Трамписты всех стран, соединяйтесь?
 

http://www.mk.ru/politics/2016/11/14...dinyaytes.html

Настала эпоха нелиберальной демократии
Вчера в 19:02,
http://www.mk.ru/upload/entities/201...73_7435199.jpg
«Добро пожаловать в лодку!» — вполне мог бы сказать президент России Владимир Путин избранному президенту Соединенных Штатов Дональду Трампу. Из лодки в это время весело махали бы рукой Анджей Дуда и Виктор Орбан, исполнил бы сиртаки с выходом Алексис Ципрас, на другом берегу волновалась бы Марин ле Пен, а на отдаленном острове сквозь туман приветливо мелькнули бы леопардовые туфли Терезы Мэй — ее Альбион отчаливает от Европы.

Так выглядит новый, нелиберальный конец истории. Так выглядит новая волна демократии. Нелиберальной демократии.

В политической науке принято выделять несколько волн демократизации. Первая — с 1820-х годов до конца XIX века. Следующая нахлынула сразу после Второй мировой войны, когда многие страны приняли демократические конституции. Третья — началась в 1970-е с падением режимов Франко и Салазара, продолжилась падением коммунистической империи и присоединением к Западу Восточной Европы: 60 процентов стран мира стали демократиями — виноват ли Фукуяма в том, что ему на этом статистическом фоне пригрезился конец истории? Он ведь, этот конец, и в самом деле состоялся, только почти сразу стала вызревать другая история. Четвертая волна обозначилась «арабской весной», но, кажется, завершилась на Майдане, больно ударившись о российский волнорез. Отлив обнажил множество малоприятных предметов, и вообще наступила эра «транспарентности» — взломанных почтовых ящиков, вскрытых переписок, Сноудена, Ассанжа, записанных и предъявленных миру разговоров в раздевалке...

Нахлынуло глухо ворочавшееся несколько лет под водой цунами пятой волны демократизации — право- и левопопулистской. На сцену вышел Другой — политик, не похожий на классического либерального демократа, толкующего о правах человека, открытой рыночной экономике и глобализации. Он заговорил на грубоватом языке, пообещал величие и порядок, причем за закрытой дверью, чтоб не лезли наднациональные структуры и мигранты, усомнился в ценностях свободной торговли. Был маргиналом — перебрался в мейнстрим. А партер перед сценой стал заполняться «молчаливым большинством», мрачновато принимавшим либеральный порядок просто потому, что другого не было, а теперь обретшим голос.

Завсегдатаи пивных в маленьких английских городках вдруг получили инструмент для предъявления миру позиции, давно сформулированной в застольных разговорах: ну его, этот Евросоюз. Тереза Мэй объяснила им уже постфактум, почему они это сделали: оказывается, им не хватало суверенитета. До этого они слова-то такого не знали.

Далеко на востоке, в огромной стране, в бывшей империи, другой лидер объяснил нации, что в 1991 году она была унижена и пережила величайшую геополитическую катастрофу. И отвлекшись от онлайн-заказа гостиницы за границей и ленивого пожевывания хамона и пармезана, среднестатистический гражданин этой страны, до сих пор и не подозревавший о такого рода проблеме, вдруг подумал: «Елки-палки, а ведь я и впрямь был унижен». Теперь у него рубль упал так, что не остается никакого другого выхода, кроме как становиться полностью суверенным. И рассуждать примерно так же, как «красношеий» собрат в американской или английской, а то и французской и немецкой, польской и венгерской глубинке.

Первым на этом пути был российский президент. Он произнес запретные слова — «мочить в сортире» — и резко отодвинул границы дозволенного, и не только в языке. А затем почти сразу началась эпоха того, что чуть позже витиевато назовут «суверенной демократией». По тем временам это была маргинальная политика. Сейчас число «суверенных демократий» растет, и к ним, казалось бы, присоединяется Америка — самая могущественная держава мира. Ось нелиберальных демократий замкнется в том случае, если Франция изберет Марин ле Пен. Однако вопрос в том, насколько надежна эта ось, пересилит ли она все еще остающуюся в живых ось либеральную?

Недавно я слышал рассуждения венгерских молодых людей, европейски образованных, с английским, звучащим вполне british, совсем как на почти окончательно суверенном ныне Альбионе. Что вы нам тут впариваете, говорили они, — либерализм, нелиберализм. Это все не о том — речь идет о прагматизме. Просто наш Орбан — прагматик, больше ничего. Между прочим, знакомое каждому россиянину объяснение. Правда, я не слышал, чтобы венгерский парламент аплодировал избранию Трампа, а первое духовное лицо одобряло победу покорителя pussies.

Союз нелиберальных демократий отличается от союза либеральных демократий тем, что либеральные друг с другом не воюют — и действительно у них есть разделяемые ценности. Ну, как скрепы — по-нашему.

Скрепы у политиков нового типа разные. И если Орбан двигается по пути восточного соседа и заходит даже еще дальше, закрывая газету «Непсабадшаг», и при Анджее Дуде уже почти зачистили государственное телевидение Польши, это вовсе не означает, что они готовы дружить с нынешним российским руководством. Например, отношения с Польской Республикой не улучшились, они стали хуже. Нелиберальные демократии способны воевать друг с другом, потому что в ультраконсерватизме зашита ненависть к соседу. Пусть эти войны, слава богу, не горячие, но они ведутся — холодные, информационные, торговые. И кто сказал, в конце концов, что Трамп договорится с «русскими» в Сирии, что он будет настаивать на снятии санкций? Ему для этого надо будет сначала договориться с объединенной Европой, где еще пока хватает в правительствах «последних европейцев», вполне либеральных. Не говоря уже о НАТО…

Есть еще кое-что, отличающее новые нелиберальные демократии друг от друга. Если угодно, можно их подразделить на страны с традиционно высокоразвитыми институтами и слаборазвитыми.

В России существует один по-настоящему работающий институт — президент. Остальные выполняют роль перегревшейся оргтехники. Даже чтобы отремонтировать дорогу в отдаленном городе, нужно прорваться к этому самому высшему и единственному институту. Кстати, это одна из причин, по которой людям свойственно консолидироваться вокруг первого лица и демонстрировать невиданное доселе единство — почти такое же, как когда-то вокруг родного центрального комитета. Это подвид нелиберальной демократии: электоральная автократия. То есть автократия, но действительно избранная демократическим путем.

Америка Трампа при всех ее недостатках и стремлении тамошней интеллигенции немедленно эмигрировать в спокойную и благополучную Канаду не является автократией. Это страна сдержек и противовесов и работающих — на всех уровнях — институтов. То есть если есть суд, то он независимый. Если есть представительная власть, так с ней вынужден считаться президент. Про прессу и говорить нечего: никто не думает давить на «Нью-Йорк Таймс» так же, как по ту сторону океана давят сейчас на «Газету выборчу».

Институты — страховочная сетка демократии. И она будет связывать и сдерживать Трампа. Как она связывает до известной степени даже того же Дуду. Люди недовольны наступлением на демократические права — и десятки тысяч человек выходят на улицы защищать (смешно это русскому человеку слышать) демократию. Их организация так и называется — «Комитет защиты демократии». Это они нашей Росгвардии не нюхали, в девичестве — ОМОНа…

И вот что еще отличает их от нас: те страны, где побеждают ультралевые или ультраправые силы, расколоты пополам. Одна половина за либеральные ценности, вторая — за нелиберальные скрепы. И очень небольшого перевеса хватает для того, чтобы получить первое лицо трампистского типа или нормального либерала. Примерно так это происходило сейчас в США, примерно с такой ситуацией столкнулись Польша и Австрия. А это означает, что ситуация небезнадежная: на следующих выборах может произойти ротация.

Возможность сменяемости власти — вот что способно подорвать ось нелиберальных демократий. И вот что отличает эти страны от России, где нельзя ротировать власть, используя институт выборов.

В случае США и вовсе получается гибридный продукт: это президент у них нелиберальный, а демократия — те самые многовековые институты — либеральная.

Так что и чьи-то страхи по поводу совсем уж новой Америки и окончательного слома привычного миропорядка, и чьи-то надежды на Соединенные Штаты, которые вдруг начнут играть по российским правилам, преувеличены.

Есть такая песня, которую среди прочих исполнял Фрэнк Синатра — Changе partners, «Смена партнеров». Меняется партнер? Да. А вот закончился ли процесс Changе patterns, «Смена шаблонов», — еще большой вопрос.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Урок для всех элит: почему Алексея Улюкаева взяли, как в 1937-м
 

http://www.forbes.ru/mneniya/vertika...i-kak-v-1937-m
Мнения
Вертикаль
15.11.2016 13:16
http://cdn.forbes.ru/sites/default/f...ry/16857_0.jpg
Фото Артема Голощапова для Forbes
Страх посеян. Даже среди тех, кому бояться нечего. На таком фоне любая активность кажется опасной

Жанровые границы произошедшего с министром экономического развития Алексеем Улюкаевым понятны. Следственный комитет, наверное, давно хотел сделать еще более «красиво», чем в случае с взятием Никиты Белых. А тут запахло 1937 годом, ночной «черной марусей», топотом сапог в подъезде Дома на набережной, ударами кулака в дверь. И главное – год в разработке, первое лицо в курсе. Вроде активная операция как активная операция, но, кажется, вся государственная машина навалилась на то, чтобы устроить ремейк наркомовских времен с их ордерами после орденов.

Понятно, что это сигналы и месседжи. Для тех, кто «не понял» после знаковых коррупционных дел, в том числе против губернаторов и целых губернаторских команд. Понятно, что – в десятый раз и медленно – объясняют: никто не может чувствовать себя в безопасности, даже если фигурант дела всю постсоветскую жизнь находился в административной и политической элите, знаком со всеми, дослужился сначала до первого зампреда ЦБ, а затем до министра экономического развития. Мало кто заметил на фоне шока и трепета вокруг ареста Улюкаева, что практически в это же время были задержаны замы губернатора Кемеровской области Амана Тулеева. За что? Почти за то же – вымогательство акций.
Фотогалереи

Долгое эхо друг друга: чем похожи Реджеп Эрдоган и Владимир Путин

Замужем за миллиардером: 10 жен богатейших бизнесменов России

Самые удачные новые бренды — 2016: рейтинг Forbes
Все фотогалереи →

А значит, для широких масс – свой месседж. Это мы, а не всякие там Навальные боремся с коррупцией – безжалостно и эффективно. Мы смело готовы самоочищаться. И антикоррупционные дела такого масштаба свидетельствуют о том, что ротация элит к 2018 году будет идти не только методом ухода на заслуженный отдых или назначением спецпредставителем по каким-нибудь наиважнейшим вопросам, но и гораздо более жесткими методами.

Могли бы ведь тихо убрать, да и сама отставка Улюкаева, как говорили инсайдеры, в ближайшее время была неизбежна. Однако выбрали самый жестокий из всех возможных способов. Чтобы преподать урок другим. Такой, чтобы запомнился.

В этом смысле арест министра в большей степени напоминает не убийство Бориса Немцова, с которым эту операцию сравнил Андерс Ослунд, работавший с первым правительством реформ, где Улюкаев был советником, а с взятием в 2003 году Михаила Ходорковского. Тогда это был урок олигархам, теперь преподан урок всем элитам.

Месседж будет прочтен адекватным образом. Страх посеян. Даже среди тех, кому бояться нечего. На таком фоне любая активность кажется опасной. Удивительно, что процессы государственного управления не остановились уже в утро ареста. Но как минимум большие люди стали отменять намеченные на этот день публичные выступления. И стали летать «нызенько-нызенько».

Естественный вопрос: если в этом кейсе есть взяткополучатель, то кто у нас взяткодатель? Да, конечно-конечно, проводился следственный эксперимент, но не следователь же вручал взятку (если, конечно, поверить во все то, что рассказывается Следственным комитетом). Значит, были контакты с «Роснефтью». Значит, всю эту активную операцию мог в принципе инициировать некто, связанный со сделкой по покупке «Башнефти». А, судя по восторгу пресс-секретаря нефтяного гиганта Михаила Леонтьева, в «Роснефти» все страшно довольны арестом министра и чуть ли не открывают шампанское. И адекватность сделки вообще никто не ставит под сомнение. Классная конфигурация: «Роснефть» с «Башнефтью», бюджет с допдоходом, министр – в тюрьме.

Есть в этой картинке с элементами «подставы» что-то самоедское.

Конечно, важный элемент этой картинки – дискредитация либералов. Продолжение линии «Касьянов в постели, Белых светится зеленым светом, Улюкаев берет два миллиона». Вот они какие все – радетели рыночной экономики и разнообразных свобод. Это продолжение шоу, новые серии всяких там «анатомий».

И в этом контексте системный либерал, работавший с Путиным, ничем не отличается от несистемного деятеля с Болотной, требующего смены власти. Зритель, вооружившись пивом, чипсами и пультом от телевизора, продолжает потреблять продукт, не оставляющий на либералах живого места.

Как в такой ситуации первое лицо собирается (если собирается) осуществлять по факту либеральные же реформы, которые готовятся большой командой экспертов?

Сбылась мечта Геннадия Зюганова – финансово-экономический блок разорван в клочья. Собственно классических правых либералов осталось совсем немного – Эльвира Набиуллина, Антон Силуанов, Аркадий Дворкович. Да и в проведении политики они ограничены политическими и геополитическими решениями, к принятию которых не имеют отношения. В своей деятельности Алексей Улюкаев тоже был сильно связан политической рамкой, но тот факт, что это был либеральный и профессиональный министр, едва ли вызывал сомнения и у политического руководства страны. Но ему, руководству, как выяснилось, не жалко расставаться с кадрами. Незаменимых, как известно со времен черных воронков, у нас нет.

И еще один очевидный месседж, «зашитый» в шокировавшую всех новость: арест Улюкаева послужил дополнительным свидетельством того, что Игорь Сечин – очень сильная фигура. И в иерархии элит занимает одно из призовых мест по влиянию на экономическую конъюнктуру, политический ландшафт и административно-номенклатурную систему мер и весов. Это тоже все поняли.

В общем, месседжи направлены, ситуация ясна, продолжаем движение к президентским выборам 2018 года и ждем новых сюрпризов в поле кадровых назначений и отставок.

«Как будто эти люди не хотели, чтобы их нашли»
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10373483.shtml
26.11.2016, 09:43
О том, почему так важен открытый доступ к базе данных НКВД
https://img.gazeta.ru/files3/573/103...10x230-562.jpg
Public domain

После того как «Мемориал» выложил базу данных на почти 40 тысяч сотрудников НКВД, пресс-секретарь президента Дмитрий Песков отреагировал совсем не в духе XX съезда КПСС — в жанре «и вашим и нашим». Причем не оставив сомнений в том, кто такие «наши»: «Тема весьма чувствительная. Очевидно, что здесь мнения расходятся у многих, существуют диаметрально противоположные точки зрения, причем и те и другие выступают весьма аргументированно».

В чем, интересно, «аргументированность» сталинистов? В том, что нужно было по ложным обвинениям, по плану уничтожать собственный народ? Разумеется, никаких аргументов — моральных или исторических — нет.

Есть аргументы политические, поскольку легитимность власти питается «славной» историей, а в этой истории не может быть темных страниц

— о репрессиях можно говорить лишь скороговоркой, как о побочном и несущественном продукте «великой» эпохи.

Согласно данным Левада-центра, 26% респондентов в 2016-м против 9% в 2007-м готовы оправдывать репрессии политической необходимостью. В 2016 году в молодежной группе практически каждый второй респондент (45%) либо ничего не знал о репрессиях (19%), либо затруднялся давать им какую-либо оценку (26%). Амнезия, совмещенная с оправданием.

Никакого национального согласия по вопросу сталинизма в нации нет. Более того, главный водораздел между сторонниками авторитарного и демократического пути развития страны проходит именно здесь — при обсуждении сталинских репрессий.

Да, вождя более полувека тому назад вынесли из Мавзолея, но прах его еще покоится языческим образом в Кремлевской стене и держит за горло потомков сталинской номенклатуры и вымораживает мозги и души сразу нескольким поколениям постсоветских людей.

Никакого развития страны не будет, пока не пройдет третья волна десталинизации — после первых двух волн в оттепель и перестройку.

Есть, разумеется, и глубоко частный аспект этой истории. Для кого-то какой-нибудь сержант НКВД — кровавый палач, не задумываясь, стрелявший в затылок. А для кого-то — прадедушка, чей портрет при полном параде и орденах висит на стене. Для кого-то лейтенант ГБ — подонок, избивавший подследственного на допросе, а для членов семьи — уважаемый ветеран, защищенный георгиевской ленточкой, как волшебным оберегом.

Понять людей, готовых защитить своих предков-палачей, можно. Человек вообще не одномерное создание — убийца может быть в чьих-то глазах одновременно добрым дедушкой, с которым связаны теплые воспоминания о детстве. Но это не отменяет ничего — убийца остается убийцей, и вина его не снимается, а усугубляется тем, что он действовал по приказу государства.

Пример симптоматичной человеческой драмы появился совсем недавно, когда внучка сотрудника томского отдела НКВД Николая Зырянова узнала о том, что ее дед был настоящим палачом, притом что ее же прадед по материнской линии был репрессирован: «Я не сплю уже несколько дней… Умом я понимаю, что я не виновата в произошедшем, но чувства, которые я испытываю, не передать словами… Вот так сейчас и выяснилось, что в одной семье и жертвы, и палачи… Но я никогда не стану открещиваться от истории своей семьи, какой бы она ни была».

Память невозможно отбить — ни кулаком, ни телевизором. С помощью базы «Мемориала» — сайта nkvd.memo.ru — я нашел практически всех сотрудников НКВД, фамилии которых встречаются в следственном деле моего деда Трауба Давида Соломоновича. Его забрали как «неразоружившегося меньшевика» на пике Большого террора в 1938-м.

Дед, превратившись в Устьвымлаге в «актированного инвалида», умер в 1946-м в возрасте 53 лет. Уже через два года после смерти тирана Давида Соломоновича реабилитировали, причем в деле, которое было рассекречено только в 1999 году, есть показания найденных в 1955-м прокуратурой двух из трех людей, оговоривших его. Они признают, что сделали это под жесточайшим давлением следователя. Собственно, в своих жалобах Лаврентию Палычу Давид Соломонович сообщал, что подписал нелепый и безграмотный протокол допроса (единственного, естественно) по той же причине.

О следователе Пильщикове Сергее Петровиче, делавшем акцент на том, что дед представлял собой мелкобуржуазный элемент — «занимался торговлей», хотя он работал архитектором в системе Наркомлегпрома и при обыске у него были изъяты «чертежи типовой бани», известно, согласно базе «Мемориала», совсем мало. Главное, не ясно, чем, как и где закончил он свой путь. Есть только данные о том, что на момент допроса он был помощником начальника 3-го отделения 4-го отдела УГБ УНКВД по Мособласти, а затем очень быстро стал замначальника того же отделения.

О других известно больше. Хотя, что характерно, документы того времени — от постановления об избрании меры пресечения и протоколов допросов и до обвинительного заключения и ответов на жалобы осужденного и его родственников — подписывались фамилиями без имен и отчеств.

Как будто эти люди не хотели быть узнанными и найденными в будущем. Ну, мало ли в России Ивановых, Никитиных, Афанасьевых — их по несколько десятков служило в системе НКВД.

И я, например, так и не понял, какой из двух Фомушкиных, находящихся в базе «Мемориала», забирал моего деда, перепутав в постановлении об избрании меры пресечения все: фамилию, национальность, номер дома. Может быть, это тот Фомушкин, который потом, согласно базе данных, служил в Смерше и получал за это ордена?

Только на постановлении даже нет его подписи. А есть множество других подписей, неразборчивых, как у врача, выписывающего рецепт.

Идентифицировать подписи сложно — как будто упомянутые лица под грифами «согласен», «утверждаю» разделяли ответственность друг с другом.

Или, точнее сказать, перекладывали ее друг на друга. Или, еще точнее, помазали друг друга кровью. Это круговая порука в чистом виде, как если бы никто целиком не был виноват. Выполняли приказ. А виновата — система. Или они уже тогда понимали, что спустя десятилетия попадут в какую-нибудь «базу»?

Вот подпись на этом документе, где все перепутано, сделанная карандашом. Капитана госбезопасности Папивина. Его фамилия напечатана под грифом «согласен». Он, Папивин Андрей Алексеевич, прошел славный путь. И даже в 1985 году была награжден орденом Отечественной войны. Ветеран.

А вот нерасшифрованная подпись. Но я ее расшифровал. Она появляется потом на обвинительном заключении по следственному делу №2180 по обвинению Трауба Давида Соломоновича по ст. 58, п. 10 УК РСФСР. «Утверждаю», зам. нач. управления НКВД по МО Якубович. Его, Якубовича Григория Матвеевича, спустя несколько месяцев, незадолго до падения Николая Ежова, арестуют, потом, уже при Берии, расстреляют. В послесталинское время в реабилитации будет отказано.

И еще одна фамилия на постановлении об аресте. Замнаркома внутренних дел Заковский: «Утверждаю». Самая высокая инстанция в следствии. Леонид Михайлович Заковский, он же Генрих Штубис, латыш, однолетка моего деда и земляк — из Курляндской губернии. Легендарная личность — проводил железной рукой коллективизацию в Сибири, депортировал кулаков, руководитель расследования убийства Кирова. Возможно, моего деда и забрали по спущенному Заковским плану арестов более тысячи «националов» в Москве и Мособласти. В это самое время он стал членом образованной коллегии НКВД, но спустя несколько недель — арестован и расстрелян. Не реабилитирован.

А вот подписавшие обвинительное заключение. Сержант Никитин. Яков Григорьевич, как следует из базы. В 1943-м он уже майор ГБ, получил медаль «За боевые заслуги», умер в 1956-м. Отпечатана здесь и фамилия Персица. Михаила Иосифовича вскоре расстреляют и не реабилитируют. Но совершенно не очевидно, что подпись именно его — она крайне неразборчива. Притом что Персиц — капитан ГБ, а поверх слова «капитан» чернилами написано «мл. лейтенант». Может, Персиц в этот момент куда-то вышел…

Кажется, эти люди подписывают бумаги по кругу — механические движения исполнителей, роботов, запчастей, причем взаимозаменяемых, машины, которую никто не мог остановить.

Но главное, что они все равно оставляют следы — подписи и фамилии.

На скольких отказах в пересмотре дел стоит, например, подпись Боровкова Ивана Ивановича, многолетнего замначальника секретариата Особого совещания, зловещего ОСО, крушившего судьбы в буквальном смысле без суда и после того, что можно было назвать «следствием» лишь метафорически.

Они ведь даже сами не отвечали осужденному. Писали служебную записку с отказом в 1-й спецотдел НКВД, а те уже сообщали в Устьвымлаг НКВД, передававший информацию непосредственно в лагерь.

В 1938-м ОСО осудило, согласно справке, которая было подготовлена в свое время для Хрущева, 45 768 человек. Пиковая цифра по тем временам, Большой террор.

Больше только в 1942 году, очень много, но меньше — в 1949-м, что отражало послевоенную паранойю старевшего Сталина, а в 1952-м — «всего» 958 человек.

В 1954-м Боровков лишится всех должностей. В 1967-м покончит с собой. Вероятно, потому, что доверие партии не было восстановлено. Но в секретариате ОСО работал же не только этот выходец из рабочих-текстильщиков, который стал членом Верховного суда РСФСР в 31 год после ускоренного обучения тому, что условно можно было назвать юриспруденцией. Например, оперуполномоченной секретариата ОСО старшего лейтенанта Афанасьевой нет в списках «Мемориала». И сколько их таких, мелких сошек, имя которых неизвестно, подлости и преступления которых неисчислимы, даже если они всего лишь занимались документооборотом?

Но ведь это они писали об умиравшем в ГУЛАГе человеке, которому просто даже до официального окончания восьмилетнего срока оставалось несколько месяцев, и еще можно было спасти его жизнь: «Из вновь поступившей жалобы от Трауб необходимости в пересмотре решения по делу не усматривается».

Унылый исполнитель механически пишет это от руки, отдает в окошко машбюро, потом несет отпечатанную бумажку на подпись. Утомленный Боровков подписывает, ощущая приятную мягкость зеленого сукна стола и не глядя, кипу бумаг… И это оказывается смертным приговором для того, кто все чаще и чаще попадает в тюремную больницу, а потом в ней же и умирает. И остается только бумажка в деле. Называется «Извещение об убытии из лагеря-колонии». Так хотя бы стала известна дата смерти. Извещение, которое не было послано никуда и никогда — прочерк.

Вот и вся история, человеческая, очень человеческая. Одна из миллионов. Имеющая прямое отношение к так называемой демографической «елке» — возрастно-половой пирамиде населения России, где есть характерные сужения и провалы, заложившие на десятилетия вперед неискоренимый тренд на депопуляцию в нашей стране.

Одного я им совсем не могу простить. Жалобы моей бабушки, направленной в 1945 году на имя Берии, с одной из многочисленных просьб пересмотреть дело или уж выпустить инвалида, потерявшего способность работать (а дед, я так понимаю, полгорода Вожаэля им там, в Коми АССР, спроектировал). Эта жалоба есть в деле, хранящемся в ГАРФе. Она написана четким почерком десятиклассницы — моей мамы. Продиктована и подписана бабушкой — где-то к середине войны, после гибели сына на Курской дуге, после смерти племянников в блокаду, она от переживаний потеряла способность разборчиво писать.

Я долго, сидя в читальном зале ГАРФа, не мог прийти в себя, обнаружив эти страницы в деле. И, в сущности, не могу прийти в себя до сих пор.

А «Мемориалу», нашему дорогому «иностранному агенту», поклон в ноги. И за базу палачей из НКВД, за возможность хотя бы назвать всех или почти всех поименно, и за то, что Арсений Борисович Рогинский лично нашел дело моего деда в Госархиве.

История не закончена, потому что не было покаяния. Потому что государство покрывает и славословит тех, кто осуществлял массовые убийства, и преследует тех, кто хранит память о жертвах ГУЛАГа. И потому что не все внуки, как Торнике Аравидзе из фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние», вышвырнули, хотя бы мысленно, тела своих дедов-убийц из могил.

«Мобильная» осажденная крепость
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...ilnaya-krepost
Статья опубликована в № 4219 от 07.12.2016 под заголовком: Политэкономия: «Мобильная» осажденная крепость

Цена военных действий в Сирии снова выросла
07.12.2016

Оглашая свое послание-2016, президент дважды благодарил отдельные социальные группы. Первый раз – импортозаместившихся тружеников села. Второй – почти строго в соответствии со словами старой советской песни Матусовского и Баснера «Березовый сок» – тех, «кто трудную службу сегодня несет вдали от России».

Спустя несколько дней в российском мобильном госпитале в сирийском Алеппо, вдали от России, погибли две женщины-медработницы.

Цена военных действий в Сирии снова выросла. Россия официально не ведет наземной операции. Но эти две женщины погибли на земле. Россия «уходила» из Сирии. Однако нужды мобилизации населения вокруг «мобильной» осажденной крепости и поддержания рейтинга одобрения деятельности президента потребовали продолжения триумфального сирийского банкета. Это расходы и деньги налогоплательщиков, это смерти и патриотическая истерия на смертях.

Без Сирии наш президент не вполне мировой игрок. Потому что именно там он может сойтись в опосредованной войне с главным противником – Западом. Кровь медработников лежит, как патетически восклицал пресс-секретарь Минобороны генерал Конашенков, «на вас, покровителях террористов из США, Великобритании, Франции и прочих сочувствующих им стран и образований».

Сирийская операция давно должна была бы выдохнуться и перестать быть популярной. Теперь, чтобы остаться битвой за правое дело, она должна приносить все больше и больше жертв. И виновными в смертях просто обязаны оказаться «наши западные партнеры». А на чем еще, если не считать борьбы с коррупцией и пятой колонной, должна строиться предвыборная кампания, которую уже не отличить от кампании сирийской?

Эту войну затевали не для того, чтобы мириться с США, а чтобы противостоять Западу, решая внутренние мобилизационные задачи, возвращая героический дискурс российскому телевидению.

В 1971 г. журналист The New York Times Нил Шихэн в предисловии к Pentagon Papers, собранию документов о вовлечении США во вьетнамскую войну, цитировал меморандум Макджорджа Банди, специального советника президента США по национальной безопасности: 7 февраля 1965 г. он убеждал Линдона Джонсона в том, что «по сравнению с издержками от поражения во Вьетнаме эта программа (полномасштабные бомбардировки Северного Вьетнама. – А. К.) окажется дешевой <...> цена усилий покрывает затраты». В политической логике полувековой давности имиджевые победы тоже стоили свеч.

Или мы забыли свой Афганистан? Целое поколение молодых людей, чьи нервы были сожжены дотла войной, которую нельзя выиграть. Или поколение американских jungle-happy, солдат, сходивших с ума в джунглях.

К чему эти человеческие жертвы? К чему эта осажденная крепость по вызову? Дикие расходы на солдат, полицейских и охранников при ресурсно ослабленных здравоохранении и образовании? Мифология конверсии, уже однажды провалившаяся, но повторенная в последнем послании? Все это ради замещения еды и нормальной жизни гордостью за бивуачную смерть в чужой пустыне. А что, людям нравится – кто-нибудь заметил в России антивоенное движение? Минобороны может не беспокоиться за свой бюджет.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Алмаз в пепле
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/colu...53-almaz-peple
Статья опубликована в № 4229 от 21.12.2016 под заголовком: Политэкономия: Алмаз в пепле

Как популизм увяз в страховочной сетке демократических институтов
21.12.2016

«Что ты делал во время восстания? – То же, что и все. Стрелял в немцев. – А сейчас – в поляков? – А вы – по воробьям?» Ох уж эти споры славян между собою, как в диалоге из «Пепла и алмаза» Анджея Вайды. Поляки еще не стреляют друг в друга, но словосочетание «варшавский майдан» уже было произнесено. А «Газета выборча» словно вернулась в те времена, когда была органом «Солидарности», только теперь она противостоит Ярославу Качиньскому, который и сам начинал политическую деятельность в мятежном профсоюзе. Сайт «Выборчей» в последние дни открывался надписью: «Председатель будет недоволен, что ты читаешь «Выборчу». Присоединяйся к «авантюристам!» Председатель – это Качиньский. Председатель партии «ПиС», политика которой невиданными темпами довела страну до гражданского демократического сопротивления.

Польский кейс – о том, к чему приводят популизм, трампизация политики и путинизация общественной сферы, которая начинается с борьбы против свободных медиа и продолжается ею. Сначала чистка рядов государственного телевидения, затем попытки затруднить поступление рекламы в «Газету выборчу» и наконец бессмысленный закон об ограничении доступа журналистов в парламент, с которым еще можно, по словам президента Анджея Дуды, отыграть назад (в отличие от закона о бюджете, хоть и принятого с грубым нарушением процедуры). Что станет актом невиданной самостоятельности Дуды, полностью зависимого от Качиньского. У Качиньского свои счеты со СМИ: его, как заметил один знакомый журналист, «когда-то ударили телекамерой в голову и, наверное, слишком сильно ударили».

Популизм – главное слово. Трудно не быть популярным политиком, когда инициируешь программу «Семья 500+» – по 500 злотых (больше 100 евро) за второго и каждого последующего ребенка ежемесячно. И трудно будет сохранить популярность, если деньги кончатся. Это даже не правый популизм, а скорее, левый. Особенно если учесть, что в дни «интеллигентских» манифестаций Дуда подписал «народный» закон о снижении пенсионного возраста.

Массовый протест в крупных городах против подавления демократических прав сменился выступлениями учителей: «Президента научили писать не для того, чтобы он подписывал все, что ему подсовывают». С требованиями не вовлекать в политику полицию выступил профсоюз полицейских. Евродепутат от «ПиС» выступил против «ПиС». Не закончены споры по поводу состава конституционного суда. Законность принятого бюджета под вопросом. Закон о поражении в правах бывших сотрудников спецслужб чреват исками в Страсбургский суд. Как сказал мне известный журналист Вацлав Радзивинович, «ПиС» открыл слишком много фронтов сразу».

По сути, при смене власти Польша стала провозвестницей трампизации. В 2015 г. многие были уверены, что на выборах президента победит Бронислав Коморовский. Точно так же, как в США большинство считало фаворитом Хиллари Клинтон. А победил политик «нового типа». И тем не менее в Польше право-левый популизм увяз в страховочной сетке демократических институтов и либеральной политической культуры. Что-то похожее может произойти и в Америке.

В популистском пепле всегда можно найти алмаз – ценность демократии.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Поход скрепоносцев
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10451189.shtml
27.12.2016, 08:40
О главной войне 2016 года
https://img.gazeta.ru/files3/249/104...x230-85622.jpg
Илья Глазунов. Великий эксперимент (Фрагмент). 1990 Илья Глазунов/glazunov.ru

Один замечательный российский историк сказал: «Ну вот, раньше мы были «архивные крысы», а теперь — «мрази конченые».

Уходящий год прошел под знаком исторических войн — отнюдь не куртуазных и совсем не напоминающих рыцарские турниры. Это были, скорее, бои без правил.

Провластные историки и общественники вели бои, словно размахивая памятниками, — то здесь, то там вырастали, как поганки после дождя, бюсты вождя.

Мерцал каменными глазницами Иоанн Грозный — и про него тоже было сказано много теплых слов. Но еще больше слов, чтобы не сказать здравиц, было произнесено в адрес князя Владимира. Несколько укороченная в размерах фигура этого, деликатно выражаясь, прагматика, который виртуозно боролся за власть, идя по трупам своих недоброжелателей и близких родственников, была водружена в непосредственной близости от Кремля и одной из самых безысходных московских пробок.

Взгромоздив на всеобщее обозрение каменную скрепу, заодно уязвили и братский украинский народ. «Князь Владимир — он же наш, киевский», — обиженно сказала мне одна из представительниц украинского внешнеполитического истеблишмента. И как бы объяснить, что это не соседний народ, а здешний, российский воспитывают с помощью клишированного памятника, к которому, как к фигурке «Лего», можно приделать любую другую голову. Чем-то он, согласитесь, внешне напоминает Ленина…

В этом году выяснилось, что историческая правда оскорбительна.

Трогательная романтическая история любви молодого Николая Второго и совсем юной балерины Матильды Кшесинской, воплощенная в кинофильме, вдруг сильно расстроила православную общественность.

Возможно, найдется еще какая-нибудь оскорбленная общественность, которая вступится за моральный облик многочисленных любителей балерин в лице т. Кирова, Калинина, Булганина и других товарищей. На все политбюро с секретариатом и начальниками отделов и управлений целая балетная труппа наберется! Недаром отдельных ответственных работников, в частности главу Агитпопропа т. Александрова, причисляли к группе партийных «гладиаторов» (от слова «гладить»).

Чем же виноват Николай Второй, которого Матильда называла Ники, не нашедший в себе сил преодолеть сословные препятствия и воссоединиться с возлюбленной, как это сделал десятилетия спустя британский монарх Эдуард VIII. Не все могут короли?.. Посещая особняк своей Мали на Английском проспекте, 18, Ники меньше всего думал о том, что его причислят к лику святых и прокурор и депутат Поклонская оскорбятся за его глубоко личную историю.

Режиссера Михалкова оскорбил Ельцин-центр. Как нигде не установлен четкий перечень духовных скреп и традиций, на которые все чаще ссылаются первые, вторые и третьи лица нашей элиты, так и не вполне ясно, каким именно образом растлевает юные поколения екатеринбургский музей первого президента России. Чем-то, вероятно, абстрактно либеральным.

Или близкой к правде трактовкой истории, ведь именно с этим центром работают лучшие российские историки, в частности из Вольного исторического общества, которые противостоят официозным трактовкам ряда скрепообразных событий от Военно-исторического общества.

История 1990-х разделяет нашу нацию с не меньшей силой, чем история советского, особенно сталинского, периода.

Противоречия между двумя обществами историков — это и есть отражение войны памяти, памяти официальной и мифологической, в которой история страны выступает как биография бюрократии, победоносных войн и покорения нынешними Центральным и Северо-Западным округами других округов, и контрпамяти, в которой есть место жизнеописаниям живых людей без корон, погон, лампасов и истории свободы.

Или вот еще оскорбление. Дневники мужчины, депортировавшего целые народы, Ивана Серова выпущены в свет с теплой ностальгией по крепкому генералу, который и в старости в белых теннисных, как тогда говорили, туфлях выходил на корт. Читать этот документ, образец ошеломляющей изворотливости, ледяного цинизма и самооправдания задним числом, без очень тяжелых чувств невозможно. Издатели, включая Александра Хинштейна, оскорбились за то, что Серова назвали «палачом». Суд, как ни странно, отклонил иск господина Хинштейна и внучки главы госбезопасности к «Эху Москвы».

Оскорбление мифов — самое страшное преступление.

Власть оборонялась 28 панфиловцами, как живым щитом. Собственно, в подражание власти брежневской нынешние элиты черпают легитимность в славной военной истории и не стесняются национализировать (или приватизировать?) священную память о Великой Отечественной. Стоит появиться народной инициативе, например блестящей акции «Бессмертный полк», глядь, а на ней уже стоит печать Кремля. И получается, что это не начальство прислонилось к народной инициативе, а народ — к инициативе начальства.

Единственная история, которую руководители, уже не скрывая своего отношения, готовы отдать контрпамяти, — это история репрессий. Ею теперь заведуют «иностранные агенты». Что, безусловно, по-настоящему оскорбляет память миллионов репрессированных и их потомков. Меня, внука врага народа, объявление «Мемориала» «иностранным агентом» оскорбляет лично и глубоко.

Чем отвечает начальство гнилой интеллигенции? Отвечает грубоватой вохровской сатирой — чертит стрелочки на выставке, приравнивающей Леонида Гозмана к Геббельсу и продолжая линию госпожи Скойбеды на изготовление торшеров из кожи либералов-евреев.

Не слишком ли много красных линий перейдено в исторической политике, полной указателей и стрелочек, ведущих к «правильной» трактовке истории?

Впрочем, у этого политического режима вся политика историческая. Даже в сирийской кампании ясно читаются бесчисленные строки собрания сочинений Брежнева «Ленинским курсом» — мы снова великие, мы снова решаем вопросы за тысячи километров от своих границ. Ради мира, натурально, на земле.

Любой разговор о Сталине — это разговор о сегодняшнем дне. Ленин, как известно из руководящих бесед (разговор на заседании президентского Совета по науке и образованию в январе 2016 года), «заложил атомную бомбу» под страну, значит, получается, что обратно имперский пазл собрал хороший Сталин. Как нынешнее первое лицо после Ельцина. Хрущев, как следует из популярной надписи на T-shirt, «Крым сдал», первое лицо «Крым принял».

Это поход скрепоносцев, сокрушающих врагов веры. Ибо для них гроб Господень — это второе издание «Краткого курса. Скрепоносцев», захватывающих, как это обычно бывает, девственное и неокрепшее сознание не слишком искушенных в истории людей, которые из нее помнят только Ивана Грозного, Петра Первого, Ленина, Сталина, Гагарина, далее по списку злодеев и благодетелей.

Но и этот сюжет ненов. Даже их пиар-технологии заимствованы у тех, чьим мнимым величием они питаются. Из письма Бориса Пастернака Ольге Фрейденберг 4 февраля 1941 года: «Благодетелю нашему (это ведь понятно кто. — А.К.) кажется, что до сих пор были слишком сентиментальны и пора одуматься. Петр Первый уже оказывается параллелью неподходящей. Новое увлеченье, открыто исповедуемое, — Грозный, опричнина, жестокость. На эти темы пишутся новые оперы, драмы и сценарии».

Нет, русская история и идеология — это не колея, это кольцевая линия.

