риме

Религии разных италийских народов, их боги, обряды и иерархические учреждения слились в Риме. Латины, поселившиеся на Палатинском холме Рима, поклонялись своим божествам земледельческого пастушеского быта, Фавну Луперку и Фавне, – пастушеской богине Палесе, царю золотого века Сатурну, благой матери‑земле, жене Сатурна, Опе, покровительнице римских полей Дее Дии, богине домашнего очага Весте; когда с палатинским поселением соединилось бывшее на другом холме Рима, Квиринале, поселение сабинян, соединенная римская община стала служить и небесным богам: громовержцу, подателю победы Юпитеру, богу солнца и всякого начала Янусу, богу войны и смерти Марсу, его товарищу Квирину, и богу верности, светлых дел правды Дию Фидию.

Служение богам во времена первых римских царей

Чтоб укрепить это соединение латинских и сабинских богов и дать каждому римскому государству прочные религиозные учреждения, возвышенные законы веры и нравственности, царь Нума Помпилий, как говорит предание, в Риме учредил жреческие коллегии, установил правила богослужения, жертвоприношений, очищений, молитв и призываний богов (indigitamenta). Обряды, введенные им, охватывали всю жизнь граждан Рима, приучали их помнить о невидимом присутствии божества при всех делах жизни, о необходимости божественной помощи при всяком предприятии. Нума сделал в Риме служение богине Весте священным центром домашней и общественной жизни, дал римскому государству тот строго религиозный характер, который сохраняло оно много веков, поставил основаниями государственной жизни обряды, совершаемые жрецами, гадания о воле богов, точное соблюдение богослужебных форм. «Государство находилось в постоянных сношениях с богами», говорит Рубино: «все общественные дела производились по божественной воле; связь государства с таинственными высшими силами поддерживалась непрерывно; надобно было вопрошать богов при каждом шаге, чтоб они продолжали покровительствовать государству. Риму было необходимо с самою боязливою заботливостью соблюдать условия, на которых боги давали ему свою помощь. Это был как будто договор между Римом и богами, и нарушить его правила было бы гибельно Риму». – Когда государство постигали бедствия, и нужно было ободрить народ, был совершаем праздник угощения богов, lectisternium, старинный италийский обряд: жрецы клали изображения божеств на мягкие обеденные постели, подле которых ставили столы с кушаньем; боги делались гостями римского народа, примирялись с ним и оказывали ему помощь. – При первых четырех царях Рим имел характер патриархального государства; Тарквинии ввели в староиталийский быт Рима элементы высшей культуры, заимствованные у этрусков и греков; этим было подготовлено будущее величие римского государства.

В новом государственном храме, построенном на Капитолийском холме Рима, стало совершаться служение богам Юпитеру, Юноне и Минерве; эти божества, бывшие олицетворениями верховного могущества, добродетелей женщины и разума, стали высшими божествами римской религии. Приобретение римлянами книг сивиллы Кумской и учреждение коллегии жрецов для хранения этих книг было важным шагом к преобразованию римских верований в духе греческой религии; представление о сивиллах принадлежало культу Аполлона. Введение греческих и этрусских верований и обрядов имело непосредственным результатом то, что служение богам в Риме сделалось великолепным. Римляне стали украшать храмы изображениями богов; число жрецов и гадателей было увеличено. Праздники в честь богов получили блестящий характер, на них были введены процессии, игры, музыка.

