Счастье с гарантом
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...ste-s-garantom
12.02.2017

Россия сегодня довольно быстро превращается в один большой Донбасс. Так выглядит будущее, основанное на путинских скрепах.

Владимир Путин редко высказывается о будущем. Тем важнее его слова, сказанные при вручении премий молодым ученым: «Фундаментальные основы, на которых стоит наша страна, имеют настолько глубокие, настолько прочные корни, что ее замечательное, прекрасное будущее неизбежно».

На первый взгляд это так же бессодержательно, как вся наша официальная риторика, включая государственные стихи Сергея Михалкова и последнее федеральное послание. Но мне кажется, президент приоткрыл истинное свое представление о будущем: оно прекрасно потому, что 1) опирается на прочные корни и 2) безальтернативно. В этом и есть, по Путину, основа счастья. Кроме того, в самом тоне высказывания заключен некий контрапункт: «неизбежно» – слово с мрачноватой, негативной модальностью. Неизбежна бывает смерть, старость, расплата. Так что Владимир Путин выступил в своей обычной мрачновато-насмешливой манере: прекрасное неизбежно, хоть вы рыпаетесь, хоть нет.

С одним можно согласиться сразу: будущее России действительно неизбежно, потому что вечно пребывать в настоящем, как бы этого ни хотелось нынешним лидерам, невозможно. Иной вопрос – насколько прекрасно будет это новое время? Совершенно очевидно одно: оно уже не будет опираться на корни. Российская власть поступила крайне нерасчетливо, подгребая к себе в союзники решительно всех, в диапазоне от попов до атеистов, от охранителей до разрушителей, от Пушкина до Победоносцева. При Владимире Путине и его идеологах ответственными за Донбасс и полное выжигание внутренней политики в равной степени оказались все корни и скрепы: Пушкин, Лермонтов, Ленин, далее везде. Поэтому если что и неизбежно, так это радикальная попытка пересмотреть корни, отделить петербургский проект Петра от засосавшей его азиатчины, разграничить церковь и поповщину, признать консерватизм нежизнеспособным. Впоследствии эта же операция предстоит и Европе, и Штатам, но мы, как всегда, будем первыми. Российское будущее – если оно вообще наступит для государства в том виде, каким мы его знаем, – будет очень непохоже на настоящее. И прекрасным окажется именно в той степени, в какой будет от него отличаться.

То, что у Владимира Путина нет никакой внятной концепции будущего, понятно. Он как раз всегда называл себя прагматиком: будущее, по его мысли, построится само, если вместо абстрактных теоретизирований по его поводу дело делать. Между тем никогда в России не делалось так мало дела, как при Путине, – именно потому, что для дела, особенно в нашем климате, нужна сильная мотивация. Некоторое время такой мотивацией была идея Русского мира, то есть Русской весны, то есть стремительного захвата Украины, а если повезет, то и Брюсселя. Многие и посейчас утверждают, что, если бы Путин дал тогда отмашку, сегодня мир был бы наш.

Однако Русский мир, каким он получился, – наиболее наглядно воплощенный в видеообращениях его героев, большей частью уже покойных, – выглядел как чудовищная смесь всего худшего в русском характере и всего наименее структурированного в русской истории; кто бы ни уничтожал сегодня его романтиков – нельзя не признать, что никакого будущего у этого мира как раз не было. И тут уже не важно, решилась бы Россия вводить войска в Украину и двигаться на Киев или ограничилась бы подвешиванием Донбасса в крайне странном положении: результат был бы один – катастрофа сразу или чуть позже.

Донбасс и есть в некотором смысле то будущее России, которое рисует себе Владимир Путин: полная идеологическая неопределенность, топорно изображенный враг, превращение всех соседей в лютых ненавистников, пробуждение в людях худших инстинктов под предлогом солидарности, ложь на каждом шагу и цугцванг в ближайшей перспективе. Какое будущее у Донбасса – никто не знает, но все видят. Приходится признать, что Новороссия и Крым – единственный проект Владимира Путина и его команды, который мы видели вообще; все остальное – либо запреты, либо демагогия. Сделали они только вот это; и неудивительно, что Россия, с триумфом гопничества на всех уровнях, сегодня довольно быстро превращается в один большой Донбасс. Так выглядит будущее, основанное на путинских скрепах. Насколько оно неизбежно – сказать трудно; пространство маневра сужается с каждым днем.

Наше будущее неизбежно и прекрасно, спору нет. В этой формуле вызывает вопрос только слово «наше». То есть будем ли мы нами, а Россия – Россией к тому моменту, как это будущее наступит. Либо настоящее – которое в исторической перспективе явно обречено – утащит его за собой туда, откуда не возвращаются.

Сигнал под выборы
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...nal-pod-vybory
28.02.2017

Волна внезапных послаблений – освобождение Дадина, прокурорский протест на приговор Чудновец, разрешение марша памяти Немцова – говорит о начавшейся подготовке последних выборов Путина

Когда вы это читаете, Ильдар Дадин, вероятно, уже освобожден. И даже, скорее всего, уже собирается выехать за границу, как пообещала его жена Анастасия Зотова, потому что его как выпустили, так могут и взять, если понадобится.

Дадин именно даден, в порядке благодеяния. Такова схема всех благодеяний: сначала его незаконно сажают, потом бьют, потом грозят изнасилованием и помещают в карцер, а потом, после перевода из Сегежи в Рубцовск, внезапно милуют. И все предсказуемо говорят про оттепель.