А ведь, с другой стороны, и про роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» Михаил Суслов сказал, что он может быть опубликован через 200–300 лет, а вот он перед нами. И Булат Окуджава «В путешествии по ночной Варшаве в дрожках» в 1967 году, за год до Праги, ухитрился намекнуть на Катынь и предположить, что очень нескоро правда станет едва ли не банальностью. А эта правда, хотя и оспаривается до сих пор, уже много лет как предъявлена во всей своей кровавой наготе: «Забытый богом и людьми, спит офицер в конфедератке. / Над ним шумят леса чужие, чужая плещется река. / Пройдут недолгие века — напишут школьники в тетрадке / Все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука».

Руки у тех, кто являются носителями не мифов, а правды об истории, уже не дрожат. Официоз с трудом справляется с контрпамятью. И это хорошая новость в преддверии 2017 года, который предсказуемо станет годом истории, — 100 лет Октябрьского переворота / революции таит в себе множество пропагандистских сюрпризов.

... И это все, к чему пришли
 

Итоги 2016

"Упал не просто самолет, а упал самолет, который летел в Сирию, который летел фактически на войну, с очень специфическим составом. Это не могло не вызвать ненависти, взаимных споров в обществе, где нет взаимного доверия. Общество, которое на самом деле не консолидировано, что бы ни говорил наш начальник высший, в высокой степени расколото. Вот этот язык ненависти не мог не проявиться, он проявился. Конечно, я совершенно не приветствую, совсем не приветствую слов, написанных моей бывшей подчиненной в газете «Известия» Божены Рынской, это легкое безумие на самом деле, экзальтированность, как это ни назови. Но это симптоматика. Это симптоматика того, что общество сильно расколото, общество находится в состоянии войны. Споры идут далеко не интеллигентные. Противоположная сторона рассматривается как сторона конфликта, просто уволить, замочить, посадить, выразить радость наоборот по поводу трагедии. Это говорит о том, что общество находится в состоянии войны. Страна находится на самом деле в состоянии войны, потому что мы фактически ведем необъявленную войну в Сирии, там есть жертвы, эти жертвы появлялись в течение всего года, проявились они особенно в конце года, и самолет жертва войны, и посол Карлов жертва войны, и медсестры, погибшие в Алеппо, жертвы войны, никому не нужной. Борьба с терроризмом на дальних подступах? Думаю, что нет. Я думаю, что наша геополитическая амбиция — это наша попытка строить мир по своим правилам. Я не отношу себя к этой власти, есть страна, ее нужно отделять от власти, которая сейчас управляет этой страной на деньги налогоплательщиков, запускает эти самолеты в Сирию, бомбы в Сирию, индексирует пенсии на 4%, зато с бомбами у нас все окей. Это на самом деле тяжелейшие итоги года в том смысле, что мы находимся в разных смыслах в состоянии войны".

Плюс гибридизация всей страны
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/colu...gibridizatsiya
Статья опубликована в № 4243 от 18.01.2017 под заголовком: Политэкономия: Плохое равновесие

Мы преувеличиваем управляемость процессов в России
18.01.2017

Есть такой советский анекдот. Ленин показал, что государством может управлять кухарка, Сталин – что один человек, Хрущев – что дурак, а Брежнев – что государством можно вообще не управлять. Взгляд, конечно, очень варварский, но...

Называя нынешнюю политическую систему России авторитарной, что на самом деле правда, мы сильно преувеличиваем управляемость всех процессов. Между тем правящие «элиты» занимает только одно – самовыживание на рубеже нового политического цикла, четко маркированного президентскими выборами 2018 г., а граждан – физическое выживание в условиях непроходящей депрессии в графических рамках L-образного кризиса.

То есть все заняты самими собой, одни делают вид, что управляют, другие – что управляются и даже консолидируются вокруг армии, флота и флага в лице верховного главнокомандующего. Телевизор прочно прописался в холодильнике, трудящиеся узнают о том, как им следует думать и рассуждать, из высказываний пресс-секретарей Пескова, Захаровой и Конашенкова, и ситуация такого «плохого равновесия» может продолжаться неопределенно долго. Может, такой авторитаризм действительно гибридный – сейчас авторы книги 2010 г. о нем Стивен Левицки и Лукан Уэй цитируются чаще, чем Маркс и Энгельс во времена исторического материализма. Как герой Мольера не знал, что он изъясняется прозой, так и мы не ведали, что живем в гибридном государстве. Но, товарищи, привыкать ли нам?

Разве поздний СССР не был гибридом – уж во всяком случае, совсем не дистиллированным тоталитаризмом? Нынешний режим часто называют для простоты понимания персоналистским – и это, наверное, тоже кое-что объясняет. Но разве главная «персона» действительно обладает безраздельной властью? Разве не живое творчество бдительных масс и инициативных депутатов, следственных и контрольно-надзорных органов, не всегда оглядывающихся на Путина, иной раз превращает повседневную жизнь в невыносимую? Настолько ли, как мы думаем, могуществен автократ, если, например, личное мнение некоторых друзей для него не менее существенно, чем влияние Александра Коржакова на Бориса Ельцина во времена режима, который мы привыкли считать демократическим?

Западные политические ученые часто толкуют о нашествии нелиберальных демократий. Тоже мне новость. В таком случае и режим какого-нибудь Франко при всенародной любви к нему в рамках «органической демократии», и Советский Союз и «страны народных демократий» побывали в этой роли: советские люди в большинстве своем совершенно искренне считали, что они живут в условиях небывалой свободы при социалистической демократии. Сегодняшние социологические исследования показывают: число людей, полагающих, что мы живем в свободном демократическом государстве, лишь увеличивается по мере закручивания гаек.

Да, база для международных сравнений велика и, возможно, современную Россию, особенно в том, что касается нравов «элит», действительно многое объединяет не столько с «бананово-лимонным Сингапуром», сколько с какой-нибудь менее эффективной банановой автократией. Но и это не все объясняет, потому что Россия – не постколониальная тропическая республика, а гигантская постимперская страна, испытывающая чудовищной силы постимперские фантомные боли с попутным желанием пришить себе обратно некоторые утраченные органы.

И сами мы во многом еще даже не постсоветские, а в чистом виде советские люди, только попавшие в антисоветские жизненные обстоятельства. И когда советский-постсоветский человек вдруг обнаруживает в российской власти призраки «совка» – надувную военную мощь, экспорт нефти и страхов – и понимает, что вот нас опять боится весь мир, ему становится хорошо. Потому что это привычно.

Сколько было пролито картриджа по поводу того, что 80%-ный рейтинг одобрения деятельности Путина – несуществующая величина. А она, эта величина, по-прежнему здесь, никуда не делась и остается базой поддержки режима. Может, это, конечно, уже не путинское большинство, а путинское меньшинство (у кого есть эталонная линейка?), но в силу массового равнодушия к тому, что происходит наверху, и этого меньшинства хватит для того, чтобы власть осталась прежней после 2018 г. Операция «Крым в обмен на продовольствие» (в смысле отказ от него) продолжается. «Крым», конечно, уже дело рутинное, но символического консолидационного значения этого псевдонима нашей вернувшейся державной мощи никто не отменял.

И в этом смысле сравнения сегодняшних ситуаций с поздним «совком», при всем их иной раз поразительном сходстве, некорректны. Первое. Тогда был колоссальный спрос на перемены. Тогда появился лидер, готовый эти перемены инициировать. Тогда была массовая поддержка реформ, а перезрелое общество очень быстро проснулось и стало сильно опережать государство в своем развитии. Ничего этого нет сейчас, хотя я чуть ли не каждый день слышу от разных людей, что «никогда наверху такого спроса на стратегию перемен не было» (хочется ответить словами Черномырдина – «и вот опять» – как в 2000 г. при программе Грефа, как в 2008–2011 гг. при программах ИНСОРа, как при стратегии-2020). Больше того, ситуация перестройки была уникальной во всех смыслах и ровно в этом виде повториться в принципе не может. И второе: несмотря на непрекращающуюся интервенцию государства, в стране – рыночная экономика. И уже одно это спасает от голодной смерти наш уродливый гибрид с мавзолеем при гламурном катке.

В каком-то смысле для элит ничего не менять – это рациональное поведение, хотя выдающее в них историческую близорукость и неспособность заглянуть за горизонт. Они недостаточно напуганы наступившим застоем, для того чтобы инициировать перемены в системе ради самих же себя. Но достаточно сильно боятся того, что потеряют все и сразу, если выдернут из системы какой-нибудь особенно замшелый кирпичик, в результате чего обрушится вся конструкция.

Что же до широких масс, то многие, если не большинство просто боятся, что в результате перемен станет только хуже, и потому если и готовы чем заниматься, то исключительно «негативной адаптацией». А что, собственно, готовы предложить им, этим самым массам, реформаторы в кавычках и без? Была больница в шаговой доступности – так ее «оптимизировали», закрыли. Была школа – нет ее. Есть неформальный доход, на который человек живет в кризис, – придут компетентные органы и начнут его «обелять». Было рабочее место – так теперь, говорят, здесь робот будет работать, ибо научно-технический прогресс наступил вместе с высокопроизводительными рабочими местами...

Страна замерла в хрупком, насквозь гибридном, «плохом равновесии». И сама боится на себя дышать. Может, Трамп поможет... Но так ведь можно достояться до другого советского анекдота. Идет очередной съезд партии, и диктор объявляет: «Всем встать! Политбюро – внести!».

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Расширенная версия. Первоначальный опубликованный вариант можно посмотреть в архиве «Ведомостей» (смарт-версия)

Его Фултон: к десятилетию Мюнхенской речи Владимира Путина
 

http://www.rbc.ru/opinions/politics/...79476fb72a221a
Автор, руководитель программы Московского центра Карнеги

Наступательная речь российского президента была «фолом последней надежды». Он хотел напугать Запад своей откровенностью, полагая, что «партнеры» в ответ сделают шаг навстречу. Эффект получился обратный, но и этот Еще не ушли со своих постов Джордж Буш — младший и Тони Блэр, арабской весной и дымом покрышек Майдана и не пахло, Дмитрий Медведев не был выбран преемником президента России и никто не употреблял богатого слова «тандем», до вторжения в Грузию оставалось еще более полутора лет, до закона об иностранных агентах нужно было прожить пятилетку, Трамп пытался продавать площади в своей новой башне в Чикаго, не начался даже новый экономический кризис, а Владимир Путин, выступив 10 февраля 2007 года на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности, уже рассказал, что он на самом деле думает о Западе и о том, куда движется Россия.

Конец иллюзии

Все, что было сказано в Мюнхенской речи 10 лет назад, легло в основу политики третьего срока Владимира Путина. Реализация идей Мюнхенской речи была отложена по объективным причинам: была взята пауза на период правления Дмитрия Медведева, породившая иллюзии вестернизации России. Но уже в 2012 году Путин демонтировал политику своего наследника и одновременно предшественника со скоростью не меньшей, чем Дональд Трамп избавляется от наследия Барака Обамы.

У Владимира Путина не было эволюции взглядов, и это стало очевидно как минимум с момента возвращения советского гимна в 2001 году, а слова о «величайшей геополитической катастрофе» были произнесены уже в 2005-м. Зато состоялась эволюция внешнего поведения, и ее кульминация пришлась на 2007-й. Несмотря на «дружбу» с Бушем и Блэром, он не был принят как равный в сообщество мировых лидеров и в какой-то момент почувствовал, что избавлен от необходимости соблюдать, как он сам сказал в Мюнхенской речи, «излишний политес» и пользоваться «дипломатическими штампами». До полной свободы рук — присоединения Крыма — еще надо было дожить. Но с Мюнхена началась свобода слов — к ней Путин вернется, когда снова станет президентом. Возможно, если бы не было перерыва на Медведева, холодная война 2.0 началась гораздо раньше. Хотя уже во время сессии вопросов и ответов в Мюнхене-2007 кто-то предположил, что с этого момента историки будут отчитывать начало новой холодной войны.
Стоя на фоне надписи «К миру через диалог», российский президент сорвал весьма энергичные аплодисменты аудитории. Он ритуально процитировав что-то дежурное почему-то из Франклина Рузвельта, а затем очень быстро заставил аудиторию оцепенеть — обрушился на «однополярный мир», который и «не состоялся», и противоречит «морально-нравственной базе современной цивилизации», и приводит к тому, что «нас постоянно учат демократии», а сами «почему-то учиться не очень хотят».

Едва сдерживаемый, хорошо темперированный гнев нарастал в этой речи, и после нескольких риторических каденций Путин прямо назвал «однополярников» — США, которые навязывают всему миру свою «систему права». Мысля мир в терминах «зон влияния», Путин считал и расширение НАТО на восток фактическим вторжением на «его» территорию, тем более что прошло уже несколько лет с выборов на Украине 2004 года, которые жесточайшим образом фрустрировали российский политический класс, главным страхом которого стала вымышленная «оранжевая революция» в России.

Отношение к Североатлантическому альянсу вскрыло эту, если угодно, экзистенциальную несводимость взглядов на мир Запада и путинской России. В ходе сессии вопросов и ответов кто-то сказал: господин президент, разве непонятно, что присоединение к НАТО новых стран — это не военная угроза, а самоопределение демократических государств, поиск ими институциональных якорей, говоря в терминах самого Путина, присоединение к морально-нравственной базе современной цивилизации. Нет, ответил президент, это военно-политический блок, а значит, он расширяется «против кого-то», а не просто так.

Штампы, которые визуализируются в детстве карикатурами из «Правды»

об американском империализме и блоке НАТО, истребить невозможно. Это тот редкий случай, когда время бессильно.

Еще один штамп тоже был предъявлен миру в Мюнхенской речи. И это тоже очень советское предубеждение. Оно описывается поговоркой «Кто платит, тот и заказывает музыку». Если люди с таким типом мышления во что-то верят, то это не Маркс, Ленин или Господь Бог. Это — вера в деньги, в то, что они решают все, за них можно все купить, в том числе влияние одного государства на другое.

Неправительственные организации, говорил Путин, раз уж финансируются, значит, являются «подконтрольными». Это были первые сполохи молний, которые потом сожгут дотла весь НКО-сектор в России, лишив помощи очень многих людей, обеднив социальную, гуманитарную и культурную составляющие жизни.

Там, где могло бы быть гражданское общество, в результате стоит мотоцикл Хирурга.
И приехал он как раз из Мюнхена.

Из Мюнхена в Крым

Выступление в Мюнхене иногда сравнивают с Фултонской речью Уинстона Черчилля. Если это сравнение и корректно, то исключительно в том смысле, что мюнхенский спич был предвестником холодной войны 2.0 и очень серьезным симптомом того, что постсоветский миропорядок расшатывается, а история, конец которой был провозглашен Фрэнсисом Фукуямой в 1989 году, возвращается.

В сущности, в 2007-м Путин пошел ва-банк. Он уже не был загадкой для Запада, особенно после ареста Михаила Ходорковского и формирования полностью контролируемого парламента в 2003-м. Отношения медленно, но последовательно портились. И парадоксальным образом такая наступательная и агрессивная речь была «фолом последней надежды»: российский президент хотел напугать Запад своей откровенностью, полагая, что, возможно, «западные партнеры» учтут его озабоченности и сделают несколько шагов навстречу. Путин предъявил список обид и словно бы ждал утешения и уверений в совершеннейшем почтении. Эффект получился обратный, но и этот вариант Б просчитывался: не хотите — не надо, Россия из фрагмента Запада будет превращаться в сверхсуверенный остров.

В этот день Путин потерял Европу и, пожалуй, весь Запад. И, судя по тому, что произошло потом, он лично для себя решил, что свободен в своих действиях: если не получилось стать мировым лидером по западным правилам, он станет мировым лидером по своим собственным правилам. Это очень похоже на то, как, не вписавшись в общемировые рейтинги университетов, наши вузы начинают составлять свои собственные, где они немедленно начинают занимать первые позиции.

Из Мюнхенской речи выросла другая, которая стала ее сиквелом и логическим завершением, — обращение 18 марта 2014 года по поводу крымского референдума.
Там уже появились и «пятая колонна», и «национал-предатели».

Мюнхен завершился в Крыму и Донбассе.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

Пост-порядок и пост-популизм
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10534811.shtml
20.02.2017, 11:04
О том, почему преждевременно говорить о крахе западной демократии
https://img.gazeta.ru/files3/835/105...x230-29090.jpg
Shutterstock

Мюнхенская конференция по безопасности, ровно 10 лет назад прославленная знаменитой «мюнхенской речью» Путина, из которой потом выросла политика его третьего срока, стала, как сказал бы Ленин, концентрированным выражением коллективных страхов Запада.

Крайняя степень тревоги обнаруживается уже в самом названии доклада «Пост-правда, пост-Запад, пост-порядок», подготовленного к конференции. Это такой своего рода новый мюнхенский сговор — признание крайней степени неопределенности и констатация того, что вера в западные институты пошатнулась у самих ее носителей.

Не рано ли Запад показывает самому себе фильм ужасов?

Может быть, институты сильнее людей? Или, как в случае с блокировкой антимиграционного указа Трампа, всегда найдутся люди с ценностями и нравственным законом «в себе», которые рискнут воспользоваться институтами, продемонстрировав их возможности в критических ситуациях?

Три года назад вышла книга Генри Киссинджера «Мировой порядок», где он писал о том, что, в сущности, никакого глобального мирового порядка никогда не существовало. В том смысле, что у каждой цивилизации был свой «глобус».

Тем не менее всегда существовала гравитация более удобного порядка: беженцы с риском для жизни, но и спасая жизнь, бегут, чаще — плывут по-прежнему в Европу. И этой гравитацией порядок, описываемый такими банальными словами, как «западная демократия», по-прежнему обладает, даже несмотря на то, что времена, описанные когда-то поэтом Приговым, давно закончились: «Шостакович наш Максим убежал в страну Германию, ну, скажите, что за мания убегать не к нам, а к ним». Как и десятилетия тому назад, люди по иронической интеллигентской формуле продолжают «выбирать свободу», но только не в стране с лучшими девушками с социально пониженной ответственностью и лучшими кибербойцами.

Да, четвертая волна демократизации по Сэмюэлу Хантингтону (после первой волны второй половины XIX века, волны послевоенной второй половины XX века и третьей, начиная с 1970-х) не состоялась и пошла вспять. Вместо четвертой волны демократизации мир ждет, скорее всего, четвертый срок президента Путина. Да, возможно, все остановилось ввиду несправедливости глобализации, усугубившей неравенство. Однако когда этот мир был равным? В колониальные времена? Или в эпоху «два мира, два Шапиро»?

До сих пор мощнейшую европейскую гравитацию испытывают на себе страны Восточной Европы.

Бухарестский «майдан» обращен лицом на Запад. Впрочем, киевский и московский поворачивались туда же: не на Туркменистан же смотреть.

Социологические данные, которые приводятся в докладе к Мюнхенской конференции, свидетельствуют о том, что народы самых критикующих ЕС стран — Польши и Венгрии, как и раньше, уповают на Европейский союз.

Ждут ли «с томленьем упованья», например, поляки войска НАТО на своей территории? 65% — ждут, в 2005 году таких было всего 33%. Россия так напугала Европу, что Североатлантический альянс вновь обрел смысл своего существования. Опрос Pew Research показал, что 52% жителей Польши считают, что надо увеличивать расходы на оборону. Для сравнения: в Германии так считают 34% граждан. Чем ближе российская граница, тем больше хочется чего-нибудь нарастить.

Должен ли ЕС играть более существенную роль в мировых делах? Да — говорят 66% венгров (!), 61% поляков, 90% испанцев и — внимание! — 80% французов, на которых обращены сейчас взоры всего мира, поскольку потенциальная победа Ле Пен еще в большей степени, чем победа Трампа может превратить ситуацию в «пост-порядковую». Это данные того же Pew Research, свидетельствующие о сохраняющейся вере в Евросоюз: в логике — да, работает плохо, должен работать лучше. Фонд Бертельсманна дает в том числе средние цифры по странам Евросоюза, отражающие настроения по поводу того, оставаться в ЕС или выходить. Больше 60% за то, чтобы остаться, около 25% за то, чтобы уйти. Тренд — в пользу первого желания.

Устаревшие ЕС и НАТО сохраняют статус «якорей» и для Восточной Европы, и для Южной, и для Западной.

И возможно, их «якорная» сила была бы меньше, если бы на востоке оставалась «домюнхенская» (до 2007 года) Россия.

Все эти институты, возможно, и обветшали, но у них недурная кредитная история, и в ситуации турбулентности клиенты иной раз предпочитают старый банк новой кредитной организации, шибко бойкой и слабо предсказуемой, громоздящей что-то вроде политической пирамиды «МММ» из предвыборных обещаний и зажигательных твитов, которые что-то воспламеняют в голове, но потом быстро тухнут.

Нет ничего нового в истории «пост-порядкового» популизма. На самом деле он и сам — пост-популизм, потому что состоит из цитат и заимствований из политиков прошлого, тени Бенито Муссолини и Чарльза Линдберга с его America First маячат за спиной Трампа, а вся консервативная традиция Франции — за Ле Пен, стоящей на плечах идеологов «консервативной революции».

Нет ничего более банального, чем популизм — его можно бояться, но почему же ему нужно удивляться?

Как пишет влиятельный индийский публицист Панкадж Мишра в своей новой книге «Эпоха гнева. История настоящего времени», «фрустрированные персонажи формулировали весь этот тип политики — от национализма до терроризма — начиная с Французской революции». И, в частности, он напоминает, как «разгневанные французы устраивали расправу над десятками итальянских рабочих-мигрантов в 1893 году». Меркель на них не было, возможное ослабление позиций которой Eurasia group называет одним из глобальных рисков ближайшего времени…

Что же до Трампа, то он только сейчас начинает понимать, в какую переделку попал — до какой степени управление девелоперским бизнесом отличается от менеджерирования государства, сколько инстанций в институционально развитых демократиях «мешают» президенту принимать решения и что это такое — реально работающая конституция и те самые «сдержки и противовесы».

И вот уже на трибуне Мюнхенской конференции стоит шеф Пентагона, бравый генерал Джим Мэттис, и заявляет, что «стоя на фундаменте нашего НАТО, 28 демократий (число членов ЕС. — А.К.) помогают сохранять основанный на правилах международный порядок». Нет ничего более противоречащего твитам Трампа, которым, казалось, когда-нибудь мог быть придан нормативный статус, чем это заявление его ключевого министра.

Старик Киссинджер, который что-то давненько не встречался с Путиным, в «Мировом порядке» писал о том, что в мировой истории встречаются режимы, где есть порядок, но нет свободы, или есть свобода, но нет порядка, а надо сделать так, чтобы были одновременно и порядок, и свобода.

Легко сказать. Под знаменем трампизма-лепенизма борьба за «пост-порядок» продолжается. Под брендом Sputnik можно увидеть, например, такое сообщение: «Бывший французский министр экономики Макрон предположительно является «американским агентом», лоббирующим интересы банков». Тот, кто это сочинял, запутался в реальности совсем. Но так ведь это и не реальность вовсе, а та самая «пост-правда». Дезинформация, о которой в докладе Мюнхенской конференции сказано — «подделывай ее, утекай ее, распространяй ее!».

И получишь «пост-порядок». Чего ради? Раньше хоть коммунизм был целью…

Принуждение к примирению
 

http://www.vedomosti.ru/opinion/colu...6-prinuzhdenie
Статья опубликована в № 4271 от 01.03.2017 под заголовком: Политэкономия: Принуждение к примирению

Консолидация нации методом разобщения нации
01.03.2017

В книге 1939 г. «Фашизм на марше» Стивен Раушенбуш описывает свой разговор с немецким бакалейщиком, который стоит множества томов о природе авторитаризма и тоталитаризма. В ответ на осторожное замечание об утрате немцами свободы продавец заметил: «Вы ничего не понимаете. Прежде нам нужно было заботиться о выборах, партиях, голосовании. На нас была ответственность. Теперь у нас ничего этого нет. Теперь мы свободны».

Бегство от свободы как ощущение свободы лишь на первый взгляд парадоксально. В конце концов «национально-освободительная борьба» была одной из основ научного коммунизма, а слово «свобода» на всех языках десятилетиями красовалось на советских плакатах, и мало кто усматривал в этом злой сарказм истории.

Даже в конце «крымского» 2014 года 62% респондентов «Левада-центра» были убеждены в том, что демократия России нужна, 49% считали, что она в России есть (показатели, характерные, например, для оценки россиянами наличия демократии в Германии – 51%, в Белоруссии – 31%). Правда, по сути дела речь шла о некой абстрактной субстанции, совершенно не совпадающей с тем, что российские граждане наблюдают в повседневной жизни. Но это абсолютно не важно – слова как идеальные сущности живут сами по себе, повседневная жизнь идет сама по себе. «Демократия» странным образом осталась недискредитированным понятием, и для большинства она остается синонимом всего хорошего и идеального. А с реализацией неэкономических идеалов – от чувства причастности к великой истории опричнины и полетов в космос до бомбежек ради жизни на земле – сегодня проблем нет никаких.

Или вот такое слово года, слово-2017 – «примирение». Юбилей революции 1917 г. сильно перенапряг власть, и пока доминирует примерно такая идея: как несть ни эллина, ни иудея, так нет ни белых, ни красных – все отныне должны примириться в рамках консолидации народа вокруг лидера. Получается, что Путин помирил неуловимых мстителей с белым офицерством на почве духовных скреп.

Ситуация несколько абсурдная, поскольку в сознании среднестатистического обывателя советские историко-китчевые стереотипы и без того мирно уживаются с неоимперской идеологией православного чекизма, что отлилось в граните богатого понятия «Крым». И лишь отчаянная амазонка Поклонская борется за неприкосновенность частной жизни царя-батюшки.

Впрочем, есть процентов 10–15 населения, которые не захотели стать строительным материалом для крымского политического волнореза, поэтому с ними надо что-то делать, например принудить к примирению. Конфликтность, агрессия, озлобленность, рост которых, кстати, даже монолитные граждане стали отмечать в социологических опросах, а также прямые «воспитательные» репрессии в сочетании с пропагандой уровня эпохи борьбы с космополитами призваны привести недовольных к миру и согласию. Полиция и служба судебных приставов помогут.

Телевизионные крики и драки стали, вероятно, символами этой невиданной консолидации, а искусственно создаваемые раздражители вроде передачи РПЦ Исаакиевского собора видятся аналогом пактов Монклоа. (Почему бы тогда не предать земле Ленина по христианскому обряду – в рамках того же примирения?)

В этой невероятной логике патриарх Кирилл в передаче Исаакия церкви именно в год 100-летия революции увидел то самое олицетворение «согласия и взаимного прощения белых с красными, верующих с неверующими». И эти слова были произнесены на фоне разве что не прямых физических столкновений противников изменения статуса собора и граждан, собранных церковно-светскими властями (вот уж где благостная симфония разлилась, так это в унии нынешнего государства и РПЦ). Сам же патриарх в октябре 2016 г. обвинял защитников московского парка «Торфянка» в том, что они сектанты, язычники и вообще участвуют в политической борьбе, а также «по идейным соображениям ненавидят изображение креста Господня». И вот уже в ноябре того же года в квартиры защитников парка в 6 утра вторгаются полицейские, уже сочиняются дела об оскорблении чувств верующих, а пропагандистское подкрепление приходит в виде государственного телевидения. Не хочешь «примиряться» с РПЦ? Тогда к тебе идут солдаты государства и церкви – телерепортеры и полицейские.

Братание красных и белых предполагает, оказывается, применение насилия и уголовных репрессий. «Примирение» достигается с помощью усугубления конфликтности. «Консолидация» – методом разобщения нации, разделения ее на чистых и нечистых, на честных граждан и «национал-предателей» (из речи президента 18 марта 2014 г.).

А так у нас – «демократия». И «свобода». «Свобода» немецкого бакалейщика, которому больше не надо думать и нести за что-либо ответственность.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Слякоть вместо оттепели
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10560587.shtml
08.03.2017, 08:30
О том, почему мы завидуем шестидесятым
https://img.gazeta.ru/files3/605/105...x230-37944.jpg
Wikimedia Commons

Слово «оттепель» внезапно вернулось в словарь повседневности. Стоит только кому-нибудь в Кремле чихнуть со всей неопределенностью и двусмысленностью очередного «сигнала», как сразу все начинают беспокоиться: «Неужели оттепель?»

И вот уже Кириенко предстает в облике человека, который чуть ли не XX съезд готовит, а стратегии Кудрина ждут, как ждали нового, но слегка задержанного Главлитом номера «Нового мира» Твардовского. А там, глядишь, обнаружится «Один день Ивана Денисовича»… В Третьяковке на Крымском валу и Музее Москвы — грандиозные выставки об оттепели. Обещана выставка в ГМИИ. Откуда такой внезапно проснувшийся интерес?

Объяснение простое: зависть.

Те, кто устал от агрессии и ненависти, разлитой в атмосфере, от принуждения к всеобщей присяге «духовно-нравственным» ценностям, в которых перемешаны православный официоз и представления о безопасности страны времен борьбы с космополитами, от ностальгии по Сталину, завидуют той эпохе, когда этого не было. Во всяком случае — романтизированному образу той эпохи, которая ведь и в самом деле была уникальной в истории страны.

Тогда в известном смысле тоже было единство, но только не на основе строительства осажденной крепости, а, напротив, некоторого размывания ее фундамента. Сейчас Сталина вносят в массовое сознание как одну из «скреп», как один из исторических «якорей» для «правильного» понимания, что такое хорошо, а что такое плохо, а тогда его выносили — и из мавзолея, и из мозгов.

Тогдашний политический режим тоже цеплялся за прошлое — но не за темные его страницы, а те, которые были серые, — романтизировал и обелял. Тогдашним «мейнстримовским» коммунистам, в отличие от нынешних, у которых ничего, кроме Сталина и одновременно крестного знамения не осталось, и в голову бы не пришло обложить цветами могилу вурдалака.

Никто не носился с фиктивным примирением «красных» и «белых» — власть четко заявляла, на чьей она стороне. Но «красные» были этакие добрые рыцари, и у них имелись идеалы, а не скрепы (если, конечно, не иметь в виду прочную марксистко-ленинскую основу, но она оставалась декорацией, а кто же всерьез обращает внимание на фон).

Оттепель была большой чисткой идеалов, но для того, чтобы двигаться вперед, а не самосохраняться и отливаться в граните.

Сейчас же провонявшие сырым сараем скрепы извлекают из подвалов имперской истории, чтобы изготовить из них хоругвь и с песнопениями двигаться как можно дальше назад — приблизительно во времена опричнины, но с айфонами и телевизионными тарелками, чтобы в любой глухомани принимать сигнал федеральных каналов.
Евгения Пищикова осмысляет трехдневное стояние москвичей за кроссовками

«Очередь — теперь главное приключение»

Ближе к концу февраля в Москве была очередь. Стояла она в магазин Аdidas Originals; была трехдневная, с перекличками, и стала безусловным событием. А... →

Пиар хрущевской эпохи оказался очень удачным — объявить часть истории хорошей, противопоставив ее плохой, и назвать себя прямыми наследниками хорошего — особенно революции и Великой войны: это стратегия win-win.

Но при этом оттепель могла похвастаться реальными достижениями — не прошлого, а настоящего. Полет Гагарина и сегодняшним общественным мнением оценивается как одно из величайших достижений в истории страны. Но ведь он почти совпал с передачей Крыма! Как же одно вяжется с другим?

Да, Хрущев орал на художников, которых он обзывал «абстракцистами» и еще одним нехорошим словом на выставке в Манеже. И шельмовал молодых поэтов и писателей. Но что это были за «абстракцисты», какого запредельного уровня! И какие это были поэты и писатели — их же можно читать и сегодня: даже тот же ранний, адаптированный к коммунизму Аксенов несравним ни с чем из того, что производится сейчас.

Еще раз: речь не о конкретно-исторических обстоятельствах хрущевской версии социализма, авторитарной с сохраняющимися элементами тоталитаризма, а о духе эпохи.

Негласный контракт сработал: одни соглашались на очищенный и романтизированный социализм без Сталина, но с Лениным (с этого, кстати, начинался ремейк оттепели — горбачевская перестройка), а другие допускали некоторое расширение степеней свободы. И этого оказалось достаточно для того, чтобы изменились настроения, возникли феноменального уровня для подцензурных обстоятельств литература, искусство, кино, театр. Возник культ науки, и интерес к Западу формировался через внимание к его научным успехам.

У этой эпохи был стиль. Люди даже одеваться старались не так скучно и коряво, как в 1970-е-и 1980-е. У этой эпохи была… эстрада.

И на том месте, где сейчас штырем торчит невыносимая пошлость, у шестидесятнической попсы обнаруживались наивность и, если угодно, нежность. Та самая, из песни. Массовая песня дала язык, которым можно было говорить не о Ленине, а о нормальных человеческих чувствах. Пьеха пела с иностранным акцентом, Кристалинская проникала в душу — «он прошел и не заметил», Мондрус оголяла плечи и ноги до колен и, страшно сказать, при этом имела голос!

Физики, лирики, Гагарин, «голубые огоньки» с космонавтами и даже обещанный в программе партии 1961 года коммунизм составляли, если угодно, позитивную программу для мейнстримовского большинства и быстро росшего городского среднего класса, переселявшегося в маленькие, но отдельные квартиры, территорию частной жизни.

Шестидесятые дали мечту. Мягкая, а не жесткая сила составляла конкурентное преимущество оттепели, при том, что жесткой силой власть пользовалась неумело, едва не подняв на воздух весь мир во время карибского кризиса.

При этом режим мог чувствовать себя в полной безопасности: большинство разделяло базовые идеологические принципы. Но только потому, что они казались органичными этому типу общества. Да, атомная бомба нужна. Однако по той причине, которая сформулирована в кино, например в «Девяти днях одного года», где герой Баталова, физик-ядерщик, объясняет отцу: мол, если бы не бомба, батя, нас бы давно уже на земле не было. Популярное объяснение мутной доктрины ядерного сдерживания.

Все это примиряло людей с режимом. До поры до времени — пока он не впал в спячку после 1968-го. Тогда уже процесс примирения продолжался не на основе единства идеалов, а на лицемерии, взаимном обмане и равнодушии. Что и взорвало империю изнутри — цинизм как всеобщая конвенция сдетонировал сильнее, чем рухнувшие цены на нефть и милитаризация экономики.

Ведь развал империй и режимов происходит прежде всего в головах.

Вот мы и завидуем — тайно и явно — шестидесятым. Их достижениям, их обращенности в будущее, ощущению исторической правоты, согласию людей с самими собой и — до некоторой степени — даже с властью. Их романтизму, наивности и доброте.

И это, если угодно, наша контрпамять, которую мы противопоставляем сталинизирующемуся официозу.

У них — Сталин, у нас — шестидесятые, тем более что они существуют в живой памяти, и пластинка с какой-нибудь «Гуантанамерой» наворачивает свои круги перед внутренним — детским — зрением, просмотр же черно-белого данелиевского или хуциевского кино — это не отстраненное наблюдение за чужой эпохой, а узнавание.

Официозная память гордится чем угодно, только не духом шестидесятых. Ей неприятно, что это был короткий период, когда нация действительно была в известном смысле единой, а держава — по крайней мере, по общему ощущению — великой.

Карикатуре всегда неприятен подлинник. Слякоть твердо знает, что она не оттепель.

Политэкономия «Медведевгейта»
 

http://carnegie.ru/2017/03/06/ru-pub-68190
http://carnegieendowment.org/images/...-628720852.jpg
Cтатья / интервью
06 марта 2017The New Times

«Медведевгейт» обнаружил типичную для авторитарных режимов проблему — феномен квазисобственности. Почти все объекты бизнеса и недвижимости, обнаруженные Фондом борьбы с коррупцией, не являются в буквальном смысле слова собственностью действующего российского премьер-министра. Статус этих объектов очень странный: премьер пользуется и, судя по всему, распоряжается ими, но третий элемент классического права собственности — владение — присутствует не в полной мере. Эти объекты — как государственная дача, только не от Управления делами президента, а от неписаного товарищества олигархов и друзей-cronies, покупающих лояльность первых лиц государственной власти с помощью специфической валюты (виллы, яхты, виноградники).

Здесь нет ничего личного — только бизнес. Бизнес, благополучие которого полностью зависит от прочности контактов с первыми лицами государственной иерархии. А ничего личного, потому что олигархату не интересен Медведев Дмитрий Анатольевич, ему интересен «Медведев Д.А. — председатель правительства РФ». Человек-пост. Стоит только Медведеву потерять кресло главы правительства — и он может потерять почти все. Олигархи готовы содержать эту империю только в обмен на благорасположение второго лица в стране. Смена должности немедленно влечет за собой исчезновение этих отношений в рамках унии власти и капитала. Еще раз: не Медведев нужен олигархам, а его пост как гарантия сохранения их, олигархов, бизнеса, как гарантия защиты их собственности со стороны премьер-министра.

В этой модели тот же crony нашего премьера Илья Елисеев — всего лишь управляющий делами и потоками. Но потеряй Медведев должность, и дела, и потоки исчезнут.

Эта модель отношений власти и бизнеса в госкапиталистической России очевидным образом действует не только в случае Медведева. И потому верхний слой административно-политической элиты в крайней степени заинтересован в максимально длительном пребывании у власти — отставка означает утрату квазисобственности. Что уж говорить о политическом крахе системы — тогда эти объекты можно будет перепрофилировать под сеть музеев российского гибридного авторитаризма и госкапитализма.

Странным образом эта система сильно напоминает советскую. Не всегда, потеряв пост, представитель высшей номенклатуры лишался дачи (личной) и квартиры. Но в том случае, если потеря кресла сопровождалась утратой доверия партии и лишением свободы, он терял все. Где сейчас многие из прежних обитателей Дома на набережной или дома в Романовом переулке? В более вегетарианские времена существовала модель номенклатурной ссылки — Хрущев жил на поднадзорном государственном объекте в Петрово-Дальнем. Но какой из предполагаемых объектов квазисобственности Медведева достанется ему лично? Возможно, никакой.

У высших государственных чиновников, встроенных в систему «власть = собственность», за годы, а теперь уже десятилетия службы этой системе сложилась специфическая психология. Окажись они все на кушетке психоаналитика, самооправдание описывалось бы в терминах: «я-пахал-как-раб-на-галерах», а потому заслуживаю неформальную компенсацию. Однако если бы KPI президента и премьера были привязаны хотя бы к показателям официальной статистики, они могли бы претендовать в лучшем случае на урезанную зарплату, в худшем — на увольнение. Но механизма увольнения — свободных выборов — нет, а результатами своей работы они всегда более чем довольны.

Со стороны потребителя услуг высших должностных лиц государства тоже все способствует сохранению их у власти и примирению с коррупцией. «А, подумаешь, да они все воруют!» — говорит средний обыватель. А раз воруют все — значит, не ворует никто: в коллективной безответственности тонет принцип ответственности личной. При этом Владимир Путин, как считали 29% респондентов в 2016 году, не справился с коррупцией (и это самый заметный его провал, согласно опросам с 2004 года). Он выражает интересы силовиков (35%), олигархов (28%), государственной бюрократии (22%) — это 85% в сумме! Ну и ладно — зато мы теперь живем в великой державе, и нас все боятся. Что еще нужно, чтобы встретить старость — с теми же Путиным, Медведевым и их олигархическим управлением делами и потоками?

Оригинал статьи был опубликован в журнале The New Times №6-7 (436)

Оттепельный мираж: как борьбу с «перегибами» приняли за либерализацию
 

http://carnegie.ru/2017/03/09/ru-pub-68241
http://carnegieendowment.org/images/...n_hands_up.jpg
«Прямая линия» с Владимиром Путиным 14 апреля 2016 года. Фото: AP/ТАСС

Cтатья / интервью
09 марта 2017Forbes.Ru

Краткое резюме:
На каждый «оттепельный» шаг найдется десять репрессивных мер и следственных действий. Для спасения неправосудно осужденных придется ждать следующей Прямой линии или декабрьской пресс-конференции. Кажется, других инструментов для борьбы с «перегибами» и «головокружениями от успехов» не осталось.

Помилование президентом Оксаны Севастиди, осужденной на эсэмэску о движении российских войск в сторону Абхазии по статье о госизмене, и отмена приговора за отсутствием состава преступления Евгении Чудновец, попавшей в лагерь за репост ролика с записью издевательств над ребенком в другом лагере – детском, по статье о распространении детского же порно – два кейса, спровоцировавших разговоры о начале «оттепели».