Главные римские жреческие коллегии

При Тарквиниях приобрели широкое развитие жреческие учреждения, основанные, по преданию, Нумой Помпилием. Кроме жрецов, исполнявших служение богам, в Риме были коллегии сановников, имевших своею обязанностью надзор за отправлением богослужения, это были не собственно жрецы, а правители и судьи по религиозным делам. Важнейшим из этих учреждений была коллегия понтификов (понтифексов – первосвященников), состоявшая сначала из четырех, потом из восьми членов и председателя, который назывался Pontifex Maximus. Понтифики были первыми духовными сановниками римского государства. Они одни знали все правила богослужебных обрядов; при тесной зависимости форм законодательства и правительственных действий от религиозных обрядов, коллегия понтификов имела большое влияние на государственные дела. Как у всех народов древнего мира, счет времени велся у римлян под преобладанием надобности определять дни, когда должны быть совершаемы религиозные праздники. Потому на обязанности понтификов лежало установлять годичный календарь, объявлять о днях новолуний и полнолуний, назначать дни праздников богам Рима, определять, в какие дни могут, в какие не могут быть производимы судебные заседания. Коллегия понтификов вела летопись событий, которая долго оставалась единственною летописью Рима; решения понтификов положили начало и развитию римской юриспруденции.

Гораздо теснее был круг деятельности коллегии авгуров, состоявшей первоначально из четырех членов, потом из девяти (со времени Суллы из пятнадцати). Авгуры совершали ауспиции, гадания собственно римские. Этрусские гадания по внутренностям жертвенных животных, называвшиеся гаруспициями, вошли в употребление у римлян очень давно, но коллегия гаруспиков была учреждена только уже в поздние времена. Охранением священных законов международного нрава заведовала коллегия фециалов. Служением Марсу управляла коллегия двенадцати жрецов салиев (salii, «скачущие», т. е. плясуны).

Арвальские братья (Fratres Arvales, «полевые» земледельческие «братья») с многочисленными помощниками совершали служение Дее Дии (Dea Dia), богине нив земли города Рима. Храм этой богини, тожественной по своему значению с Теллурою, Церерою, Опою, Флорою, стоял в священной роще на правом берегу Тибра. Главный праздник её был в мае. До нас дошли довольно многие из молитв, которыми арвальские братья просили Дею Дию дать хороший урожай посеву, дошли отрывки из деловых актов их коллегии, в которых находятся списки праздников их богослужения, правила их обрядов, заметки о чудесах. Жреческие коллегии сами избирали новых членов на вакантные места (пополнялись кооптацией).

В других культах богов Рима управление делами было поручено не коллегии жрецов, а главному жрецу. Из этих жрецов самыми важными по свому сану были фламины («Возжигатели»), из них особенно важны были три великие фламина (flamines majores): главный жрец Юпитера (flamen Dialis), главный жрец Марса (flamen Martialis) и главный жрец Квирина (flamen Quirinalis); а из этих трех великих фламинов самым почетным сановником был (flamen Dialis). Жена его, называвшаяся Фламиникой, была главною жрицею Юноны. Он жил на Палатинском холме. В одежде и в образе жизни он должен был соблюдать множество строгих правил. Кроме трех великих фламинов, в Риме было двенадцать других, бывших жрецами второстепенных божеств; об них упоминается редко, и кажется, что в позднейшие времена римской республики их сан был уничтожен.