Больше того – нам дадено сразу несколько сигналов о том, что убьют, может быть, не всех и не до конца; придушат носками, но не до полного задыхания. Вот и Евгения Чудновец, которая привлекла внимание к издевательствам над ребенком, окажется невиновна, потому что замгенпрокурора внес протест на ее приговор. И есть даже соблазн подумать, что это сделало гражданское общество!

Конец преследования
Конец преследования

Верховный суд постановил прекратить производство по уголовному делу, освободить Ильдара Дадина и признать за ним право на реабилитацию

Но ведь те, кто давно тут живет, прекрасно знают: никакой судейский не внесет протеста, если не будет на то сигнала. Мы же понимаем, что к протестам прислушиваются тогда, когда в этом есть некий резон, массам до поры непонятный. И если вдруг заявителям разрешают без особенного даже спора провести марш памяти Немцова в центре – значит, им надо приготовиться к неким репрессиям постфактум, поскольку система не может позволить себе слабости. У нее две руки – левая и правая, два лица – улыбка Кириенко и оскал Володина; Навального нельзя сажать, но нельзя и допускать на выборы; можно провести марш памяти Немцова, но нельзя назвать заказчиков его убийства; можно выпустить Дадина и Чудновец, но нельзя наказать тех, кто их сажал и отправлял в карцер.

О чем свидетельствует эта волна внезапных послаблений? Вероятно, о том же, о чем говорит нам и синхронная публикация верховного слива: это последние выборы Путина, референдум о народном доверии к нему. Я, кстати, не склонен осуждать российскую прессу: отмерили ей новость из Кремля – и все кинулись ее распространять, и спасибо, потому что если информационная ценность новостей исчезает – возрастает их нравственная наглядность. Я склонен думать, что Владимир Путин действительно не пойдет на выборы 2024 года, подготовит преемника, для этого и ротирует губернаторский корпус; я склонен думать также, что это не имеет никакого значения, потому что сценарий российского будущего и так совершенно очевиден с 2014 года, и никакого хорошего выхода из ситуации нет. На всякое либеральное послабление придутся несколько показательных посадок среди чиновничества (вовсе не обязательно с кровожадным финалом: возможно, некоторым даже разрешат сидеть дома, как Улюкаеву, или после месяца жалоб лечь в тюремную больницу, как Белых). Владимир Путин победит на выборах 2018 года при отсутствии реальных соперников (если, конечно, до 2018 года не разразится техногенная либо военная катастрофа; социальной не будет, ибо большинство недовольных уберутся, а остальные радуются тому, что им дадено). До 2024 года либо в самом 2024 году к власти тем или иным путем придет сила, по сравнению с которой Владимир Путин будет вспоминаться как серый луч света в черном царстве.

На осадном положении
На осадном положении

Весь третий президентский срок Владимир Путин боролся с внутренними и внешними врагами

Эта сила оформилась, ее видно, и в этом есть своеобразный плюс. Она довольно быстро доведет страну до катастрофы – на этот раз, возможно, уже и социальной, поскольку действие равно противодействию, но скорее успеет ввергнуть ее в военную. Кто победит после этого – уже не важно, поскольку о России в прежнем смысле можно будет не вспоминать, да от нее, собственно, и так уже почти ничего не осталось – во всяком случае гораздо меньше, чем в 1917 и 1991 годах. Поистине, в огне кое-что уцелеет, но в болоте сгниет всё. Некоторые сегодня готовятся именно к этому моменту – когда черные загубят дело окончательно, потому что, кроме как убивать, ничего не умеют и не хотят; наверное, имеет смысл растить кадры для этого будущего, но полезно понимать, что эти кадры, по всей вероятности, будут руководить семинарами по изучению русской истории где-нибудь за границей. Интересующиеся, думаю, найдутся.

На этом фоне либеральные поступки вроде освобождения Дадина заставляют, конечно, горячо радоваться – потому что всегда хорошо, когда кого-то выпускают. А потом горько заплакать по поводу этой радости. Потому что вот какие у нас теперь послабления и вот какие праздники, а впереди еще и не такие. Как говорил мой старший товарищ, вспоминая отмечания 23 февраля в армии: «Прекрасный день! Праздник, компот дают. В другие-то дни не дают».

Имя для врага
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...mya-dlya-vraga
22.04.2017

Новая «антигитлеровская» кампания Кремля против Навального не сработает. Сегодня власти не верят даже тогда, когда она случайно говорит правду. И все ее поражения – победы Навального.

Из Навального решили сделать Гитлера – идея, блестяще иллюстрирующая солженицынский тезис о предреволюционной воронке: каждый шаг все хуже. Этот план чудовищен по многим причинам. Во‑первых, он доказывает, что за тридцать лет постсоветской истории (почти двадцать из них путинские) не появилось новых побед и новых мифов. Да и в советской истории их почти не было. Разве что космос, но как сюда приткнешь Навального? Сколько можно скрести по дну, приплетая Победу?