К этим двум историям подверстывается кейс недавно освобожденного Ильдара Дадина, в отношении которого был вынесен обвинительный приговор за многократное нарушение законодательства о митингах. Получается, что это уже тенденция – сплошная гуманизация с либерализацией.

У истории этой «оттепели» два аспекта – уголовно-правовой и политический, притом, что они тесно связаны между собой.

Дело Чудновец – это приговор не ей, а квалификации, общему уровню культуры и морально-нравственным качествам российских судей. Да, судьи в судах первой инстанции у нас бывают вполне себе пещерного уровня, они действительно, как бы неправдоподобно это ни выглядело, могут посадить человека за порнографию, если этот человек пытается обратить внимание общественности на дикость. Но суд второй инстанции согласился с квалификацией действий Чудновец, сократив матери малолетнего ребенка срок на один месяц. Предполагается, что в областных судах работают судьи, обладающие более высокой степенью профессионализма. Но, оказывается, это не так.

Дело Севастиди – это приговор не ей, а доблестным чекистам, которые арестовали мирную обывательницу спустя семь лет после совершения «преступления». Женщина была осуждена за госизмену на «библейские» семь лет, при этом в качестве суда первой инстанции, поскольку преступление тяжкое, выступил на этот раз областной суд.

Сами по себе эти антиправовые кейсы – образец попрания правосудия: судьи не в состоянии адекватно применять Уголовный кодекс, обнаруживают обвинительный уклон и проявляют жестокость. И происходит это на уровнях и первой, и второй инстанций. Работники прокуратуры и ФСБ тоже, конечно, хороши, но они все-таки не судьи, которым по должности положено проявлять милосердие и использовать такой инструмент, как мозг.

И Чудновец, и Севастиди не были бы освобождены, если бы на дикую ситуацию с ними не обратила внимание в ходе ежегодной декабрьской пресс-конференции президента журналист Екатерина Винокурова. Но теперь все лавры достались главе государства. Как выразился пресс-секретарь Путина: «Президент пообещал не оставить без внимания, что и произошло».

А что, собственно, произошло? Чтобы остановить развитие событий по кафкианскому сценарию, вмешаться в работу «независимой» судебной власти был вынужден лично президент Российской Федерации. Быть может, ему даже пришлось применить «телефонное право». Иначе людей не спасти от неправосудных решений.

Но и это еще не все. Ладно, разобрались с Чудновец в логике «президент вмешался – что сделано». А вот Севастиди Путин помиловал, помилование же означает, что приговор правильный, просто глава государства решил проявить гуманность. Это была его личная инициатива, потому что Севастиди и ее адвокат не помнят такого, чтобы кто-то из них подавал прошение о помиловании. Значит, эсэмэска о героическом сверхсекретном передвижении войск как считалась госизменой, так считается. И надо еще последить за тем, как госпожа Севастиди будет пытаться обжаловать неотмененный обвинительный приговор.

И «оттепель» при столь впечатляющих масштабах ментально-профессиональной катастрофы судебной системы совершенно не причем.

Если вспомнить историю Дадина, то она была обречен на пристальное внимание гражданского общества, поскольку Ильдар — единственный осужденный по статье 212.1 УК РФ, которая введена в 2014 году на волне репрессивного ража власти. Конституционный суд повел себя уклончиво, предложив судам сажать нарушителей законодательства о митингах, если есть очевидный «вред». Но ведь решать, есть этот «вред» или нет его, будут такие же судьи, как те, которые посадили Чудновец и Севастиди. Ими устойчиво прирастает российская судебная система, и конца-края этой кадровой катастрофе не видно.

А теперь аспект политический. Путин обратил внимание на все эти дела исключительно потому, что вокруг них было слишком много шума. И вмешался по той же причине, по какой 87 лет назад Сталин И.В. осудил некоторые «перегибы на местах» с коллективизацией, притом что эти перегибы им же и были простимулированы в 1929-м, в «год великого перелома». Иногда стоит одернуть избыточно ретивых соратников, склонных к «перегибам», которые провоцируют слишком очевидное сопротивление. Статью «Головокружение от успехов» автократ разместил в газете «Правда» 3 марта 1930 года и инициировал постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении» от 14 марта того же года ровно для того, чтобы погасить многочисленные волнения крестьян, недовольных насильственной коллективизацией.

То, что происходило с Дадиным, Чудновец, Севастиди – это и есть «искривления» и «перегибы на местах». Сама по себе статья в УК – прямая и правильная, а применяется — криво. Товарищей надо было поправить с самого верха. А заодно получить полезные сопутствующие эффекты. Среди которых задумчивое изучение окололиберальной общественностью брошенной из-за кремлевской стены кости и ровный пчелиный гул экспертного сообщества по поводу надвигающейся «оттепели».

Ничего не будет – никакой либерализации. Суды будут работать, как работали, допуская неправдоподобные по степени глупости ошибки, следственные органы продолжат преследование оппозиционеров по политическим мотивам, репрессивное законодательство останется практически нетронутым – в лучшем случае появятся более или менее «гуманные» разъяснения высших судебных инстанций по поводу практики применения норм. А на каждый «оттепельный» шаг найдется десять репрессивных мер и следственных действий.

И для спасения неправосудно осужденных придется ждать следующей Прямой линии или декабрьской пресс-конференции. Кажется, других инструментов для борьбы с «перегибами» и «головокружениями от успехов» не осталось.

Да и вообще, возможно, инициируя освобождение Чудновец и Севастиди, президент ничего такого не имел в виду – просто это был подарок дорогим женщинам к 8 марта.

Неприкосновенность стяжания
 

http://carnegie.ru/2017/03/15/ru-pub-68284
http://carnegieendowment.org/images/...rym_miting.jpg
Митинг-концерт «Мы вместе» в честь годовщины воссоединения Крыма с Россией. Фото: Сергей Бобылев/ТАСС

Cтатья / интервью15 марта 2017
Ведомости

«Защитники порядка с какой-то болезненной горячностью напрашиваются на самый грубый деспотизм, лишь бы власть обеспечила неприкосновенность стяжания», – писал Александр Герцен из тихой и благоуханной Ниццы летом 1850 г. Неприкосновенность стяжания – смысл, средство и цель режима, отлившегося в неизменяемые формы три года назад, после кульминационной точки его развития – взятия Крыма на манер Екатерины II, без единого выстрела.
Андрей Колесников — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.
Андрей Колесников

Руководитель программы
«Российская внутренняя политика
и политические институты»
Другие материалы эксперта…

Постпорядок в головах
Оттепельный мираж: как борьбу с «перегибами» приняли за либерализацию
Слякоть вместо оттепели

Средний обыватель получил все, что хотел: убедил себя в том, что был унижен поражением в холодной войне; узнал о том, что у него есть какие-то там святыни вроде звучащего, как название чего-то полусладкого и крепкого, Херсонеса; обнаружил себя в осажденной крепости, внутри которой цены на товары вручную поднимал лично Обама; начал искать на себе «национал-предателей». И почувствовал себя посткрымским большинством.

В обмен на полученные нематериальные активы он готов поддержать свободу политико-финансового класса сохранять свой материальный актив – власть, а значит, и «неприкосновенность стяжания». Потому что где заканчивается власть и начинается собственность, без крымской «Массандры» ни одна Кассандра не разберет. Поддерживая Путина, средний обыватель поддерживает самого себя, а значит, Россию. Нет более естественного механизма сохранения устойчивости режима, где время словно остановилось и никто не хочет, чтобы оно двигалось вперед – а вдруг хуже будет?

Если время застывает, значит, страна срывается в архаику. Судят мальчика, ловившего покемонов в храме, как устраивали бы судилище над ведьмой. Придя с обыском к правозащитнице, обнаруживают, что провалились во времени в буквальном смысле более чем на три десятилетия в прошлое – на глаза попадается протокол обыска в этой же квартире у родителей правозащитницы. Первое лицо, решающее самые мелкие вопросы, но только те, которые случайным образом попали в сектор его обзора (например, с помощью прямой линии и пресс-конференции), обретает хорошо видимые на свету свойства то ли короля, то ли генерального секретаря – батюшка, разреши проблему!

Это не гибридный авторитаризм, это средневековое право. Он карает и милует: Rex est lex vivens – Король – это живой закон. И он последняя инстанция: Rex hoc solum non potest facere quod non potest injuste agere – Король может творить все, кроме несправедливости. Rex non potest peccare – Король не может быть неправ.

И вот уже народный артист, сын народного артиста из тех времен, когда правил другой автократ, которого звали не «папой», как нынешнего, а «хозяином», намекает, получая орден, на божественное происхождение первого лица и его обязанность править и править этой страной. Rex nunquam moritur – Король никогда не умирает.

Ну да – лишь рядом быть перестает. А если он сам исчезнет, его политическое тело, «второе тело короля» (Эрнст Канторович, 1957), остается в соратниках, которые будут биться за свою святую «неприкосновенность стяжания». И Герцен напишет в том же «Письме четвертом» из Франции: «В тиранстве без тирана есть что-то отвратительнейшее, нежели в царской власти».

В ожидании четвертого срока: российский политический режим за год до выборов
 

http://carnegie.ru/2017/04/04/ru-pub-68501
http://carnegieendowment.org/images/...koles-6052.jpg
Милицейское оцепление на Манежной площади. Фото: ТАСС/Владимир Астапкович

04 апреля 2017

Затрагиваемая проблематика

Российская внутренняя политика и политические институты

Путиноведение
Российская идеология

Выборы 2018 года при всей предсказуемости их результата — продление президентских полномочий Владимира Путина — все же предполагают интригу: каким станет очередной срок политика, который де-факто правит Россией с 1999 года?

Основные задачи исследования

Квалифицировать природу политического режима, сложившегося к 2017 году.
Оценить базовые риски режима после 2018 года.

Основные выводы

Отсутствие динамизма в политической системе истеблишмент считает ее достоинством, а не риском.
Природу режима логичнее описывать не в терминах политической науки, а в терминах политической теологии: граждане России поддерживают не «первое тело короля» — живого человека, а «второе, политическое тело короля» — символ России, воплощенный в бренде «Путин». Пресловутый 80-процентный рейтинг Владимира Путина — это, по сути дела, одобрение сакрализированного образа России.
В массовом сознании Путин — это «царь» или генеральный секретарь. На сколько бы пунктов ни уменьшился ВВП и как бы ни упали реальные доходы населения, это не сможет пошатнуть власть первого лица до тех пор, пока большинство не решит, что «царь ненастоящий». Пока что президент в рамках социального контракта «Вы нам лояльность и невовлечение в политику, а мы вам Крым, величие державы и „тысячелетнюю историю“» доказывает, что он «настоящий».
Режим эволюционировал от попыток авторитарной модернизации к модели русского неоимпериализма и государственного капитализма (70 % вклада государства и госкомпаний в ВВП).
Россия — это своего рода «фиктивное государство»: оно не может предоставить гражданам качественные сервисы, его сильная сторона — ритуалы, «оборонительные» войны и символические победы.
Система управления сводится к инерционному «развитию», пока без расширения ареала насилия, с применением точечных репрессий в сочетании с пропагандой/цензурой/самоцензурой.
Режим не готов к переменам: страх перед последствиями возможных реформ сильнее страха перед последствиями продолжающейся стагнации.
Перед нами модель «плохого равновесия» из теории игр — ни одна из социальных и политических групп не готова что-либо предпринимать, опасаясь ухудшения своего положения.
К 2017 году режим эволюционировал от «капитализма друзей» (cronies) к «капитализму охранников» — наиболее эффективными чиновниками считаются выходцы из силовых ведомств и технократических департаментов бюрократии, сравнительно молодые люди около 50 лет, которые не могут сказать Путину «ты». Они и будут участвовать в гонке за ключевые посты в 2018–2024 годах.
Сами выборы-2018 превращаются в своего рода референдум о доверии Путину, который не нуждается ни в какой интриге и ни в какой реальной конкуренции; проблема явки будет решаться так же, как на парламентских выборах 2016-го, — за счет нагнетания результатов на отдаленных от Москвы территориях и на Северном Кавказе и с пропагандистским использованием ссылок на «опыт» низкой явки в западных странах.
Режим ожидает «ловушка-2021» — это не только год окончания очередной каденции парламента, что означает необходимость «пересоздания» партийной системы при эрозии всех партий, имитирующих оппозицию, и существующей модели «партии власти», но и время, когда президент должен будет послать элитам сигнал о том, как будет работать механизм преемственности. Кроме того, к этому моменту, если не начнутся реформы, станет ощущаться «институциональное проклятие» — страну ждет как минимум деградация социальных систем и отраслей человеческого капитала, госуправления, а также проявят себя негативные демографические тенденции. Инерционная модель «развития» будет переживать кризис.

Введение

Лейтмотив политического года — ожидание президентских выборов, которые состоятся в марте 2018-го. А по сути — формально четвертого срока Владимира Путина (неформально пятого, поскольку пауза 2008–2012 годов оказалась технологичным способом продлить правление второго президента России). В этом ожидании одновременно прочитываются и безразличная инерция, и желание перемен. С одной стороны, политическая конструкция, назовем ли мы ее авторитарной, персоналистской или какой-нибудь еще, остается прежней — мелкие и даже крупные кадровые перемены, противоречивые намеки и сигналы, которые исходят из Кремля, со Старой площади, с Краснопресненской набережной, с Охотного Ряда, по большому счету ничего не меняют. С другой стороны, просто сама по себе смена политического цикла, который в России четко маркируется именно президентскими, а не малозначащими парламентскими выборами, провоцирует вопрос: будут ли перемены, а если будут, то какие?

Отсутствие динамизма — не риск, а достоинство

Точно не будет смены фамилии президента. Авторитарный вектор никто поворачивать в сторону расширения пространства свободы не собирается: это невозможно ни технически, ни политически (в том числе и из-за популярности авторитарно-изоляционистского дискурса), ни идеологически (империализм, национализм, милитаризм, изоляционизм, политическое православие1 лежат в основе сегодняшнего социального контракта власти и общества). А вот дальше начинаются детали. И их конкретное содержание во многом зависит от того, какие риски видит для себя власть и видит ли она их вообще.

Если власть (а под ней мы здесь понимаем само первое лицо и несколько «ближних» кругов, хотя бы в какой-то степени влияющих в этой вертикализированной системе на принятие решений) ощущает себя стоящей на вершине горы и оценивает себя как нечто почти совершенное, ей не надо ничего бояться и даже ничего планировать в стратегическом смысле. Как заметил в частном разговоре один аналитик, «у совершенства нет будущего». И значит, ему не нужна стратегия. Если власть, озабоченная тем, как ей сохраниться в ближайшие годы, вдруг решит, что хотя бы ради выживания надо что-то изменить в системе, — тогда она может начать планировать реформы большего или меньшего масштаба.

Пока мы можем констатировать ситуацию неопределенности: власть не настолько напугана экономическим кризисом и ухудшением социального самочувствия россиян, чтобы начать реформы (которые, по общему мнению, должны почему-то оказаться обязательно «болезненными» и «непопулярными»). Достаточно точечных репрессий и перманентного пропагандистского цунами, чтобы держать общество в состоянии апатичной поддержки всего, что делает политическое руководство страны.

Однако если алармистски настроенные эксперты предложат что-то гиперрациональное, но при этом не затрагивающее самих основ системы, можно и скорректировать отдельные недостатки — причем не только в экономике, но и, например, в системе государственного управления. Какая власть будет против того, чтобы ее команды исполнялись буквально? Так, может быть, даже удобнее контролировать общество. Какая власть против технологического развития? В конце концов, технологический прогресс позволяет более эффективно следить за гражданами и их частной жизнью.

А вот настоящего спроса на реформы ради развития нет. Потому что в этом случае придется согласиться с расширением свободы общества. А на это наша гибридная автократия пойти не может. Потому что угрозу она видит не в застое и инерционном развитии, а именно в любых преобразованиях и коррекциях системы. Если модель популистского авторитаризма оправдала себя — зачем ее менять? В этой ситуации не работает принцип Танкреди Фальконери, героя Алена Делона в «Леопарде» Лукино Висконти: «Чтобы все осталось как есть, нужно, чтобы все изменилось».

Отсутствие изменений или просто динамизма в системе воспринимается как ее достоинство, а не как риск.

Два тела короля, или Почему популярен Путин?

«Путин» — это марка, бренд, а не человек. Как Armani или Gucci. Бренд, синонимичный понятиям «Россия» и «присоединение Крыма». Вопрос социологов «Одобряете ли вы деятельность Путина?» семантически можно расшифровать так: «Одобряете ли вы нашу матушку-Россию, лучшую в мире страну, самую нравственную и воцерковленную, все время вынужденную защищаться от супостатов, иноверцев, чужаков?» Почему в этой ситуации 80-процентный ответ «да» должен казаться удивительным?

Оценивать режим Путина в терминах классической политической науки, безусловно, можно, как и рассуждать о том, гибридный это авторитаризм или дистиллированный и как вообще эту систему правления называть2. Но этот режим нельзя назвать современным: он эволюционировал от государственного социализма к государственному капитализму, не потеряв при этом акцента на слове «государственный» (по сути дела, речь идет о коммерциализированной советской власти, поставившей на место марксизма-ленинизма эклектичную идеологию восстанавливающейся великой державы). Несовременно и восприятие самого первого лица — характерны попытки еще в 2007 году наделить его внеконституционным титулом «национальный лидер»3. Истеблишмент и существенная часть населения видят в Путине царя — или, еще точнее, генерального секретаря (эти модели в массовом восприятии схожи).

Власть в России в высокой степени сакрализована — от нее не ждут (или не всегда ждут) починки протекшей крыши, она — источник жестов вроде присоединения Крыма. И на самом деле популярность российского президента, который уже почти 18 лет находится у власти (если отсчитывать от момента назначения его премьер-министром в 1999 году), следовало бы описывать в терминах политической теологии.

Средневековая доктрина «двух тел короля» наилучшим образом объясняет феномен восприятия первого лица российской государственной иерархии. Согласно этой концепции у короля два тела — физическое и политическое. Именно вторая ипостась воплощает в себе государственную власть. Когда околокремлевские персонажи говорили: «Путин женат на России»4, они даже не предполагали, что повторяют зады средневековой политической теологии: «Государь соединяется с государством, как с супругой»5.

Это тот тип власти, в котором нормальными и юридически оправданными считаются, например, действия, которые много веков назад совершались в рамках bellum iustum — «справедливой войны»6: «…в случае опасности император имеет право вводить новые подати для защиты patria»7.

Установка современных российских идеологов — «Путин — это Россия, Россия — это Путин, соответственно, тот, кто выступает против Путина, выступает против России»8 — оказывается абсолютно средневековой по форме и содержанию: «Мир короля — это ваш мир, благополучие короля — это ваше благополучие… Тот, кто ведет войну против короля [Франции], сражается против всей церкви, против католического учения, против святости и справедливости и против Святой земли»9.

Еще один принцип — Rex est populus, «Король есть народ». Волю народа символически воплощает король. И даже если короля казнят — то есть уничтожают его физическое тело, — на смену ему приходит новый монарх, и политическое тело короля сохраняется, его нельзя уничтожить. Впрочем, приходит время иного типа правления, лозунг «Король умер, да здравствует король!» сменяется слоганом «Король умер, да здравствует республика!». И тогда роль политического тела начинает играть парламент. После Великой французской революции появляется «новое двойное тело (т. е. народ и его парламентский образ)»10. Народ должен быть представлен в парламенте. И если он там не представлен, он видит воплощение политической власти в короле. В нашем, российском случае — в президенте.

Более чем 80 процентов населения, одобряющие деятельность президента, всего лишь признают, что Россия идентична второму, политическому телу короля.

Несмотря на то что мы привыкли оценивать власть российского главы государства как авторитарную и персоналистскую11, она имеет прежде всего символическое значение. А вот что касается власти в целом, то отношение к ней более сложное. С одной стороны, респонденты «Левада-центра» оценивают власть как «сильную и прочную», показатели представлений о ней как о коррумпированной и криминальной в последние годы снизились, с другой стороны, граждане считают, что «руководство» не учитывает интересы народа и печется только о себе12.
http://carnegieendowment.org/images/...1-web_rus2.jpg
Мы имеем дело со своего рода «фиктивным государством»13. Это государство внешне очень мощное: оно бомбит Сирию, берет Пальмиру и Алеппо; здесь громыхают оборона, война, язык ненависти; выходят на авансцену Церковь, Армия и ФСБ; сквозь ленту новостей просвечивает великая история царей и генсеков, насилия и побед. Вся эта внешняя атрибутика закрепляется объединительными ритуалами, концертами, парадами.

Но у этого мощного государства, у этого эха, мечущегося между мавзолеем, ГУМом и кремлевской стеной, у этого напряженно дрожащего воздуха перед самым началом парада в честь очередной годовщины победы в Великой Отечественной есть и другая сторона. Это государство не может предоставить нормально работающие элементарные сервисы. Оно справляется с функцией насилия для самозащиты от своих же граждан, но не может обеспечить ресурсами отрасли человеческого капитала, здравоохранение и образование. Его институты — от парламентов до НКО — имитационны. Человеку это государство помочь может далеко не всегда, зато способно ему противостоять — и политически, и даже в бытовых ситуациях, когда обычный гражданин вступает в контакт с государственными органами и службами. И средний россиянин, гордящийся «Крымомнашим» и вторым телом короля, одновременно в своей повседневной жизни не желает иметь дела с государством, стремится минимизировать контакты с ним и обманывает его так же, как и оно его.

Удивительным образом на символическое, окутанное ритуалами кремлевского величия политическое тело работает и природное тело президента. Оно, как кажется на первый взгляд, не сакрализовано — хотя бы потому, что президент России не без удовольствия и часами общается с разными аудиториями. Нельзя сказать, что он доступен, — между ним и гражданами лежит зачищенное сотрудниками ФСО пустое пространство. Но сама его манера разговора вполне простонародная. Язык — с самого начала правления, после знаменитой фразы «Мочить в сортире», сломавшей все стереотипы политического дискурса, — жесткий, ироничный, почти обсценный.

Власть говорит на языке улицы, идентифицируя себя с «простым народом». И казалось бы, тем самым она должна десакрализироваться, перестать быть волшебной, расколдоваться. Но такого сорта «уличный» популизм не десакрализирует второе, политическое тело президента. Его символическое значение хранителя всего священного, всех «духовных скреп» не исчезает. Причем это не сугубо российский феномен, это в принципе свойство современной политики — раньше грубая лексика вызвала бы у избирателей в лучшем случае недоумение, сейчас это скорее конкурентное преимущество, что хорошо видно на примере Дональда Трампа. Лидер, который выглядит таким же, как все — средним россиянином или средним американцем, — не теряет своего сакрального политического тела. Во-первых, идол есть идол, политик он или эстрадный певец, во-вторых, на пьедестал возводится и сакрализуется сама эта грубость — она становится не просто политическим инструментом, но и достоинством политика в глазах народа.

Это, конечно, разрушение языка политики. Но — языка старой политики. Новая политическая культура (или бескультурье) предполагает новый тип дискурса. Да, спрос на грубый разговор, достойный курилки районного управления ФСБ, существовал, но его надо было разбудить с самого верха. И тем самым дать разрешение на широкое использование. Как пишет Глеб Павловский, «российская пропаганда, о которой так много говорят, — это удовлетворение массового спроса на hate vision»14.

Попутно заметим, что, превратившись в символ власти, символ России, в политическое тело, Путин, возможно, заложил основы длительной неизменяемости режима — с ним и даже, быть может, без него. Примерно об этом рассуждает далее Глеб Павловский: «Путин оставит глубокий и многосторонний след в системе РФ, а значит, и в наследующем ей состоянии России. Он стал для многих людей эталоном отвлеченной высшей власти. Монопольно олицетворяя государство… Путин говорит с людьми только о тех проблемах, по которым готов предложить решение, а точнее — себя как защиту от их нерешаемости… Прекратившись как «путинский режим», система РФ сохранится как предпочитаемое поведение и как способ ставить и решать задачи»15

Ушел на базу. Социальную

База поддержки Путина, в том числе электоральной, за долгие годы его правления естественным образом эволюционировала. Когда новый лидер только появился на политической сцене в 1999 году, он не был известен широкой публике, поэтому ожидания, которые с ним связывались, формулировались «от противного». Большинство ожидало, что он будет не таким, как Борис Ельцин, в том числе психологически и физически. За несколько месяцев Путин прошел испытательный срок у элит, которые были от него в восторге, и в конце 1999-го его рискнули «двинуть» в президенты. Было вполне очевидно, что по контрасту со стареющим и теряющим популярность Ельциным четкий, с отрывистой внятной речью, молодой, жесткий лидер прошел испытательный срок и у избирателей. Политтехнологическая машина показала, что может справиться с любой задачей: за несколько месяцев унылый бюрократ с невыразительной внешностью превратился в готовую форму для будущего политического идола.

Большинство, которое потом назовут «путинским», а затем «посткрымским», не было гомогенным ни по одному из критериев — политическому, социальному, психологическому. Путин нравился по контрасту с предыдущим лидером, и с ним связывали надежды на выход из состояния затянувшегося транзита из социализма в капитализм. У каждой из социальных и политических групп были и собственные определенные ожидания. Либералы считали, что они «приватизировали» Путина, и потому надеялись, что он проведет авторитарную модернизацию, план которой они подготовили ему к 2000 году. Ничего такого не случилось. Прошло 17 лет, и все те же либералы готовят Путину аналогичный план, связывая с очередным его сроком надежды на все ту же авторитарную модернизацию.

Зато сам Путин и его позиция, эволюционировавшая от той самой идеи авторитарной модернизации к эклектичной идеологии русского неоимпериализма и госкапитализма, стали символом социального консенсуса. Источник которого — отнюдь не страстная поддержка идей и действий главы государства и его элит, а скорее безразличие.

Это очень серьезный момент, о нем стоит поговорить подробнее.

Природу такой нейтральной поддержки социального порядка, который кажется стабильным и неизменяемым, объяснил Эрнест Геллнер в работе «Условия свободы», изданной в 1994 году: «Люди скорее будут считать самих себя грешниками, чем обвинят общественный строй, в котором живут… Нам нравится принимать и одобрять нашу Вселенную»16. И далее: «Обычный человек… готов принять на веру убеждения, которые разделяют другие члены сообщества… При этом он не циник и не держит фигу в кармане — просто у него хватает других забот. Это удобная позиция, и она устраивает большинство людей. Поразительная легкость, с которой при изменении баланса власти целые народы меняют свои убеждения… говорит о том, что убеждения эти не так уж и глубоки. А легкость, с которой даже самые нелепые режимы и идеологии удерживают свою власть, свидетельствует о доверчивости людей, по крайней мере — об их недостаточной критичности»17. Словом, согласно классическому анализу Эриха Фромма, который был сделан уже почти 80 лет назад, легче бежать от свободы, чем пытаться справиться со сложностями, которые она порождает: «Став частью силы, которую человек считает неколебимой, вечной и прекрасной, он становится причастным к ее мощи и славе. Индивид целиком отрекается от себя, отказывается от силы и гордости своего „я“, от собственной свободы, но при этом обретает новую уверенность и новую гордость в своей причастности к той силе, к которой теперь может себя причислить»18.

Это абсолютно нормальное, если не сказать рациональное, поведение. На него совершенно не должны влиять проценты падения ВВП или даже реальных располагаемых доходов, тем более что в России существует, несмотря на мощнейшие интервенции государства, рыночная экономика, которая поставляет любой товар и позволяет людям выживать, в том числе и за счет неформального сектора. Если угодно, Путин — это картина мира. И обрушиться она может только тогда, когда, как замечает профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрий Травин, «в душу народную закрадывается представление, будто „царь ненастоящий“»19.

А Путин по-прежнему имеет на руках все доказательства того, что он — «настоящий царь»: Россия диктует правила всему остальному миру, и скоро большая часть этого мира позаимствует его стиль управления страной — от США до Франции. И это для «царя» win-win-ситуация: станет США другом — это победа, не станет — концепция осажденной крепости позволит, как и прежде, консолидировать граждан вокруг президента.

И в то же время Путин — символ «плохого равновесия». Политической версии «равновесия Нэша», в теории игр определяющегося как «набор стратегий в игре для двух и более игроков, в котором ни один участник не может увеличить выигрыш, изменив свою стратегию, если другие участники своих стратегий не меняют»20. Для политической системы это означает вот что: если «игроки» — это простые граждане, государственный истеблишмент, бизнес и политическое руководство страны, то получается, что всем им совершать резкие движения по отдельности (когда другие «игроки» двигаться не собираются) опасно. Например, такая знакомая ситуация: политическое руководство не собирается ничего радикального предпринимать, а тем временем часть граждан предъявляет спрос на изменения — то есть пытается нарушить равновесие. Тогда политическое руководство, заинтересованное в равновесии, подавит протест, сфальсифицирует выборы, отсечет от участия в любых процессах неугодные силы — лишь бы сохранить статус-кво. Большинство граждан, опасаясь ухудшения своего положения, предпочитает находиться в этом равновесном, пусть и «плохом», состоянии. Так же поступают и бизнес, и политический истеблишмент — никому не хочется потерять свои позиции, проявив избыточную инициативу. Вот все и остаются без движения, сохраняя «плохое равновесие» и тем самым оставаясь социальной базой режима. Хотя в такой ситуации эта база очень слабая и при изменении политического ветра может молниеносно исчезнуть.

Сравнения нынешнего политического положения с последними двумя десятилетиями советской власти не всегда корректны, но объединяет эти исторические периоды именно ситуация «плохого равновесия». И ключевой мотор, который его поддерживает, — равнодушие, погруженность в свои проблемы, недоверие граждан государству, а государства гражданам. Это не противоречит присутствию «социального клея» — возвращенного чувства почти имперского, милитаристского, исторически триумфального величия — и логике социального контракта, который может быть сформулирован так: вы нам — лояльность, мы вам — чувство великой державы и «тысячелетнюю историю» (выражение Владимира Путина)21.

Один из важных элементов этого поддерживающего систему безразличия — отношение к Владимиру Путину уже не как к символу (поддержка символа — это рейтинг одобрения деятельности), а как к человеку и управленцу. Самая частая его оценка — «не могу сказать о нем ничего плохого» (31 % в июле 2016-го)22. Вот и весь секрет…
http://carnegieendowment.org/images/...1-web_rus2.jpg
Социальная база поддержки режима и его лидера — расплывчата, неопределенна, неустойчива, подвижна. Можно предположить, что среди тех, кто «не может сказать ничего плохого», — зависящие от государства люди, степень активности и самостоятельности которых невелика. Вклад государства и государственных компаний в ВВП России, по оценкам Федеральной антимонопольной службы (ФАС), — 70 %23. И государство если не главный, то самый желанный работодатель — особенно в ситуации, когда пространства для частной инициативы либо нет, либо все сферы зарегулированы так, что издержки от инициирования собственного дела превышают возможные выгоды.

Можно высказать гипотезу: нынешний российский политический режим поддерживают не собственники и (или) самозанятые люди, а наемные работники, бюджетники — те, чье благосостояние зависит от государства или окологосударственных структур. Тогда на выходе мы имеем при 70-процентном присутствии государства 80-процентное одобрение символа России — бренда «Путин».

Менять или не менять

Понятно, почему власти без конца твердят мантры о единстве народа и его консолидации вокруг неопределенного набора патриотических ценностей. Если люди считают, что они едины и консолидированы, причем даже в ситуации, когда они недовольны качеством управления в стране, сохраняется инерционная стабильность — и это основание для властей не применять массовые репрессии в отношении недовольных, а ограничиваться точечными репрессиями и массированной пропагандой с эпизодической имитацией «либерализации» (самый яркий пример — назначение на пост куратора внутренней политики в администрации президента экс-премьер-министра Сергея Кириенко, имеющего репутацию либерала). «Если репрессии слишком дорогостоящи, элита предпочтет купить граждан обещаниями в области мер государственной политики, например в перераспределении доходов», — пишут Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон24. И одновременно власть прикладывает колоссальные усилия в сфере пропаганды и цензуры25.

А если перераспределять уже нечего? Аджемоглу и Робинсон делают такой вывод: «Большее неравенство делает перераспределение более дорогостоящим для элит и репрессии более привлекательными по сравнению как с демократизацией, так и с обещанием перераспределения при прочих равных условиях. Это увеличивает готовность элит применить репрессии, даже если они влекут за собой большие издержки»26.

Власть не очень хотела бы расширять ареал применения насилия и готова ограничиться моделью, в которой сочетаются точечные репрессии и пропаганда/цензура/самоцензура. Что соответствует общему настрою руководства страны — ничего не менять, продолжать более или менее инерционное развитие.

При этом страх перемен сильнее страха перед возможными последствиями стагнации. И в такой ситуации системные реформы, прежде всего трансформация или воссоздание институтов, невозможны — разве что автократическая верхушка согласится на небольшие технократические усовершенствования, например в сфере стимулирования технологий и новых управленческих практик. К тому же, если не меняется вся регулятивная среда, не обновляются подходы и ценности, не работают институты и правила, которые должны облегчать жизнь обычным гражданам, а не чиновникам или представителям истеблишмента, новые институты «почти наверняка будут работать куда хуже тех институтов, которые они замещают»27. И это тоже не способствует появлению у власти желания что-то менять.

Она сама не верит в успех перемен.

Капитализм охранников

Все это — «рамка» для президентских выборов 2018 года. Владимир Путин идет на эти выборы, проводит их в конституционные сроки, побеждает. Вопрос: с чем он идет на выборы? С кем? Как он будет отвечать неопределенным и расплывчатым ожиданиям избирателей? Или он сформирует их сам? Какими станут эти выборы: хотя бы с минимальной конкуренцией идей и людей — или они окажутся похожи на референдум о доверии лидеру или на социологический опрос об одобрении деятельности первого лица?

2016 год был отмечен несколькими знаковыми назначениями: губернаторами Тульской, Ярославской, Калининградской областей стали соответственно Алексей Дюмин, Дмитрий Миронов, Евгений Зиничев (который, впрочем, вскоре сам отказался от должности), все — выходцы из Службы безопасности президента. Главой администрации президента был назначен шеф протокола главы государства Антон Вайно, а замом руководителя администрации, ответственным за политическую сферу, — бывший премьер, а затем глава «Росатома» Сергей Кириенко. Вячеслав Володин переместился в кресло спикера Госдумы.

На этом кадровые перемены не закончились. Экс министру финансов Алексею Кудрину был дан карт-бланш на разработку если не программы реформ, то «дорожной карты» некоторых изменений в экономической, социальной и управленческих системах после 2018 года.

Большое политическое значение имели аресты нескольких губернаторов, в том числе либерала Никиты Белых, нескольких топ-менеджеров крупных компаний, отстранение от должностей главы таможни Андрея Бельянинова и руководителя администрации президента Сергея Иванова. Самым знаковым из всех знаковых кадровых перемещений оказалась отставка вместе с арестом и обвинениями в коррупции министра экономического развития Алексея Улюкаева. Невозможно было не заметить нарочито активное вовлечение Игоря Сечина в важнейшие бизнес- и государственные процессы — судя по всему, ему дозволено больше, чем какому-либо другому представителю «ближнего круга».

В 2017 году продолжилась интенсивная ротация губернаторского корпуса.

Из всего этого можно сделать несколько выводов:

1. Президент решил делать ставку не столько на своих друзей-cronies, сколько на более дистанцированных от него технократов и выходцев из спецслужб, — таковы сегодняшние представления главы государства об управленческой эффективности и одновременно уменьшении коррумпированности.

Состав условного «ближнего круга» меняется, и в «узкий кабинет» Путина теперь входят в основном те, кто не может сказать президенту «ты» и уж тем более всерьез спорить с ним. Одновременно Путин стимулирует карьерные амбиции новых назначенцев — своих младших партнеров: по сути дела, между ними началась «гонка» за послевыборные высокие назначения28.

Президент формирует команду-2018, тестирует эффективность новых назначенцев, некоторые из них могут стать претендентами, например, на пост премьер-министра. Впрочем, при сохраняющемся инерционном развитии от Дмитрия Медведева вовсе не обязательно избавляться: по сути дела, он выполняет роль технического премьера, формальное руководство партией «Единая Россия» поддерживает его политический вес, как и периодические появления на публике вдвоем с Путиным — эта политическая «чета» словно бы возвращается время от времени в эпоху своего «медового месяца», во времена тандема 2008–2012 годов.

Точно так же рано списывать с корабля «Россия» и некоторых других представителей старой команды, этого, так сказать, ancien regime. Больше того, влияние, например, Игоря Сечина, бывшего главы секретариата Путина, которому было доверено управление одним из «параллельных бюджетов» или «запасных кошельков» режима — компанией «Роснефть», явным образом выросло. Или просто на фоне масштабнейших квазиприватизационных сделок «Роснефти» и торпедирования Улюкаева оно стало слишком заметным. Возникло впечатление, что родился новый дуумвират Путин — Сечин, — это укладывается в логику высокой степени доверия президента тем, кто его охраняет, носит портфели или открывает ему двери.

2. На смену «капитализму друзей» идет «капитализм охранников».

При всей коррумпированности и всем непотизме сложившегося к 2017 году политического режима прямой интерес Путина — и управленческий, и экономический, и пиаровский — снизить степень демонстративности богатства и чрезмерной коррупции в элитах. Хотя бы для того, чтобы не раздражать народ на фоне экономического кризиса и не дискредитировать президента. В то же время чересчур популистские способы борьбы с коррупцией не одобряются — Путин оказался недоволен тем, что обыск у главы таможни Бельянинова был публичным, а в прессу попали фрагменты следственных действий и потрясающие по безвкусице интерьеры особняка теперь уже бывшего представителя «ближнего круга» и crème de la crème спецслужбистских элит. Достаточно и вполне внятных посланий элитам в виде арестов. Расшифровываются эти послания просто: никто — от губернатора до министра — не может чувствовать себя в безопасности; все должны знать меру. В конце концов, в преддверии выборов президента элиты никак не могут вести себя вызывающе.

3. С именем Алексея Кудрина связывают надежды на артикуляцию и реализацию программы реформ. Эта стратегия формулируется в рамках авторитарной модернизации. Но предыдущие попытки — программа Грефа — 2000, программы Института современного развития (ИНСОР) — 2008–2012, Стратегия-2020 — или провалились, или не были реализованы, или исполнялись с точностью до наоборот.

У такой стратегии может быть только один заказчик — Путин. И только от него зависит выбор конкретных мер из широкого меню предлагаемых решений. Проблема состоит в том, что, во-первых, сам президент должен воспринимать реформы как «родные» и рациональные, не затрагивающие политическую основу основ системы, иначе они не будут реализованы, и, во-вторых, имплементация стратегии должна быть комплексной. Например, нереформированная система государственного управления способна остановить любые начинания. В этом смысле реформа госуправления — одновременно и цель, и инструмент программы модернизации. Но для импотентной, инерционной, с отсутствующей политической волей власти, занятой только самосохранением, реализация реформ — менеджерски непосильная задача. Не говоря уже о том, что сами по себе изменения, расширяющие пространство для частной инициативы и снижающие роль государства во всех процессах, сужают кормовую базу государственного капитализма. То есть вполне конкретных людей, которых устраивает действующая политическая и экономическая система.

Чтобы усилить мотивацию к реформам, пусть и ограниченным лишь несколькими сферами, заказчик стратегии мог бы назначить того же Кудрина премьер-министром. Но для этого он должен быть уверен в том, что стратегия устраивает лично его, президента. Не говоря уже о том, что прежде, чем назначить знакового либерала на столь важный пост, первому лицу пришлось бы преодолеть сопротивление силовых элит и многих персоналий. А в этом смысле автократ, как ни странно, слишком зависим от силового лобби — его самостоятельность ограниченна. Поэтому ему проще назначить на пост главы правительства кого-нибудь из своих адъютантов (например, Дюмина) и не морочить головы элитам и гражданам очередным планом авторитарной модернизации. Причем нереализуемым, потому что российский вариант авторитаризма не предполагает никаких модернизаций. Здесь вам не Сингапур.