Служение богам во времена римской республики

По изгнании Тарквиния произошел возврат к патриархальному быту, и возвысилось значение старинных богов Рима, но это удержалось недолго. Скоро, под влиянием торговых и политических сношений с иностранцами, началась борьба новых тенденций цивилизации с теократическим и патриархальным духом сабинской старины и учреждений Нумы. Она кончилась победою гражданской свободы, равноправности и религиозного прогресса. С покорением греческих городов Южной Италии и Сицилии настает для римской государственной религии новый период развития. У Рима издавна был обычай включать в число своих богов божества покоренных народов в благодарность за то, что они дозволили Риму завоевать их области; это имело результатом введение множества новых богов и культов в римскую религию. Другою причиною преобразования её было то, что римский народ ознакомился с греческим миром, и у знатных римлян развилась любовь к греческим искусствам, поэзии, знаниям: это повело к слиянию греческих религиозных понятий с богами Рима. Прозаическая, строгая религиозность римской старины со своими жреческими законами и формами богослужения постепенно заменилась уступчивыми к чувственным влияниям учениями исказившейся греческой религии; кончилось тем, что нравственная распущенность проникла в римский народ и внесла в его религию сладострастные обряды. Еще во вторую пуническую войну был введен в Риме сладострастный фригийский культ матери богов; зараза распространялась очень быстро, как видим из того, что скоро стало необходимым принять и в Риме и во всей Италии строгие меры против разврата вакховых таинств. Через несколько времени высшее сословие стало держаться понятий греческой философии, отрицавшей народные верования. Образованные люди Рима стали все больше и больше пренебрегать старинными обрядами в честь богов, так что они скоро сделались только средством действовать на мысли простонародья, продолжавшего уважать их; понятия высших сословий о религии совершенно разошлись с народною верою. Скоро упало и знание старинных обрядов. Пока члены жреческой коллегии сами выбирали себе товарищей на открывавшиеся в ней места, они, выбирали людей знающих, но когда право кооптации было отменено и назначение духовных сановников было предоставлено выбору народа, эти почетные должности стали получать богатые честолюбивые люди, чуждые религиозных знаний. Прежних верований в богов Рима пришли в упадок, а религия имела тесную связь с законами, обычаями и понятиями народа – её история составляет часть государственной истории его.

Остается сказать еще об одной особенности развития представления о богах в Риме. Когда распространилось просвещение, римляне составили себе множество абстрактных божеств, аллегорических существ, не имевших никакой мифологической определенности; источником их было верование, что все в мире проникнуто божественною силою; выделяя специальные качества из общего понятия об этой божественной силе, Рим получал особых богов, служивших олицетворением отвлеченных понятий.

Мы видели, что уж и в древнейшие времена были такие божества, например Juventus, («Молодость») и богиня храброй молодости; Fides, («Верность»), богиня верности Рима данным обещаниям, государственной добросовестности; Terminus («Предел»), бог межей и межевых знаков, охранитель поземельной собственности; Fortuna, богиня удачи; genii, духи‑хранители отдельных людей, семейств, городов, областей, народов; разные животворящие силы, которым молились по формулам, собранным впоследствии в сборники, называвшиеся indigitamenta (руководства к призываниям гениев). Но эти боги были в Риме созданиями наивной, живой веры в божественные силы, разлитые по всей природе, движущие всеми явлениями физической и душевной жизни; им молились в духе старинного римского благочестия, обряды служения им совершались по старинным правилам. Другие абстрактные божества были без сомнения заимствованы у греков, например, Pax (мир) богиня мира (греческая Eirene); Беллона (греческая Enyo), жена Марса; Pallor и Pavor («бледность» и «страх»), спутники Марса (греческие боги Deimos и Phobos); Виктория («Победа»; греческая богиня Nike), богиня победы. Но у греков было гораздо меньше склонности к такому прозаическому олицетворению абстрактных понятий, чем у италийцев; и огромное большинство таких богов изобретено самими римлянами. Чем больше утрачивали римляне свежесть наивного верования, тем прозаичнее становились эти изобретения, и наконец аллегорические боги сделались в Риме пустыми риторическими выражениями наполовину политической, наполовину пантеистической религиозной фразеологии. Были между прочим создаваемы и абстрактные божества житейских деятельностей, ремесел, профессий. Так например, был изобретен в Риме Меркурий, бог торговли, покровитель купцов и рынков, и отожествлен с греческим Гермесом. По части медицины в Риме были изобретены Salus («здоровье»), богиня здоровья; Carna богиня, дающая здоровье сердцу и другим внутренним органам; Febris («Лихорадка»), богиня, охраняющая от лихорадки. В 291 году до Р. X., при сильной эпидемии, римляне привезли из Эпидавра Эскулапа (Асклепия) и соорудили этому богу в Риме на острове Тибра прекрасный храм, при котором устроили лечебницу. Когда они стали чеканить серебряную монету, то создали Аргентина («бога серебра»), который, как и следовало, был сыном бога более старой, медной монеты, Эскулапа. В Риме сделали особыми богами Honor «честь», почет, Virtus, военную доблесть, Libertas, свободу, Spes, надежду, Felicitas, счастье, и другие такие понятия; также стали в Риме богами и добродетели: Concordia, единодушие; Pietas, любовь к родителям, к богам, к отечеству; Pudicitia, женская скромность; Clementia, милосердие, и т. д. Наконец, по льстивому внушению греков, изобретена богиня, служившая олицетворением города Рима, dea Roma, и установлено служение, построены храмы ей, делались её статуи, были учреждены игры в честь её.