Вторая проблема, однако, еще серьезней: любая сила, которая придет на смену Путину, вынуждена будет разгребать горы отложенных, запущенных, а то и попросту созданных на пустом месте проблем. Следующей российской власти придется говорить об этих проблемах вслух – а значит, разрушать моральный комфорт миллионов телезрителей. Правду сказать, телезрители и сами уже проснулись, потому что есть-то хочется, да и скучно смотреть одни и те же сны, вдобавок неизобретательно смонтированные и плохо озвученные. Но реальность может оказаться шоком даже для оппозиции – потому что все гораздо хуже, чем говорит Навальный. Нам из путинской России многого не видно, а со стороны открываются дивные картины: ни одна российская власть не привлекала к себе в союзники столько героев российской истории, в диапазоне от Суворова до Пушкина, и ни одна власть так не компрометировала их. Нам придется всю историю, культуру, мифологию отстраивать едва ли не с фундамента, и непонятно еще, что будет с религией; дай Бог, обойтись без разрушения храмов. То, что вся сегодняшняя российская катастрофа, уже осознаваемая большинством, пока не вызывает массового буйства, а только тихую депрессию, можно объяснить не столько пропагандой, сколько общей анемичностью нашего общества, уставшего от потрясений и отупевшего от страха. И Путин держится сегодня не на массовом энтузиазме, не на вставании с колен, не на вере в его удачливость или сверхъестествепнные способности (кампания против Навального как раз и показывает, что никакого интеллектуального ресурса у системы больше нет). Рейтинг Путина строится, так сказать, от противного: если не он – то опять девяностые. Если не его умеренный авторитаризм, то Гитлер, нацисты, радикалы, экстремисты, пятая колонна, братки с битами, бандиты с «калашниковыми», разруха, восемнадцатый год, военный коммунизм. В принципе это классическая риторика больного, который боится спасительной операции и надеется, что как-нибудь рассосется. На этом страхе и делают себе деньги разнообразные народные целители, которые пилят бюджет больного и нахваливают его могучий организм. Между тем вовсе не факт, что операция спасет – потому что ее откладывали слишком долго; когда еще можно было обойтись паллиативными мерами – швыряли в застенок тех, кто предлагал эти паллиативные меры во времена Болотной. Теперь любого, кто еще берется спасти положение, подставляясь под неизбежные упреки и колоссальную ответственность, объявляют врачом-убийцей: смотрите, у него и друзья неприятные, и жена сомнительная, и вообще он какой-то ариец с виду… Вот фильм про Навального и вся кампания против него – как раз из этого жанра:

«Потерпи, может, обойдется», как говорил герой Шварца, пока его жену душили заговорщики.

Сработает ли эта кампания? Не сработает, и тоже по двум причинам. Во‑первых, сегодня нет такого креатива, который мог бы перешибить Навального. И не потому, что у Навального такие блестящие креативщики, а потому, что всякая борьба с ним теперь автоматически взвинчивает его рейтинг. У Навального есть не только идейная ненависть к этой власти, но из-за того, что делают с Олегом Навальным, глубокий личный мотив. Я уж не говорю о том, что антинавальная пропаганда повышает его узнаваемость и, в сущности, помогает ему распространять собственные взгляды. А во‑вторых, не надо было заниматься такой бездарной и безвкусной пропагандой в последние три года. Сегодня властям перестали верить даже тогда, когда они случайно говорят правду. В вину им сегодня ставят все провалы, включая снегопады в апреле. Тут уж, что называется, «Бирнамский лес пошел на вас». Все поражения власти – победы Навального. А чтобы поражения начались у Навального, ему надо сначала дать власть, иначе оппозиция так и будет на коне всякий раз, как конь под властью спотыкается.

А спотыкается он часто. Он устал.

Волосатые ладошки
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...satye-ladoshki
30.04.2017

Не стоит смеяться над заявлением Елены Мизулиной о вреде порнографии. Она по-своему права: либо смотреть порнографию, либо в ней жить.

Елена Мизулина выступила с заявлением о вреде порнографии и о том, что каждый третий ребенок, в детстве смотревший порно, в зрелости страдает бесплодием. Издеваться над Мизулиной бессмысленно, она наговорила уже много всего, а между тем возглавляла в Думе шестого созыва комитет по вопросам семьи и брака, является доктором юридических наук и сохраняет статус народного депутата вот уже больше двадцати лет.

Уроженка города Буй и сама является в некотором смысле буем современной российской политики – такая же непотопляемая, так же бескомпромиссно обозначающая фарватер. Не измываться над ней надо – время смеяться в России вообще прошло. Мизулину надо анализировать, ведь, если подойти к вопросу непредвзято, нельзя не признать, что ее высказывание по крайней мере репрезентативно. Оно из тех же недоказуемых, но интуитивно принимаемых на веру утверждений, что и тезис о росте волос на ладонях вследствие онанизма. Сексуальное наслаждение тесно связано с чувством вины, и это не только российская особенность, хотя все, что приносит наслаждение, у нас тут особенно подозрительно.

Не сказать, чтобы между физиологическим бесплодием и детским любопытством к порнографии наблюдалась такая уж прямая связь, но, видимо, Мизулина – по обычной для депутатов стыдливости – имела в виду импотенцию, просто это слово кажется ей неприличным. Подростки, которые много смотрят всяких неприличностей, естественно, быстрей избавляются от болезненного интереса к тайнам природы, потому что им все уже понятно; соответственно фаза сексуальной усталости и разочарования наступает у них раньше, и после, допустим, сорока они уже не могут с прежней энергией размножаться. А именно интенсивное размножение является залогом нашей обороноспособности, поскольку легендарного тезиса «Бабы новых нарожают» никто не отменял. Чтобы экстенсивно воевать, народу должно быть как можно больше; чтобы рождались новые солдаты, население должно как можно чаще совокупляться; чтобы сексуальный аппетит в условиях постоянной экономической неопределенности и телевизионной невротизации не пропадал, порнуху смотреть не надо. Такова логическая цепочка, и по-своему она безупречна.