Наконец, остается технологический сюжет: как обеспечить высокую явку и высокий результат Путину в 2018 году, если на выборах не будет конкуренции и вообще никакой интриги, если даже концепция осажденной крепости подверглась эрозии из-за того, что главный внешний враг — США — может стать если не другом, то по крайней мере коллегой по установлению новой популистской модели мирового порядка? Это означает, что сильно меняется и внешнеполитический контекст выборов — кто тогда останется или станет внешним врагом? Надо ли будет строить кампанию на переключении на врагов внутренних?

«Кольцо друзей» еще не скоро сменит «кольцо врагов» России, так что проблем с поиском внешних раздражителей не будет. В конце концов, есть НАТО, ЕС и прочие институциональные структуры Запада, которые так и останутся не слишком дружелюбными к России. Соответственно, внешний враг президентской кампании — 2018 — «коллективный Запад», не желающий меняться, несмотря на «брекзитизацию» и «трампизацию». Но прицел может быть наведен и на внутренних врагов. Причем это вовсе не означает, что власть готова к сколько-нибудь реальной интриге на выборах. Да, она будет дискредитировать, например, Алексея Навального, но при этом к выборам он уже не допущен. Система не может пойти даже на небольшие риски, не говоря уже о том, что с точки зрения политтехнологии было бы неправильным увеличивать узнаваемость Навального в федеральном масштабе за счет предвыборной борьбы с кандидатом власти.

Так что технология может быть только одна: повторение с некоторыми ситуативными поправками сценария «тестовых» для системы парламентских выборов — 2016 — накачка явки за счет слабо контролируемых ЦИКом отдаленных территорий и Северного Кавказа. А явка будет означать голосование за Путина в жанре референдума о доверии, потому что лидеры ЛДПР, КПРФ, «Справедливой России» — имитационные конкуренты. Больше того, если на парламентских выборах те же партии играли роль отделений партии власти в широком понимании («Единая Россия» плюс три партии квазиоппозиции), то и на президентских выборах Жириновский, Зюганов, кандидат от «Справедливой России» скорее окажутся тремя запасными «масками» Путина, притом что, вообще говоря, он в них не очень нуждается — только для имитации конкуренции.

Демократический же электорат будет расколот так же, как и прежде, а значит, Григорий Явлинский соберет лишь часть голосов противников режима. Протестный электорат на президентских выборах — 2018 будет представлен еще в меньшей степени, чем на парламентских выборах — 2016.

Путин: 2018–2024

Выборы — это всегда ожидания избирателей. Но поскольку выборы-2018 все-таки во многом будут напоминать референдум о доверии Путину, всерьез ожидать, что он предложит образ будущего или хотя бы стратегическую программу, не стоит. Весь спрос на Путина-2018 выражен, деликатно формулируя, лоялистской фразой актера Василия Ливанова при получении им от Путина ордена: «Недавно, будучи в Челябинске, вы всех нас взволновали тем, что высказали свои мысли о том, что вам, может быть, и не стоит дальше продолжать деятельность президента. Знаете что, Владимир Владимирович, если вы когда-нибудь внимательно поднимете глаза к небу, то услышите голос: „Даже и не думай“. И это будет голос нашей с вами великой Родины — России»29.

На парламентских выборах — 2016 партия «Единая Россия» (ЕР), с которой Путин поделился своей харизмой, публично ее поддерживая, получила 54,20 % голосов при явке избирателей в 47,88 %. Задача, которую власть ставит сама перед собой, — 70/70: семьдесят процентов за Путина при семидесятипроцентной явке30. И это притом, что на президентских выборах 2012 года явка составила 65,34 %, а отдали голоса за главного кандидата 63,60 %.

Как говорилось в культовом советском фильме «Кавказская пленница», «вы даете нереальные планы». Доктрина 70/70 отражает наркотическую зависимость власти от рейтингов и победных результатов и страх потерять легитимность. Или ощущение легитимности, которого можно достичь как раз за счет высоких социологических показателей одобрения деятельности.

Словом, вместо программы действий страна обретает программу 70/70.

И тем не менее: хоть что-то должен же новый старый президент предложить гражданам. Как мы уже отметили, презумпция стратегического мышления первых лиц не оправдала себя уже трижды — при подготовке программ авторитарно-технократической модернизации в 2000, 2008, 2011 годах, когда стратегии писались сначала под первый срок Путина, потом под первый срок Медведева, затем — под третий срок Путина. Несмотря на то что в них не затрагивались основы системы, с реализацией этих программ были явные проблемы. И даже если что-то реализовывалось, потом все разворачивалось в обратную сторону, как это было, например, с демонтажем пенсионной реформы, профанацией административной реформы или с устранением барьеров для бизнеса, — предпринимательская среда и инвестиционный климат за годы правления этой власти резко ухудшились.

Если первое лицо и готово на что-то пойти, то исключительно на отдельные, выдернутые из комплекса мер шаги, реализация которых без изменения среды для бизнеса, появления пространства для инициативы и четких гарантий неприкосновенности частной собственности едва ли поменяет характер режима и вектор развития России — вялый, инерционный, госкапиталистический. Это необязательно должно обернуться обвалом системы, но означает продолжение стагнации в экономике, депрессии в настроениях, застоя в политике.

В 2021 году, к новым парламентским выборам, придется обновить модель политической системы: четырехпартийная модель естественным образом начнет изживать себя, потому что сойдут со сцены лидеры всех трех партий, имитировавших долгие годы оппозицию, а «Единая Россия» тоже должна будет хотя бы изобразить как минимум обновление самой себя.

Но базовая проблема как раз не в этом, а в том, что в первые годы четвертого срока произойдет эрозия, например систем социальной защиты, возможны кризис бюджетной системы и рынка труда, снижение качества человеческого капитала, продолжение деинституционализации и деградации государственных сервисов, судебной и правоохранительных систем31.

Мы можем назвать эти риски «ловушкой-2021», потому что как раз к середине последнего (согласно действующей Конституции) срока президента ему предстоит определиться и с моделью преемственности власти, и с вариантами ответов на социально-экономические вызовы и институциональную недостаточность.

Институциональное проклятие опаснее сырьевого: Путин остается единственным действующим институтом, но пределы ручного управления ограниченны, там, куда объективно не дотягивается его рука, возникает огромное число «мини-Путиных» районного и регионального масштаба. Что в отсутствие действующих институтов и четко определенных правил чревато произволом силовиков и спецслужб, увеличением возможностей для принятия произвольных управленческих решений, все более частыми и ненаказуемыми нарушениями прав граждан.

В этом смысле вопрос «Уйдет ли Путин в 2024 году?» не столь важен по сравнению с вопросом «Закончит ли существование система Путина?». Важные подвопросы: начнется ли транзит от этой системы к демократической, контрэтатистской модели уже во время президентского срока 2018–2024 годов или придется ждать ухода политического деятеля, который к этому моменту процарствует почти четверть века, если не больше? Каким может быть новый социальный контракт, который придет на смену общественному договору «Отказ от вовлечения в политику в обмен на чувство великой державы, Крым и „тысячелетнюю историю“»?

Пока все говорит в пользу того, что «два тела короля» неразделимы, адаптационные возможности российских граждан велики, а степень цинизма и верноподданности российских элит не поддается измерению. Значит, система будет сопротивляться переменам, видя в них и в проявлениях недовольства посягательство на стабильность политической конструкции. Да, система, не способная развиваться, даже в подмороженном состоянии начинает гнить. Однако эрозия — процесс неопределенно долгий. Хотя и она иной раз ведет к внезапному моментальному обвалу.

Примечания

1 Феномен политического православия (православный фундаментализм и национализм), сыгравший огромную роль в становлении идеологических основ режима Владимира Путина, исследован в работе: Верховский А. Политическое православие: Русские православные националисты и фундаменталисты, 1995–2001 годов. — М.: Центр «Сова», 2003.

2 Дарон Аджемоглу в одной из недавних статей называет такой тип правления personal rule и ставит рядом с Путиным Уго Чавеса, Реджепа Эрдогана и — последнее «приобретение» — Дональда Трампа. (См.: Agemoglu D. We Are the Last Defense Against Trump. — Foreign Policy. —18 January, 2017 // http://foreignpolicy.com/2017/01/18/...-institutions/.) Тем не менее, на наш взгляд, американская система обладает гораздо более сильными институтами, чем деинституционализированная российская, чтобы противостоять персоналистскому типу, точнее, в случае Трампа, стилю правления.

3 Пост президента в то время переходил к Дмитрию Медведеву, но тогдашний спикер Госдумы Борис Грызлов придумал идеологему «национальный лидер» и заявил: «Все возможности будут задействованы, чтобы страной продолжил руководить Владимир Путин». Не соврал…

Грызлов Б. Путин остается лидером России. — Российская газета. — 17 октября 2017 года // https://rg.ru/2007/10/17/grizlov.html.

4 См., например: Иосиф Кобзон: «Путин женат на России». — Мир 24. —14 января 2015 года // http://mir24.tv/news/society/11908131.

5 Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. — М.: Издательство Института Гайдара, 2015. С. 315.

6 Подробнее об использовании концепции справедливой войны в современной России: Колесников А. Хотят ли русские войны. Война и террор в восприятии россиян эпохи осажденной крепости. — Московский Центр Карнеги. — 21 марта 2016 года // http://carnegie.ru/2016/03/21/ru-pub-63077.

7 Канторович Э. Два тела короля. С. 338.

8 Володин отождествил Россию и Путина. — Lenta.ru. — 22 октября 2014 года // https://lenta.ru/news/2014/10/22/waldai/.

9 Канторович Э. Два тела короля. С. 359.

10 Манов Ф. В тени королей. Политическая анатомия демократического представительства. — М.: Издательство Института Гайдара, 2014. Иногда для того, чтобы обозначить переход от одного типа политического тела к другому, новая самоутверждающаяся власть символическим образом уничтожает это тело, и тогда происходят, например, казни, как, например, обезглавливание Людовика XVI. При переходе от одного режима к другому возникает ситуация, когда «Молчит Закон — народ молчит» (А.С. Пушкин в оде «Вольность» о казни Людовика).

11 В частном разговоре эксперт, ответственный за один из разделов реформ, готовящихся в Центре стратегических разработок, отметил: «Этот режим еще не персоналистский. Он станет персоналистским, если первое лицо очистится от влияния силовиков и спецслужб. И тогда у него есть шанс провести авторитарную модернизацию».

12 Власть и общество. — Левада-центр. — 12 декабря 2016 года // http://www.levada.ru/2016/12/12/vlast-i-obshhestvo/.

13 Манов Ф. В тени королей. С. 14.

14 Павловский Г. 2016/TERMINUS! Неопропаганда, эскалация и предел наслаждений Системы РФ. — М.: Европа, 2016. С. 40.

15 Там же. С. 42–43.

16 Геллнер Э. Условия свободы. Гражданское общество и его исторические соперники. — М.: Московская школа политических исследований, 2004. С. 160–161.

17 Там же. С. 162.

18 Фромм Э. Бегство от свободы. — М.: Прогресс, 1989. С. 135.

19 Травин Д. Просуществует ли путинская система до 2042 года? — М.: Норма, 2016. С. 165.

20 Равновесие Нэша // https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0...8D%D1%88%D0%B0.

21 Папченко М., Прокопенко А. Кудрин предложил Путину снизить геополитическую напряженность. — Ведомости. — 30 мая 2016 года // http://www.vedomosti.ru/economics/ar...-kudrin-putinu.

22 Владимир Путин: восприятие и доверие. — Левада-центр. — 8 августа 2016 года // http://www.levada.ru/2016/08/08/vlad...tie-i-doverie/.

23 Мереминская Е. Государство и госкомпании контролируют 70 % российской экономики. — Ведомости. — 29 сентября 2016 года // http://www.vedomosti.ru/economics/ar...uyut-ekonomiki.

ФАС оценивает ситуацию так: «Государственно-монополистические тенденции в развитии экономики России проявляются в увеличении доли государства в экономике. Эта тенденция приводит к усилению роли монополий в экономике, усложняет конкурентную политику, усиливает монополистические тенденции в неконтролируемом государством экономическом пространстве» (Доклад о состоянии конкуренции в Российской Федерации за 2015 год. — Федеральная антимонопольная служба. — 26 октября 2016 года // http://fas.gov.ru/about/list-of-repo...t.html?id=1685).

24 Асемоглу Д., Робинсон Дж. А. Экономические истоки диктатуры и демократии. — М.: Высшая школа экономики, 2015. С. 13.

25 Guriev S., Treisman D. How Modern Dictators Survive: An Informational Theory of the New Authoritarianism. — NBER Working Paper № 21136. — April, 2015 // http://www.nber.org/papers/w21136.pdf; Guriev S., Treisman D. What makes Governments Popular? — CEPR Discussion Paper № DP11460. — August 30, 2016 // https://papers.ssrn.com/sol3/papers....t_id=2831963##.

26 Асемоглу Д., Робинсон Дж. А. Экономические истоки диктатуры и демократии. С. 252.

27 Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. — М.: Издательство Института Гайдара, 2011. С. 438.

28 Kolesnikov A. All the President’s Eunuchs. — Project Syndicate. — September 1, 2016 // https://www.project-syndicate.org/co...rier=accessreg.

29 Вручение государственных наград. — Президент России. — 26 января 2017 года // http://kremlin.ru/events/president/news/53778.

30 Галимова Н. В Кремле обсудили получение 70 % голосов за своего кандидата на выборах. — РБК. — 26 декабря 2016 года // http://www.rbc.ru/politics/26/12/201...794781b168ae26.

31 Результаты некоторых диагностических семинаров Центра стратегических разработок и, соответственно, оценки рисков можно посмотреть здесь: http://csr.ru/.

Маленькая победоносная третья мировая
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10632737.shtml
18.04.2017, 09:22
О том, почему Россия никак не может договориться с Трампом
https://img.gazeta.ru/files3/755/106...x230-51115.jpg
Госсекретарь США Рекс Тиллерсон и министр иностранных дел России Сергей Лавров перед переговорами в...
Alexander Zemlianichenko/AP

Пока вице-президент США Майк Пенс делал страшные глаза, стоя в демилитаризованной зоне на 38-й параллели, разделившей две Кореи, и рассуждал о том, что американское «стратегическое терпение» заканчивается и Дональд Трамп показал, какой он решительный, забросав Асада «томагавками» и обрушив на Афганистан «мать всех бомб», Ким Чен Ын отправил сирийскому диктатору телеграмму по случаю 71-й годовщины независимости Сирийской Арабской Республики. И выразил солидарность с президентом и его народом, которые «срывают акты агрессии всех враждебных сил».

Через один «клик» — то есть Башара Асада — российское политическое начальство оказывается большим другом северокорейского руководителя. Но является ли Асад союзником России — наряду с ее армией и флотом, как любит повторять вслед за одним императором один вице-премьер? Нет, он не союзник, он «сукин сын, но наш сукин сын». Впрочем, проблема в том, что у сегодняшней России практически нет союзников — их место занимают многочисленные, в том числе почти никем в мире не признанные официально, «наши сукины сыны».

Миропорядок, вступивший в стадию хаоса и потому именуемый ввиду отсутствия приличествующего случаю термина «постпорядком», и в самом деле представляется чем-то крайне сумбурным. Иногда даже кажется, что мир стоит на пороге второго издания карибского кризиса –1962 и маленькой победоносной третьей мировой войны, и вслед за ударами по Сирии и Афганистану последует удар США по Северной Корее, а та шарахнет по Южной, и дальше все пойдет вразнос.

И на чьей стороне выступит Россия в третьей мировой? На стороне Северной Кореи, как это уже было в случае СССР в ходе войны на том же полуострове в 1950–1953 годах?

Ощущение хаоса усугубляется ввиду того, что никто ни с кем не может толком договориться. Москва наблюдает за внешне импульсивными движениями Трампа и ожидает результатов президентских выборов во Франции. Для того чтобы или латать старый миропорядок, или строить новый, или хотя бы привести в равновесное состояние «постпорядок», нужны стройматериалы и строители. Но строители никак не могут согласовать даже контуры генплана, а строительного материала и вовсе нет: не сформулирована повестка для переговоров, отсутствует список ключевых разногласий и сюжетов, имеющих переговорную перспективу или по которым бессмысленно договариваться в ближайшие годы.

Если стороны большой игры решили, что мир теперь, как и полвека тому назад, делится на зоны влияния, тогда нужно сесть, как Рузвельт, Черчилль и Сталин, и нарисовать на салфетке процентные нормы передела глобуса. Но и такой сценарий невозможен: это только Кремль убежден в том, что европейские страны обладают ограниченным суверенитетом. 45-му президенту еще предстоит утвердить себя не то что первым среди равных, но хотя бы равным лидерам ключевых государств Европы. И он не может претендовать на то, чтобы с кем-то вот запросто сесть и разделить мир.

Тем не менее надо отдать должное Трампу: столкнувшись с сопротивлением среды, он все чаще ведет себя как более или менее банальный президент США.

Потерпев ряд чувствительных поражений внутри страны, он решил вплотную заняться внешнеполитическими делами. И пока наши протокольные и пропагандистские службы ловили кайф от того, как первое лицо маринует то ли Тиллерсона, то ли просто весь медийный мир — примет или не примет глава российского государства американского госсекретаря или нет, президент США занялся делом. И кажется, в его действиях наблюдается все меньше хаотических рывков в стиле капризного правого крайнего нападающего и все больше прагматической логики.

Это не он полетел к председателю Си, а китайский лидер прилетел к нему — не поленился, не счел это унизительным. Что важно еще и в контексте того же назревающего северокорейского кризиса, потому что Китай был и остается «дорогой жизни» для КНДР.

Симптоматичен календарь поездок и встреч главных американских переговорщиков. Майк Пенс после Южной Кореи летит в Японию, до которой добивают северокорейские ракеты. Затем — в Индонезию. Потом, без перерыва, в Австралию.

Министр обороны Джек Мэттис обрабатывает другой регион, без отдыха пролетая по оси Саудовская Аравия, Израиль, Катар, Джибути. Сам же Трамп никуда не летит, зато принимает в Вашингтоне сначала премьер-министра Италии Паоло Джентилиони, а затем президента Аргентины Маурисио Макри.

Президент, вице-президент, министр обороны заштриховывают все большие пространства на контурной карте мира.

Россия же стоит на этой школьной карте, как скала — белая, неокрашенная, обидевшаяся на весь мир и в том числе на почти испортившегося Трампа, окруженная «сукиными сынами» и возлагающая большие надежды на bête noire Европы Марин Ле Пен.

Такая картинка в дурном сне не могла привидеться российскому политическому классу еще десять лет назад — даже после мюнхенской речи Владимира Путина.

У польского сценариста Яна Юзефа Щепаньского есть короткий рассказ «Ланч в Гарварде». В 1958-м, когда Генри Киссинджер был еще профессором Гарвардского университета, он еженедельно устраивал встречи с приглашенными спикерами. Ветер сдул бумаги со стола польского интеллектуала, и в том числе приглашение, полученное Щепаньским от Киссинджера, в чем гость из Польши и признался хозяину ланча. Будущий госсекретарь страшно разволновался, и поляк получил новое приглашение.

В соответствии со схемой рассадки он должен был сидеть по правую руку от спикера — на минуточку, эту роль исполняла Элеонор Рузвельт, которая замучила Щепаньского разговорами, болезненными для поляка, о том, какая хорошая Россия, где она даже посетила прекрасную тюрьму. Позже автор этого рассказа нашел в своей комнате самое первое приглашение: «Согласно приложенной схеме я должен был сидеть совершенно в другом месте, вдалеке от вдовы президента. И тут я понял, почему разволновался Киссинджер. Он мне не поверил. Логика дипломата подсказала ему, что я был оскорблен, получив недостаточно почетное место».

Кажется, российский политический класс, наблюдая за тем, как из вселенского хаоса рождается новая версия то ли миропорядка, то ли «постпорядка», заранее оскорбленный, ждет особого приглашения.

Когда Борис Джонсон зовет Россию в коалицию западных держав в Сирии — это, разумеется, не приглашение. Трамп, и никто другой, должен изобрести нечто похожее на то, что придумал перед ланчем с Элеонор Рузвельт Генри Киссинджер. И пригласить Россию так, чтобы она не отказалась начать разговор хотя бы о чем-то. Расставаться с таким призом истории, как 45-й президент США, российскому истеблишменту было бы неразумно. Но первый шаг должны сделать американцы. Мы ж не какая-нибудь там Италия. Или Аргентина. Или… Китай.

Кстати, российско-американским отношениям не помешали бы фигуры уровня Генри Киссинджера и Анатолия Добрынина, которые более четырех десятилетий тому назад образовали «канал», позволивший снять множество недоразумений и избежать серьезных конфликтов. По сути дела, из него выросла разрядка. Но чтобы построить детант, надо заложить его фундамент и отбросить обиды.

Когда Брежнев хотел разрядки, он ради теплого разговора с Киссинджером распорядился построить специальный домик на территории резиденции в Завидово. Интеллектуальная обслуга назвала это строение в честь американского гостя — «Кискин дом». Строительство большого (хотя и непродолжительного) мира, от которого очень выиграл тогдашний СССР, включало в себя постройку временного прибежища для американского переговорщика. Но для этого нужно было не полениться хотя бы завезти стройматериалы. Маленький домик точно лучше маленькой победоносной третьей мировой без победителей.

Инфекция протеста
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10652645.shtml
02.05.2017, 10:26
O том, как люди в самых разных странах мира выходят на площади
https://img.gazeta.ru/files3/657/106...x230-72690.jpg
Участница ансамбля Afro Ilu Oba De Min во время демонстрации в День труда против президента Бразилии...
Nacho Doce/Reuters

Легкий юноша, швыряющий камень, парящий, словно в балетном па, графически черный на фоне серой перспективы бульвара Сен-Мишель — одна из самых красивых фотографий Мая-1968 в Париже. Крупно: слегка потертый, но безупречно белый манжет и широкопалая кисть, удерживающая сразу три булыжника, орудие интеллигенции. А под булыжниками, известное дело, — пляж. И: «Революция происходит сначала в людях, а потом в действительности».

Революционная волна почти пятидесятилетней давности изменила миропорядок в большей степени, чем даже войны тех же лет и противостояние двух систем. То есть рамка миропорядка осталась прежней, а сознание западного мира, и даже почти непроницаемых восточноевропейского и советского — расширилось.

Сегодняшний протестный прилив, поднимающий все лодки, не менее заметное и значимое явление, чем правопопулистский поворот в большой политике и настроениях буржуа.

Происходит интерференция популистской и антипопулистской волн.

И в этом смысле протестная волна десятых годов XXI века сравнима с революционным цунами 1960-х — и по масштабам, и по значению. И даже по креативности — лозунги десятых иной раз не хуже слоганов шестидесятых годов. Хотя надо признать, что, например, «Je suis Charlie» — наследник по прямой «Все мы — немецкие евреи».

600 тысяч бастующих во Франции 17 мая 1968-го, 2 миллиона — 18 мая, 6 миллионов — 20-го. 29 апреля 2017 года встала Бразилия — профсоюзы сообщили о протестах в 26 штатах и о выходе на улицы 40 миллионов человек.

40 миллионов бразильцев и несколько десятков задержанных 1 мая на подступах к площади Таксим в Стамбуле. Второй эпизод не менее значимый, потому что в Турции режим жестче, в Бразилии все-таки либеральная демократия, а в Турецкой Республике после референдума — нелиберальная демократия, точнее, авторитаризм.

300 тысяч человек на площади Виктории в Бухаресте скандируют: «Отставка!» В Москве 3 тысячи человек участвуют в акции «Надоел!». Где больше весит голос одного человека? С поправкой на внешние условия, перспективы ареста, свойства политического режима. В этом уравнении 300 тысяч могут быть равны 3 тысячам.

80 тысяч протестующих на улицах Будапешта в связи с давлением на Центрально-европейский университет. 5 тысяч петербуржцев вышли на акцию против передачи Исаакиевского собора РПЦ. Для сегодняшней Венгрии это много. Для сегодняшнего Питера, где винтят даже неистовых вегетарианцев, — очень много.

Поводы разные: где-то, как в Бразилии, утомленный многодесятилетним транзитом от чего-то к чему-то народ возражает против, будем честны, необходимых реформ; где-то, как в Румынии, граждане недовольны элитами, которые пытались с помощью закона выписать себе индульгенцию на коррупцию.

Природа протеста тоже разная. Как и форма. «Оставайтесь с нами!» — скандировали 2 тысячи немцев на улицах Берлина, размахивая флагами Евросоюза и обращаясь на голландском к голландцам перед выборами в Нидерландах. Это и протест против правого популизма, и письмо соседям, и предъявление собственной позиции. Нет инстанции, которая могла бы прислушаться к этим людям, — только другие люди.

Если угодно, это горизонтальный протест-письмо.

Венгрия и Польша — массовые протесты против правопопулистских властей. Трудно назвать граждан этих стран, спонтанно формирующих надпартийные движения, равнодушными к судьбам своих стран. Здешних мини-царей ждут нелегкие времена.

Российский протест становится все более интересным — трещит по швам морально устаревающий посткрымский общественный договор 2014 года: «Невовлечение в политику в обмен на Крым, чувство великой державы и тысячелетнюю историю побед без поражений». Революция, прежде всего этическая, происходит в головах.

В 1960-х было движение «альтернативистов». Нынешние протестующие тоже на свой лад «альтернативисты», потому что как минимум формируют альтернативную повестку, указывают иерархическим структурам и бюрократии, что на самом деле является важным для людей; как максимум — хотят смены власти. Хотя в известном смысле они, протестующие, уже и есть власть. Для них важны свои микросообщества и микроавторитеты, а большая власть с ее большой повесткой лишь выступает в качестве фоновых декораций или источника глупости и глухоты.

За долгие годы власти любых уровней разучились спрашивать у людей разрешения или хотя бы мнения. Что характерно, протестующих нельзя упрекнуть в том, что они выходят на улицы без повода. Всякий раз у людей лопается терпение. Их провоцируют. И тем самым — политизируют.

Протест — явление инфекционное.

Полицейскими дубинками он не лечится — можно только загнать болезнь внутрь, но рано или поздно она все равно прорвется. Май 2012 года отлился мартом 2017-го. Ничего политического — только этика. Превращающаяся, правда, в политическую этику.

Май-1968 начался с того, что студентов мужского пола не пустили в женское общежитие. В результате распространения протестной инфекции во всеобщей забастовке встала вся Франция, вплоть до почтальонов, а генералу де Голлю уличные граффити рекомендовали отправиться в родной город Коломбе-ле-Дез-Эглиз. Все закончилось гигантской голлистской манифестацией 30 мая в Париже, на которую, правда, никто никого не сгонял и даже не платил денег. Больше того, голлисты победили на парламентских выборах в июне. Но Франция, да и весь западный мир, стали совсем иными.

Как, кстати, и Советский Союз после августа 1968-го, ввода войск в Прагу. Думали, заморозки пришли навеки. А они лишь сделали неизбежной оттепель 1985-го.

Защита «пятиэтажек» рождает гражданина
 

http://carnegie.ru/2017/05/05/ru-pub-69882
http://carnegieendowment.org/images/...ages/60573.jpg
Source: Mikhail Pochuev/TASS

Cтатья / интервью
05 мая 2017Moscow Times

Российская внутренняя политика и политические институты

Российская идеология

Related Media and Tools

English

Распечатать страницу

Ситуация вокруг масштабного плана сноса пятиэтажных типовых домов полувековой давности в Москве парадоксальна. Строительство этого крайне неудобного, но отдельного и массового жилья, что было совершенно нетипично для СССР, страны коммунальных квартир и элитных «сталинских» домов, началось в конце 1950-х годов. Большинство «хрущевок», названных так в честь Никиты Хрущева, не только демократизировавшего политическую систему Советского Союза, но и строительство, выработали свой жизненный ресурс – устарели и морально, и физически. Ровно поэтому московский мэр Сергей Собянин, инициировавший масштабную программу сноса пятиэтажных домов и строительства на их месте новых домов и согласовавший ее с президентом Владимиром Путиным, был уверен не только в прагматическом, но и в «пиаровском» успехе этой инициативы. Это начинание – витринное для переживающего реновацию в соответствии с самыми современными принципами урбанистики города – теоретически должно было повысить рейтинги градоначальника.
Андрей Колесников — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.
Андрей Колесников

Руководитель программы «Российская внутренняя политика
и политические институты»
Другие материалы эксперта…

Жить становится веселее
Парад «Юнармии»: зачем Кремлю марширующие школьники
Провал обкома Нацфронта

Сопротивление сносу со стороны горожан оказалось для властей совершенно неожиданным. Отчасти потому, что «отцы города» привыкли принимать технократические решения, лишь имитируя их обсуждение с жителями: власть лучше знает, что им, москвичам, надо. А отчасти по той причине, что снос казался безусловно популярной мерой. Согласно опросу социологической службы ВЦИОМ (она, правда, является прокремлевской), 80% горожан поддерживают ликвидацию «хрущевок». Но это – опрос всех горожан, а не жителей пятиэтажек. А для них, обитателей кварталов, которые когда-то презрительно назвали «хрущобами», эти неудобные квартиры – одновременно и собственность, где они полные хозяева, и genius loci, вмещающий в себя, например, память о собственном детстве именно в этом дворе и получение удовольствия от нередко вполне сносной экологии в кварталах массовой застройки 1960-х.

В «пятиэтажках» живут живые люди – с чувствами, памятью, ощущением собственности. Именно об этом забыли те, кто инициировал столь размашистый проект. «Пятиэтажки» и так сносили, но медленно и постепенно, без скандалов: именно масштабность замысла и подозрительная скорость его исполнения вызвала сопротивление горожан.

Городские власти в Москве давно и последовательно игнорируют любую обратную связь с жителями города. По этой причине конфликты властей с градозащитниками, паркозащитниками, защитниками собственных дворов от точечной застройки в последнее время стали чрезвычайно ожесточенными. Что, как показывает недавнее исследование Московского центра Карнеги и Левада-центра, повлекло за собой массовую самоорганизацию граждан на уровне дворов и районов Москвы, и даже – в меньшей, но заметной степени – их политизацию. Последнее обстоятельство слишком заметно, и именно поэтому Владимир Путин потребовал от городских властей соблюдения прав граждан при сносе домов – в предвыборный год ему не нужны проблемы с потенциально лояльным столичным электоратом.

Но глухота властей проявилась не только в том, что они привыкли не замечать живых людей, принимая технократические решения. Они не дали себе труда понять, что исторически и культурно значат для горожан эти, казалось бы, неудобные и устаревшие дома. И почему люди не хотят уезжать из этих маленьких тесных квартир.

Исторически это история о собственности. Собственности в стране, где это понятие всегда было расплывчатым и незащищенным. И даже стыдным, не соответствовавшим коммунистической морали. Люди, получая квартиры в «хрущевках», не только избавлялись от коммунального быта – необходимости делить квартиру с многочисленными соседями, но и получали фрагмент пространства, который оказывался их личной, частной территорией. Захлопнув за собой входную дверь, строитель коммунизма вдруг превращался в частное лицо и мог делать в границах своего пространства все, что захочет.

И это ощущение собственности передавалось из поколения в поколение. Именно здесь, в этих кварталах типовой застройки, придуманных кавалером ордена Ленина архитектором Виталием Лагутенко, зарождался советский средний класс, из которого потом частично вышла российская буржуазия. Формула более зажиточных времен – 1970-х, эпохи высокой нефтяной конъюнктуры, -- «квартира-машина-дача», стала гораздо более важным слоганом для советских людей, чем любые лозунги марксизма-ленинизма. И первый элемент слогана подлинной буржуазной революции по-советски – квартира – это «хрущевки».

Резко, грубо, безапелляционно начав продвигать программу массового сноса, московские власти опять, как и в случаях с переустройством парков, точечной застройкой, массовым строительством православных храмов там, где они не нужны, бесцеремонно вторглись в частное пространство граждан, которые хотели бы распоряжаться главным из того, что для них действительно важно – частным пространством, жильем – самостоятельно.

Именно об этих немногих квадратных метрах, двух крошечных смежных комнатах, микроскопическом санузле, кухне, где не развернуться, виде из окна на деревья во дворе, человек мог сказать – «мое». И в это пространство, где живет более полутора миллиона человек в одной только Москве, собирается вторгнуться внешняя враждебная сила.

Есть еще один момент: недоверие к государству. В нашем случае в лице структур мэрии. Обманут, предоставят неравноценную компенсацию, которая не улучшит жилищные условия, к числу которых относится и желание жить в привычном районе. Люди готовы поддерживать государство на уровне символов – Крым, величие, память о войне. Но когда дело касается их шкурных интересов, они не готовы играть в азартные игры государственными структурами.

Люди защищали и будут защищать свое частное пространство. И если в него все чаще будет вторгаться власть, собственники квартир могут постепенно перестать быть ресурсом поддержки этого политического режима. Ощущение себя гражданином удивительным образом рождается из защиты своей, возможно, убогой, но собственности.

Оригинал статьи был опубликован на английском языке в The Moscow Times

Парад «Юнармии»: зачем Кремлю марширующие школьники
 

http://carnegie.ru/2017/05/10/ru-pub-69938
http://carnegieendowment.org/images/...ages/60574.jpg
Строевая подготовка юнармейцев к параду Победы в Екатеринбурге. Фото: Донат Сорокин/ТАСС

Cтатья / интервью10 мая 2017
Forbes

Российская внутренняя политика и политические институты

Российская идеология

Related Media and Tools

Распечатать страницу

Чем больше российский политический класс и находящиеся в «симфонии» с ним православные иерархи настаивают на единстве и согласии нации, тем в большей степени эта нация раскалывается. Причем поводы дают именно власти – от городских историй с вторжением с бульдозером и крестом во двор или в парк до прямых политических преследований оппозиционеров. Передача Исаакия РПЦ, которая, по словам патриарха Кирилла, должна была символизировать примирение «красных» и «белых» вывела на улицы людей. Национализация властью частной памяти о войне исключило саму возможность научного или хотя бы просто неофициального осмысления трагической истории. Разная память о сталинских репрессиях и о 1990-х годах раскалывает нацию самым ожесточенным образом.
Андрей Колесников — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.
Андрей Колесников

Руководитель программы «Российская внутренняя политика
и политические институты»
Другие материалы эксперта…

Жить становится веселее
Провал обкома Нацфронта
Защита «пятиэтажек» рождает гражданина

Любые попытки ввести государственную монополию на что-либо будет способствовать таким расколам. В последние годы власти активно взялись за молодежь – и успешно раскололи ее. Потому что навязывание – иной раз грубое и безнравственное – единого мировоззрения всегда провоцировало, провоцирует и будет провоцировать сопротивление тех, кто не хочет индоктринироваться со школьного или даже детсадовского возраста.

Замечательная народная инициатива «Бессмертный полк» цинично опошляется перехватившим ее официозом – и вот уже акция в обязательном порядке приходит не только в младшую школу, но и в детские сады. Это уже не гибридный авторитаризм, это элементы тоталитаризма. Потому что до зубной боли напоминает самые глухие советские времена. Или, того хуже, некоторые страны с тоталитарными режимами, где учебники для первого класса были пропитаны идеологией. Вспомним хотя бы документальное описание Умберто Эко в его романе «Таинственное пламя принцессы Лоаны» учебника для первоклашек времен Муссолини: «Параграф о дифтонгах io, ia, aia завершался возгласом Эйя! Эйя! и ликторским пучком… Для закрепления группы согласных gl давались слова… «вымпел», «битва», «пулемет»…»

Любые режимы такого типа милитаризируются и уделяют первостепенное внимание именно молодежи. Потому что им нужно пушечное мясо для защиты самих себя, а в тех системах, где еще имитируются выборы – электоральное мясо, интоксицированное преданностью лидеру и ненавистью к внешним и внутренним врагам.

Ровно в этой логике началась работа с молодежью, когда российский режим вошел в стадию зрелого авторитаризма и появились сначала боевые отряды сурковской молодежи, объединенной структурами типа «Наших» и «Молодой гвардии «Единой России», а потом группы володинской молодежи из «Анти-Майдана», а затем – бойцы из «Юнармии», которая пародирует советскую «Зарницу» и пополняется десятками тысяч новых членов. Чтобы затем, вероятно, служить непонятно чему в пустынях Сирии или успешно разгонять демонстрантов – своих сверстников.

Как раз весна—2017 предъявила этот раскол молодежи самым внятным, почти плакатным, образом: марширующие 9 мая по Красной площади бойцы «Юнармии», больше похожие, правда, на десантников-старослужащих (такого не было в столь откровенных формах даже в советское время!) и бунтующая против надоевшего политического режима и его демонстративной коррупции молодежь, в том числе школьная. Та самая, которую потом прессуют на уроках верноподданные учителя или институтские преподаватели.

И снова в этой ситуации подключают «высокую» идеологию. На днях патриарх Кирилл предложил еще одну версию укрепления единства молодежи: «Я молюсь за то, чтобы никогда более никакие гражданские конфликты, никакие провокации, на которые бы особенно отзывалась душа молодого человека, не поколебали единства нашего народа». Это кто же провоцирует молодых людей? Намек понятен – это оппозиция. Но, может быть, это все-таки перестаравшиеся ОМОН и следственные органы? 33 обвиненных и осужденных после событий 6 мая 2012 года, большинство из которых были молодыми людьми между 20 и 30 годами – не является ли это доказательством готовности властей к тому, чтобы полностью исключить часть молодежи из процесса установления «единства»? Или проплаченные и интоксицированные деятели с зеленкой наперевес – это рыцари гражданского единства? Или сама церковь, идущая в школы? Или пропагандисты, идущие в детские сады?

Конфликтность в обществе в последние годы лишь усугубилась. Агрессия и нетерпимость вечно оскорбленных, которые при этом монополизировали трибуны, кафедры, амвоны, телестудии, разлиты в воздухе. И для молодых людей в таком пейзаже видятся только две дороги: резкого неприятия всего того, что навязывается, или беспринципного конформизма, обеспечивающего и деньги, и карьеру, и спокойное существование. На выходе: столкновение «выпускников» «Юнармии» и тех, кто научился еще в школе или в институте думать и сомневаться. И это столкновение имеет, увы, предсказуемое физическое измерение – эти категории молодежи могут встретиться на площадях. И встречаются. Только у одних есть погоны и монополия на насилие, а у других есть только апелляция к Конституции, на которую в России уже давно никто не обращает внимания.

Существует концепция, согласно которой все в стране может поменяться благодаря смене поколений. В этом есть своя логика – молодые когорты теоретически более восприимчивы к переменам, активнее участвуют в них. Однако, возможно, это необходимое, но явно недостаточное условие для того, чтобы в стране начались перемены. Любые периоды оттепели в нашей стране, перестройка, либеральные реформы не слишком сильно были связаны с процессом смены поколений. Хотя всегда и сторонники режимов, и их противники были заинтересованы в том, чтобы перетянуть молодежь на свою сторону. Для «революционных» режимов вроде муссолиниевского, гитлеровского или сталинского это было принципиально важно. Сталин ротировал элиту, чтобы кадровой основой его личной власти были тридцатилетние, голодные до власти и поощряемого насилия люди. Но опять же – это все не о переменах, а об укреплении социально-политического строя.

В 1960-е бунту молодежи, в том числе диссидентствующей, противопоставлялась романтика революции: «Неуловимые мстители» против «Битлз». Хотя делалось это ровно для того, чтобы юные революционеры, повзрослев, становились циничными конформистами. Сейчас никакой романтики и быть не может – нет ничего страшнее для нынешнего истеблишмента, чем само слово «революция», объемлющее все – от майдана до «арабской весны». Остается играть на имперском дискурсе, идеологии осажденной крепости, искать под фонарем официальной истории «духовные скрепы» и собирать «Юнармию». Если история – то военная, если воспитание – то военно-патриотическое. Все стало проще и откровеннее. Примитивнее и архаичнее.