Веста
 

http://mifolog.ru/mythology/item/f00...69/index.shtml

Мифология: Римская мифология

Предмет статьи: бог

Веста - в римской мифологии - богиня священного очага городской общины, курии, дома.
https://trueimages.ru/img/52/97/59499766.png
Жертва Весте. Худ. Ф. Гойя. Источник - en.wahooart.com/a55a04/w.nsf/Opra/BRUE-6E3T97

Культ Весты восходит к древнейшим индоевропейским традициям, это один из исконных культов в Риме. Подобно культу водных источников культ Весты знаменовал единство общин. Принятый в союз приобщался к огню и воде, изгнанный - от них отлучался. Культ Весты был тесно связан со святынями города: палладием, привезённым Энеем и хранившимся в храме Весты как залог мощи Рима, и регией - жилищем царя. Впоследствии Весту причисляли к пенатам Рима, так как магистраты, вступая в должность, приносили жертвы и пенатам, и Весте.
https://trueimages.ru/img/28/14/e0599766.png
Весталки в храме Весты. Источник - istoriiregasite.wordpress.com/2010/12/12/virginitatea-in-istorie/vestale

Первоначальными центрами культа Весты были Ланувиум и Альба Лонга. Именно из последней, по преданию, культ Весты был перенесен Ромулом и Нумой Помпилием в Рим. Построенный Нумой храм ее находился в роще на склоне Палатинского холма, против форума. В храме этом помещался жертвенник, на котором горел вечный огонь, поддерживаемый жрицами богини — весталками.
https://trueimages.ru/img/34/e9/4d5ea766.png
Храм богини Весты. Источник - groups.physics.umn.edu

Жрицы богини Весты, весталки, избирались из числа девочек 6-10 лет. Они должны были сохранять девственность в течение 30 лет. За нарушение этого запрета несчастные закапывались живыми. Весталки поддерживали в очаге храма Весты постоянный огонь как символ государственной надёжности и устойчивости. Угасание огня Весты считалось дурным предзнаменованием. В первый день нового года его гасили целенаправленно и зажигали вновь трением священного дерева о дерево, а от него зажигались очаги курий. Одновременно хранившиеся в храме священные лавры заменялись на новые. По некоторым источникам, служба Весте продолжалась до 382 г. и прекращена Грацианом.

В июне в Риме справлялся главный праздник в честь Весты - весталии.
https://trueimages.ru/img/95/1f/c95ea766.png
Весталка. Худ. Arnold Bocklin. Источник - en.wahooart.com/A55A04/w.nsf/Opra/BRUE-8BWN2S

Как богиня очага, Веста была также символом дома, вокруг которого нужно обнести новорожденного ребенка прежде, чем туда въезжала семья. Каждый приём пищи начинался и заканчивался словами к ней. В частных домах Весте посвящался вход в дом - вестибул.
https://trueimages.ru/img/f4/94/5f5ea766.png
Серебряный римский денарий с изображением богини Весты. Источник - vroma.org/images/mcmanus_images/longinus_voting_den2.jpg

Изображалась Веста с лицом, закрытым покрывалом, с чашей, факелом, скипетром и палладием.

Елисеева Л. А.

Источники:

Кондрашов А. Легенды и мифы Древней Греции и Рима: Энциклопедия. - М.: РИПОЛ классик, 2005. - 768 с.
Мифы народов мира/под ред. Токарева С. А. - М., Советская энциклопедия, 1991 г. - т.1- 671 с.