Проблема в ином: в аскетической традиции есть свои минусы. Помню теоретическую дискуссию между покойным Гейдаром Джемалем и Эдуардом Лимоновым: Джемаль осуждал Лимонова за его «утопию сексуального комфорта», Лимонов же утверждал, что все революции – кроме разве иранской – совершаются на волне сексуального раскрепощения, а не наоборот. Воздержание, мучительный страх перед мастурбацией и ее последствиями, отказ от порно, запрет на голое тело вплоть до введения паранджи – все это не ново и в плане сексуального возбуждения перспективно. Иной вопрос, что состояние хронической сексуальной неудовлетворенности канализируется в другие, совсем не безобидные желания – например, в садическое желание изощренно мучить друг друга. Сексуальная фрустрация плодит фанатиков. Именно фрустрированные общества порождают культ запрета, разнообразные репрессии, инквизицию, цензуру и прочие виды взаимного мучительства. Разумеется, Елене Мизулиной такое общество должно скорее нравиться, поскольку героическая смерть за Родину там представляется не столько подвигом, сколько избавлением; вообще чем хуже население живет, тем охотней оно умирает, поскольку других форм побега не предвидится. Иными словами, либо смотреть порнографию, либо в ней жить.

Я готов допустить, что в таком социуме, где плохо знают биологию и отвергают сексуальную культуру, размножение поставлено лучше, чем на гнилом Западе: люди элементарно не умеют предохраняться. Но ни целеполагание, ни забота о будущем в таком обществе тоже почему-то не приживаются; рискну сказать, что оно по-своему тоже бесплодно, и это бесплодие страшней, масштабней биологического. Андрей Кураев справедливо заметил, что изуверская секта – именно в силу числа запретов и их неуклонного роста – обречена на вырождение уже во втором поколении. Скажу больше: неудовлетворенное желание, запреты и отсутствие гармонии порождают маньяков, как о том и рассказывают нам сотни триллеров, от «Психо» до «Змеиного источника»: маньяки, как правило, – дети жестоких матерей, и горе, если в функции такой матери выступает Родина. Возможно, люди, воспитанные в условиях хотя бы относительной свободы, меньше рожают. Но они же меньше убивают, и тут есть над чем призадуматься.

А вы смеетесь. Да не смешно это, если такие, как она, учат вас жить. Ни фига не смешно.

Бренд сивой кобылы
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...d-sivoj-kobyly
31.05.2017

Главным российским продуктом, выдерживающим мировую конкуренцию, давно стали не автомат Калашникова, не спутники и не балалайки. Наше главное ноу-хау– обыск, именно специалистов в этой области Россия должна поставлять всему миру

Во время Петербургского экономического форума, вызывающего все меньше энтузиазма за границей и все больше внутри, одна из панелей будет посвящена поиску русского национального бренда. Что может быть нашим главным продуктом, исправно выдерживающим мировую конкуренцию? Разумеется, то, о чем больше всего говорят: вспомним, какие инфоповоды дает Россия в последнее время. Мы давно уже производим в промышленных количествах не космос и не автомат Калашникова, не спутники и не балалайки, и даже водку насобачились делать везде, а пить и подавно; наше главное ноу-хау в последнее время – обыск, именно специалистов в этой области мы должны поставлять всему миру, именно этим опытом должны обмениваться.

Кто сказал, что брендом обязательно должен быть товар, то, что можно надеть, съесть или, на худой конец, посмотреть? Российский обыск – главный инструмент управления страной, способ власти общаться с подчиненными, универсальный метод расстановки моральных и эстетических акцентов. Он заменяет в России публичную политику: не обязательно компрометировать оппонента и тем паче искать аргументы для публичной полемики. Достаточно обыскать.

Серьезнейшее преимущество обыска – его, так сказать, обратимость. Он не означает ареста, хотя нередко к нему ведет; более того, в традиционной сюжетной структуре он как бы и есть пролог к аресту, сопровождающийся тем, что в обширной литературе о русском терроре называется «пытка надеждой». Обыск прекрасен тем, что ищут всегда Неизвестно Чего: ясно же, что предполагаемый растратчик бюджетных средств, будь то Серебренников или высокопоставленный чиновник, не хранит их дома. Но наизнанку выворачивается вся его подноготная – особенно если дело происходит, как водится, в шесть утра: можно найти не бюджетные миллионы, их всяко не вернешь, но любовника (цу), пакетик гашиша, остатки вчерашнего пиршества, детские рисунки, интимный дневник, любимый гаджет, приготовленное для стирки белье. Выворачивание наизнанку всей частной жизни подозреваемого в присутствии корреспондента допущенного канала, будь то НТВ или «Лайф», способно размягчить и каменное сердце: клиент сам не заметит, как начнет давать признательные показания. А если все потенциальные жертвы, то есть культовые режиссеры и среднее чиновничество, перестанут что-либо хранить дома, жизнь их еще быстрей превратится в ад, чего и требовалось достичь.

После обыска, однако, не обязательно сажать: вполне можно отправить под домашний арест или просто оставить в статусе свидетеля. Важно добиться чувства, что ты на крючке. Возникает дым, а дыма без огня нет; теперь любые твои инициативы – уже с душком этого дымка. Это подгорает твоя репутация. Вы спросите: а почему же не репутация следствия? А потому, что его репутация давно сгорела. Никто не ждет от следствия, что они найдут правду. Правда – объект самой удобной манипуляции: если ты истратил бюджетные средства не на то, что надо, а, скажем, на антирелигиозный или либеральный спектакль, ты их, считай, похитил. Обыск ведь не следствие установления истины – это всего лишь способ обозначить потенциального врага. Кроме того, обыск позволяет задеть широчайший спектр потенциальных жертв: так, громкая акция в Гоголь-центре означает, что насторожиться следует в том числе и Владиславу Суркову, чью прозу Серебренников инсценировал. При этом последствия обыска могут проявляться сколь угодно долго или не наступить вообще: дел много, клиентов полно, напугали одного – идем дальше.