Но правда и в том, что и с противоположной стороны – протестной – было и будет много молодежи. И чем интенсивнее ее станут «воспитывать», тем активнее она будет вовлекаться в протест – причем протест с моральной правотой, потому что он прежде всего не политический, а этический, взыскующий справедливости, а не власти. Присутствие молодежи на последних протестных акциях считается чем-то новым. Но это не так: согласно исследованиям Левада-центра, в 2011-2012 годах четверть протестующих составляли молодежные возрастные когорты. Если лишь четверть россиян пользуется интернетом, чтобы узнать новости, то для более 70% молодых сеть – именно источник новостей.

Раскол молодежи – искусственный. Как и разделение всей нации на правых и неправых, желающих объединяться под зонтичным брендом «Путин», и не желающих. Но пока курс на «единство», которое порождает раскол и агрессию, сохраняется, будут оставаться крайне высокими риски роста конфликтности в молодежной среде.

Оригинал статьи был опубликован в Forbes

Жить становится веселее
 

http://carnegie.ru/2017/05/16/ru-pub-69997
http://carnegieendowment.org/images/...ages/24605.jpg
Празднование Дня Победы в Севастополе. Фото: Виктор Драчев/ТАСС
Андрей Колесников

Cтатья / интервью
16 мая 2017
Газета.ru

Российская внутренняя политика и политические институты

Российская идеология

Related Media and Tools

Распечатать страницу

В солнечный воскресный день 14 мая на павильоне станции метро «Сокольники» возникли портреты Сталина и Кагановича. А в вестибюле станции — кумачовый транспарант: «Великому, родному Сталину, инициатору и вдохновителю строительства метро — пролетарский привет!». По заявлению начальства метрополитена, это была «реконструкция» в честь 82-летия со дня открытия московской подземки.
Андрей Колесников — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.
Андрей Колесников

Руководитель программы «Российская внутренняя политика
и политические институты»
Другие материалы эксперта…

Парад «Юнармии»: зачем Кремлю марширующие школьники
Провал обкома Нацфронта
Защита «пятиэтажек» рождает гражданина

Казалось бы, ну что такого — очередной карнавал: «…при входе на станцию посыльный будет раздавать копии газеты 1935 года выпуска, а некоторые пассажиры (?! – А.К.) будут одеты в костюмы того времени. У входа на станцию будет дежурить конная полиция» (цитата по «Интерфакс. Туризм»). В конце концов, как пелось по трехпрограммнику в советские годы, «это наша с тобой биография».

Да и на станции «Курская» с 2009 года красуются отлитые в граните слова «Нас вырастил Сталин». Что, кстати, чистая правда – именно что вырастил и продолжает растить.

«Реконструкция», сказано же. Не так давно такого рода действа со сложной семантикой назывались могучим словом «постмодернизм».

Но можно ли представить себе такой постмодернистcкий карнавал, такую «реконструкцию» где-нибудь в городе Берлине, где этого самого постмодернизма сегодня навалом? Портреты Гитлера и Шпеера на стенах зданий — лучших образцов имперской архитектуры. Вахмистров Ordnungspolizei в «реконструированной» форме. «Реконструкцию» «Хрустальной ночи», в конце концов.

Можно ли представить себе такое в поздние советские времена? Нет, конечно. Несмотря на «бархатную» реабилитацию Сталина, в брежневский период на невидимых весах М.А. Суслова аптекарски точно определяли допустимые дозы сталинизма, и такие coming out'ы были невозможны.

Благодаря сегодняшним «реконструкциям» Сталин становится нестрашным, жить становится веселее, растет число респондентов социологических служб, которые говорят, что они считают лучшим временем в истории страны сталинские годы.

Нынешняя система объявляет себя наследником достижений советского прошлого. Тогда мейнстримом в идеологии был одновременно националистический и имперский дискурс под вуалью марксизма-ленинизма – и сегодня имеет место все то же самое, только под знаменем архаической идеологической эклектики «православия-самодержавия-народности». Как при графе Уварове, только у того не было под управлением федеральных телеканалов, а писать и читать он предпочитал не по-русски – по-французски.

В России настало время «реконструкций». Мифологизации «славного» прошлого и привязки прежних достижений к нынешним победам. При том, что осада Пальмиры и Алеппо ничего общего не имеет со штурмом Берлина, реконструкция взятия Рейхстага прямо отсылает к сегодняшним военным успехам. Логика абсолютно спекулятивная, но она работает.

В сегодняшней мифологии, говорил Даниил Дондурей, «власть – это Родина». А война, дополним его, — это непременно победа (новый слоган «Можем повторить» тому порукой). Причем победа родины, то есть власти. И любая критика власти и ее славной реконструируемой истории есть критика Родины. Критика РПЦ в таком контексте тоже оказывается нападками на власть, а значит, на Россию. Неуместные вопросы по поводу истории войны – это критика победы, а значит, власти и родины. Что тоже совершенно недопустимо и может в ряде случаев наказываться методами уголовной репрессии.

Конечно, это темные века, Средневековье. Но этого-то и добиваются идеологи и пропагандисты – чувства гордости за плюсквамперфект в настоящем и будущем времени. Отсюда и тяга к бесконечным реконструкциям прошлого и переодеваниям.

Львиная доля сегодняшнего исторического сериального кино романтизирует отнюдь не революционное отребье вроде «неуловимых мстителей» — это все не про нас, это ведь был такой «протоМайдан».

Оно романтизирует порядок, воплощенный в образе лоснящихся мордатых чекистов в фуражках с бордовыми околышами и в скрипучих начищенных сапогах. То есть реконструирует образ правильного государственника.

И именно он становится эталоном поведения, как для прежних поколений моральными и поведенческими образцами были комиссары в пыльных шлемах.

Да и в принципе вся сегодняшняя политика напоминает подражательную реконструкцию. Гимн России – реконструированный гимн СССР. Внешняя политика со всеми ее имитациями советского присутствия на Ближнем Востоке и нарочитой враждебностью по отношению к Западу с попытками поиска сателлитов в третьем мире – тоже реконструкция, макет великой державы из папье-маше. Внутренняя политика с подавлением инакомыслия – реконструкция поведения властей в Советском Союзе. Это как спектакль по Шекспиру, в котором актеры одеты в современные костюмы.

В повседневной жизни все больше театра, карнавала, праздников, маршей, дней варенья, чтобы жизнь медом казалась, ритуалов, отмечающих бесконечные триумфы, переодеваний в костюмы исторических персонажей.

«Миф следует за большинством», как писал Ролан Барт. Эта мифическая жизнь не столько заменяет, сколько компенсирует проблемы в жизни реальной. Не только социальные и экономические, но даже проблемы с самоидентификацией.

Если человек не знает, кто он и что он в сегодняшнем российском мире, ему в празднично-карнавальном виде предъявят образ идеального вождя – вот он, у входа в метро, и зададут образец поведения и профессии – чекист или военный обнаруживаются на любой кнопке телевизионного пульта.

Есть фиктивная жизнь с компенсирующими переодеваниями, а есть подлинная. Чтобы узнать ее, уже представителям власти иногда имеет смысл реконструировать поведение обычного человека, того же пассажира метрополитена. Им стоило бы, как Гарун аль-Рашиду, тяжело выпростав тело из лаково-синего лимузина и переодевшись в платье простолюдина, хотя бы денек покататься на метро, потолкаться плечами в час пик с соотечественниками, жадно втянуть ноздрями запахи разных социальных слоев, послушать разговоры.

Но такую реконструкцию подлинной жизни им запретит ФСО. Так что придется жить в мире выдуманном, мысленно брать Рейхстаг и благодарить Сталина, поправляя на голове воображаемую фуражку с бордовым околышем.

Оригинал статьи был опубликован в Газете.ru

Раскачивание поезда
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/blo...hivanie-poezda
Статья опубликована в № 4327 от 24.05.2017 под заголовком: Политэкономия: Раскачивание поезда в тупике

Как выдать стагнацию за изменения

23.05.2017
Для Ведомостей

Предощущение предвыборной кампании, подготовка различными экспертными группами стратегий развития на период после 2018 г., усиление протестной активности – как политической, так и неполитической – провоцируют вопрос: не появился ли в стране долго отсутствовавший спрос на изменения? Не задул ли «ветер перемен», рискующий превратиться в «сирокко»?

Во-первых, есть проблема с пониманием того, что такое «перемены/изменения». С одной стороны, речь идет прежде всего о реформах. И как правило, под такими преобразованиями понимают либеральные перемены, а не консервативные, рационализацию политики, сопровождаемую расширением степеней свободы. С другой стороны, присоединение Крыма – это тоже перемены. И большинством россиян это действие было воспринято именно как положительное изменение в политике. В разные исторические периоды под переменами понимаются принципиально разные вещи: и сталинская индустриализация, и горбачевская перестройка – все это изменения политико-экономических реалий, перерождение или пересоздание социальной ткани.

К концу 1980-х сама собой артикулировалась базовая простая идея, объединившая миллионы людей: прочь от коммунизма. Или как пел в те годы Гребенщиков: «Пора вернуть эту землю себе». Хотел того Горбачев или нет, начав преобразования, он был вынужден следовать в мейнстриме, в результате отставая от него. К началу нулевых сложился другой объединительный консенсус: дайте нам уже посттранзитный порядок и возможность спокойно (желательно еще – хорошо) жить. И это, если угодно, была «перестройка» Путина: элементы модернизации на базе восстановительного роста и высокой нефтяной конъюнктуры. В какой-то момент именно модернизационная повестка показалась ненужной. А в менее тучные времена ее заместил великодержавный дискурс, кульминация которого состоялась в результате взятия Крыма. Это была перемена, отменившая необходимость всех других изменений. В политическом смысле отсутствие изменений стало оцениваться режимом не как его недостаток, а как преимущество. Сейчас эта модель еще действует, хотя и появляются сомнения в ее жизнеспособности, которые провоцируются уже самим фактом наступления нового политического цикла, маркируемого президентскими выборами.

Тогда вопрос: ждет ли преобразований посткрымское большинство? В марте – апреле 2017 г. «Левада-центр» провел исследование об отношении граждан к преобразованиям либерализационного типа. 46,6% сказали, что без гайдаровских реформ можно было обойтись, а 50,7% сообщили, что они принесли вред. Суммарно 59,6% согласились с мнением, что, если бы в стране не началась горбачевская перестройка, все осталось бы как прежде или жизнь наладилась бы, к тому же можно было бы избежать конфликтов и сохранить страну.

Не начиная реформы, нынешний режим лишь следует за общественным мнением, одновременно, конечно, формируя его. Горбачев сам начал преобразования сверху – и чем все закончилось! С точки зрения нынешней власти, единственное, на что можно пойти, – это градуалистская ситуативная коррекция политики. В конце концов, чуть покачивая стоящий поезд, можно выдать стагнацию за изменения.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Гиперинфляция слов
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...flyatsiya-slov
Статья опубликована в № 4337 от 07.06.2017 под заголовком: Политэкономия: Гиперинфляция понятий

В России идеи заменяются словами
06.06.2017

Россия всегда была не столько идеократией – страной, которой правят идеи, сколько логократией – страной, где слова заменяют идеи. В советском дискурсе было больше бессодержательных одномерных и фанерных слов, чем собственно марксизма-ленинизма. Если бы тогда был изобретен твиттер, советское руководство управляло бы государством твит-атаками. Однако инфляция слов и девальвация понятий оказались не менее масштабными и сегодня.

Что такое слово президента в автократии? Закон. Однако после публичного произнесения главой государства слова «дураки» в адрес тех, кто устроил маски-шоу в «Гоголь-центре», не то чтобы ничего не произошло – ситуация лишь ухудшилась. Когда-то предшественник Путина на посту президента (не Ельцин) сказал по схожему поводу: «Козлы». Но опять-таки это было лишь сотрясение воздуха. Примерно столь же значимое, как и обещания нашего главы государства французскому президенту разобраться с преследованиями геев в Чечне. Слово – причем письменное – президента должно было остановить преследование Европейского университета в Санкт-Петербурге. Результат: лицензию у ЕУ СПб отобрали.

Вопрос: может ли автократия быть настоящей, если слова президента летят, как пух из уст Эола, и никто к ним не прислушивается? Ответ: да. Потому что это «распределенная автократия» – в каждом случае находится свой мини-Путин, который решает, всерьез высказался президент или в данной ситуации можно пренебречь его необязательным высказыванием/подписью. Потому что в целом главе государства все равно: «Действуйте по закону». Или его «дураков» можно дешифровать с точностью до наоборот – как ироничное поощрение. Каждый правоохранитель – звено в блокчейне, у которого в голове загорается красная лампочка, если слово президента сказано всерьез, и зеленая, когда можно действовать, руководствуясь своим «коллективным правобессознательным».

Абсолютное обнищание слов случилось на Петербургском экономическом форуме. Их было много. Их воспринимали всерьез. Но они весили не больше, чем слова пикейных жилетов на скамейке у подъезда обреченной на снос пятиэтажки. Россия не вмешивалась в американские выборы, потому что доказать это невозможно. США вмешиваются во все выборы на планете, и здесь даже не нужны доказательства. Логично... Россия будет развивать цифровую экономику, потому что без нее страна обречена на отставание. А как она ее будет развивать, если безопасность важнее, контроль над гражданами имеет государственное значение, а государство не дает развиваться никакому бизнесу, кроме им же и прикормленного? И сколько могут весить слова о важности технологий, если они произносились за эти годы сотни раз, в том числе предшественником Путина (не Ельциным)?

У России есть суверенитет, у европейских стран нет суверенитета, они подчинены США. Произносится это после того, как Меркель предложила элиминировать Трампа из европейской политики.

Никто уже не слушает наше руководство, потому что слова обесценились. А в ходе прямой линии 15 июня будут ждать от президента не слов о суверенитете, а обеспечения сантехнических услуг и кровельных работ. Их по крайней мере можно предоставлять и производить молча. И без участия ведущей NBC Мегин Келли.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Теория заговора в бездействии
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10718315.shtml
13.06.2017, 08:11
О том, почему сегодня невозможны перевороты по модели хрущевской эпохи
https://img.gazeta.ru/files3/393/107...x230-79803.jpg
Никита Хрущев и Леонид Брежнев, 22 февраля 1962 года
ТАСС

«Хлюпик слабонервный», — называл в своих дневниках председатель КГБ Иван Серов секретаря ЦК Леонида Брежнева в июне 1957 года, когда вошедшая в историю «антипартийная группа» с «примкнувшим к ним Шепиловым» (который потом напишет мемуары под заголовком «Непримкнувший») пыталась скинуть с трона первого секретаря Хрущева.

60 лет назад Никиту Сергеевича спас такой институт, как пленум ЦК. Семь лет спустя уже другие заговорщики, напротив, используют именно пленум, чтобы убрать надоевшее всем первое лицо.

В нашей сегодняшней политической системе нет ни одного института, который сделал бы возможным заговор против «первого». Но некоторые уроки 1957-го нынешней властью, пусть и интуитивно, учитываются.

Против Хрущева выступили Булганин, Молотов, Каганович, Маленков — всего семь против четырех членов президиума проголосовали за рекомендацию пленуму сместить первого секретаря. Микоян и Суслов тоже были из сталинской гвардии, но, вероятно, способность одного виртуозно бегать «между струек» и другого проявлять крайнюю сдержанность и аптекарскую сбалансированность во всех вопросах подсказали им правильное решение.

Серов (КГБ), Жуков (армия), Дудоров (МВД) не торопили события, переложив ответственность на пленум, где важную роль играли региональные секретари. Две составляющие успеха (а спустя годы — поражения) — силовики и региональные «элиты». Их поддержка или отказ от нее в течение десятилетий советской и постсоветской истории многое определяют в итоговой конфигурации кремлевской власти.

Вот и сегодня силовые элиты, несмотря на естественную, иногда очень жесткую, конкуренцию ведомств, не мыслят себя вне тени большого «зонтика» первого лица — это условие их устойчивости.

Но «договор» равноценный: «защищаясь» верховным главнокомандующим, они защищают и его самого. Щит на поле боя не бросают.

Беспрецедентная — во всяком случае, для позднего СССР и постсоветской России — чистка регионального руководства, причем с арестами и отправкой символических месседжей всем остальным элитам (никто не может чувствовать себя в безопасности) вкупе с назначениями на высшие провинциальные посты или технократов-бюрократов или спецслужбистов, свидетельствует о чрезвычайной важности региональной кадровой политики. Все внимание регионам, вся отчетность перед Москвой — от регионов, все мониторинги социально-политической напряженности — прежде всего в регионах, прямые линии и жалобы — это региональные проблемы.

Главы территорий, как и в советские времена, — ресурс поддержки и условие долголетия персоналистской модели политического режима.

Правда, строительство новой команды и излишнее доверие к ней — это ровно то, что подвело Хрущева в 1964 году. Именно его собственные выдвиженцы вроде «железного Шурика» Шелепина, не говоря уже о «хлюпике» Брежневе, который, обладая мощнейшей интуицией, имитируя перманентный сердечный приступ, осведомлялся о ходе событий в июне 1957 года именно у председателя КГБ, выстроили конструкцию идеального заговора. С опорой на силовые ведомства, ключевую роль административного отдела ЦК и секретарей обкомов.

Кем Хрущев защитился в 1957-м, кем страховал себя на годы вперед — от тех и принял политическую смерть в 1964-м.

Как нормальный византийского типа автократ, Хрущев убрал тех, кто спас его в 1957 году. Начал с харизматичного Жукова, закончил служакой Серовым. Сосредоточившись на конкретных персонажах, проглядел формирование массовой основы для заговора в элитах. А во время заговоров вспоминается все, включая личные обиды. Как Булганин не простил Хрущеву развязности на свадьбе его сына, так и Брежнев вспомнил слова Никиты Сергеевича о секретарях ЦК — «а вы говорили, что мы, как кобели, сцым на тумбу». Не спасла и институциональная консолидация власти — совмещение Хрущевым постов первого секретаря ЦК и председателя Совмина.

Нынешние элиты разрозненны во всем, кроме одного — зависимости от воли и покровительства первого лица.

Разобщенность — залог монолитной поддержки президента. Стоит кому-то проявить хотя бы толику нелояльности, в ту же секунду найдутся доброхоты-доносчики. А если они еще и служат в конкурирующих и/или борющихся за близость к телу силовых структурах — жди масок-шоу, уголовных дел и процедур, описываемых понятием «мериться ресурсами». И какой смысл тогда плести заговоры или просто проявлять чрезмерную свободу мысли и действия?

Неужели мы вновь хотим понравиться Западу? Эта мысль невольно напрашивается после сразу двух медийных «выстрелов» Кремля. →

Элитные группировки блокированы страхом перед любым действием — осмысленным или бессмысленным и взаимной подозрительностью. Отсюда и истерические проявления демонстративной лояльности, особенно в сфере подавления оппозиции и борьбы с «иностранным влиянием». Недобро поглядывая друг на друга, любое свое действие верхушечные группировки сверяют с базовым KPI — быть одобренными первым лицом и не попасть под его безразличие. Это когда апелляции к былой верности не спасают от выбрасывания из элиты или даже уголовных дел.

Молчание и бездействие, лояльность на страхе или безразличии отменяют всякую возможность развития, реформ, модернизации. Они невозможны, потому что всякая инициатива наказуема.

Само первое лицо не против инициатив, но никогда нельзя предсказать, за какую из них «прилетит», где зарыта мина соседом по особняку на Рублево-Успенском шоссе и куда нынче конъюнктурно сдвинулась «двойная сплошная».

Заговоры по модели хрущевской эпохи институционально невозможны еще и потому, что в сегодняшних обстоятельствах первое лицо — всенародно избранное. Популярность и избираемость страхуют от неприятностей в элитах. Хотя, конечно, в критических ситуациях «народ безмолвствует» — по большому счету, ему все равно. Как показывает исторический опыт, никто с вилами в руках не побежит спасать власть, если она опасно накренится и будет готова рухнуть.

Конформизм — это ведь оборотная сторона безразличия.

Элиты в той же степени лояльны, сколь и безразличны к «зонтичному» бренду, дающему им власть и благосостояние. По большому счету, им все равно, под чьим «зонтиком» стоять. Главное, ориентироваться на самого сильного. И угадать, на кого ставить, как Микоян с Сусловым 60 лет назад, в июне 1957 года.

В ожидании Лидии Тимашук
 

http://carnegie.ru/2017/06/13/ru-pub-71246
http://carnegieendowment.org/images/...4664945841.jpg
Источник: Getty

Cтатья / интервью13 июня 2017The New Times

Краткое резюме:
Российская история наматывает круги и, кажется, готова повторяться бесконечно: мы снова самые сильные, но только потому, что осознаем свою слабость. У слабости должны быть причины. Значит, наши последние силы подрывает кто-то за пределами наших границ, в том числе используя внутреннюю «пятую колонну».
Затрагиваемая проблематика

Российская внутренняя политика и политические институты

Российская идеология

«Мы жили тогда манией преследования и величия», — сказал о времени позднего Сталина Давид Самойлов. Российская история наматывает круги и, кажется, готова повторяться бесконечно: мы снова самые сильные, но только потому, что осознаем свою слабость. У слабости должны быть причины. Значит, наши последние силы подрывает кто-то за пределами наших границ, в том числе используя внутреннюю «пятую колонну».
Автор — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.

Руководитель программы «Российская внутренняя политика
и политические институты»

После очень короткой паузы — прохождения пика антизападной истерии, полного подавления гражданского общества репрессивным законодательством, и прежде всего законом об иностранных агентах, исчезновения с первых полос г-жи Яровой — безумие вернулось. Причем со всеми своими атрибутами, включая риторику, отсылающую к концу 1940-х. И это явно консолидированная позиция власти, если глава Совета Федерации Валентина Матвиенко, еще недавно призывавшая как-то ответить на вопросы протестного движения по поводу коррупции, начала рассуждать об «усилении незаконной протестной активности, подготовленной как оппозиционными силами, так и зарубежными центрами». Генпрокурору Чайке снова грезится — нет ничего банальнее и глупее — рука Госдепа, который, вообще говоря, в нынешнем своем состоянии (незаполненные вакансии, административный бардак, несформулированная линия внешней политики) едва ли способен питать кого-либо не только долларами, но и кондитерскими изделиями.

Им всем, «элитам», уже мало более 30 репрессивных законов, принятых, начиная с июня 2012 года. Нужно «расширить перечень оснований для признания организации нежелательной», следует «запретить реализацию программ НКО, противоречащих интересам государства». Необходима «суверенная экспертиза» — проверка законопроектов на соответствие «невмешательству во внутренние дела РФ». Мало кого волнует то обстоятельство, что на фетиш и болезненную озабоченность нынешнего политического режима — «суверенитет», — не покушается вообще никто. «Суверенитет» нашего начальства — это такой Неуловимый Джо из анекдота. Он неуловимый потому, что никому не нужен. Однако выясняется, что именно нужно Западу: согласно открытию, сделанному главой Службы внешней разведки, а в недавнем прошлом спикером Госдумы Сергеем Нарышкиным, США и их партнеры хотят получить «неограниченный доступ к нашим природным ресурсам»! Но, позвольте, как тогда быть с мистером Тиллерсоном, который возглавляет Госдеп и в то же время отнюдь не секретным указом награжден орденом Дружбы за работу с нашими же природными ресурсами и их главным хранителем Игорем Ивановичем Сечиным?

Скоро наши законодатели не просто начнут признавать иностранными агентами физических лиц, но начнут расследование в отношении самих себя — а не являются ли они сами иноагентами, покупая дорогие западные костюмы, рубашки, галстуки, ботинки, носки, трусы, а также предметы личной гигиены, стройматериалы и спиртные напитки? Начни с себя, депутат (сенатор, чиновник), — поищи на себе (в себе) иностранного агента! Не попал ли в тебя вражеский пестицид через отравленное черногорское вино? А помидор турецкий когда в последний раз ел? А сыр из Страсбурга кто притаранил 5 кило?

Стартовавшая с новой энергией истерия — это почти буквальное повторение кампании борьбы с «безродными космополитами». 10 февраля 1948 года — постановление ЦК «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели»: «Антидемократические тенденции в музыке, чуждые советскому народу и его вкусам». Чем не Мединский с его бессмертной фразой о том, как он «бесконечно далек от эстетики» Серебренникова и последующим доносом Минкульта в Следственный комитет на проект «чуждого» режиссера. А программа Соловьева вполне сопоставима, например, с установочной статьей в газете «Правда» от 28 января 1949 года «Об одной антипартийной группе театральных критиков». Путин же с его «дураками» вполне сравним со Сталиным, который на пике борьбы с космополитами, уже после всех самых чудовищных процессов и расправ, возмутился на заседании комитета по сталинским премиям в конце 1952 года: «У нас в ЦК антисемиты завелись. Какое безобразие!»

Градус паранойи такой, что остается только дождаться Лидии Тимашук и устроить показательный дидактический процесс над иностранными агентами, проникнувшими в Минздрав и тайно насытившими аптечные сети зарубежными лекарствами. А на борьбу с «низкополонскими» настроениями следует бросить Поклонскую. Заодно отвлечь ее от Николая II, который, кстати, называл черносотенцев «милыми» его «сердцу».

Давно замечено, что массовое безумие охватывает гигантские массы людей молниеносно. Это психология толпы: все побежали — и я побежал, стало можно писать доносы — и я написал. Сажать и терроризировать, надзирать и наказывать? Так я всего лишь выполнял приказ. На этой уютной близости к мейнстриму держались и держатся тоталитарные и авторитарные режимы. Механика известна давно и описана, например, Ханной Арендт: «…еще более пугающим было то, с какой легкостью все слои немецкого общества, включая прежние элиты, не тронутые нацистами и никогда не отождествлявшие себя с партией у власти, пошли на сотрудничество». Художественными средствами процесс адаптации к режиму и его правилам, абсолютно одинаковый для любой нации, показан десятки раз в деталях — взять хотя бы «Конформиста» Альберто Моравиа или «Мефистофель. История одной карьеры» Клауса Манна, или «Гибель богов» Лукино Висконти. Ну, или «Дом на набережной» и «Исчезновение» Юрия Трифонова. Человеческая адаптивность не меняется не то что десятилетиями — веками. Базовые условия существования автократий — массовые равнодушие, адаптивность и конформизм.

Одичание через конформизм — одноканальный процесс. Это движение в одну сторону: к закону об иностранных агентах добавляется закон о нежелательных организациях, к этому закону Совфед придумает что-нибудь еще. Борьба с обходом блокировок запрещенных сайтов соседствует с инициативой о введении гимна «Боже, царя храни». Советского гимна уже мало…

Это все в логике еще одного архетипического сюжета — «Сказки о рыбаке и рыбке». Остановиться они уже не могут. Пока не станут претендовать на статус «владычицы морской». И не окажутся у разбитого корыта… Но история снова и снова повторяется. «Люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей». А их наследники строят планы на наших внуков.

Как-то надо выбираться из этой дурной бесконечности, честное слово. Чтобы перестать ждать периодического появления Лидии Тимашук в новой реинкарнации.

Оригинал статьи был опубликован в журнале The New Times

Сквозь очки виртуальной реальности
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10738841.shtml
28.06.2017, 08:47
О столкновениях реальной и воображаемой России
https://img.gazeta.ru/files3/925/107...x230-90138.jpg
Художница Катрин Ненашева в очках виртуальной реальности Natalia Budantseva / Facebook.com

Мы живем в выдуманной виртуальной стране. До такой степени выдуманной и виртуальной, что уже не всегда понятно, где кончается реальность и начинается воображаемый мир, и наоборот.

Вот, например, история с экс-директором «Гоголь-центра» Алексеем Малобродским: человек получил деньги, использовал их по назначению, спектакль «Сон в летнюю ночь» был в репертуаре театра, шел с успехом, его видели люди, аплодировали, писали рецензии... Следствие считает, что спектакля не было, а деньги украдены.

Если следствию хочется жить в воображаемой реальности, кто его переубедит?

Или вот история с задержанием в сердце Родины художницы Катрин Ненашевой, которая ходит по Москве в очках виртуальной реальности. «В общественном месте ни в коем случае нельзя находиться в виртуальной реальности. Здесь мир реальный», — сообщили ей компетентные товарищи на Красной площади. Ага, особенно мумия в Мавзолее — реальная… В стране, где еще недавно господствовали социалистический реализм, научный коммунизм, диалектический материализм и история КПСС, описывавшие вымышленные субстанции и выдуманные события.

Впрочем, скорее всего, проблема была в том, что художница «трогала сотрудников ФСО». А это еще хуже, чем трогать, например, музейные экспонаты. Ничего более дорогого во всех смыслах слова, чем сотрудники ФСО, в нашей стране нет.

Да, при этом целью акции Ненашевой было обратить внимание на сюжеты более чем реального мира — на условия содержания полностью изолированных людей в психоневрологических интернатах. И вот чей мир в большей степени виртуальный — за кремлевскими зубцами, откуда реальность видна через призму папочек ФСБ, ФСО, СВР, или за бетонными заборами интернатов?

Верхи живут в виртуальном мире, воображаемом сказочном государстве. Там есть технологические прорывы, десятки миллионов высокотехнологичных рабочих мест, импортозамещение, национальные суверенные мессенджеры и платежные системы, очень хрупкий, как ваза на яхте государственного олигарха, суверенитет, который надо охранять от воображаемых врагов.

Основной статьей экспорта этого волшебного государства оказываются страхи и угрозы, которыми она парализует вымышленных врагов. А внутри страны идет подкормка вымышленными угрозами со стороны вымышленных внешних и внутренних врагов.

Это и есть импортозамещение — дешевой западной еды дорогими, финансируемыми нефтедолларами из бюджета страхами.

Ну, еще есть реальные чувства по поводу виртуального величия. А величие хранится в священном Граале выдуманного прошлого, где есть только победы, но нет поражений, есть добрые правители, но нет репрессий. Дух нации поддерживается новыми статьями Уголовного кодекса: ее, нации, религиозные чувства заведомо оскорблены практически всем. И эти оскорбления тоже приходят из виртуального мира — ловец покемонов получает обвинительный приговор за то, что подверг сомнению реальность существования Бога.

Он, Бог, реален, покемон — виртуален. Из этого вытекает судимость.

Такие технологии управления практикуются в наших широтах давно. Например, страна ведет «зимнюю войну» с Финляндией. Но при этом заключает договор о дружбе с… Финляндией. Той, которую создает сама власть, тщательно подбирая руководителя этой несуществующей страны — Отто Куусинена, представляющего отнюдь не финский народ, а сталинское руководство. Договор с самим собой как с воображаемой величиной — это, знаете ли, трамповская «постправда» отдыхает. Куда там фабрикантам лженовостей — мы еще помним статистические сводки ЦСУ СССР.

Похожим образом работают эти технологии и сейчас. Сирийский народ представляет Асад. Российское гражданское общество представляет Общественная палата. Партийную систему — Жириновский с Зюгановым, причем вот уже почти три десятка лет. В результате нет никаких институтов, кроме имитационных.

Новости из воображаемой «России» поступают в телевизор, а он выдуманные представления о выдуманной реальности транслирует на всю страну.

При этом страна, до такой невероятной степени находящаяся не в ладах с реальностью, славится на весь мир умением участвовать в виртуальных конфликтах — пропаганде, кибервойнах и хакерских атаках. Сонмища «патриотически настроенных» хакеров теперь вскрыли пароли всей политической элиты Великобритании. И после того, как их назвали «патриотами», уже не стесняясь стали этими паролями торговать.

Если раньше Советский Союз пугал Запад атомной угрозой, то теперь ее место прочно заняла киберугроза.

1000 «хакнутых» членов и сотрудников британского парламента, 7000 работников полиции Соединенного Королевства и более тысячи официальных лиц форин-офиса — это действительно серьезно. Так вот ты какой, хакерский патриотизм…

Причем, как заметил в The Times колумнист Эдвард Лукас, если ядерная угроза была наглядна и имелись принципы и договоры, которыми она регулировалась, то киберугрозу очень непросто увидеть, опознать, доказать. И уж тем более договориться о ее снижении или хотя бы регулировании. Сказано же — встал с утра хакер, сверился со своим настроением — и давай взламывать логины членов палаты лордов. Ибо не хрен…

Так что: мир — виртуальный, а киберугроза — реальная. И Россия видится в образе этакого инфантильного киберпанка с подростковыми комплексами, от которого непонятно чего ожидать. В том числе и потому, что отличить реальный мир от виртуального наши элиты, боюсь, могут не всегда.

Глазами Смерша
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10780790.shtml
11.07.2017, 08:26
О том, почему российские спецслужбы не раскрывают тайну Рауля Валленберга
https://img.gazeta.ru/files3/222/107...x230-40982.jpg
Рауль Валленберг
Wikimedia Commons

Почти 70 лет назад, 17 июля 1947 года, согласно официальной версии советской стороны, Рауль Валленберг, находясь в заключении в Лубянской тюрьме, умер от инфаркта миокарда. По другой версии, именно в этот день он был уничтожен с использованием продукции лубянской лаборатории ядов Григория Майрановского. Не так давно шведская сторона признала в принципе факт кончины Валленберга — по некоторым формальным правилам она была условно помечена 31 июля 1952 года.

В деле Рауля Валленберга, который, будучи первым секретарем шведского посольства в Венгрии, спас в 1944–1945 годах великое множество будапештских евреев, есть немало загадок, и все они связаны с его арестом по фактическому распоряжению Сталина (формальному — Николая Булганина) в январе 1945-го и последующими мытарствами в советских тюрьмах.

Но главная загадка — почему российские спецслужбы даже спустя 70 лет после смерти человека, признанного всем миром великим праведником, не допускают в архивы не то что историков, но даже родственников Валленберга.

В 1979-м, получив очередную отписку, смысл и содержание которой мало отличались от официальной позиции советской стороны, сформулированной в 1957 году, — «умер от инфаркта», покончили с собой мать и отчим Рауля Валленберга.

На рубеже перехода от СССР к новой России работала специальная комиссия, которой много что удалось выяснить, но допуск к материалам, важным для установления истины, все равно был ограниченным.

В увидевших свет в 2016 году записках Ивана Серова была подтверждена версия о «ликвидации» Валленберга в 1947-м, в частности, упоминался допрос Абакумова, до 1946-го — главы Смерша, а с 1946-го — министра госбезопасности: «Абакумов… подтвердил ликвидацию именно Валленберга. Он ссылался на прямые указания Сталина и Молотова».

По версии Серова, Хрущев собирался использовать дело Валленберга в своей политико-аппаратной борьбе против Молотова, активно обсуждавшего в уже давно известных документах вопрос ликвидации шведского дипломата, потерявшего свою оперативную и «торговую» ценность. Тем не менее явно проблема была не только в этом, но и в том, что Хрущеву как инициатору оттепели (раз уж она началась) нужно было что-то отвечать активизировавшейся шведской стороне.

Собственно, в 1957-м, год спустя после уточнения Хрущевым данных о деле Валленберга, был предан огласке знаменитый рапорт начальника санчасти Лубянской тюрьмы Смольцова о кончине шведского дипломата 17 июля 1947 года. С припиской: «Доложил лично министру (то есть Абакумову. — А.К.). Приказано труп кремировать без вскрытия. 17/VII Смольцов».

После публикации записок Серова семья Валленберга проявила естественную заинтересованность в том, чтобы ознакомиться с протоколом допроса Абакумова. Кроме того, адвокаты из «Команды 29», представляющие интересы племянницы Валленберга, в марте этого года направили несколько запросов в ФСБ. Мотивация юристов выходит за пределы обычной адвокатской деятельности: «Для нас это дело — не только повод поучаствовать в восстановлении памяти о выдающемся человеке и помочь членам семьи Валленберга. Это сильный аргумент в нашей борьбе за открытие архивов ФСБ и других ведомств. Мы отстаиваем право на свободный доступ к государственной информации, в том числе о политических репрессиях в СССР».

Казалось бы, не должно быть никаких проблем. Теоретически говоря, нынешние спецслужбы не являются правопреемниками сталинских НКВД, МГБ и проч. и уж точно не несут никакой ответственности за арест Валленберга и его последующее уничтожение. Равно как не несут они ответственности и за катынское преступление. Что не мешает в течение долгих лет, даже в периоды редких оттепелей в отношениях между Россией и Польши, держать засекреченными множество томов катынского дела.

Со Швецией у России более спокойные и ровные отношения, да и весь мир уже заставлен памятниками Валленбергу, давно уже поменялись и даже успели вернуться разные политические режимы в постсоветской России, а спецслужбы ведут себя ровно так, как если бы они до сих пор назывались «КГБ СССР».

Одно из объяснений — ментальное. В том смысле, что ментальность спецслужбистов не меняется десятилетиями, и в этом смысле ФСБ, ФСО и прочие конторы — действительно прямые и непосредственные наследники НКВД, МГБ, КГБ.

Если бы у нынешних руководителей спросили, почему столько секретов остается вокруг судьбы Валленберга в 1945–1947 годах и не стоит ли уже наконец пойти навстречу родственникам ликвидированного Сталиным, Молотовым, Абакумовым дипломата, и если бы они вдруг захотели ответить, логика была бы примерно следующая. Рауль Валленберг — не дипломат. Спасение евреев не было его основной миссией — это прикрытие. Он — американский шпион, который был одним из каналов переговоров немцев (Гиммлера) и американцев о сепаратном мире.

И эта позиция ничем не отличалась бы от представлений смершевцев о том, кто такой Валленберг. Один из допрашиваемых ими в марте 1945-го немцев утверждал, что первый секретарь посольства Швеции «помогал преследуемым людям, особенно евреям, чтобы их не схватило гестапо или нилашисты». И это заявление «вызвало гомерический хохот всех присутствующих».

Действительно, разве может нормальный человек положить свою жизнь на то, чтобы спасать преследуемых? Здесь должно быть какое-то другое объяснение.

Например, уточняли смершевцы, нельзя ли «назвать сумму, полученную Валленбергом от Гиммлера за его деятельность».

Масштаб и характер деятельности дипломата не укладывался в представления Иосифа Виссарионовича о человеческой природе. Именно поэтому Сталин заинтересовался Валленбергом.

Записки Серова еще раз являют миру этот тип ментальности. Бывший председатель КГБ цитировал донесения: «Под видом ведения переговоров о судьбе евреев… действует неофициальный канал регулярной связи между гитлеровской и американской разведками». В результате Валленбергу «было предъявлено обвинение как нацистскому шпиону». При этом «прямых улик, изобличающих его в шпионаже, тоже не имелось. В то же время сам Валленберг не отрицал, что поддерживал постоянные связи с рядом видных нацистов и установленных МГБ американских разведчиков».

Как и что делал Валленберг в Будапеште, описано миллион раз — в книгах и музейных экспозициях. Собственно, шведы и послали именно Валленберга в Венгрию, имея в виду его способность «поддерживать постоянные связи», фантастические коммуникативные таланты, которые были выработаны самой биографией.

Биографией, совершенно не типичной для молодого человека первой половины XX века: отпрыск богатой шведской семьи учился архитектуре и строительству в Америке, занимался семейным бизнесом, работал в Кейптауне и Хайфе, владел множеством иностранных языков, не без удовольствия вел светскую жизнь.

То есть был космополитом — в любом, хоть в сталинском, хоть в сегодняшнем смысле слова. Так будущего спасителя евреев воспитывал его дед Густав Валленберг: «Я стремился вооружить тебя… знанием мира и привычкой иметь дело с другими народами, понимать их менталитет, обычаи и представления» (цитата по переведенной на русский язык блестящей биографии Валленберга, написанной Бенгтом Янгфельдом).

И Рауль Валленберг имел дело с «другими народами» — ради спасения евреев вел переговоры с людьми вроде Эйхмана. Вот чего не могли понять Сталин, Молотов и Лубянка.

А когда поняли, что он не представляет для них никакой ценности, что они имеют дело с человеком, чья миссия была для них решительно необъяснимой, пришли к выводу: проще ликвидировать его, чем возвращать с извинениями и разъяснениями шведской стороне.