Веста - богиня очага
 

http://romanpeace.ru/drevnii-rim/bog...ya-ochaga.html

Древний РИМ - Боги Рима

Веста - богиня очага
Веста была одной из самых популярных и таинственных богинь римского пантеона. Веста - богиня очага, приравненная к греческой Гестии (Hestia). О происхождении этой богине нет особых знаний, за исключением того, что ей сначала только поклонялись в римских домах, в личном культе. Ее культ, в конечном счете, развился до уровня государственного культа. Один миф говорит, что служение ей было настроено королем Нума Помпилиум (Numa Pompilius) (715-673 до н.э.). В ее храме на холме Палантин горел священный огонь римского государства, который был поддержан Девственницами жрицами.

В начале нового римского года, 1 марта, был возобновлен огонь. Священный огонь горел до 394 г. н.э. Храм Весте был расположен на Форуме Романум (Romanum) и был построен в третьем столетии до н.э. Ни один из ее храмов, однако, не содержал статую богини. Ее фестиваль – Весталия (Vestalia) проводился с 7 до 15 июня. В первый день этого фестиваля, 'penus Vestae', внутреннее святилище храма Весты, который был закрыт весь год, открывался для женщин. За день до этого храм ритуально чистили. Осел – был священным животным Весты, рев которого возможно держал отдельно похотливого Приапуса (Priapus). Веста изображается как строгая женщина, нося длинное платье и с покрытой головой. Ее правая рука свободна, а в ее левой руке она держит скипетр.

Веста была девственной богиней очага, дома, и семьи в римской мифологии. Хотя она часто ошибочно приводится как аналог Гестии в греческой мифологии; у нее было большая, хотя таинственная роль в римской религии прежде, чем она появилась в Греции. Веста была намного более важной для римлян, чем Гестия для греков. Немного известно о богине, в отличие от других римских божеств, она не имела никакой отличной индивидуальности, никогда не изображалась и прошла без упоминания в мифах. Присутствие Весты символизировалось священным пламенем, которое горело в ее очаге и в храмах.

Как богиня очага, она была также символом дома, вокруг которого нужно обнести новорожденного ребенка прежде, чем туда въезжала семья. Каждый приём пищи начиналась и заканчивалась слова к ней. У каждого римского города был общественный очаг, посвященный Весте с огнем, которому никогда не позволяли потушиться. Если новая колония должна была быть основана, угли от очага главного города были взяты с колонистами так, чтобы огонь мог быть разожжен на очаге нового города.

Огонь Весты охраняли в ее Храмах ее жрицы, весталки. Каждый год 1-го марта огонь был возобновлен. Этот огонь горел до 391 года, когда Император Теодозий (Theodosius Первый) запретил общественное языческое вероисповедание. Одной из весталок, упомянутых в мифологии, была Рея Сильвия (Rhea Silvia), которая родила от бога Марса сыновей Рема и Ромула.

Весталки были одними из немногих полностью занятых положений духовенства в римской религии. Они были привлечены из класса патрициев и должны были соблюдать абсолютное целомудрие в течение 30 лет. Именно от этого весталок называли девственницами. Они не могли показать чрезмерную заботу об их мужчине, и они не должны позволить огню погаснуть. Девственницы жили вместе в доме около Форума (Атриум Vestae), контролируемого Понтификом Максимусом. При становлении жрицей Девственница была юридически эмансипирована от власти своего отца и давала обет безбрачия в течение 30 лет. Эта клятва была настолько священной, что, если она была нарушена, Девственница была похоронена живьем в Sceleris ('Область Зла). Вероятно, это - то, что случилось с Реей Сильвией.