Вы скажете: да кому это там нужно? А я скажу: представьте себе Америку, в которой произвели выемку документов и обыск квартиры Майкла Флинна! Или вообразите Джорджа Буша-jr, инициирующего обыск у Майкла Мура после фильма «Фаренгейт 9/11»! Трамп заявляет, что он самый травимый президент Америки, – так пара-тройка обысков у ведущих критиков мигом превратила бы его в неприкосновенного.

Конечно, наверху от обысков принято отмежевываться. Дмитрий Медведев в свое время сказал: козлы. Владимир Путин, как более деликатный, сказал Евгению Миронову (так, чтобы слышал Андрей Колесников): дураки. Но это так, снисходительное, уменьшительно-ласкательное: можете не сомневаться, более суровой критики не воспоследует. Потому что чрезмерность в дознании либо пытке в России никого не смущает. Недопугать – слабость, пересолить простительно: художнику бояться даже и полезно, не нарисует лишнего, а остальные давно уже сидят, просто не все еще заметили.

Почему-то мне кажется, что эта секция будет самой интересной. И технологии будут закупаться с ажиотажным спросом.

Презумпц-полиция
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...mpts-politsiya
04.06.2017

Не только в отношении полиции следует ввести презумпцию доверия, как предложил полицейский чин. В конституции нужно прописать презумпцию правоты относительно любых действий любых представителей власти.

Заместитель министра внутренних дел России Игорь Зубов выступил на заседании Комитета Совфеда по обороне и безопасности и предложил ввести презумпцию доверия к сотрудникам полиции. То есть, когда вам не нравятся действия полиции, оправдываться предстоит не ей, а вам. На вас лежит бремя доказывания ее неправоты, а ей выписан вотум всенародного доверия. Пока это еще не претворилось в закон, но претворится, я в нас верю.

Ничего не имею против, скажу больше – сотрудники полиции нуждаются в компенсации своей опасной работы, невыезда за границу, частых экстремальных ситуаций и т. д. Проблема только в том, что в трудных условиях работает у нас не только полиция, а очернить вообще норовят каждого второго. И разве не нуждаются в такой защите все остальные профессионалы?

Сейчас уже ввели особую ответственность для пациентов, нападающих на врачей; но разве меньшей опасности подвергается учитель? Известны случаи, когда великовозрастные представители школоты нападали на педагогов, хамили директорам, пытающимся оградить их от митингов Навального и прочих; педагогам еще нужней презумпция правоты, потому что контингент у них поистине взрывоопасный. Или возьмем продавца. Нервная, напряженная работа, особенно в условиях непрерывного роста цен; что это еще за либеральное правило «Клиент всегда прав»? Презумпция правоты клиента – это что-то из западной практики, где продавец обязан унижаться перед каждым финансовым воротилой; у нас всегда прав продавец, потому что всех много, а он один!

Мне непонятно, почему аналогичной презумпцией до сих пор не защищена российская армия. Пора признать, что все ее действия изначально правильны и заслуживают доверия, потому что, если эта армия куда-либо вторглась либо поехала немного повоевать, будучи в отпуске, значит, она просто не могла иначе. Неужели весь опыт российских войн в последнее столетие еще не доказал миру, что у нашей армии есть право на любые презумпции? Разве мы вторглись в Ирак и устроили там бардак, разве мы бомбили Сербию и свергали гуманную, законную власть в Ливии? Тот, кто критикует действия своей армии, обречен кормить чужую. И разве не защищены такой презумпцией действия всех заокеанских силовиков? Разве гибель нескольких чернокожих, застреленных в последние годы в Нью-Йорке или Атланте, привела к наказанию хоть одного виновного? Так, побузили, помаршировали, леваки чего-то потребовали, но действия расстрельщиков и душителей были признаны правомерными, потому что они, видите ли, действовали по инструкции. Чем мы хуже? Осталось написать такую инструкцию, чтобы в ней прямым текстом было указано: мочи, не оглядывайся.

Я уже молчу о презумпции правоты относительно действий власти. Этот иммунитет от любого преследования стоило бы уже прописать в Конституции, чтобы избавить население от хлопот по согласованию всякого рода протестных акций. Какие протестные акции? Нет власти, аще не от Бога, а Бог поругаем не бывает. Всякая критика власти есть не просто экстремизм, но оскорбление чувств верующих. Кем надо быть, чтобы усомниться в правоте и абсолютной законности действий человека, который правит уже 18 лет? У кого не только в России, а в мире есть аналогичный опыт? Кто смеет судить об истинных мотивах власти, надежно защищающей свой и наш суверенитет?

Где, наконец, критерий?

Не могу не замолвить слово и за творческую интеллигенцию, писателей, журналистов, кинематографистов. Не совсем понятно, почему судить о творчестве Никиты Михалкова берутся те, кто не снял ни одного фильма, а о творчестве Никаса Сафронова – те, кто не написал ни одной картины. Сегодня многие берутся учить журналистов писать и разговаривать, забывая о том, что если бы у критиков хватало ума, то слушали и обсуждали бы мы их, а не нас. Профессия нервная, существовать ей практически негде, платят ничтожно мало, пенсия вообще проблематична. Девизом страны в целом пора сделать универсальное «Лопай, что дают».