Не говоря уже о том, что Валленберг с его разносторонними талантами мог раскрыть всю неаппетитную кухню Лубянки в каких-нибудь мемуарах с собственными иллюстрациями (а Рауль великолепно рисовал).

Для сегодняшней Лубянки, как и для вчерашней и позавчерашней, Валленберг не стал более понятной фигурой. Они смотрят на него глазами Смерша 70-летней давности. Как, впрочем, и на Катынское дело, да и на всю историю страны. Где миф, как нас учит министр Мединский, важнее факта. Валленберг не укладывается — тем более сегодня, в эпоху возрождающегося «народного сталинизма» — в мифологию «хорошего Сталина». И лучше уж его смерть будет покрыта лубянским мраком.

Переписка семьи Валленберга с компетентными органами, хранителями не столько секретов, сколько мифов, будет продолжена. Не время сейчас раскрывать тайны Лубянки: кругом шпионы, иностранные агенты, представители пятой колонны. Образ спецслужб должен оставаться мифологически чистым, и только Валленберга с попутным раскрытием архивов им сейчас не хватало.

Россия без слова «подряд»
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...ossiya-podryad
Статья опубликована в № 4366 от 19.07.2017 под заголовком: Политэкономия: Зачем нужен другой человек

Что такое политическая реформа
19.07.2017

Совсем недавно Россию посетил министр экономики Швейцарии – неторопливый, респектабельный, рассудительный человек. В прошлом году он был президентом Конфедерации. Мне удалось с ним побеседовать, но в ходе разговора думал я только об одном: а вот бы у нас так – каждый год менялись президенты, и катались бы мы как швейцарский сыр в 82,5%-ном масле. Но их модель нам не подходит: у президента мало полномочий, к тому же ротация происходит между членами федерального совета, считай – правительства, и выбирает главу государства парламент. У нас бы такие президенты образовались, что вспомнили бы мы родную автократию как образец рациональности и нестяжательства.

И тем не менее ротация – ключевое слово во всей этой истории. На днях в разговоре с «Эхом Москвы» Алексей Навальный сформулировал программное положение: президент в России должен служить два срока по четыре года без вот этого «подряд», в котором зарыта мина долголетия нашей модели автократии.

Правда в том, что реализация этой формулы действительно меняет все в нашей стране. Выбивает почву из-под кланов силовиков, слившихся с бизнесом и правящих государством от имени, но без поручения народа России. Дает возможность не имитировать выбор, а действительно выбирать. Восстанавливает гражданскую, партийную, политическую активность и экономическую конкуренцию.

При всем уважении к экономическим программам и стратегиям они абсолютно вторичны по отношению к этому слову «подряд». Россия без «подряд» дает возможность альтернативы. Не в том смысле, что хуже уже не может быть, а в том смысле, что можно увидеть просвет и обрести способность сделать лучше – причем для начала с помощью института выборов.

Окапывание во власти

Даже первый срок правления Путина был не попыткой авторитарной модернизации, а подготовкой транзита от демократии к автократии. Медведев юридически подготовил окончание транзита – шесть лет президентского срока вместо четырех с сохранением «подряд». Путин с 2012 по 2017 г. показывал в своем one-man show, как надо заканчивать на практике консолидацию авторитаризма по-русски. Сохранение понятия «подряд» означает постепенную самоликвидацию избирательной и партийной систем, связанную не просто с имитационным характером и того и другого, но и с превращением выборов-2018 не столько в референдум, сколько в фестиваль с фейерверками по поводу присоединения Крыма – в точности так, как это происходило во времена Екатерины II. Это уже проблема не ЦИК и даже не политтехнологов, а ивент-менеджеров и пиротехников.

Но в 2018 г. начинается еще один транзит. Часто задаваемый вопрос: а что, собственно, такое политическая реформа? Ответ – исключение слова «подряд». Которое снимает еще один вопрос: «Если не Путин, то кто?» Ответ: другой человек. А потом опять другой. И опять.

Если в период 2018–2024 гг. снимается «подряд» – это транзит, очень медленный, к политической демократии, демонтажу осажденной крепости и возвращению конкуренции и частной инициативы в экономику. Если не снимается – это транзит к (без)опасному уходу на пенсию нынешнего президента или сохранению его в любом другом качестве главным начальником, да хоть аятоллой нефтяных полей, монархом или патриархом. Тогда это оформление развода с народом, «источником власти».

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Историческая политика в России: почему она разобщает, а не объединяет
 

http://carnegie.ru/2017/08/09/ru-pub-72746
http://carnegieendowment.org/images/..._images/_3.jpg
Во время первомайского шествия на Невском проспект
Фото: ТАСС/Интерпресс/Валентина Свистунов

Научная статья
09 августа 2017

Краткое резюме:
Цель исторической политики, при помощи которой власть управляет страной, — консолидация нации на основе государственной версии истории. На деле же эта политика разъединяет нацию, так как невозможно охватить все общество одним типом официальной памяти.

Затрагиваемая проблематика

Российская внутренняя политика и политические институты

Путиноведение
Российская идеология
http://carnegieendowment.org/images/...1-web_rus3.jpg
Related Media and Tools

У каждого человека — не только своя, частная история, но и своя историческая политика. Не только государства формулируют собственное отношение к истории, но и отдельный человек. Однако, несмотря на бесконечное разнообразие частных представлений об истории и, соответственно, частных исторических политик, человеку свойственно принимать историю такой, какой ее видит его государство.
Автор — руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги.

Руководитель программы «Российская внутренняя политика
и политические институты»

Невзирая на обилие источников информации — или, может быть, как раз потому, что информационного шума слишком много, — среднестатистический гражданин распознает только наиболее внятные, хорошо слышимые сигналы. А хорошо слышна в обстоятельствах современной России, как правило, государственная позиция.

Это нормально — «прислоняться» к мейнстриму, когда есть инстанция, очерчивающая его интеллектуальные границы. «Готовое платье», prêt-à-porter, существует не только в мире моды, но и в сфере политических сущностей. Это, если угодно, «готовая мысль», prêt-à-penser. Такого рода готовые шаблоны существуют и в исторической политике. Государство предлагает гражданам упрощенный правильный «краткий курс» российской истории, используя памятники, высказывания первых лиц, кино, литературу, искусство, поминальные и праздничные ритуалы.

Кроме того, история — главный инструмент самоидентификации россиян. За последнее время, согласно опросам «Левада-центра», существенно выросло число респондентов, ставящих историю на первое место в числе феноменов, которые «внушают чувство гордости за Россию». В 2016 году история впервые обошла «природные богатства России» и заняла первое место в списке предметов гордости1 .

Более того, преобладающий исторический дискурс — имперский, а значит, завоевательный, милитаристский и охранительный (завоеванные территории надо удерживать в составе империи). По мнению 76 % респондентов, россияне должны гордиться территориальными имперскими присоединениями начиная с XV века, включая Польшу и Финляндию (!), и лишь 3 % считают, что этого нужно стыдиться. У тех же 3 % стыд вызывают советская история и сюжет с присоединением Крыма в 2014 году. Единственные объекты хотя бы сколько-нибудь заметного стыда — афганская и чеченская войны, при этом в отношении войны в Сирии ничего подобного не наблюдается2 .

Историческая политика как инструмент управления

Банальная правда состоит в том, что если власть контролирует историю, то она контролирует народ. Но бывают такие периоды в развитии стран, когда официальные представления об истории ложатся в основу неписаного социального контракта государства и граждан. При этом историческая политика становится едва ли не основным инструментом управления обществом.

Именно такой этап переживает сейчас Россия. Когда ощущение гордости за «тысячелетнюю историю» (термин Владимира Путина3 ) и ее символ — Крым — обмениваются на политическую лояльность абсолютного большинства граждан страны. Когда та самая «тысячелетняя история» оказывается важнее экономических успехов. Когда гордость за великую Победу во Второй мировой войне парадоксальным образом выводит власть, объявляющую себя единственным наследником этой Победы, из-под критики. Когда государство сакрализируется, что позволяет оправдывать самые темные страницы истории, включая период сталинизма, и экстраполировать достоинства «твердой руки» из прошлого в сегодняшний день. Когда вся история — это биографии государственных деятелей и полководцев, череда побед государства и демонстрация его непреходящей военной мощи, где нет места сомнениям и поражениям. И это, в свою очередь, служит оправданием сегодняшней милитаризации и чрезмерного вмешательства государства во все сферы жизни.

Государство и его лидеры, представители военного сословия и бюрократия в такой модели прошлого оказываются основными двигателями исторического процесса. И тогда свободный человек, гражданин (не подданный), не может считаться субъектом истории — он становится всего лишь пушечным или электоральным «мясом», необходимым для утверждения величия государства.

Кто считается героем в прошлом — тот герой и в настоящем, и в будущем. Если исторический герой большинства Сталин, то и сегодня это большинство станет поддерживать любые варианты авторитарного правления, а идеальный завтрашний день будет представляться таким же, как сегодняшний. И это лишает страну перспектив развития, потому что в представлениях большинства о будущем преобладает прошлое — и оно же становится желаемым образом будущего. Когда сегодняшняя власть подпитывает свою легитимность, объявляя себя исключительной правопреемницей достижений советского периода, элиты оказываются не готовыми к изменениям и модернизации.

«Сильный», то есть жесткий или жестокий лидер, — очевидное предпочтение россиян. «Хороший» исторический период — эпохи «сильных» лидеров. Например, с точки зрения респондентов «Левада-центра», Иван Грозный, символ жестокого правления, принес России больше хорошего (49 % опрошенных), чем плохого (всего 13 %)4 . Соответственно, поддерживается респондентами и мемориальная политика, увековечивающая память о царе, — в Орле открывается памятник Ивану Грозному5.

Представления о том, чего больше, хорошего или плохого, принесло время Сталина, проделали существенную эволюцию. За 22 года наблюдений симпатии к эпохе его правления увеличились на 22 п.п. (удивительная симметрия): с 18 % в 1994 году до 40 % в 2016-м. Взрывной рост с 27 % в 2012-м до 40 % в 2016-м слишком заметен. Симптоматично, что это был период ужесточения внутренней и внешней политики, присоединения Крыма, возвращения чувства великой державы, легитимации власти за счет обращения к «славным» страницам имперского прошлого. Сталин для существенной части граждан (плохо к его эпохе относились в 2016 году 38 % респондентов) стал образцовым «героем» российской истории6 .

Отношение к генералиссимусу как к исторической фигуре, сыгравшей положительную роль, перекрывает даже вышеупомянутые позитивные эмоции по поводу его эпохи — 54 % в марте 2016 года7 . При этом резко увеличилось число респондентов, которые оправдывают жестокость Сталина (признаваемую большинством граждан) и его репрессии «политической необходимостью». Рост числа респондентов, которые считают репрессии «исторически оправданными», впечатляющий: 17 п.п. за 9 лет — с 2007-го по 2016-й8 . В апреле 2017 года таких респондентов было почти столько же, сколько и в марте 2016-го, — 25 %9 . Этот показатель стал константой в общественном сознании.

Безусловно отрицательно россияне относятся к эпохам лидеров, принесших стране демократизацию и либерализацию: Михаилу Горбачеву и Борису Ельцину. Стабильно положительным остается отношение ко времени Леонида Брежнева. Благодаря «крымской кампании» и закреплению в общественном мнении мифологемы «Хрущев отдал Крым Украине» резко ухудшилось отношение к периоду правления Никиты Хрущева: мнение, что его время принесло больше плохого, разделяли в 2012 году 19 %, а в 2016-м — 29 % респондентов10 .

В этом смысле обращенная в «славное прошлое» историческая политика — главный инструмент, определяющий нюансы поведения политического класса и восприятие государственной мифологии массовым сознанием. Не стоит недооценивать возможности исторической политики по сдерживанию развития страны. В ней увязают, благодаря ей архаизируются внутренняя, внешняя, экономическая, культурная политика.

Очень серьезной в формировании государственных, а значит, конвенциональных для страны представлений об истории является персональная роль Путина11 . Именно он определяет, как, например, относиться к тому, что Никита Хрущев передал Крым Украинской ССР, как оценивать пакт Молотова — Риббентропа и Зимнюю войну с Финляндией. И почему столь важны для российской истории такие персонажи, как философ Иван Ильин и государственный деятель Петр Столыпин, которыми президент восхищался публично и память о которых специальным образом мемориализована: останки Ильина были перезахоронены в России в 2005 году, а памятник Столыпину установлен в 2012 году рядом с Домом Правительства Российской Федерации.

Две памяти

Цель исторической политики, при помощи которой власть управляет страной, — консолидация нации на основе государственной версии истории. На деле же эта политика разъединяет нацию, так как невозможно охватить все общество одним типом официальной памяти. Так возникает битва за историю, или война памяти, где официальная память противостоит контрпамяти.

В докладе об исторической политике, подготовленном Вольным историческим обществом (ВИО) по заказу Комитета гражданских инициатив (КГИ), эти два типа осмысления истории определяются как первая и вторая память12 . Первая, официозная память помещает историю в границы ее государственного понимания: она приспособлена для управления обществом; определяет государственные исторические ритуалы, контуры мемориальной политики. Разумеется, и школьные учебники играют определяющую роль в том, как выглядят официальные представления об истории. «Альтернативные факты», объявляемые безальтернативными и подгоняющие фактографию под нужды текущей политики, тоже становятся одной из несущих конструкций первой памяти.

Вторая память вмещает в себя частные, неофициозные, в том числе научные, представления об истории. Нередко получается так, что первая память предлагает охранительную картину истории, вторая, условно говоря, демократическую, либеральную. Что и становится основой для политической борьбы или даже войны этих двух типов памяти.

Разумеется, время от времени они пересекаются, смешиваются в разных пропорциях. Нередко первая память заимствует частные истории и инициативы у второй. К тому же имеется в виду прежде всего память о Великой Отечественной войне, и здесь без множества личных историй людей и семей не обойтись; они должны встраиваться в числе прочего и в официальные мемориальные ритуалы. Ровно поэтому официозная память стремится к «национализации» частных историй.

Так произошло, например, с акцией, инициированной в 2011 году снизу тремя томскими журналистами и получившей название «Бессмертный полк» (шествие с фотопортретами родственников, которые участвовали в Великой Отечественной войне). Это движение осталось по сути народным, но чрезвычайно активно эксплуатируется властью. В шествиях стал участвовать Владимир Путин, имитационные гражданские организации — Общественная палата и Объединенный народный фронт — пытались фактически инкорпорировать в себя «Бессмертный полк»13 .

Однако происходит и обратный процесс: официальные представления об истории проникают в частную память. В этой ситуации не слишком важны нюансы биографии той или иной семьи — очень многими обычными россиянами принимается на веру конвенциональная, лозунговая, официальная историческая «рамка», и под нее уже подгоняется частная память. Этот «мемориальный конформизм» имеет ту же природу, что и конформизм политический: в условиях авторитарного режима удобно и выгодно подстраиваться под мейнстрим.

Противостояние двух типов памяти не означает, что частная память исключает гордость за собственную страну — совсем наоборот. Просто представления о стране и патриотизме у носителей официозной памяти и контрпамяти часто оказываются очень разными.

Индивидуальная память, которая иногда становится контрпамятью, не нуждается в специальном государственном маркере, каковым стала, например, «георгиевская ленточка» — знак «законопослушного», разделяемого с властью отношения к главному событию российской истории, Великой Отечественной войне, победа в которой легитимирует и сегодняшний политический режим.

Кроме того, избыточные пропагандистские усилия, демонстрирующие «итоги национализации» властью Великой Отечественной войны, в результате имеют обратный эффект: все большее число респондентов считают праздник 9 Мая «государственным», а не «народным» или «семейным»14 .

Два фронта официальной памяти

У войны, которую ведет первая, официальная память, два фронта — внутренний и внешний. На внутреннем фронте происходит конфронтационный разговор (или его отсутствие) первой и второй памяти. На внешнем — битва первой памяти с национальной памятью других стран, отношения с которыми у современного российского руководства крайне сложные. Характерный пример — Польша. Несмотря на официальную мемориализацию Катынского преступления, совершенного сталинским режимом, в общественном мнении по-прежнему ставится под сомнение даже сам исторический факт расстрела польских военнослужащих15 . Продолжаются и мелкие акты противостояния — например, установка на территории катынского мемориала «информационных стендов» о гибели красноармейцев в польском плену в 1920 году, причем с заведомо преувеличенными данными о числе умерших. Катынское преступление и плен 1920 года не имеют друг к другу отношения, но в логике политических технологий эти события связываются одно с другим по принципу «око за око»: мол, да, мы (хотя это был сталинский режим, а не современный российский) расстреляли польских офицеров, но и вы, поляки, уничтожили множество «наших» красноармейцев. Эта историческая мифология выстраивается на фоне беспрецедентно плохого отношения россиян к Польше. В 2016 году были зафиксированы наихудшие показатели: Республика Польша заняла 4-е место в списке стран — врагов России, уступив только США, Украине и Турции16 В результате многие вопросы истории российско-польских отношений неизменно оказываются спорными и «сложными» (вспомним «говорящее» название российско-польской группы по исторически обусловленным «сложным вопросам»: Polsko-Rosyjska Grupa do Spraw Trudnych).

Исторические шаблоны и «эффект колеи»

История сама попала в ловушку path dependence, «эффекта колеи»: современный тип отношения власти и существенной части россиян к историческим событиям наследует советской эпохе. В те времена официальная упрощенная и «оградительная» трактовка истории в еще большей степени, чем сейчас, была ориентирована на решение текущих политических задач и пропаганду.

В сегодняшней России с невероятной быстротой возвращается даже сам язык предыдущих эпох, как если бы он пару десятилетий лежал «под паром» или был достоянием маргинализирующихся социальных групп, а потом вдруг стал языком политического мейнстрима. Оказывается, диалекты советского политического сыска и правосудия, социолект советской обличительной прессы никуда не уходили и превосходно чувствуют себя в обстоятельствах как бы «постиндустриального общества» и рыночной экономики. Происходит активная рецепция и элитой, и массами исторически обусловленного языка вражды.

Шаблоны языка и поведения воспроизводятся буквально. Среди прочего это хорошо видно на примере поведения полиции, пытающейся разгонять митинги. Например, полвека назад во время диссидентских демонстраций милиция составляла протоколы на тех, кто «мешал движению транспорта»17 . Те же слова в таких же протоколах используются и сегодня. Когда сотрудники ФСБ пришли с обыском к журналистке и правозащитнице Зое Световой, они нашли в квартире протокол обыска, произведенного сотрудниками КГБ у ее родителей ― Феликса Светова и Зои Крахмальниковой. Эта дурная бесконечность наглядно свидетельствует о том, сколь живучи поведенческие шаблоны в функционировании авторитарных режимов.

Исторические ритуалы, особенно празднование Дня Победы, советизируются. Однако если в советское время поминальные ритуалы смотрелись органично, в них было много искренней человеческой скорби, то сегодня пышная мемориализация Победы всего лишь механизм придания большей легитимности политическому режиму. Это уже не способ коллективного горевания, а технология поддержки российского лидера, причем поддержки милитаризованной и воинственной. Война в такой интерпретации не горе, а праздник (что опасно и с точки зрения восприятия общественным сознанием любой войны как непременного успеха и инструмента мести)18 . От подлинной истории остается одна оболочка.

Монополия на прошлое

Политический режим и архаично-авторитарные технологии управления страной удобно легитимировать прошлым, используя государственную монополию на способы передачи коллективной памяти. Сами элиты и пропутинское большинство самоидентифицируются, определяя с помощью прошлого, «кто мы и откуда». По словам Мартина Хайдеггера, «…история означает не столько „прошлое“ в смысле ушедшего, но происхождение из него»19 .

Сложная трактовка истории, как и в советское время, отменяется. Непростые вопросы и рефлексия становятся достоянием исключительно тех, кто не готов думать в терминах официального пропагандистского дискурса.

5 декабря 1966 года Александр Твардовский записал в дневнике рассуждение о советском — максимально упрощающем и сокращающем историю ― способе мемориализации событий прошлого:

«Ни одна армия в мире никогда ни в какой войне не имела таких потерь в комсоставе, какие понесла наша армия накануне войны и отчасти после войны. Как быть с этой памятью? <…> Такой же памяти… заслуживают, несомненно, и те, что погибли в канун войны и во время войны не на войне, а в тюрьмах, в лагерях, в застенках безумного режима»20 .

Прошло полвека с этой записи, а представления об исторической памяти, сделав круг, словно бы вернулись в глухую брежневскую эпоху. В мемуарах Александра Бовина, любимого спичрайтера «молодого» Брежнева, есть примечательный эпизод. Либерально настроенные советники генерального секретаря захотели помочь Константину Симонову пробить в печать дневники 1941 года, против которых необычайно жестко восстал Главпур (Главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота), защищавший всей своей мощью официозную версию истории. Писателя пригласили в группу, готовившую доклад к открытию военного мемориала в Волгограде. Эмоциональный и человеческий контакт Симонова и Брежнева состоялся. Однако идею публикации дневников генеральный секретарь не поддержал, сказав, что, хотя он и не такое на войне видел, надо поберечь чувства победителей. И произнес фразу, объясняющую, в частности, отношение нынешних элит к трактовке истории войны: «Мало ли что мы видели, главная правда — мы победили. Все другие правды меркнут перед ней… Дойдет время и до твоих дневников»21 .

Время дошло, и быстрее, чем казалось. Но тезис о «меркнущих правдах» актуализировался именно в последние годы. В результате сегодня история войны сводится к пропагандистским клише, по сути оскорбительным для тех, кто воевал. Память национализирована правящей элитой, и потому любую критику политического режима его идеологи интерпретируют как «морально ущербную»: те, кто сомневается в адекватности российской политической системы, получается, подвергают сомнению «нашу Победу». Это очень примитивная риторическая и логическая уловка, но она работает.

Разделительные линии

Отношение к сталинским репрессиям — важнейшей части отечественной истории — еще с советского времени разделяет нацию. Мы уже приводили данные о росте симпатий к Сталину и его эпохе, наследницей которой выступает эра Путина. В условиях монополии власти на историю официальный месседж прочитывается примерно так: репрессии — это, конечно, не очень хорошо, зато в стране был порядок, а под руководством Сталина одержана победа в Великой Отечественной. Этого достаточно, чтобы «обелить» длинный исторический период, который мешал представить всю историю страны как один сплошной период побед и источник положительных эмоций.

Полуофициальное одобрение сталинского времени спровоцировало множество низовых инициатив: никто не дает команду ставить Сталину памятники и бюсты, зато в разных городах страны находятся добровольные инициаторы мемориализации тирана. Для КПРФ в ее нынешнем состоянии сталинизация партийного дискурса стала едва ли не единственным способом самоидентификации и отделения «правильных» коммунистов от «неправильных». Такая партийная политика кажется архаичной, но, учитывая рост «рейтинга» Сталина в глазах россиян, для компартии попытка подзарядиться харизмой мертвого тирана, напротив, выглядит как единственно возможная политтехнология (получить дополнительную энергию от харизмы Путина коммунисты не могут, поскольку это монопольное право «Единой России»).

Международный «Мемориал» ― организация, которая почти три десятилетия занимается увековечением памяти жертв репрессий, ― объявлена в России «иностранным агентом». И это тоже часть исторической политики — четкий сигнал со стороны властей: те, кто пытается восстанавливать и сохранять память о насилии со стороны государства, осуществляют антигосударственную деятельность. Таким образом, нынешние руководители ведут себя как прямые наследники сталинской власти.

Симптоматичен недавний эпизод. Чиновники Министерства образования пытались помешать победителям школьного конкурса исторических эссе, много лет проводимого «Мемориалом», приехать в Москву на церемонию награждения, мотивируя это тем, что «Мемориал» якобы является запрещенной в России организацией22 . Тут и открытая ложь, и проявление готовности ожесточенно бороться со всем, что не соответствует официальной трактовке истории, а значит, и неписаной идеологии сегодняшней власти.

Отношение к другой разделительной линии, 1990-м годам, плакатным образом проявилось в конфликте кинорежиссера Никиты Михалкова с екатеринбургским «Ельцин-центром». Дело даже не в том, что режиссер неоднократно обрушивался на музей и просветительский центр с охранительных позиций, критикуя за «искажение истории» и «воспевание времени разрушения Отечества»23 . Симптоматично другое: «Ельцин-центр» ― единственный в стране музей, который не только показывает всю сложность и противоречивость фигуры первого президента России, но и представляет собственно историю девяностых, причем объемно и глубоко. И девяностые предстают не годами развала империи и ее специфических ценностей, а эпохой строительства нового государства, институциональной и ценностной основой которого стали политическая демократия и либеральная экономика. Здесь проходит главная разделительная линия. Для одних девяностые — эра распада (формула «лихие девяностые» закрепилась в современном речевом обороте), для других — начало строительства нового государства, когда империя исчерпала свой, если угодно, биологический ресурс. И потому отношение к этой эпохе разделяет нацию не в меньшей степени, чем отношение к сталинским репрессиям.

Деликатность ситуации состоит в том, что, с одной стороны, нынешняя власть строила свой образ как бы от противного: были плохие, голодные, бандитские девяностые, а потом наступили сытые и стабильные путинские времена. С другой стороны, вся нынешняя политическая и финансовая элита, включая самого Путина, вышла из девяностых. Карьера будущего президента по-настоящему начала развиваться именно в то время, да еще под крылом одной из знаковых фигур эпохи перестройки и начала девяностых — Анатолия Собчака. Не говоря уже о том, что в Москву будущего президента пригласили «питерские либералы», давно уже работавшие в правительственных структурах и построившие в ходе болезненных реформ не только рыночные, но и государственные институты совершенно новой страны. На пост премьера, а потом и президента нынешний глава российского государства был выбран политической «семьей» Ельцина. И именно из рук Бориса Николаевича Путин получил «скипетр и державу» и слова напутствия: «Берегите Россию».

Отсюда двойственность отношения самой нынешней власти к девяностым. Однако она не возражает против изображения этой эпохи как времени тотального развала. Поскольку без таких исторических декораций образ Путина как спасителя нации тускнеет. Феникса не бывает без пепла.

Ненужная революция

Советский режим вел свое происхождение из революции, поэтому все революционное, «свободолюбивое» и «национально-освободительное», включая революционный романтический пафос в искусстве, имело положительный смысл. В этом режим эпохи Путина наследовать ему не может, потому что по своей сути он контрреволюционный. Многие особенности российской модели авторитаризма, его репрессивность и борьба с тем, что широко толкуется как «экстремизм», объясняются страхом перед «оранжевыми» революциями, событиями типа «арабской весны» или киевского «майдана».

Парадокс состоит в том, что исторически российский политический режим вырос из мирной буржуазной революции — экономических и политических либеральных реформ начала девяностых. И этот разлад, как мы уже отметили, обусловливает двойственность режима: порожденный революционной перекройкой сознания людей, хозяйственного уклада и политического устройства, он занят самосохранением и потому на дух не переносит ничего революционного.

Из этого вытекает, например, негативное отношение элит, в том числе самого президента Путина, и к Ленину как символу революции24 , и к девяностым годам — периоду демократического революционного брожения и «хаоса». Хотя, разумеется, ничего общего между ленинской эпохой и девяностыми нет.

«Имена террористов и революционеров не должны увековечиваться в наших городах», ― продолжая линию Путина в отношении Ленина, сказал один из высших чиновников РПЦ митрополит Волоколамский Иларион25 . Тем не менее, с его точки зрения, вынос тела Ильича из Мавзолея возможен лишь тогда, когда по этому поводу наступит согласие в обществе.

Сложности с интерпретацией истории проявились именно в 2017 году, когда естественным образом нельзя было не обратить внимание на 100-летний юбилей Великой Октябрьской революции. Единственная идеологема, которую поддержали власть и православный официоз, состоит в примирении фиктивных несуществующих субстанций, «красных» и «белых».

Согласно этой несколько причудливой логике, например, скандальная попытка передачи Исаакиевского собора Русской православной церкви представляет собой, по словам патриарха Кирилла, «символ примирения нашего народа»: «Мир вокруг возвращенных церквей должен стать олицетворением согласия и взаимного прощения белых с красными, верующих с неверующими»26 . Но, во-первых, никаких «красных» и «белых» не существует — это глубоко исторические персонажи. А во-вторых, история с Исаакием, напротив, стала поводом для серьезного конфликта, который расколол не только жителей Санкт-Петербурга, но и целую нацию на сторонников и противников передачи собора церкви. Соответственно, собор если и стал символом чего-то, то скорее раскола, чем примирения.

К тому же не может быть примирения у сторон, изначально занимающих неравные позиции, ведь стремление РПЦ получить в свою собственность собор недвусмысленно поддержано высшей властью. Хотя такая поддержка, иногда выраженная в виде административных решений, приводит к очевидным конфузам. В том же Петербурге, следуя исторической конъюнктуре, власти установили памятную табличку маршалу Маннергейму. Открытие этого «места памяти» (формула Пьера Нора27 ) увековечивало русского военачальника Первой мировой войны, но без учета того, что он же, будучи одним из руководителей Финляндии, участвовал в войне против СССР. Открытие такой таблички в Санкт-Петербурге, пусть и «освященное» авторитетами тогдашнего главы президентской администрации Сергея Иванова и министра культуры Владимира Мединского, оказалось заведомо провальным — место мемориализации регулярно осквернялось, и памятную доску пришлось снять. Случается, что, запутавшись в семантике собственной истории, государство бьет мимо цели.

Отношение к Великой Октябрьской социалистической революции несколько неопределенное, все-таки она слишком отдалена во времени. С одной стороны, государство, победившее в Великой Отечественной, является прямым наследником 1917 года. С другой ― сознание среднего россиянина сегодня явно не «красное». Уходят поколения, сохранявшие романтизированное отношение к революции, и число респондентов, полагающих, что «первые годы после 1917 года принесли больше плохого», последовательно увеличивается: на 10 п.п. в 2016-м по сравнению с 1994-м (с 38 до 48 %)28 .

Отсюда и позиция властей по отношению к столетию революции: лучше не замечать, чем отмечать. Даже бюджет, который поделили прокремлевские организации на «празднование» годовщины, оказался невелик — всего 50 миллионов рублей29 .

Конъюнктура памяти

Память, в том числе историческая, не только избирательна, но и конъюнктурна30 . Представления о том или ином отрезке истории диктуются текущей политической конъюнктурой. Из всех «узелков на память»31 , которые завязывают научная историография; коллективная память; частные, региональные, этнические, профессиональные памяти, государственная историческая политика выбирает ровно те, которые ей нужны для самоутверждения. Она покрывает их лаком, превращает в предметы массовой гордости, радости, мстительности, гнева и горевания.

Государственная версия памяти вполне может быть огламуренной, как каток Bosco на Красной площади, — на внедрение «правильного» представления об истории работают маркетинг и современные технологии. Это как старое черно-белое кино, которое раскрашивается и продается заново по федеральному телеканалу.

Конъюнктура памяти проявляется еще и в адаптированном к историческому моменту поведении, зависящем от того, какие события происходят в стране, что становится мейнстримом и к чему разумнее прислониться и приспособиться. Это психология толпы — в мейнстриме легче и безопаснее существовать. Самая обычная нация в определенных обстоятельствах стремительно может превратиться в тоталитарную, но при смене исторического ландшафта и политических декораций она легко сбрасывает тоталитарную кожу, как будто ничего и не было. Вспомним вопрос Ханны Арендт: «…Почему в послевоенной Германии не нашлось нацистов? Почему все могло перевернуться вверх дном во второй раз, попросту в результате поражения?»32 В вопросе заложен ответ: все перевернулось именно в результате поражения. То есть — изменения конъюнктуры.

Конъюнктурно и представление о лучших временах. Граждане современной России могут одобрительно пестовать в самих себе миф об эффективной твердой руке Сталина, ностальгировать по летаргическому покою времени Брежнева, но выше всего они ставят то время, в котором живут сейчас. И тогда в сегодняшних оценках россиян именно время Путина, наследника всего лучшего в российской истории, оказывается наилучшим33 . В конце концов, историческое сознание и есть продукт собственно истории и ее конъюнктуры. Лев Выготский писал: «Личность… есть понятие социальное, она охватывает надприродное, историческое в человеке. Она не врожденна, но возникает в результате культурного развития, поэтому „личность“ есть понятие историческое»34.
Сегодняшняя конъюнктура памяти в России неблагоприятна для развития: она примитивизирует массовое сознание, ориентирована на объединение граждан вокруг архаичных ценностей, не признает за свободной личностью роль субъекта истории, оставляя ее за государством, его бюрократией, финансовой элитой и военной машиной.

Идентичность нации строится прежде всего на переживании общей истории. В нынешнем российском социуме сложившийся тип переживания исторической судьбы народа не консолидирует людей, а разобщает. И потому российская нация в текущих обстоятельствах не приближается к своей современной идентичности, а отдаляется от нее. И находится гораздо дальше от адекватного осмысления своего места в истории, чем это было в тех самых 1990-х годах.

Примечания

1 Общественное мнение — 2016. Ежегодник. — М., Левада-центр, 2017. — С. 29 // http://www.levada.ru/2016/06/30/natsionalnaya-gordost/

2 Там же.

3На заседании Экономического совета в мае 2016 года Путин сказал: «…Пусть страна в чем-то отстала, но у нее тысячелетняя история, и Россия не станет торговать суверенитетом» // http://www.vedomosti.ru/economics/ar...-kudrin-putinu.

4Общественное мнение — 2016. С. 260 // http://www.levada.ru/2016/11/01/ivan...nie-i-otsenki/.

5Там же, с. 261.

6Там же, с. 262.

7Фигура Сталина в общественном мнении России. — Левада-центр. — 25 марта 2016 года // http://www.levada.ru/2016/03/25/figu...mnenii-rossii/.

8Там же.

9Сталинские репрессии. — Левада-центр. — 23 мая 2017 года // http://www.levada.ru/2017/05/23/stalinskie-repressii/.

10Общественное мнение — 2016. С. 262−263.

11У Путина есть и представления о своем месте в истории, он видит себя в одном ряду с выдающимися, по его мнению, историческими деятелями России. См., например: Trenin D. Russia is the house that Vladimir Putin built — and he’ll never abandon it. — The Guardian. — March 27, 2017 // https://www.theguardian.com/commenti...-abandon#img-1

12Публикуем доклад Вольного исторического общества «Какое прошлое нужно будущему России». — Комитет гражданских инициатив. — 23 января 2017 года // https://komitetgi.ru/analytics/3076/. Автор настоящей работы входил в группу авторов доклада Вольного исторического общества.

13Путин возглавил шествие «Бессмертного полка» по Красной площади. — Republic. — 9 мая 2015 года // https://republic.ru/posts/51319.

14Празднование Дня Победы. — Фонд «Общественное мнение». — 8 мая 2015 года // http://fom.ru/proshloe/12152.

15В 2011 году, согласно опросу «Левада-центра», 24 % опрошенных по-прежнему считали, что расстрел в Катыни осуществили гитлеровцы, а 42 % затруднялись с ответом. См.: О трагедии в Катыни и отношениях с Польшей. — Левада-центр. — 21 апреля 2011 года // http://www.levada.ru/2011/04/21/o-tr...h-s-polshej-3/.

16Общественное мнение — 2016. С. 224.

17Из официальных формулировок приговоров и определений в отношении тех, кто вышел на Красную площадь 25 августа 1968 года, протестуя против советского вторжения в Чехословакию: «…Грубо нарушили общественный порядок и нормальную работу транспорта». Горбаневская Н. Полдень. — М., Новое издательство, 2007. — С. 273.

18Подробно проблема рассмотрена в этой работе: Колесников А. Хотят ли русские войны. Война и террор в восприятии россиян. — М.: Московский Центр Карнеги, 2016 // http://carnegie.ru/2016/03/21/ru-pub-63077.

19Хайдеггер М. Бытие и время. — М., 2003. — С. 423.

20Твардовский А. Новомирский дневник. Том 1. 1961−1966. — М., 2009. — С. 511−512.

21Бовин А. XX век как жизнь. Воспоминания. — М.: Захаров, 2003. — С. 139.

22«Мемориал»: победителям школьного исторического конкурса пытаются запретить ехать на церемонию награждения в Москву. — Медуза. — 22 апреля 2017 года // https://meduza.io/news/2017/04/22/me...eniya-v-moskvu.

23Никита Михалков объяснил свою позицию по поводу премии «Ельцин-центра». — Коммерсантъ. — 8 мая 2017 года // https://www.kommersant.ru/doc/3292705.

24По поводу Ленина Путин как-то сказал: «Управлять течением мысли — это правильно, нужно только, чтобы эта мысль привела к правильным результатам, а не как у Владимира Ильича. А то в конечном итоге эта мысль привела к развалу Советского Союза, вот к чему. Там много было мыслей таких: автономизация и так далее. Заложили атомную бомбу под здание, которое называется Россией, она и рванула потом» (См.: Путин рассказал ученым о подрывной роли Ленина в российской истории. — Интерфакс. — 21 января 2016 года // http://www.interfax.ru/russia/490856). Тем не менее массовое отношение к Ленину неплохое: в марте 2017-го 56 % опрошенных соглашались с тем, что он сыграл положительную роль в истории — остатки советского мифологического сознания и дистанцирование исторических событий, к которым россияне начинают относиться все спокойнее, сделали свое дело (См.: Владимир Ленин. — Левада-центр. — 19 апреля 2017 года // http://www.levada.ru/2017/04/19/vladimir-lenin/).

25РПЦ выступила за захоронение тела Ленина. — Newsru.com. — 2 апреля 2017 года // http://www.newsru.com/religy/02apr2017/lenina.html.

26Слова. — Ведомости. — 20 февраля 2017 года // http://www.vedomosti.ru/newspaper/ar...0/678330-slova

27Les Lieux de memoire. Tome 1 / Sous la direction de Pierre Nora. — P.: Gallimard, 1997.

28Общественное мнение — 2016. С. 261.

29Миллер Л., Самохина С. Есть на революцию затраты. — Коммерсантъ. — 13 февраля 2017 года // http://www.kommersant.ru/doc/3217955

30Термин «конъюнктура памяти» предложил Геннадий Бурбулис на одном из обсуждений вышеупомянутого доклада Вольного исторического общества.

31Лев Выготский отмечал: «Сама сущность цивилизации, говорит один из психологов, состоит в том, что мы нарочно воздвигаем монументы и памятники, чтобы не забыть. В узелке и в памятнике проявляется самое глубинное, самое характерное, самое главное, что отличает память человека от памяти животного». Выготский Л.С. Психология развития человека. — М.: Смысл; Эксмо, 2005. — С. 292–293.

32Арендт Х. Ответственность и суждение. — М.: Издательство Института Гайдара, 2013. — С. 93.

33Мухаметшина Е. Треть россиян считают, что живут в лучший период истории страны. — «Левада-центр». — Ведомости. — 14 февраля 2017 года // http://www.vedomosti.ru/politics/art...hivut-luchshii

34Выготский Л.С. Психология развития… С. 534. Аналогичные представления о психологии памяти можно найти у Фредерика Бартлетта: Bartlett F. Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology. Chapter X, A Theory of Remembering // http://www.bartlett.psychol.cam.ac.u...emembering.htm

Сталин как пузырь
 

http://carnegie.ru/2017/08/16/ru-pub-72854
http://carnegieendowment.org/images/..._images/_7.jpg
Источник: AP/TASS
Cтатья / интервью
16 августа 2017Ведомости

В Москве начался монтаж памятника жертвам репрессий работы скульптора Георгия Франгуляна. Стоящим в пробках москвичам и гостям столицы может показаться, что это всего лишь часть собянинской реконструкции Москвы, – та часть Садового кольца, где будет размещаться «Стена скорби», основательно раскурочена и утопает в ядовитой пыли. Но все, безусловно, гораздо серьезнее: политический режим, который ведет – уже не стесняясь – свою родословную напрямую от Сталина, совершенно официальным образом, с момента подписания почти два года назад указа президента о возведении мемориала, решил помянуть жертв репрессий.