ВЕСТА
 

http://www.mifologija.ru/index.php?rim/vesta

Богиня домашнего очага и огня, горевшего в нем, Веста почиталась как покровительница государства, и огонь, пылавший в ее храме, считался вечным и неугасимым. Он был воплощением самой великой богини, поэтому ее статуи в храме не было. В сокровенном месте храма, называвшемся Пен (Пентралия), хранились священные предметы, среди которых находились пенаты — изображения богов-покровителей, привезенные, по преданию, героем Энеем из разрушенной Трои. Об этих предметах знали только верховный жрец — великий понтифик и весталки — жрицы богини Весты.

Главной обязанностью весталок (их было шесть) было поддержание неугасимого пламени в храме богини. Жриц подбирали очень тщательно, из хороших семей, без физических недостатков. Великий понтифик сам отбирал шестерых девочек от 6 до 10 лет из двадцати, выбранных по жребию. Они поступали в обучение к старшим весталкам на десять лет, сначала пройдя церемонию посвящения Весте. Им обрезали волосы, которые подвешивали в качестве жертвы богине на священном дереве, затем одевали в белую одежду и нарекали именем Амата, которое прибавлялось к их собственному. Проучившись десять лет, молодые жрицы приступали к своим обязанностям, которые должны были выполнять в течение следующего десятилетия. Самой тяжкой провинностью весталки было «осквернение огня Весты» — нарушение данного ею обета целомудрия. Виновная наказывалась страшной смертью — ее зарывали живой в землю. Возле Коллинских ворот, у городской стены, в земляном валу выкапывали небольшой погреб, куда спускались по земляным ступеням. В этом погребе стелили постель, ставили зажженный светильник и оставляли небольшой запас еды — хлеб, воду, кувшин молока и немного масла. Это делалось для того, чтобы не оскорблять богиню, уморив голодом священную особу ее жрицы. Нарушившую обет весталку в полном молчании помещали в наглухо закрытые и завязанные кожаными ремнями носилки. Оттуда не было слышно даже ее голоса. Весь город был погружен в глубокую печаль. Когда носилки достигали места заточения, ремни развязывали. Великий понтифик возносил молитвы, воздевая руки к небу перед исполнением страшного приговора, затем вел от носилок весталку, закутанную с ног до головы в покрывало, к роковым ступеням, прямо в могилу. Обреченная молча спускалась вниз, и отверстие закрывали, засыпая его землей.

За другие провинности юных весталок беспощадно секли, а если у какой-нибудь нерадивой жрицы священный огонь угасал, то ее бичевал сам великий понтифик. Угасший огонь на очаге Весты считался дурным предзнаменованием для государства, и разжечь его можно было лишь путем трения древесных палочек, что свидетельствовало о глубокой древности обряда, ибо таким способом огонь добывался в первобытные времена. Прослужив десять лет, весталки еще десять лет должны были посвятить воспитанию и обучению вновь принятых девочек. Таким образом, в течение тридцати лет весталки служили своей богине. После этого они имели право возвратиться в свой дом и даже выйти замуж. Но по большей части весталки оставались при храме, поскольку занимали чрезвычайно почетное положение в Риме. Когда они ехали по улице, то все должны были уступать им дорогу. Их показания в суде имели решающее значение. Оскорбление весталки каралось смертью. Если весталка встречала преступника, осужденного на казнь, то казнь отменялась. Особо уважаемым весталкам, оказавшим какие-либо важные у слуги, воздвигались статуи. Старшая по возрасту среди них называлась главной весталкой и руководила всеми остальными. В Риме ежегодно 9 июня справлялись празднества в честь богини — хранительницы государства и семейного очага. Они назывались весталиями и сопровождались обрядами и жертвоприношениями, состоявшими из годовалых телок, плодов, вина, воды и масла. Веста была символом, объединявшим римских граждан в одну большую семью вокруг общего очага, потому культ этой богини имел столь важное значение в жизни римского государства. Пока пылал огонь Весты в ее святилище и хранились в ее храме священные реликвии, Рим, охраняемый этими святынями, был крепок и могуч.