Если так пойдет дальше, презумпция правоты постепенно защитит все население России, потому что кому сейчас легко? Особенность российской жизни в том, что пожарные, следователи, учителя, правительство и губернаторы – особенно губернаторы! – рискуют ежесекундно, а наградой им – только ругань некомпетентных людей да редкие взятки, пока не поймают. Осталось добиться, чтобы и на Страшном суде действовала та же презумпция,  но с этим как раз проблем не будет. Если бы Господь не желал для России такой полиции, он бы создал другую Россию – и другую полицию.

Русская присяга
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...skaya-prisyaga
Автор
писатель, публицист

11.06.2017

Присяга, приносимая при вступлении в гражданство России, должна быть лирична, слезлива, патетична – с упоминанием главных патриотических ценностей, с намеком на великую культуру и полет в космос, с обязательным упоминанием главной духовной скрепы – Победы.

В предложении Владимира Путина обязать всех иностранцев, получающих российское гражданство, присягнуть на верность новой Родине,  нет ничего принципиально нового: в конце концов, проклятые пиндосы требуют того же самого. Больше того – в американской присяге прописан отказ от прежнего гражданства и работы на любое другое государство; там декларируется готовность защищать США с оружием в руках или на нестроевой службе, или на любой гражданской должности. Вполне себе мобилизационная присяга.

Мы всегда киваем на Америку. Тот факт, что у них принимают присягу, причем весьма гордую и воинственную,  теперь тоже не дает нам покоя. Владимир Путин всегда испытывал близость к американским консерваторам: с Джорджем Бушем-младшим он почти дружил, а недавно признался Оливеру Стоуну в симпатии к Маккейну. (Кстати, Стоун создал, бесспорно, один из самых выдающихся своих фильмов. Каковы были его намерения, не важно: важно, что он раскрыл незаурядного героя. Когда Стоуну будут давать гражданство, я бы освободил его от присяги – он ее, по сути, уже принес). Ястребы традиционно близки российским консерваторам, они одинаково смотрят на мир, не допуская ни в ком добрых чувств, одну сплошную конкуренцию; в этом смысле психология и эстетика Трампа близка нашим властям, и нет ничего странного в том, что идея присяги явилась именно сегодня, в момент наибольшей стилистической близости.

Я вот только не очень себе представляю, как эту присягу изложить, на что она должна быть похожа. В американском варианте характер страны явлен пусть не на теоретическом уровне, но хотя бы стилистически: нечто очень масштабное, императивное, настоятельно исключающее верность другой Родине. Для России такая деловитость так же нехарактерна, как сухопарая поджарость генералитета. Наш генерал телесно обилен, как у Гроссмана в единственном, кажется, смешном диалоге «Жизни и судьбы»: «Ты чего тяжело дышишь? Бежал?» – «Никак нет, позавтракал!».

Потому и присяга наша должна быть лирична, слезлива, патетична – с непременным добавлением «не щадя крови и самой жизни», с упоминанием главных патриотических ценностей вроде пейзажей, с намеком на великую культуру и полет в космос, с обязательным упоминанием главной духовной скрепы – Победы. Само собой, Россия занята сейчас своим духовным оформлением, потому что не над содержанием же ей работать? Все проблемы решены, осталось утвердить новый гимн (или запустить дискуссию по этому поводу), похоронить Ленина (полагаю, этот сюрприз готовится к 2018 году или даже к 2024-му, то есть к столетию смерти вождя) и принять присягу для новых граждан.

Кому поручить сочинение текста, я пока не очень себе представляю; лично я бы не взялся, потому что здесь нужна уникальная стилистика – сочетание грозности и сентиментальности, официальности и народности. Самая развесистая клятва в русской поэзии получилась у Пушкина в «Подражаниях Корану»: «Клянусь четой и нечетой, клянусь мечом и правой битвой, клянуся утренней звездой, клянусь вечернею молитвой…». Но здесь слишком уж персидский колорит, не говоря о террористических подтекстах. Чем может поклясться современный россиянин, когда у него осталась одна, прописью, святыня, и та еще неизвестно, пойдет ли на выборы? Клянусь матерью? Слишком по-кавказски. Клянусь детьми? Слишком по-детски, да и не у всех они есть. Клянусь Богом? Но каким? Ведь в российское гражданство будут проситься и мусульмане. Клянусь жизнью? Но чего стоит жизнь в стране, гражданство которой ты принимаешь? Клянусь честью? Но не факт, что она у тебя есть. Можно попробовать клясться суверенитетом как единственной безусловной ценностью, но некоторым персонажам, принимающим российское гражданство, непросто будет выговорить это слово да и понять, что оно значит. Ведь только в России суверенитет обозначает на деле право игнорировать любые международные нормы и вести себя как заблагорассудится. Других абсолютных ценностей сегодня не наблюдается. Разве что уж обязать всех принимающих гражданство заодно и креститься – мы ведь уже знаем от патриотических публицистов, что России нет без православия, и наоборот.

Вообще же без долгих клятв я рекомендовал бы принимающим российское гражданство просто целовать конную статую Александра III работы Паоло Трубецкого – ту самую статую, которую Василий Розанов назвал лучшим символом России. А куда целовать? Да не все ли равно, куда. Мне кажется, что лучше бы всего – в то самое место, которое Розанову казалось лучшим символом российской основательности. После такого поцелуя, воля ваша, изменить уже невозможно.