Парадоксы на этом не заканчиваются – в совете Фонда памяти, который со стороны кремлевского официоза занимался памятником, состоит Арсений Рогинский – глава «Мемориала», организации, признанной властью иностранным агентом. Тем не менее все эти противоречия кажущиеся. Их разрешение укладывается в очень простую формулу: да, репрессии были и это не очень хорошо (хотя и «политически оправданно», как следует из опросов «Левада-центра»), но зато Сталин победил в войне и при нем был порядок. Сдвинуть с места эту идеологему, засевшую, как осколок, в массовом сознании, не может никто с перерывом на короткие периоды либерализации, прочно увязанные с десталинизацией, – хрущевскую оттепель и горбачевскую перестройку.

Массовое сознание, как и политический режим, как и сам президент России, – жертва репрессий. Точнее, представлений о них как о чем-то неизбежным образом брошенном в топку развития страны: «время такое было». Сталин – «имя России» № 1 – живет в каждом как паразит, определяя представления о российской истории и текущей реальности.

В культовом советском фильме «Доживем до понедельника» между учителями происходит следующий диалог: «Вы просто ушли в себя и развели там пессимизм. А вы ведь историк. Вам это неудобно даже с политической точки зрения. – А я, Светлана Михайловна, сейчас даю историю до 17 года. Так что политически тут все в порядке». Вот так и сейчас: история советского периода не может быть пессимистичной, потому что это череда великих побед, которым мы наследуем. В этой картине мира репрессии – транзакционные издержки индустриализации, Победы, послевоенного восстановления народного хозяйства.

В сегодняшнем не то что идеологическом – повседневном дискурсе Сталин стал как Путин: оба персонажи для сувенирных магазинов на Красной площади и Никольской улице – один «вежливый», другой не очень, рядом с матрешками. Покатайтесь на речном трамвайчике по Москве-реке: счастливый голос экскурсовода расскажет вам, как сталинский генплан, сталинские высотки и вообще все сталинское замечательным образом изменили облик столицы.

Политический рынок перегрет, Сталин и Путин образуют пузырь. Но едва ли мемориал жертвам охладит рынок даже в 2018-м – в год 80-летнего «юбилея» Большого террора. Власть откупилась от гражданского общества памятником, параллельно сознательно минимизировав механизмы трансляции семейной и общественной памяти о жертвах репрессий. И еще вопрос, не станет ли мемориал инструментом искусственной конкуренции с Соловецким камнем. Или, напротив, не найдутся ли отморозки, которые, оценив значение памятника, однажды осквернят его. «Стена скорби» станет еще и тестом для общества на зрелость.

Советская память российского общества
 

http://carnegie.ru/commentary/72894
24.08.2017

Российская внутренняя политика и политические институтыРоссийская идеология

Что такое историческая политика, и как государство использует ее в отношениях с обществом? Кого россияне считают героями, и какие исторические болевые точки есть у современной России и соседних государств? Автор отвечает на вопросы об особенностях и роли исторической политики в России.
Что такое «историческая политика», что входит в это понятие?

На излете эры Барака Обамы профессор Гарварда Грэм Эллисон и его коллега Найалл Фергюсон, автор исторических бестселлеров, предложили создать при президенте США совет историков по образцу структуры, собирающей экспертов-экономистов. Цель — избежать ошибок в политическом управлении, основываясь на опыте истории. Они не были первыми: классик американской политической науки Ричард Нойштадт размышлял примерно в том же направлении, реализуя эту идею на практике, — достаточно сказать, что он консультировал Трумэна, Кеннеди, Джонсона, Клинтона, а одним из его студентов был Эл Гор. Его книга, написанная в соавторстве с Эрнестом Мэем и переведенная на русский как «Современные размышления» — а надо бы «Своевременные размышления» («Thinking in Time»), — имеет подзаголовок «О пользе истории для тех, кто принимает решения».

Разумеется, Обаме было не до создания совета историков, а обращаться с подобного рода инициативой к Трампу просто смешно. И тем не менее смысл исторической политики в узком значении мог бы сводиться к формуле «История учит». До какой степени история учит, свидетельствуют события в Шарлотсвилле и «памятникопад» в США: получается, что Трамп и продукт, и жертва американской истории. Но научить она его ничему не может.

Смысл же исторической политики в современной России принципиально иной — это манипулирование массовым сознанием с помощью формулирования упрощенной версии отечественной и мировой истории с целью сохранения нынешней модели власти на максимально длительный срок.
Какова роль исторической политики в современном российском обществе?

Историческая политика одновременно служит способом легитимизации существующего политического режима и методом управления страной. Режим объявляет себя прямым наследником былых славных побед, главной из которых является Победа в Великой Отечественной войне, и становится тем самым неуязвимым для критики. В то же время официальные представления об истории, памятники, исторически обусловленные знаки вроде «георгиевской ленточки», массовые акции способствуют объединению граждан страны вокруг казенной версии истории — и такой массой людей проще управлять. На деле подобного рода историческая политика не объединяет, а разъединяет нацию, потому что далеко не все готовы соглашаться с государственной — упрощенной, мифологизированной, милитаризованной — трактовкой российской истории. В фактическую войну вступают два типа памяти: официозная и частная, неофициальная.
Каковы цели исторической политики российской власти? Какие методы использует государство в продвижении своей версии истории?

Два типа памяти, при всей их конфликтности, часто пересекаются. И на этих пересечениях рождаются манипуляционные модели. Государство заимствует, а точнее, перехватывает у общества его инициативы: например, акция «Бессмертный полк», начинавшаяся как низовое движение, фактически национализирована государством. Теперь она служит способом накачки харизмы президента, который идет во главе колонны «Бессмертного полка». А г-жа прокурорша Поклонская приходит на эту акцию поминовения погибших в Великую Отечественную войну с портретом императора Николая II. Происходит «официализация» и профанация превосходного начинания. «Георгиевская ленточка» тоже начиналась отнюдь не как акция, которая должна была помечать особым знаком сторонников власти, — она была придумана в середине нулевых в РИА «Новости» как всего лишь напоминание о войне. Однако «на выходе» случилось так, что ленточка стала своего рода символом «присяги» на верность существующему в России политическому строю. И это только два наиболее характерных примера.
Чем историческая политика РФ отличается от исторической политики соседних стран — Польши, Прибалтики, Украины — и что между ними общего?

Государства, где чрезмерно много исторических болевых точек, а сама недавняя история не изжита и не переосмыслена, естественно, приспосабливают ее к задачам государственного строительства и управления. И трактовки истории становятся необъективными. Бандера и Шухевич — герои? Это абсурд! Латышские националисты, накалывавшие на штыки еврейских детей в 1941-м, борцы за свободу? Думать так — кощунство. Тем не менее едва ли сегодня среди серьезных историков по разные стороны границ есть сомнения по поводу того, как квалифицировать пакт Молотова — Риббентропа, или, например, считать или не считать сталинскую оккупацию прибалтийских стран в 1940 году оккупацией, или что признавать в качестве причины Зимней войны 1939 года. А вот, допустим, с событиями 1944 года, когда наша армия входила в те же прибалтийские государства, — сложнее. Нельзя не признать, что это было освобождение от гитлеровской оккупации. Так что с разными национальными версиями истории еще разбираться и разбираться, и они всегда будут противоречивыми и неоднозначными.

Для разрешения противоречий существует не так много форматов. Достаточно эффективным до поры до времени был формат польско-российской Комиссии по сложным вопросам. Однако, как выяснилось, его эффективность зависит и от готовности двух сторон идти навстречу друг другу, и от того, какая именно партия находится у власти и каков авторитет людей, возглавляющих комиссию. В сегодняшней ситуации, например, комиссия фактически не работает.
Кто исторические герои современных россиян?

Ключевая проблема российской исторической памяти состоит в том, что она по сути своей советская. И герои ее — советские. Точнее, укладывающиеся в советские школьные канонические представления. Хорошо еще, если это Петр I, Гагарин или, допустим, хоккеист Харламов. Но главный герой, «имя России» — это Сталин. Сегодняшний политический класс сознательно сформировал такую атмосферу в стране, что она способствовала высокоскоростной ресталинизации сознания. И это ускорение произошло, судя по данным социологии, строго после присоединения Крыма.

А так наша история — это история полководцев и государственных деятелей, военных и мобилизационных побед, обычные люди в ней не присутствуют. Плюс, как заметил историк Василий Жарков, это преимущественно история в границах нынешнего Центрального федерального округа.

Черные страницы обеляются, а события, за которые россияне должны испытывать гордость — например, выход «семерых смелых» на Красную площадь в августе 1968-го в знак протеста против вторжения СССР в Чехословакию, — оцениваются отрицательно или просто не упоминаются в учебниках.

История страны приравнивается к истории власти — в этом коренной порок исторической политики, официальных и подверженных пропаганде обыденных представлений об истории.
Какие исторические болевые точки есть сейчас у российского общества?

История России — и досоветская, и советская, и постсоветская — дает основания для больших и малых расколов не только по линии «государство — гражданское общество», но и внутри самого общества, часть которого с готовностью поддерживает официальные трактовки исторических событий. Судя по социологическим исследованиям, есть два сюжета, которые порождают конфликтность, линии разделения в массовых исторических представлениях. Это «Сталин и репрессии» и «1990-е годы». Именно по отношению к этим историческим героям и эпохам можно судить, кто у нас, условно говоря, либерал и демократ, а кто, обобщенно формулируя, охранитель и консерватор.

Кто-то в 1990-х видит годы масштабной, болезненной, но необходимой и неизбежной трансформации государства и общества, время смены хозяйственного уклада и формирования основ новой российской государственности. Не говоря уже о том, что это было время свободы — и политической, и предпринимательской, и ментальной. Для других это эпоха слома «основ» и хаоса. Представления второго типа поддерживаются сегодняшней властью и ее пропагандистской машиной. Хотя бы потому, что на фоне «лихих 1990-х» первые годы правления нынешнего президента выглядят эрой восстановления порядка и экономического благополучия. Такая картина мира исключает объективные представления об истории этого периода. В том числе в том смысле, что экономический рост начала нулевых — прямое следствие либеральных реформ Егора Гайдара и результат высокой нефтяной конъюнктуры, а не усилий Путина. При этом российский политический класс, накачивающий свою харизму благодаря таким представлениям о 1990-х, оказывается в двойственном положении, потому что он является продуктом именно первого десятилетия новой России. А уж Путин просто вырос из 1990-х, являясь персональным выбором «семьи» первого российского президента. Разумеется, пропагандистская версия истории об этом умалчивает.

Сталин же — главная разделительная линия. Официальное отношение к его эпохе настолько двусмысленное, что популярность Сталина как воплощенной идеи порядка, как символа определенного типа политики с годами только растет. И не случайно периоды либерализации в истории России совпадают с десталинизацией — я имею в виду годы хрущевской оттепели и горбачевской перестройки, а периоды заморозков — с ресталинизацией (брежневский застой и эпоха Путина). При этом официальная позиция, может быть, и не высказывается, но достаточно нескольких полунамеков, чтобы «путинское большинство» поняло главный месседж: да, при Сталине были репрессии, но они «политически оправданны», и зато при нем был порядок и возрождалась экономика. А главное, страна победила в Великой войне. Потому мы и наблюдаем шквал народных инициатив (без кавычек) по возведению памятников и бюсту генералиссимусу.
2017-й — год столетия революции. Каково отношение общества и власти к этому юбилею?

Октябрьскую революцию нынешней власти проще не заметить, чем отметить. Потому что непонятно, как ее отмечать. Примирение красных и белых — не слишком внятный месседж, тем более что никаких красных и белых давно уже нет. К Ленину отношение у граждан нейтральное. Официально же «плохие» государственные деятели — это те, которые допускали дестабилизацию, приравненную к либерализации: Горбачев, Ельцин, после Крыма к ним примкнул Хрущев. «Хорошие» — те, кто подмораживал страну и «собирал» империю: Сталин, Брежнев, Путин.

При этом здесь много противоречий. Например, в результате революции возник тот режим, который нынешней власти нравится, но в то же время отношение этой же власти к любой революции крайне отрицательное. Ельцин — фактический создатель новой России, но в то же самое время официальная пропаганда добилась того, что в массовом сознании он разрушитель российских имперских основ и «скреп». Маршал Маннергейм — герой Первой мировой с российской стороны, но он же — антигерой 1940-х, и попытки его официального превращения в официализированную государством фигуру закончились плачевно — осквернением и удалением мемориальной таблички в Санкт-Петербурге.

Российское историческое сознание, деликатно выражаясь, шизофренично. Это связано и с объективными причинами — мы все-таки имеем дело с ментальными последствиями развала не национального государства, а целой империи, и с субъективными — охранительного типа исторической политикой. Повторюсь: управлять массами, чье историческое сознание противоречивое и дезориентированное, проще. Так что перемен в исторической политике не будет.

Новая ненормальность
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10896524.shtml
19.09.2017, 08:54
О том, почему больше всех раскачивают лодку те, кто кричит «не раскачивайте лодку»
https://img.gazeta.ru/files3/548/108...x230-80898.jpg
Вася Ложкин / vasya-lozhkin.ru

Атмосфера поощряемой агрессии приводит не только к актам прямого действия вроде поджогов, уничтожения мемориальных табличек и ударов трубой по голове, но и к конспирологической интоксикации. Она тоже, как и акты агрессии, вирусная и распространяется со скоростью политической инфекции.

Телефонный терроризм, волна которого никак не спадет, явным образом заразен. Однако и беспомощные объяснения его причин и происхождения, принятые за чистую монету множеством людей, привыкших верить любой информации официального происхождения, тоже заразны: еще несколько лет назад, по крайней мере до 2014 года, сколько-нибудь существенное число людей едва ли поверило бы в то, что 90 процентов звонков о заложенных бомбах идет с территории Украины. Сегодня об этом рассуждают всерьез и медиа, и парламентарии.

В прошлом известный грузинский политик Нино Бурджанадзе, которую любили принимать на высшем уровне в Москве, заявила, что Михаил Саакашвили по заданию ЦРУ поставил себе цель сорвать президентские выборы в России и чемпионат мира по футболу-2018. Она ожидала позитивной реакции в России — как пел Высоцкий, «если вы не отзоветесь, мы напишем в Спортлото». Отозвались с одобрением — в том числе в российском парламенте. С ощущением гордости за то, что, несмотря на все происки, ни Саакашвили, ни ЦРУ ничего нам не сорвут, ибо мы очень сильные.

Это уже какой-то массовый невроз на политической почве, «синдром неуловимого Джо», который неуловимый потому, что никому не нужен.

Все защищаем свой суверенитет, а он никому не нужен. Свою безопасность, а ее если кто и подвергает опасности, так свои же граждане, которые перешли к самоуправлению — акциям прямого действия без участия государства. Оно, конечно, хотело, чтобы электорат научился воспринимать мир в имперско-православных категориях, но едва ли желало выхода населения из-под контроля.

А именно это и произошло. И не могло не произойти, учитывая масштабы информационной и идеологической интоксикации. Причем если в советское время пропаганда воспринималась как фон и бубнеж, а здоровой цинизм не позволял огромным массам людей разделять клише программы «Время» и газеты «Правда», то сейчас все, что исходит от власти, акцептируется со звериной серьезностью. И в результате зовет на бой.

Всегда было легко сваливать свои проблемы на чужака и искать источник бед за океаном. Но все-таки никогда это явление не приобретало столь массового масштаба и столь быстрых — как на несчастную костюмную мелодраму «Матильда» — реакций с действиями, описываемыми диспозициями ряда статей Уголовного кодекса РФ.

Вечно оскорбленные в своих чувствах, день и ночь сохраняющие политическую бдительность маргиналы превратились в представителей мейнстрима.

Язык соответствующий — максимально упрощенный, агрессивный, отменяющий вообще какую-либо рефлексию. И едва ли не каждый день приносит очередные иллюстрации использования языка ненависти. Например, появляется в региональных медиа информация о том, что строительство школы в одном из микрорайонов города Владимира затянулось, и тут же летит ответ от губернатора Владимирской области Светланы Орловой — это все «бандеровские прихвостни»: «Почему есть, кто пишет плохо? Потому что они иностранные агенты».

Страна, кажется, пропустила момент вхождения в общероссийский невроз, как невозможно уловить грань между бодрствованием и сном.

Чем больше усилий прилагалось к единству нации, ее сплочению, стабилизации, чем больше звучало призывов не раскачивать лодку, тем больше дестабилизировалось состояние нации, которая разделилась на вечно победное, но и неизменно оскорбленное большинство и третируемое меньшинство, и сама начала раскачивать лодку с энергией, на которую циничные идеологи и манипуляторы даже и не рассчитывали.

Нация сама на себя пишет доносы, сама выдумывает несуществующую реальность, сама бегает с трубами и пиротехникой, чтобы посеять ненависть и фрустрацию, сама вводит цензуру.

Самоустранившемуся государству остается за всем этим наблюдать — с некоторым изумлением, смешанным с самоуспокоительным аутотренингом. Мол, это все не подпадает под статью (репрессии — от административных до уголовных — оно использует избирательно), и вообще это все — «новая нормальность».

Государство защищало чувства верующих, надеясь укрепить свою электоральную базу, — и получило неуправляемую массу, готовую жечь за «Матильду». Теперь государство, напуганное воспитанным им самим в духе нетерпимости обществом, готово защищать «чувства» сталинистов. Глава общественного совета при Минкульте Павел Пожигайло предположил, что фильм «Смерть Сталина», возможно, не стоит выпускать на экраны, потому что, будучи комическим, он может оказаться «столь же провокативным», как и «Матильда». Это, сказал Пожигайло, спланированная провокация против коммунистов.

Кем спланированная? Зачем, дорогой неуловимый Джо? Может быть, и сама историческая правда о смерти Сталина – провокативна?

Слова Пожигайло — это прямое глумление над памятью миллионов жертв сталинизма. Это позиция, которая ведет напрямую к дестабилизации страны.

Потому что если теперь возникнет рукотворный скандал вокруг «Смерти Сталина», то немедленно обнаружатся тысячи невротиков, вооруженных трубами, хоргувями и портретами генералиссимуса, которые выйдут на улицы российских городов на свой крестный ход с серпом и молотом, понатыкают самопальных бюстов вурдалака, начнут акции прямого действия самого разного сорта.

Стимулируя агрессию, нельзя сохранить лодку в нераскаченном состоянии. Большая волна ненависти поднимает все лодки, в том числе и олигархические яхты и авианосцы.

Загнать обратно в бутылку джинна нетерпимости, например, методом заявлений, как это сделали функционеры РПЦ, предложившие запретить организациям, не имеющим прямого отношения к Церкви, пришпиливать себе эпитет «православные», невозможно. Поздно.

Да и это ведь народ, который тянется к скрепам! Вы же сами ему предложили этот светлый путь. Вы доказали ему, что он должен сидеть в осажденной крепости, обороняясь от Обамы и НАТО, что его благополучие изнутри подтачивают «пятая колонна», «бандеровцы», «иностранные агенты». Что «Матильда» его должна обязательно оскорблять. Сама бы нация до этого ни за что не додумалась. И почему бы теперь ей не почувствовать себя неуловимым Джо и не перейти к самоорганизации и самозащитным — от кощунников — акциям прямого действия. Никакой же Следственный комитет и прокуратура никого не останавливают, они очень заняты — «агентами» и оппозицией.

Это сильно осложняет благостную картинку перед президентскими выборами. Казалось бы, нужна позитивная программа, но нация сплачивается на негативных основаниях. Негативная мобилизация — против атакующего врага, негативная адаптация — к кризису, который закончен только на словах, негативная самоидентификация — от противного, от иноверца, «агента», иностранца, либерала, оппозиционера.

Надо бы немного успокоиться — а происходит фрустрация. Руководство, возможно, попросит свою социальную базу отложить трубы и хоругви. Но вот будет ли оно правильно понято?

Молодые. Аккуратные. В очках
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10914020.shtml
04.10.2017, 08:07
О том, спасут ли российскую экономику технократы
https://img.gazeta.ru/files3/27/1091...x230-84159.jpg
Wikimedia Commons

После успеха – для власти – губернаторской электоральной кампании и цунами назначений новых губернаторов, самым часто употребляемым понятием стало богатое слово «технократ». В том смысле, что на смену морально устаревшим руководителям – и не только регионального уровня – идут какие-то волшебные технократы. Люди с прохладной искусственной поверхностью, как у айфона, функциональные, инновационные, четко исполняющие команды. В подтексте – с ними-то теперь уж точно заживем по-человечески…

Некоторые из них даже внешне, как было замечено многими, похожи. Нижегородский и Самарский врио губернатора Глеб Никитин и Дмитрий Азаров действительно оба словно вышли с ярмарки «Экспо Технократ—2018».

Аккуратные, в очках, сравнительно молодые – один 1977 года рождения, второй – 1970-го.

С богатыми послужными списками – серьезным опытом работы в региональных органах власти. Или еще один образцовый технократ — врио Ненецкого АО Александр Цыбульский, 1979 года рождения, который делал сугубо бюрократическую карьеру в Москве в федеральной номенклатуре — Минрегионе, аппарате правительства и Минэкономразвития.

Молодость (относительная, вообще говоря, не все столь юны, как глава Калининградской области Антон Алиханов, 1986 года рождения) – еще одно широко объявленное свойство технократов.

Выбившийся из общего тренда свеженазначенный губернатор Красноярского края Александр Усс наилучшим образом обозначил этот критерий, вписавшись в него специфическим образом: «Я не технократ, но в душе я молод».

Считается, что технократическая кадровая волна должна провести вектор от «стабильности» к развитию. Значит, технократия — это такая новая универсальная панацея от всех бед, очищенная и от провалов рынка, и от коррумпированности «капитализма друзей». Молодая энергия и холодный расчет спасут Россию и Путина после 2018 года, потому что все эти люди – его новая команда—2018.

Кстати, первая технократическая волна прошла вовсе не на региональном уровне, а федеральном. Например, и Антон Вайно, глава администрации президента, и Максим Орешкин, министр экономического развития — ее витринные образцы.

Впрочем, и Сергея Кириенко, кремлевского куратора политики, геронтократом не назовешь.

Но сама по себе технократичность новых назначенцев не может быть спасительным лекарством от хронической депрессии России, причем не только в экономике, но и в политике и настроениях населения, не говоря уже об отношениях с внешним миром и мягкой силе.

Технократ – это не реформатор. И не лидер. Технократичность – лишь инструмент, молодость – лишь полезное свойство, означающее способность более энергично работать.

Вопрос в том, для чего используется этот инструмент и на что тратится энергия? Для укрепления авторитаризма и охранительства тоже надо работать сутками, точно так же, как и для строительства демократических институтов. А исполнительность, присущая офицерам связи, вовсе не равна эффективности и достижению хорошего результата.

«Технократ» в таком понимании – это всего лишь правильный бюрократ. А молодой и энергичный бюрократ – «энерджайзер», исполняющий указания, и подотчетный не народу, а высшему руководителю.

В этом смысле достаточно бюрократически технократичной и технократически бюрократичной была советская система.

Сталин ротировал элиты с такой интенсивностью, что возраст новых наркомов снижался с необычайной скоростью, а их готовность идти напролом в выполнении воли начальства, наоборот, резко повышалась. От новых назначенцев требовались абсолютная лояльность, хорошее знание отраслевых проблем и, как выразился сам товарищ Сталин, назначая 33-летнего Николая Байбакова наркомом нефтяной промышленности СССР, «бычьи нервы».

В более вегетарианские времена система селекции кадров предполагала накопление менеджериально-технократического опыта: в ЦК в отраслевые отделы без опыта работы в обкомах и без нескольких этапов горизонтальной и вертикальной мобильности не брали.

Систему этот технократизм не спас. Притом, что задача нынешнего поколения технократов-2018 – именно спасти систему государственного капитализма вместе с ее лидером, отказавшись от самых вопиюще неэффективных и непривлекательных элементов «госкапитализма друзей».

Технократический премьер (раньше председателя правительства такого типа назвали бы «техническим»), технократические федеральные чиновники, технократические губернаторы, управление, как в государственной корпорации – это и есть элементы новой технократической утопии.

Проблема только в том, что это вполне традиционный тип утопии, причем как для западного типа мышления («Соблазн технократии» - заголовок книги Юргена Хабермаса), так и для российского.

Советский Госплан и советская математическая экономика – это часть технократической утопии: главное все правильно рассчитать (каждой корове по датчику – была и такая идея), правильно организовать, обеспечить четкую социальную инженерию – и все будет хорошо.

Технократия – это и давний соблазн русской интеллигенции, что блестяще показал в своей знаменитой статье «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» почти полвека назад замечательный философ и писатель Владимир Кормер. Он называл этот же соблазн еще и просветительским – вот сейчас мы научим власть думать правильно (в наших современных терминах – покажем ей программу модернизации страны), у нее широко откроются глаза, она покается в грехах и встанет на путь исправления: «Им обеим (власти и интеллигенции. – А.К.) рисуется уже в розовой дымке работающее в режиме хорошо налаженного механизма государство, в котором исключены произвол и «волюнтаризм». Интеллигенция не желает видеть только того, что Зло… не падет само по себе от введения упорядоченности в работе гигантского бюрократического аппарата. От внедрения вычислительных машин этот аппарат не станет более человечным. Наоборот, еще четче, еще хладнокровней он сможет порабощать своих подданных».

Задача технократов новой волны та же, что и полвека назад – поддерживать стабильность системы, ничего в ней самой не меняя, не трогая ее «основ» и идеологических скреп.

Чего нет в идее новой технократии – так это открытых рынков и конкурентной политики.

Такая задача едва ли синонимична развитию. И уж точно кадровая фабрика власти – не шляпа волшебника из историй о Мумми-тролле. Скорее, технократическая утопия—2018 – это аутотренинг. Или самообман.

История по вызову
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10963922.shtml
31.10.2017, 07:55
О том, можно ли примирить разную историческую память в дни столетия революции
https://img.gazeta.ru/files3/354/109...x230-88349.jpg
Нина Ватолина/Издатель «Советский художник»

Глава «Мемориала» Арсений Рогинский рассказывал (история случилась 10 лет назад), как он увидел на Тверской огромную растяжку: «1937-2007» и подумал: «Надо же, вспомнили!» А потом обнаружил, что более мелкими буквами написано: «Слава покорителям Северного полюса!» Один 1937 год был подменен другим 1937 годом.

Кстати, ровно так же поступала в 1937-м и сама советская власть, заглушая звуковую дорожку репрессий включенной на полную мощность радио-тарелкой со «Штурмовать далеко море посылала нас страна».

Впрочем, для кого-то арктические экспедиции оказывались спасением от ареста: «Шлем привет, товарищ Сталин, дома будем через год».

80-летие 1937-го проскользнуло незаметно, все ведь ждали 100-летия революции, но и она осталась не оцененной на высшем уровне: прорва научных конференций, книг и… безуспешные попытки понять, а каким образом это дело если не праздновать, то хотя бы отмечать. Как говорил один мой товарищ по работе, доставая из кармана чекушку и конфетку в качестве закуски: «Осьминог Пауль (животное предсказывало результаты футбольных матчей с участием сборной Германии. – А.К.) умер. Если уж это не повод – тогда я вообще не знаю, что такое повод».

Отмечать, собственно, нечего, потому что извлечь полезные уроки из события и вдохновить народ на подвиги, вспоминая революцию, совершенно невозможно.

Идея примирения «красных» и «белых» несколько блеклая, потому что как несть ни эллина, ни иудея, так нет сейчас настоящих «красных» и «белых», а линии разделения в обществе проходят совершенно по другим признакам и по иным историческим событиям: Ленин не вызывает таких эмоций, как Сталин.

Победа в Великой Отечественной имеет значение, а Октябрьская революция – нет.

Режим, возникший в результате событий 100-летней давности, прошелся, перефразируя поэта, железом по сердцам миллионов живущих сейчас постсоветских людей, а вот сама революция кажется уж очень далекой и непонятной.

С одной стороны, не будь революции, российское население не знало бы своего горячо любимого ныне Сталина. С другой стороны, сегодня нас учат, что любые революции – это плохо, очень плохо. Они все цветные – что красные, что оранжевые. С одной стороны, революция создала систему, развал которой был признан президентом России величайшей геополитической катастрофой, с другой — сама нынешняя Российская Федерация родилась из обломков самовластья советской системы, то есть благодаря этому распаду.

С одной стороны, в Великой Отечественной победил советский народ, возникший вследствие революции, с другой — это был невероятно жестокий и неэффективный режим, превратившийся в колосса на глиняных ногах, который ушел в историю не то чтобы без грохота, но несколько тише, чем это можно было себе представить.

Вот потому официальному начальству октябрьскую годовщину лучше не замечать, чем отмечать. Оставив веселье, горечь и ностальгию профессиональным коммунистам.

Впрочем, историю можно замалчивать, интерпретировать, предлагать официальные версии взамен научных.

В официозном дискурсе действует история по вызову – как захотим написать в учебнике, так и будет. А если какой-нибудь эпизод окажется чрезвычайно неприятным – мы про него просто забудем, а тех, кто будет настойчиво вспоминать – объявим фальсификаторами.

Это как в одном старом анекдоте. Приходит к пожилому уже маршалу Буденному журналист: «Опишите какой-нибудь героический эпизод из Гражданской войны». – «Сейчас расскажу: едем мы как-то по полю на конях, сбруи сверкают, кони отмытые, и вдруг видим – лесок, а из леска еврей выходит, и жена его, и детишки. Ну, мы, конечно, шашки наголо… Кстати, сам-то какой нации будешь? Еврейской? Ну, тогда другая история».

Но и вранье можно обойти, если захотеть. Упомянутый в начале этой колонки Арсений Рогинский в 1970-е работал учителем истории: «Когда-то я приходил в школу, где мне запрещали говорить так, как я хотел, о Гражданской войне, а я вместо разговора о Гражданской войне вынимал Бабеля и читал рассказы «Соль» или «Письмо»».

Вот ведь как: историческую правду гонишь в дверь, а она влезает в окно.

Чтобы узнать правду о первых месяцах 1941 года, прорываясь сквозь шум сегодняшних триумфальных праздничных речевок, необязательно рыться в архивах: можно и дневники Константина Симонова почитать. А уж о преступлениях сталинизма, если не полениться, можно узнать ошеломляюще много. Но большинство предпочитает не знать и акцептировать официальные версии, упакованные в официальные ритуалы.

Ведь помимо упрощения истории, сведения ее к победами полководцев и государственных деятелей, есть более страшная сила – воспитание незнания и пестование равнодушия к неплакатному представлению об исторических событиях. Это могут быть, например, и пробелы в учебниках, особенно школьных, и пещерного уровня пропаганда, и лживое кино.

В 1960-е советская власть, подзаряжая свою легитимность, романтизировала революцию, в том числе с помощью очень талантливого кино, противопоставляя ее первоначальный непорочный облик последующим искажениям. Тогда легитимность советской власти подпитывалась очищенной от Сталина революцией, а затем, с начала эпохи Брежнева – Победой в Великой Отечественной. Как можно было идти против власти, которая сделала революцию и победила в войне?

В той же логике действует власть и сегодня, только революция уже не может быть одной из основ легитимности, зато Победа легитимирует политический режим, решившийся объявить себя ее наследником по прямой, хотя этой общей Победе могут наследовать еще как минимум 14 государств. А получается так: кто критикует сегодняшнюю власть, тот критикует Победу. При всей своей изворотливой абсурдности это упрощение превосходно работает. Как и другое упрощение: кто ищет в нашей истории темные страницы, толкует об ошибках и преступлениях, копается в неприглядных деталях – не любит свою родину и мешает нам всем упиваться своим патриотизмом.

А вместо романтизации революции, которая служила одной из скреп развитого социализма, у нас теперь романтизация сталинской эпохи, пахнущей не бараком в Устьвымлаге, а шипром и сапогами, жестокими, но крайне необходимыми решениями.

Результат налицо: а августе 2007 года сталинские репрессии считали «политически оправданными» 9% россиян, в октябре 2012-го – 22%, а после присоединения Крыма цифры еще подросли и закрепились на определенном плато: март 2016-го – 26%, апрель 2017-го – 25%. Среди разделяющих позицию «репрессиям нет оправдания» – динамика обратная: 72%, 51%, 45%. В апреле 2017-го — 39%.

А 13% на 17-м году XXI века вообще ничего не знают о репрессиях.

Как совместить объявление «Мемориала» иностранным агентом, омерзительные акции против людей, хранящих память о репрессиях, «народный» сталинизм и, например, открытие в Москве «Стены скорби», освященное присутствием президента и его словами ровно о том, что репрессии «невозможно ничем оправдать, никакими высшими так называемыми благами народа» — то есть президент пошел против мнения минимум четверти россиян?

Как? Очень просто. «Мемориал» нарушает монополию власти на оценку репрессий.

Как конкуренция в бизнесе нарушает государственный монополизм в экономике, как неимитационная оппозиция – монополию на политику, как сектор неподконтрольных гражданских организаций – монополию на контроль над гражданским обществом.

Скорбеть можно согласно указаниям государства. Другими способами – лучше не надо. Тот же Соловецкий камень не трогают, хотя и едва ли приветствуют этот редкий образец неофициальной памяти, расположенный прямо на Лубянке. Да, «Стена скорби» оказалась редким образцом сотрудничества государства и неимитационного гражданского общества. Но чуть ли не единственным.

Война двух типов памяти – официозной и частной, битва памятников, с помощью которой власть метит территорию – то князем Владимиром, то Иваном Грозным, конфликт мемориализаций – кто-то чествует вертухая, а кто-то – его жертву, увы, будут продолжены.

Потому и сказать власти в дни 100-летия революции, в сущности, нечего.

Год Большого Пиара
 

ИЗВЕСТИЯ 26 января 2004 года
КОЛОНКА ОБОЗРЕВАТЕЛЯ

Ровно 70 лет назад, 26 января 1934 года, речью товарища Молотова открылся ХVII сьезд ВКП (б), известный как знаменитый «сьезд победителей». Партийный конгресс открывал год Большого Пиара, который подготовил эпоху Большого Террора.
Сталин был выдающимся политтехнологом и пиарщиком. Циничным, терпеливым, дальновидным. Возможно, эта профессия была единственной, которой он владел в совершенстве. Сначала было «закрытие»
НЭПа. Высылка Троцкого в Алма-Ату. Первая пятилетка, выполненная за четыре года. Спустя некоторое время-расстановка своих кадров взамен ненадежных. Мощная пиаровская артподготовка через органы печати-словесное оформление эпохи. И элегическая кода-сьезд победителей, окончательная монументизация и обронзовение режима. Начинавшийся «бурными и продолжительными аплодисментами, переходящийся в овацию с возгласами «Ура!»,
«Да здравствует наш Сталин!», 1934 год закончился пиаровским убийством Кирова, давшим старт громким пропагандистки процессам над представителями всевозможных уклонов. Потом был тот самый Большой Террор, чье начало умело приглушалось переключением внимания страны на гражданскую войну в Испании и радости ускоренной экономической модернизации.
Практически ни одного прокола. Стройная, логичная схема, ритмически распределенная по годам. Это вам не депутатам проплачивать и черные заметки размещать…..
Стенографический отчет ХVII партсьезда, давшего свое имя множеству советских профсоюзных здравниц, занимает более 700 страниц. Каждый из докладов высших начальников-нечто невероятно длинное и нудное. Но делегаты сидят и слушают, время от времени подают реплики «Правильно!», смеются, восхищаются, клеймят позором ( «Смех, голос: «Как же ты мог стрелять в классового врага, если ты стреляя в нас, в партию?»), цитируют Ленина и Ссталина, журят «Каганович: «Ты что по всем докладам преешь, что ли?». Употребляется и волшебное слово «консолидация», в котором нет ничего плохого, кроме исторических аллюзий, которые гонишь в дверь, а они в окно…
Важнейший элемент сьездовского пиара-покаянные речи одумавшихся отстуников и уклонистов: к тому времени все «антипартийные группировки» были разбиты. «Доказывать нечего, - снисходительно заметил Сталин в отчетном докладе,-да, пожалуй, и бить некого». Каявшихся следовало презирать, а не физически уничтожать-но это только до поры.
Выступает Преображенкий: «Я помню, как на этой трибуне я распинался в 1928 году в защиту демократии в тот момент, когда самой главной…. Задачей партии было сплочение единства…Вот что означает ослепление, которое бывает в политической борьбе». Наукообразно выступает Бухарин, сбиваясь на покаянный лепет: «Ясно, далее, что товарищ Сталин был целиком прав, когда разгромил….целый ряд теоритических предпосылок правого уклона, формулированных прежде всего мною». Зиновьев: «Никто не может сказать, что у меня была какая-нибудь одна конкретная политическая ошибка. Это было бы еще с полбеды. У меня была цепь ошибок». Каменев: «Я считаю того Каменева, который с 1925 по 1933 год боролся с партией и с ее руководством, политическим трупом». Радек изощренно издевается над самим собой: «Я был партией послан, немножко недобровольно (смех), на переучебу ленинизму в не столь отдаленные города…То, что не вошло в разум через голову, должно было войти с другой стороны. (Взрыв хохота.)» Томский пытается каяться не слишком прямолинейно: «Мы оказались с начала и до конца неправыми…Наш голос, хотя мы и не выходили за стены партийной легальности…(Голоса: «О-го-го!» Шум в зале.) нашел фактически и не мог не найти….
(Движение в зале.)»
Правые уклонисты равномерно распределены по всему временному и тематическому пространству сьезда, их выступления всплывают то тут, то там, нередко даже заканчиваются аплодисментами, а вот поименную оценку им всем дает один человек-Киров. Романтизированный любимец партии, согласно сценарию, завершает прения по отчетному докладу Сталина и посвящает главным уклонистам самую отвратительную часть своего выступления («О тех, кто просидел в обозе»): «Вот возьмите Бухарина, например. По-моему, пел как будто бы по нотам, а голос не тот (Смех. Аплодисменты.)»
События 70-летней давности показывают: любая новая эпоха начинается со статистики. Последующие стлистические разногласия с советской властью заключались в недовольства ее словесным строем. Нынешнюю «Единую Россию» выдает узнаваемая стилистика-перебор пафосной сплоченности, консолидации и стабилизации. Гордость победителей. Коммунизм проиграл, а стиль 70-летней давности остался. Потому и тошнит.
Мнение обозревателя может не совпадать с точкой зрения редакции

Мумия и тролли
 

http://carnegie.ru/2017/11/08/ru-pub-74686
http://carnegieendowment.org/images/...-871266200.jpg
Источник: Getty

Cтатья / интервью
08 ноября 2017
Ведомости

Краткое резюме:
Ленин превратился в сравнительно нейтральную фигуру русской истории. Как и революция, отношение к которой несколько двойственное ввиду ее дистанцированности от сегодняшнего дня, Ленин не объединяет и не раскалывает.
Затрагиваемая проблематика

Российская внутренняя политика и политические институты

Российская идеология

В связи со столетним юбилеем революции до такой степени не о чем поговорить и нечем ее отмечать, что вся «историческая» дискуссия свелась к спору о том, надо ли захоронить тело Ленина. Единым фронтом «за» выступили, например, Ксения Собчак, Екатерина Гордон, Наталья Поклонская, Рамзан Кадыров. Это совершенно безболезненная тема, удобная для привлечения к себе внимания, имитации праведного гнева и троллинга политика, который отчасти для того и существует на квазиполитическом поле сегодняшних квазидискуссий, – Геннадия Зюганова. Никому ничего за эту дискуссию не будет, никто никакую мумию ниоткуда тоже выносить не станет – Владимиру Путину совершенно не нужна даже минимальная и локальная социальная напряженность по пустому поводу, а мавзолей как был памятником постсоветскому ментальному постмодернизму, так и останется. Прикольный арт-объект, но под строгой государственной охраной – это очень в духе «госкапитализма друзей», находящегося в постоянном поиске идентичности и скреп в виде серпа, молота и хоругви. А Ленин – он уже пережил и каток на Красной площади, и концерт сэра Пола, и фестиваль «Спасская башня» – ему уже ничего не страшно.