Уголок Дурова
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...-ugolok-durova
03.07.2017

Чем больше представители нынешней системы будут запрещать и перекрывать сегодня, тем активнее примутся жрать самих себя завтра

Дуров загнан в угол и согласился на условия Роскомнадзора – так заявляют оптимисты из числа сторонников и сотрудников Александра Жарова; Дуров вышел сухим из воды, по мнению пользователей Telegram, и сохранил лицо. Кто тут прав – не совсем понятно, да и неинтересно. Куда интересней одно из последствий общественной дискуссии: в Госдуме появилась инициатива строго проверить все русскоязычные СМИ, зарегистрированные за границей. Больше того: проверка на иностранное финансирование может грозить любому из российских СМИ. Пессимисты напуганы, оптимистов не видно. Хочется выступить в качестве как раз такого оптимиста, потому что полное блокирование оппозиционной или хотя бы объективной прессы, которое грозит нам ближе к выборам, может стать основанием для раскола именно в стане лоялистов – сейчас объясню, как.

При Сталине, как мы знаем, оппозиции не было вообще – по крайней мере с 1934 года, – но режим это не спасло. В любой государственной системе, если она хочет хоть минимальной устойчивости, обязаны быть несогласные или как минимум сомневающиеся. И если окончательно перекрыть доступ критике извне, равно как и запретить дискуссии, функцию оппозиционеров или сомневающихся против собственного желания возьмут на себя системные и даже лояльные политики. Мы все-таки не совсем Северная Корея, традиция политической борьбы – пусть даже как шоу – в нашем обществе заложена.

Вспомним, что происходило во времена зрелого, закосневшего Сталина. Тогда стало неизбежным «Ленинградское дело», во время которого погибли отнюдь не враги и даже не оппоненты. Больше того, Николай Вознесенский, председатель Госплана, один из лучших советских экономистов, если не единственный серьезный экономист вообще, рассматривался Сталиным как один из преемников. И если уж говорить всю правду, вовсе не желая обелять Сталина, хочу заметить, что участь преемника всегда трагична, вне зависимости от личной воли вождя. Иван Грозный, может, и не убивал своего сына, но легенда в истории всегда торжествует. Преемник – это приговор, по крайней мере в тоталитарной логике; его сожрет если не сам тиран, то верное окружение. Радзинский прав – Коба искренне жалел своих друзей, но раз уж он построил такую пирамиду, друзья были обречены. И Кузнецов, любимец Сталина, и Вознесенский, и Попков – все погибли ровно потому, что после истребления всех реально сомневающихся, от Бухарина до Троцкого, надо было истреблять выдуманную оппозицию. На волне реабилитации Хрущев старался представить Вознесенского и других чуть ли не антисталинистами, пытавшимися избавить экономику от командных методов, но ведь и сам Хрущев никаким антисталинистом не был. Даже Берия не был, хотя над трупом Сталина первым сказал: тиран умер! Никто из них и не помышлял о перевороте, а если помышлял, то ночью, под одеялом. Однако ротация в аппарате не прекращалась, и если бы Господу все это не надоело, Сталин добрался бы сначала до Большого Мингрела, а там и до Молотова. Впрочем, до них все равно добрались.

Когда у системы не останется внешних врагов, она примется сама за себя; когда интернет в России – представим невозможное – станет полностью подконтролен, они начнут бороться с Киселевым и Соловьевым, у которых обнаружится много интересного. Мне кажется, эти процессы уже идут полным ходом, и выражаются они отнюдь не в чистке губернаторского корпуса. Мне кажется, что приготовиться следовало бы Владиславу Суркову, поскольку главной мишенью дела о «Гоголь-центре» является отнюдь не Кирилл Серебренников. Сурков рискует по тем же причинам, что и Кольцов. У Кольцова в свое время не получилось в Испании, у Суркова – в Новороссии; типологическое сходство по многим параметрам налицо, только Кольцов писал талантливее! Думаю, что и перспективы Рамзана Кадырова на очередном путинском сроке неясны. Относительно других потенциальных жертв гадать не станем, очевидно лишь, что при полном уничтожении системной оппозиции, в основном фальшивой и слабой, формируется оппозиция настоящая. Она-то и проводит десталинизацию, по масштабам сравнимую с революцией; она-то и выносит Сталина из Мавзолея – не тогда, когда вскрываются новые его преступления, а тогда, когда ей надо отвести от себя народный гнев.

Так что чем больше они будут запрещать и перекрывать сегодня, тем активнее примутся жрать самих себя завтра; чем азартнее загоняют в уголок живущего за границей Дурова, тем теснее набьются в этот уголок сами.

Бродячий памятник
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...chij-pamyatnik
30.07.2017

Отвергнутый Александровым и временно поставленный в Москве памятник Ивану Грозному следует и впредь перевозить из города в город. Это могло бы стать символом государева недовольства. Ведь во все проблемные регионы президент лично наездиться не может.

Памятник Ивану Грозному в Москве все-таки появился - это скульптура работы Василия Селиванова. Установлена она (по крайней мере на год) в Аллее правителей России посреди Китай-города, по инициативе Российского военно-исторического общества. Чтобы утешить тех, кому Иван Грозный не кажется идеальным правителем, туда же поместят бюст Бориса Ельцина (всех правителей насчитали 33). Изначально предполагалось, что стоять там будут исключительно бюсты работы Церетели, но тут царя отвергли в городе Александрове Владимирской области, в так называемой Александровской слободе, где по поводу памятника, переданного в дар городу от скульптора, возникла общественная дискуссия. Ладно, не хотите в Александрове -- будет стоять в Москве, но не в статусе памятника, что особо подчеркнуто Военно-историческим обществом, а в качестве экспоната. Стоят же в парке Музеон памятники разным советским деятелям, включая Сталина, но именно в качестве экспонатов.