Автор руководитель программы «Российская внутренняя политика
и политические институты»

Ленин превратился в сравнительно нейтральную фигуру русской истории. Как и революция, отношение к которой несколько двойственное ввиду ее дистанцированности от сегодняшнего дня, Ленин не объединяет и не раскалывает. Разделительные линии как проходили в обществе по Сталину и сталинизму, так и проходят. Две волны десталинизации – хрущевской и горбачевской – проходили с интенсивным использованием фигуры вождя революции и максимально простой дихотомии: Ленин – хороший, Сталин – плохой, Ленин основал, Сталин исказил. Чтобы снова начать жить хорошо, надо вернуться к истокам, т. е. к Ленину. Сейчас мумию даже и в этом качестве использовать невозможно.

Зюганов прав в том, что беседы о Ленине-2017 действительно «болтовня». Но болтовня несколько в ином смысле. Никто не собирается, по Кадырову, скорбеть по жертвам системы, которую Ленин основал, не говоря уже о том, что нынешний российский политический гибрид охотно наследует мифологии «эффективности» сталинского режима, прямого и неизбежного порождения октябрьского переворота. Да и идея перезахоронения вовсе не охватила широкие массы. Например, число сторонников захоронения тела на Волковом кладбище в Санкт-Петербурге за 20 лет снизилось на 11 пунктов – с 37% в 1997 г. до 26% в 2017 г. (данные «Левада-центра»). Зато увеличилось за тот же период число сторонников захоронения Ленина у Кремлевской стены – с 13 до 32%. Поближе к праху Сталина, саркофаг с гробом которого в 1961 г. убрали подальше от Ильича за, как говорилось в постановлении XXII съезда КПСС, «серьезные нарушения ленинских заветов».

Гораздо более существенная символико-историческая проблема – это в целом некрополь у Кремлевской стены: управление страной по сути осуществляется с кладбища и испытывает, как говорилось в одном из анекдотов 1920 гг., «пара-Ильич». Уж если избавляться от неуспокоенных духов отечественной истории, похороненных в чрезмерной близости к своим рабочим местам, так сразу ото всех – от Свердлова до Черненко.

Оригнал статьи был опубликован в газете Ведомости

История по вызову
 

http://carnegie.ru/2017/10/31/ru-pub-74585
http://carnegieendowment.org/images/...mages/1937.jpg
Акция памяти жертв политических репрессий Возвращение имен в Москве. Фото: DPA/ТАСС

Cтатья / интервью
31 октября 2017
Газета.ru

Краткое резюме:
Помимо упрощения истории, сведения ее к победами полководцев и государственных деятелей, есть более страшная сила – воспитание незнания и пестование равнодушия к неплакатному представлению об исторических событиях.

Затрагиваемая проблематика

Российская внутренняя политика и политические институты

Российская идеология

Глава «Мемориала» Арсений Рогинский рассказывал (история случилась 10 лет назад), как он увидел на Тверской огромную растяжку: «1937-2007» и подумал: «Надо же, вспомнили!» А потом обнаружил, что более мелкими буквами написано: «Слава покорителям Северного полюса!» Один 1937 год был подменен другим 1937 годом.

Автор руководитель программы «Российская внутренняя политика
и политические институты»

Кстати, ровно так же поступала в 1937-м и сама советская власть, заглушая звуковую дорожку репрессий включенной на полную мощность радио-тарелкой со «Штурмовать далеко море посылала нас страна».

Впрочем, для кого-то арктические экспедиции оказывались спасением от ареста: «Шлем привет, товарищ Сталин, дома будем через год».

80-летие 1937-го проскользнуло незаметно, все ведь ждали 100-летия революции, но и она осталась не оцененной на высшем уровне: прорва научных конференций, книг и… безуспешные попытки понять, а каким образом это дело если не праздновать, то хотя бы отмечать. Как говорил один мой товарищ по работе, доставая из кармана чекушку и конфетку в качестве закуски: «Осьминог Пауль (животное предсказывало результаты футбольных матчей с участием сборной Германии. – А.К.) умер. Если уж это не повод – тогда я вообще не знаю, что такое повод».

Отмечать, собственно, нечего, потому что извлечь полезные уроки из события и вдохновить народ на подвиги, вспоминая революцию, совершенно невозможно.

Идея примирения «красных» и «белых» несколько блеклая, потому что как несть ни эллина, ни иудея, так нет сейчас настоящих «красных» и «белых», а линии разделения в обществе проходят совершенно по другим признакам и по иным историческим событиям: Ленин не вызывает таких эмоций, как Сталин. Победа в Великой Отечественной имеет значение, а Октябрьская революция – нет.

Режим, возникший в результате событий 100-летней давности, прошелся, перефразируя поэта, железом по сердцам миллионов живущих сейчас постсоветских людей, а вот сама революция кажется уж очень далекой и непонятной.

С одной стороны, не будь революции, российское население не знало бы своего горячо любимого ныне Сталина. С другой стороны, сегодня нас учат, что любые революции – это плохо, очень плохо. Они все цветные – что красные, что оранжевые. С одной стороны, революция создала систему, развал которой был признан президентом России величайшей геополитической катастрофой, с другой — сама нынешняя Российская Федерация родилась из обломков самовластья советской системы, то есть благодаря этому распаду.

С одной стороны, в Великой Отечественной победил советский народ, возникший вследствие революции, с другой — это был невероятно жестокий и неэффективный режим, превратившийся в колосса на глиняных ногах, который ушел в историю не то чтобы без грохота, но несколько тише, чем это можно было себе представить.

Вот потому официальному начальству октябрьскую годовщину лучше не замечать, чем отмечать. Оставив веселье, горечь и ностальгию профессиональным коммунистам.

Впрочем, историю можно замалчивать, интерпретировать, предлагать официальные версии взамен научных.

В официозном дискурсе действует история по вызову – как захотим написать в учебнике, так и будет. А если какой-нибудь эпизод окажется чрезвычайно неприятным – мы про него просто забудем, а тех, кто будет настойчиво вспоминать – объявим фальсификаторами.

Это как в одном старом анекдоте. Приходит к пожилому уже маршалу Буденному журналист: «Опишите какой-нибудь героический эпизод из Гражданской войны». – «Сейчас расскажу: едем мы как-то по полю на конях, сбруи сверкают, кони отмытые, и вдруг видим – лесок, а из леска еврей выходит, и жена его, и детишки. Ну, мы, конечно, шашки наголо… Кстати, сам-то какой нации будешь? Еврейской? Ну, тогда другая история».

Но и вранье можно обойти, если захотеть. Упомянутый в начале этой колонки Арсений Рогинский в 1970-е работал учителем истории: «Когда-то я приходил в школу, где мне запрещали говорить так, как я хотел, о Гражданской войне, а я вместо разговора о Гражданской войне вынимал Бабеля и читал рассказы «Соль» или «Письмо»». Вот ведь как: историческую правду гонишь в дверь, а она влезает в окно.

Чтобы узнать правду о первых месяцах 1941 года, прорываясь сквозь шум сегодняшних триумфальных праздничных речевок, необязательно рыться в архивах: можно и дневники Константина Симонова почитать. А уж о преступлениях сталинизма, если не полениться, можно узнать ошеломляюще много. Но большинство предпочитает не знать и акцептировать официальные версии, упакованные в официальные ритуалы.

Ведь помимо упрощения истории, сведения ее к победами полководцев и государственных деятелей, есть более страшная сила – воспитание незнания и пестование равнодушия к неплакатному представлению об исторических событиях. Это могут быть, например, и пробелы в учебниках, особенно школьных, и пещерного уровня пропаганда, и лживое кино.

В 1960-е советская власть, подзаряжая свою легитимность, романтизировала революцию, в том числе с помощью очень талантливого кино, противопоставляя ее первоначальный непорочный облик последующим искажениям. Тогда легитимность советской власти подпитывалась очищенной от Сталина революцией, а затем, с начала эпохи Брежнева – Победой в Великой Отечественной. Как можно было идти против власти, которая сделала революцию и победила в войне?

В той же логике действует власть и сегодня, только революция уже не может быть одной из основ легитимности, зато Победа легитимирует политический режим, решившийся объявить себя ее наследником по прямой, хотя этой общей Победе могут наследовать еще как минимум 14 государств. А получается так: кто критикует сегодняшнюю власть, тот критикует Победу. При всей своей изворотливой абсурдности это упрощение превосходно работает. Как и другое упрощение: кто ищет в нашей истории темные страницы, толкует об ошибках и преступлениях, копается в неприглядных деталях – не любит свою родину и мешает нам всем упиваться своим патриотизмом.

А вместо романтизации революции, которая служила одной из скреп развитого социализма, у нас теперь романтизация сталинской эпохи, пахнущей не бараком в Устьвымлаге, а шипром и сапогами, жестокими, но крайне необходимыми решениями.

Результат налицо: а августе 2007 года сталинские репрессии считали «политически оправданными» 9% россиян, в октябре 2012-го – 22%, а после присоединения Крыма цифры еще подросли и закрепились на определенном плато: март 2016-го – 26%, апрель 2017-го – 25%. Среди разделяющих позицию «репрессиям нет оправдания» – динамика обратная: 72%, 51%, 45%. В апреле 2017-го — 39%. А 13% на 17-м году XXI века вообще ничего не знают о репрессиях.

Как совместить объявление «Мемориала» иностранным агентом, омерзительные акции против людей, хранящих память о репрессиях, «народный» сталинизм и, например, открытие в Москве «Стены скорби», освященное присутствием президента и его словами ровно о том, что репрессии «невозможно ничем оправдать, никакими высшими так называемыми благами народа» — то есть президент пошел против мнения минимум четверти россиян?

Как? Очень просто. «Мемориал» нарушает монополию власти на оценку репрессий.

Как конкуренция в бизнесе нарушает государственный монополизм в экономике, как неимитационная оппозиция – монополию на политику, как сектор неподконтрольных гражданских организаций – монополию на контроль над гражданским обществом.

Скорбеть можно согласно указаниям государства. Другими способами – лучше не надо. Тот же Соловецкий камень не трогают, хотя и едва ли приветствуют этот редкий образец неофициальной памяти, расположенный прямо на Лубянке. Да, «Стена скорби» оказалась редким образцом сотрудничества государства и неимитационного гражданского общества. Но чуть ли не единственным.

Война двух типов памяти – официозной и частной, битва памятников, с помощью которой власть метит территорию – то князем Владимиром, то Иваном Грозным, конфликт мемориализаций – кто-то чествует вертухая, а кто-то – его жертву, увы, будут продолжены. Потому и сказать власти в дни 100-летия революции, в сущности, нечего.

Оригинал статьи был опубликован в Газете.ru

Остров проклятых
 

https://www.gazeta.ru/comments/colum...11011118.shtml
28.11.2017, 09:19
О том, почему 1990-е вынуждены защищаться
https://img.gazeta.ru/files3/484/110...x230-55577.jpg
Мойка окон президентского центра имени Бориса Ельцина в Екатеринбурге
Донат Сорокин/ТАСС

Историческая политика давно стала средством ведения гибридной войны. Но в последние месяцы ситуация на всех фронтах обострилась. Власть обозначает свои приоритеты — «метит» территорию памятниками Ивану III и Александру III.

В ответ на высылку из Польши российского историка Дмитрия Карнаухова ФСБ под угрозой депортации просит удалиться из России польского историка Хенрика Голембоцкого. Притом, что он, вообще говоря, совсем «ничего не сделал, только вошел» с лекцией в очень узких кругах в Санкт-Петербурге о «польской операции» НКВД в конце 1930-х годов.

Недопуск родственников Валленберга к архивным материалам тоже стал заметным событием нынешней осени. Что уж говорить о скандале с мальчиком из Уренгоя в Бундестаге…

На этом фоне очередное обвинение Никитой Михалковым Президентского центра Бориса Ельцина (Ельцин-центра) в связях с американцами и в том, что об этой музейной структуре ни один космонавт или руководитель крупного производства доброго слова не сказал, можно считать рутиной.

Хотя риски для любых организаций, работающих с исторической памятью о первых годах существования государства под названием Российская Федерация, остаются.

И эти риски очень серьезные, потому что большинство официальных лиц этой самой Российской Федерации — публичных и непубличных — выстраивают политику на отрицании самих исторических основ существования собственной страны.

Пожалуй, это первый и единственный случай в мировой истории, когда легитимация власти конструируется «от противного», где «противный» — сам факт возникновения независимого государства Россия в результате распада коммунистической империи. Фактически это война с собственной историей.

Ельцин-центр в минувшие выходные отметил свое двухлетие фестивалем «Остров 1990-х». И это очень точное название, поскольку все, что относится к эпохе построения институциональных основ государства и рыночной экономики, загнано на острова не слишком большого архипелага. Как, впрочем, и островная система всяких прорывных проектов вроде Сколково.

Ситуация с 1990-ми двойственная, если не тройственная.

Ну, для начала надо сказать, что президентский центр стал просто достопримечательностью Екатеринбурга — это место для проведения досуга в более чем полуторамиллионном городе. Что не может не раздражать принципиальных противников Ельцина, 1990-х и либерализма ельцинско-гайдаровского извода.

Кроме того, сам по себе музей в Ельцин-центре никому ничего не доказывает, кроме одного: период транзита --это всегда сложно, на грани чуда и алхимии — попробуйте из засохшей яичницы сделать яйцо.

А ответственность политика, взвалившего на себя бремя перехода, сложна вдвойне, он обречен на спекуляции на своем имени на годы вперед.

Что и произошло — власть, вышедшая из 1990-х (более того, из широкой ельцинской «шинели») убедила нацию в том, что первые годы нового государства были «лихими». Хотя, когда начинаешь разбираться в деталях, степень «лихости» и сама семантика этого понятия как-то тускнеют. Но сейчас копающихся в деталях травят, высылают из страны, лишают научных степеней, поэтому разговор может идти только о комиксовых и сказочных версиях навеки триумфальной истории.

Пикантность ситуации в том, что своим политическим существованием нынешняя элита России обязаны именно Борису Ельцину. Восстановительным ростом нулевых годов они обязаны ему же, а главное — Егору Гайдару (цены на нефть – это вообще отдельный разговор). Именно поэтому два года назад открывали Ельцин-центр Владимир Путин и Дмитрий Медведев, а в Екатеринбург прилетел гигантский десант элиты 1990-х, состоящий из, казалось бы, решительно несоединимых друг с другом людей. Но то был уникальный пример «водяного перемирия».

Несколько смягчает эту наэлектризованную ситуацию образ первой леди 1990-х — Наины Ельциной.

В минувшую субботу она открывала в Ельцин-центре не что-нибудь, а музыкальный клуб, который по понятным причинам является молодежным. Если бы в России была должность английской королевы – то главным претендентом на нее могла быть она, Наина Иосифовна. Такт, ум, обаяние, внешность, стиль, вкус, умение говорить на человеческом языке с чужой аудиторией, которая немедленно становится своей, любовь и уважение к покойному мужу — и все это в 85 лет. Сама эта фигура обеспечивает защиту памяти 1990-х. Не говоря уже о том, что в присутствии этой леди непристойно использовать язык ненависти по отношению к собственной истории.

Но она одна не может держать эту оборону, если сама нация, наконец, не примирится сама с собой, а она пока находится на пике войны с собственной памятью и со всем остальным миром. Чего в 1990-е не было и близко.

Возможно, многим в музее и центре Ельцина и не достает «второго мнения». Однако, чтобы с ним в общих чертах ознакомиться, достаточно включить телевизор.

Если базовые исторические линии разделения нации проходят по временам сталинизма и 1990-м годам (конец 1980-х тоже сюда можно смело включать), то музеи и соответствующие структуры, хранящие научную и, не побоюсь этого слова, либеральную память об этих двух периодах истории страны вынуждены держать оборону и доказывать свою правоту в недружественной среде.

По-разному можно относиться к первым годам существования Российской Федерации и к фигуре Бориса Ельцина. Нельзя только сказать о тогдашней власти — «они». Это, уж простите, были «мы». Нами — неравнодушными — избранная власть. Состоящая из нас, таких всех угловатых и противоречивых, одной ногой стоявших в коммунизме, другой — в капитализме.

Из магазина Ельцин-центра исчезла — возможно, спрос превышает предложение — майка с цитатой из Виктора Черномырдина «Никогда такого не было — и вот опять».

Собственно, эта глубоко народная мысль — насколько народным был Степаныч — очень многое объясняет в сегодняшнем нашем состоянии. Но все-таки объясняет не все. И чтобы пытаться понять самих себя, стоит посетить музей Ельцина или просто хотя бы на минуту задуматься над тем, почему 1990-е для многих российских граждан были не «лихими», а лучшими годами жизни. Мой персональный ответ как гражданина России очень простой: это было время свободы.

Интрига-2024. Восстанет ли Путин против путинской системы
 

http://carnegie.ru/commentary/75010
14.12.2017

Путиноведение

Едва ли Путин после переизбрания начнет реальную модернизацию страны. Он бы предпочел инерционный сценарий, что будет означать фактический ремейк срока 2012–2018. Правда, в несколько ухудшенном варианте, потому что зона прямого контроля Путиным событий, идей и действий будет постепенно сужаться. Система перейдет в режим автопилота, что не следует путать с демократизацией

Галера российской политической системы, попавшая в полный штиль, раскачивается гребцами. Благодаря этому создается впечатление, что она скользит по волнам. Капитан галеры не может бросить ее: спасательная шлюпка не готова к плаванию. Изменить тактико-технические характеристики плавсредства, да еще по ходу «движения», тоже непросто, к тому же страшновато. Однако что-то делать надо – хотя бы пополнить запасы пресной воды и солонины, иначе экипаж, хотя он и зависит от капитана и не очень-то хочет его замены, может и возроптать.

Означает ли это, что рано или поздно первое лицо решится на «восстание» против системы, созданной им самим, – хотя бы из чувства самосохранения? Ответ: нет.

Низкие ожидания и технократическая утопия

Путин стал константой российской политики, неснимаемой фотографией на белой стене. Отсюда и крайне низкие ожидания от его избрания президентом. Он никуда не девается, но в то же время от него и не ждут каких-то сверхъестественных инициатив и заметных успехов. Переход из третьего срока в четвертый не меняет ничего в положении среднестатистических россиян, во всяком случае сразу после избрания. Никакой манны небесной и исполнения желаний – но и никаких альтернатив, в том числе альтернативных лидеров.

Лучшее, что может предложить Путин, – сохранение статус-кво, при котором положение хотя бы не ухудшается. Собственно, это и может быть своего рода программой: мы крутим педали велосипеда еще быстрее, чтобы стоять на месте. Для этого-то и нужны некоторые изменения в элитах – и федеральных, и региональных.

Путин формирует свою команду-2018 исходя из лояльности претендента и того, что теперь называется технократичностью. Это новая разновидность технократической утопии: своего рода «офицеры связи», бюрократические исполнители, которые, как правило, моложе представителей былого «капитализма друзей», должны своей рациональностью удерживать режим от распада, коррупционного гниения и неэффективности.

Задача новой технократии, а на самом деле бюрократии – поддерживать стабильность системы, ничего в ней не меняя. Именно эта задача стояла перед советской бюрократией в последние годы существования СССР. Но империя обрушилась, и не потому, что усилия бюрократии были недостаточно эффективными, а потому, что недостаточно эффективной была сама система.

Режим Путина находится именно в этой ловушке. От превращения капитализма друзей в госкапитализм технократов-бюрократов суть системы не меняется, а сама система не становится более жизнеспособной. Напротив, кадровая лихорадка, губернаторопад, решения вроде назначения главы фракции «Единая Россия» Владимира Васильева на пост главы Дагестана (модель генерал-губернаторства) говорят о кризисе системы, судорожном поиске выхода из перманентного управленческого тупика с помощью экстравагантного жонглирования кадрами.

Тестирование новых региональных руководителей с помощью губернаторских выборов либо самообман, либо обман. Считается, что выборы подтверждают правильность назначений, но победа новых выдвиженцев на выборах объясняется просто. Поскольку Путин, назначивший их исполняющими обязанности губернаторов, является безальтернативной фигурой, они и сами автоматически воспринимаются как безальтернативные. Голосуя за них, жители региона, с одной стороны, голосуют за Путина, а с другой – за поддержку, прежде всего финансовую, Москвы.

Вся современная российская политика состоит из череды месседжей двойного назначения – одновременно населению и элитам. Например, месседж новых назначений звучит так: мы делаем ставку вот на таких людей, старайтесь быть похожими на них (это послание элитам). Теперь вами будут править такие вот холодно-молодые управленцы без страха и упрека, значит, вас ждут хорошие перспективы (это послание населению).

Характер отставок тоже важнейший месседж, в том числе воспитательного характера. «Неправильное» поведение может привести к отставке, аресту и возбуждению уголовного дела, прежде всего по коррупционным статьям (послание элитам). Те же действия означают решимость властей в борьбе с коррупцией (послание населению).

Что уж говорить о символическом значении таких совсем не зашифрованных сигналов, как демонстрация городу и миру торса президента. Здесь содержание месседжа едино для всех слоев населения: я никуда не ухожу, я в хорошей форме и буду править вами еще долго.

Впрочем, визуальные месседжи от Путина могут иногда вводить в заблуждение. Рыбалка в компании с Сергеем Шойгу вовсе не означает, что министр обороны является кандидатом в преемники. Общение с Сергеем Собяниным в День города не обязательно сигнализирует о том, что московский мэр вскоре будет назначен премьер-министром (к тому же нерационально делать это перед выборами мэра осенью 2018 года).

А вот, например, появление Путина вместе с Медведевым на каких-либо мероприятиях, в основном на отдыхе – важная составляющая знаковой системы. Как правило, такие события происходят, когда президенту нужно послать месседж следующего содержания: Медведев все еще со мной, я его поддерживаю, не надо торопиться с выводами о том, как, когда и на каких условиях премьер будет отправлен в отставку.

Игра в месседжи – один из способов политического выживания Путина. Он создает ложные ожидания, запутывает следы, от него ждут неожиданных решений и получают их. Губернаторопад-2017 стал красивым элементом официально не объявленной в тот момент предвыборной кампании 2018 года. Притом что исполнение Путиным президентских обязанностей и есть перманентная предвыборная кампания, которая не прекращалась ни на минуту все последние 18 лет.

Выборы-2018 станут актом своего рода обрядовой религиозности для законопослушного гражданина. Таких в среднем по стране не наберется 70%, но больше 50% – вполне реалистичный результат. В конце концов, для признания легитимности Путина в рамках переподтверждения полномочий будет годиться любая цифра.

Однако безальтернативность первого лица не снимает с повестки дня вопрос: обладает ли президент всей полнотой власти, которая еще недавно казалась абсолютной?

Власть как политический блокчейн

В первом послании царя Ивана Грозного князю Андрею Курбскому содержится чрезвычайно точное определение принципиального отличия русской власти от способа управления у «безбожных народов»: «Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют. Русские же самодержцы изначально сами владеют своими государствами, а не их бояре и вельможи».

В духе XVI века, собственно, и развивался наш гибридный авторитаризм. «Бояре и вельможи» постепенно составили синклит «друзей Путина», заложивший основы капитализма друзей. Контроль за отдельными фрагментами государственного управления, государственной и квазичастной собственности был распределен между ними.

По сути дела, сегодняшняя российская власть – распределенная, это такой политический блокчейн. Демократические институты, в том числе институт гражданского контроля за властью, не работают, Путин не может в режиме ручного управления контролировать всё и вся. Соответственно, ячейки этого блокчейна власти начинают иной раз жить своей жизнью, будь то элитные группировки, кланы силовиков, конкурирующих одновременно друг с другом и либералами-лоялистами, или региональные элиты. При этом система все-таки удерживается в централизованном состоянии и стремится еще больше централизовать управленческие процессы с помощью, например, назначения «офицеров связи» на губернаторские посты.

Несмотря на эту «блокчейнизацию», а может, и благодаря ей Путин способен сохранять баланс между группировками внутри политического класса. В принципиальных вопросах эти группы и госструктуры, включая следственные органы, все-таки действуют с оглядкой на возможное мнение первого лица или его прямо выраженную позицию и (или) команду. Выход на совсем уж самостоятельную траекторию опасен, о чем время от времени напоминают воспитательные аресты и увольнение высокопоставленных лиц.

Иногда о возможном мнении Путина остается только догадываться. Поэтому, например, до тех пор, пока центральная власть не приняла в октябре 2017 года решение арестовать Алексея Навального на 20 суток, власти городов, где он проводил митинги, действовали по-разному, пытаясь угадать, одобрит или не одобрит их решение Москва. Арест стал внятным итоговым месседжем. Впрочем, если бы не опасение, что Навальный может испортить день 65-летия Путина (7 октября) митинговой активностью в разных городах России и особенно в Санкт-Петербурге, возможно, и не было бы предпринято столь жестких превентивных мер, включая акции запугивания на примере организации «Открытая Россия».

Монополия на оппозицию

Монопольная природа российской власти распространяется и на оппозиционный сектор. В результате легально функционирует имитационная оппозиция парламентских партий (если не считать легальную деятельность не входящей в федеральный парламент партии «Яблоко»), которые лишь дискредитируют партийную систему России и парламентаризм. В рейтинге институционального доверия партии занимают последнее место (первые четыре – президент, армия, ФСБ, церковь).

Партийную систему – если не перед выборами в Государственную думу в 2021 году, то после них – ждет неизбежный ребрендинг и перезапуск. КПРФ и ЛДПР, которые, по сути, являются не идеологическими, а лидерскими партиями, в прежнем виде уже не могут сохраняться: их многолетние руководители стареют, не подготовив себе сопоставимых по лидерским качествам преемников.

Неясны и перспективы «Единой России», которая представляет собой не партию в аутентичном смысле слова, а один из приводных ремней Путина, инструмент мобилизации его сторонников. Однако в ситуации, когда не столько сама партия нужна президенту, сколько президент ей, возникает вопрос, насколько эффективна такая модель.

Если оппозиция Его Величества переживает кризис, то реальной, неимитационной оппозиции еще предстоит превратиться из хаотического набора фрагментов пазла во что-то более или менее внятное и наблюдаемое без специальной увеличивающей оптики. Разумеется, наиболее интересный и перспективный феномен – Алексей Навальный.

С некоторых пор, а именно после успешного выступления Навального на выборах мэра Москвы осенью 2013 года власти относятся к лидеру оппозиции всерьез: держат в заложниках, в исправительно-трудовом лагере его брата и время от времени выключают главу Фонда борьбы с коррупцией из игры – арестовывают.

Однако совсем закрыть Навального – завести на него еще одно уголовное дело и посадить – Кремль, судя по всему, пока не готов. И не потому, что Навальный зачем-то необходим политическим манипуляторам. К выборам его все равно не допустят, да и столь звонкий оппозиционер не нужен Путину даже для имитации конкуренции и подъема показателей явки избирателей. Кремль не хочет, чтобы Навальный обрел имидж преследуемого, жертвы режима и тем самым еще больше нарастил свою популярность и узнаваемость в масштабах целой страны. Лучшая стратегия – не упоминать и любыми способами мешать, в том числе с помощью ареста.

Собственно, затевая свое осеннее турне по городам страны, Навальный работал прежде всего на свою узнаваемость в регионах. Этот политик играет вдолгую, для него 2018 год лишь повод максимально увеличить свою популярность и готовиться к работе в следующем президентском цикле в качестве общероссийской политической фигуры.

Не участвуя в выборах, но превращая свое присутствие в политике в перманентную избирательную кампанию, Навальный становится самой заметной фигурой после стандартного набора официальных федеральных политиков. Статус нелегального политического деятеля, навязываемый властями образ уголовника, разумеется, сдерживают потенциальных избирателей от выражения симпатий Навальному. И если бы власть легализовала Навального, разрешив голосование за него, его рейтинги немедленно бы поднялись. Во-первых, потому, что законопослушные избиратели предпочитают поддерживать разрешенных политиков. Во-вторых, альтернативная, но официально признанная фигура после многолетней бессолевой политической диеты очевидным образом заинтересовала бы даже конформистский электорат.

Впрочем, как едва ли не единственный сегодня по-настоящему заметный политик, а не искусственный имитатор политической активности, Навальный не является персоной, объединяющей всех людей с оппозиционными взглядами. Хотя, разумеется, именно это цель его сольной карьеры. Он не Борис Ельцин, который с конца 1980-х стал такой объединяющей фигурой по той причине, что персонифицировал понятную всем идею: Россия должна выйти из коммунизма. Но и ситуация сегодня куда сложнее, чем во времена перестройки: большинство населения поддерживает существующий политический режим и его лидера, а меньшинство вовсе не считает Навального своим единственным представителем в мире оппозиционной политики.

К тому же демократическая оппозиция в России с давних пор поражена болезнью нарциссизма малых различий: там, где встречаются два оппозиционера, сталкиваются три мнения. Навальному завидуют те, с кем он теоретически мог бы объединиться, иной раз он становится объектом невольного спойлерства – например, со стороны Ксении Собчак, объявившей о вступлении в президентскую гонку. Хотя само по себе участие этой медийной фигуры в президентской кампании можно назвать спойлерством без объекта спойлерства: не совсем понятно, у кого она может отбирать голоса в отсутствие заметного демократического кандидата нового типа («старый» демократический кандидат Григорий Явлинский имеет небольшой, но ядерный электорат, который голосует только за него).

Едва ли Собчак может заместить в полной мере исчезнувшего из избирательных бюллетеней кандидата «против всех»: она не против всех, а за себя и, по сути дела, за Путина, для кампании которого создана хоть и несколько специфическая, но интрига. Аккумулировать часть голосов, чтобы потом вручить их Навальному, отказавшись от участия в гонке, тоже нереализуемая функция, поскольку оппозиционного политика ни при каких условиях к выборам не допустят.

Собчак представляет скорее специфический слой гламурной оппозиции – карбонариев, ограничивающих свою политическую активность дорогими ресторанами и салонами между лафитом и клико. Впрочем, ее участие в публичной политической активности – неплохой тест для сравнительно нового типа репрезентации политиков, видеократии, гегемонии визуальности, постоянного присутствия на разных носителях визуального образа кандидата.

В конце концов, очень важно, чтобы фрагменты локального либерального дискурса вдруг обрели другую жизнь и второе дыхание в результате того, что, например, слова о нелегитимности присоединения Крыма будут произноситься заметным персонажем и на широкую аудиторию. Хотя возможна и дискредитация этого дискурса, ведь он исходит от весьма специфического кандидата в президенты.

Еще одну модель оппозиционной стратегии предложил Дмитрий Гудков, который собрал весьма эффективную команду на муниципальных выборах в сентябре 2017 года в Москве, воспользовавшись не столько политизированностью демократических избирателей, сколько пробуждающимся гражданским сознанием ранее неполитизированных жителей разных районов столицы. Тем самым он показал, что заход во власть возможен не только сверху – с федерального уровня, но и снизу.

Возможно, это долгая дорога. Но путь сверху для оппозиционных политиков все равно заблокирован. К тому же модель, предложенная Гудковым, отчасти реабилитирует выборы в глазах демократического избирателя. Вдруг выясняется, что этот, казалось бы, дискредитированный инструмент может работать. Выход на улицы и площади в условиях авторитарного режима может служить индикатором протестной активности, но не является механизмом смены власти.

Франкоизация системы

Российский политический режим вошел в стадию зрелости, сочетая в себе популизм, цезаризм и элементы плебисцитарной демократии. Как пишет профессор Колумбийского университета Надя Урбинати, «популизм становится дорогой, ведущей к плебисцитарной трансформации демократии, поскольку благодаря ему главную роль в представлении единства народа начинает играть личность, а выборы превращаются в плебисцит, которым коронуется вождь».

Именно как плебисцитарное коронование и стоит оценивать президентские выборы 2018 года. А дальше больше вопросов, чем ответов. Выберет ли Путин модель преемничества или найдет способ не уходить на пенсию и сохранить себя в качестве первого лица государства и после 2024 года? Будет ли использован для реализации механизма преемничества пост премьер-министра? Имеет ли смысл в таком случае с самого начала нового президентского срока назначать «настоящего» председателя правительства? Не лучше ли начать с технического премьера? Каким образом будет сохранен баланс между консерваторами и либерал-лоялистами?

Версию, по которой Путин через несколько лет после избрания уйдет на покой, объявив досрочные выборы, трудно признать сколько-нибудь состоятельной, хотя в России, как говорит сам президент, «все возможно». Он мог спокойно и безопасно для себя уйти из политики в 2008 году. А теперь чем дольше он сидит во власти, тем меньше у него шансов уйти. Как можно оставить столь хлопотное хозяйство, которое, по сути дела, стало его авторским проектом и продуктом, его своего рода семейной фирмой? И зачем вообще тогда нужно было затевать историю с изменением Конституции и продлением срока президентских полномочий до шести лет?

Первое лицо приковано к галере, которую он сам же и построил. Уходить досрочно небезопасно: можно спровоцировать хаос, даже если будет найден преемник. Небезопасно – в том числе и с точки зрения рисков для частной жизни главы государства.

Едва ли Путин начнет реальную модернизацию страны, а если и попытается начать, то сама созданная им система будет активно и успешно сопротивляться изменениям. И скорее всего, президент едва ли восстанет против системы, которую сам почти два десятка лет строил.

Он бы предпочел инерционный сценарий, что будет означать фактический ремейк срока 2012–2018. Правда, в несколько ухудшенном варианте, потому что деградация системы может оказаться неуправляемой. Не потому, что наступит экономическая катастрофа или политическая революция – ни для того, ни для другого нет предпосылок. А потому, что зона прямого контроля Путиным событий, идей и действий будет постепенно сужаться. Система перейдет в режим автопилота, что не следует путать с демократизацией. Скорее период 2018–2024 будет медленно ухудшающейся копией срока 2012–2018.

Ситуация сравнима с Испанией времен позднего Франсиско Франко, ее развитие можно было бы назвать франкоизацией. Путин, как и каудильо, постепенно превращается из отца нации в ее дедушку, режим от этого не становится более мягким, но вступает в стадию дряхлости. Эта стадия хорошо описана испанским анекдотом времен позднего Франко: у каудильо на столе лежат две папки, на одной написано: «Проблемы, которые решит время», а на другой: «Проблемы, решенные временем»; его любимое занятие – перекладывать бумаги из одной папки в другую.

При этом Путин, как и Франко, остается зонтичным брендом для всех группировок во власти – и никто не хочет выходить из-под этого зонтика. Потому что такой выход, несмотря на распределенность власти и некоторую свободу действий разных властных кланов, означает вылет из элиты с волчьим билетом – с потерей защищенности. Под зонтиком Франко тоже годами сосуществовали многочисленные группы, от фалангистов и так называемого «бункера» (в нашем понимании «политбюро» – ближний круг) до апертуристов (в нашем случае либералов-лоялистов).

Серьезное отличие этих двух режимов в том, что у Франко был механизм преемственности власти (Хуан Карлос), у Путина своего Хуана Карлоса, который обеспечил бы безопасный и спокойный транзит, нет. Возможно, таким человеком мог бы стать Алексей Кудрин, но, учитывая расклад сил в ближнем окружении, он не может назначить бывшего министра финансов председателем правительства: это сильно разбалансировало бы систему.

В одном из недавних интервью Михаил Ходорковский сказал: «Мы должны ставить вопрос о том, не кто, а что вместо Путина». Он имел в виду, что важна не столько смена персон во власти, сколько изменение характера политического режима.

Теоретически путинская система может пережить самого Путина как президента. Однако в России власть сильно персонифицирована, поэтому «что» – это всегда «кто». И Кудрин, и Сечин – знаковые фигуры системы Путина. Но в отсутствие Путина это два принципиально разных пути развития страны.

Картинка на выходе

Мы наблюдаем длящуюся депрессию в российской политической, экономической и общественной жизни. Качество подросшего ВВП невысокое, подвижки в политбюро ничего не меняют в системе, улучшение социальных настроений отражает лишь усталость от дестабилизации, когда люди уже просто хотят верить в лучшее. Массовое сознание по-прежнему поражено крымским объединительным синдромом и уверенно архаизируется.

Вместо перемен населению предъявляют технократов. Частную предпринимательскую инициативу тормозит чрезмерно зарегулированная и коррупциогенная среда. Власти подавляют гражданскую активность, заглушая ее ритуалами и праздниками с фейерверками, и поощряют иждивенческую, бюджетозависимую психологию.

Управление осуществляется с помощью поста, молитвы и пиротехники. Народ начинает уповать на чудо: тысячи людей летом 2017 года стояли часами под дождем и палящим солнцем, чтобы прикоснуться к мощам Николая Чудотворца.

Радиус доверия узок. Власть самосохраняется, граждане тоже. Как в СССР: «Мы делаем вид, что работаем, – вы делаете вид, что платите». Люди готовы обманывать государство, но при этом гордятся великой державой – феномен коллективной идентичности при глубоко индивидуалистических практиках в повседневной жизни.

Ожидание транзита будет происходить исключительно внутри той системы власти и той модели существования, которая сформировалась в 2012–2017 годах. Чем будет отмечен следующий политический цикл – бесконечными повторами или внезапным перерывом постепенности, об этом разговор впереди. После выборов 2018 года.

Политэкономия: Сценарная заявка
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/art...arnaya-zayavka
14 октября 1999 00:00/ Ведомости

Глава государства снова перешел на кочевой образ жизни.

Он стремительно меняет места дислокации, как если бы таким способом можно было вылечить ту болезнь, которая в официальной редакции называется гриппом. Ельцин долечивает грипп, а затем, усугубив негативные ощущения от простуды изучением 340-страничного закона о выборах президента, уходит в отпуск. Страна готовится жить не то чтобы без главы государства, но не замечая его присутствия. Сказано ведь было - у Путина достаточно полномочий...

Что означает последняя фраза? Премьер становится "регентом", как в те времена, когда этим богатым словом с богатой же историей называли руководителя администрации Чубайса? Или исполнительная власть все-таки решила "закладываться" на легитимный сценарий развития событий без переноса срока выборов или отмены всей и всяческой электоральной активности? Скорее всего окончательное решение на этот счет не принято, но чаша весов явно склоняется в сторону соблюдения всех законных процедур. Об этом, в частности, свидетельствуют окончательная регистрация блока "Отечество - Вся Россия" и попытка Центризбиркома снять с предвыборной гонки ЛДПР, заплутавшую не то чтобы в трех соснах, но во множестве скрытых от общественности "мерседесов".

В этом контексте вполне естественно и в чем-то даже правдиво прозвучало высказывание министра иностранных дел Игоря Иванова, который назвал Ельцина главным стабилизирующим фактором в России. Это действительно будет так, если явно грозящее затянуться отсутствие президента не развяжет руки сценарной группе, готовящей планы переустройства России без использования такого инструмента, как выборы. Тогда придется согласиться с аналитиками из Совета по внешней и оборонной политике (СВОП), которые еще минувшей зимой поспешили объявить президента, напротив, главным дестабилизирующим фактором.

Кстати, представители этого круга политической элиты, которая группируется вокруг Евгения Примакова, постоянно выступают с идеей создания некоего "круглого стола", который готовил бы проекты изменения Конституции и других значимых политических решений. Так что у одних - своя сценарная группа, у других - своя.

Правда, наработки примаковского круга предполагают развитие событий по легитимному сценарию.

Активность политических аналитиков и технологов вполне объяснима. Близится тот день (пусть он даже наступит через несколько месяцев), когда "соотечественники" объявят своего кандидата в президенты.

И вокруг него надо сгруппироваться заранее. А в последнее время Юрий Лужков все чаще напоминает об отсутствии у него президентских амбиций и называет самой "сильной кандидатурой" Примакова. Возможно, московского градоначальника устроила бы должность вице-президента. Ведь примаковский проект изменения Конституции предусматривает введение этого государственного поста...

Автор - редактор отдела политики "Известий". Настоящий комментарий написан специально для "Ведомостей"