Это вообще очень удобный эвфемизм. Очень многие российские общественные и политические деятели, если вам не нравится считать их представителями элиты или власти, тоже могут рассматриваться в качестве экспонатов для всего остального мира, да и собственного населения. Россия - идеальный объект для изучения истории, в ней все повторяется, ничего не надо специально изучать или придумывать: хочешь общественную истерику по случаю патриотического сплочения вокруг государя, против внешнего врага, - 1877 и 1914 годы всегда к твоим услугам. Хочешь оттепель - да хоть каждые пятьдесят лет. Хочешь заморозок - практически во все остальное время. Все мы тут экспонаты, - потому что до памятников, конечно, не дотягиваем.

Интересно другое: вот он установлен там на год, а дальше что? Комиссия Мосгордумы считает, что царь установлен на московской земле незаконно, без соблюдения процедуры; Военно-историческое общество отвечает, что правила писаны для памятников, а у него другой статус, и земля, на которой он стоит, - не московская, а федеральная. Так что никто его ни демонтировать, ни перевозить не будет. Но скульптура передана Военно-историческому обществу на ответственное хранение всего на год. После этого договор может быть расторгнут или продлен. Конечно, за год может много чего измениться, и Грозный, скажем, вполне может занять место в родном для него Кремле, а может - на месте князя Владимира, да мало ли в Москве торжественных площадок; а может случиться и так, что его отправят на переплавку. Но чтобы избежать слишком радикальных сценариев, я бы предложил сделать памятник кочующим, странствующим - благо это устойчивый литературный архетип, вспомним «Каменного гостя» или шагающую статую из «Путешествия Нильса». Ожившая статуя - устойчивый мотив у Пушкина; периодически оживающего Грозного мы, кажется, наблюдаем не впервые, сценарий опричнины - то есть натравливание одной половины народа на другую - неизменен; в этом смысле бесконечный перевоз Грозного по России может быть оптимальным сценарием существования для этого памятника. Это не так дорого, но очень эффектно. Вообразите - в каком-то из российских городов начинается смута. Этих смут нам в ближайшие годы обещают множество - там зарплату не выдают, там чиновник обнаглел, там больницу закрыли... А прямая линия только раз в году, как день рождения, всем одновременно водопровод не починишь. И тогда в очередной центр массового недовольства приезжает Иван Грозный, благо памятник с православным крестом во весь живот и указующим перстом - «Цыц, холопы! Ниц, холопы!» - выглядит поистине грозно. Не наездишься же лично каждый раз, да и Росгвардию везде не разошлешь - она элитная, а элиты не должно быть слишком много. Переезд статуи Грозного мог бы выглядеть черной меткой, напоминанием о судьбе Новгорода, символом государева недовольства. Ни один город России, кроме, может быть, Грозного, в котором Грозный все-таки никогда не бывал, не согласится принять Ивана IV навсегда; но в качестве гостя он может странствовать по всему Отечеству, в каждой вновь избранной точке давая гастроль небольшого судного дня. Возможны также кровавые жертвы перед идолищем - в жертву можно приносить заворовавшихся чиновников, зарвавшихся оппозиционеров и даже отдельных губернаторов. По-моему, публичные казни в присутствии Грозного, хотя бы и бронзового, обещают стать зрелищным мероприятием и будут исправно отвлекать народ от продовольственных проблем - как в России всегда и делается.

Старая Россия
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...taraya-rossiya
23.07.2017

Сегодняшняя Россия зависла вне времени, не развивается и не умирает, попав в пространство между жизнью и смертью.

Две трети россиян не возражают против установления памятных знаков Сталину – статуй, мемориальных досок – в общественных местах. Это само по себе не повод к речи. Потом три четверти россиян будут возражать, и это будут те же самые россияне; досадно только, что все новости связаны со старостями, что все новостные поводы глубоко укоренены в нашей истории. Какой тут образ будущего, никак не строящийся у президентской команды, если даже настоящего уже нет! Россия живет исключительно прошлым, образ которого, кстати, тоже довольно скучен – Иван Грозный, Сталин, Жуков, Гагарин, Никулин-Вицин-Моргунов.

Сегодня Россия – страна стариков, если не по возрастной структуре, то по психическому складу. Это ведь стариковские черты – страх перемен, цепляние за прошлое и повышенный интерес к нему, когда не помнишь, что было вчера, но легко расскажешь, что и как было пятьдесят лет назад; старческое скопидомство – даже диагноз такой есть, когда ничего не выбрасываешь, все подгребаешь в кучку. Ненависть к молодым – посмотрите, как все озлоблены на политизированную «школоту». Словом, весь набор классической старости, и старости бедной, неухоженной.

Недавно у меня случился разговор с коллегами-писателями, людьми, кстати, моего поколения и помладше: почему нет романов о современности? Есть редкие антиутопии о будущем (утопии практически отсутствуют), многочисленные исторические романы – о Грозном, Петре, даже о Ленине, но ни одной книги о российском настоящем. Почему? Потому что не о чем их писать: страна зависла вне времени, не развивается, не умирает, а попала, как охотник Гракх у Кафки, в пространство между жизнью и смертью. Так можно существовать сколь угодно долго – при осыпающейся провинции, раскопанной Москве и курортной Турции, которую большая часть россиян упорно воспринимает как часть нашей территории. Но назвать это жизнью – увольте. Особенно если учесть, что консервация даже этого убогого состояния требует потоков государственного вранья, систематического воровства, а также внешней агрессии, без которой не удержишь вертикаль и не сплотишь население. Я уж не говорю о том, что делается в это время с медициной, образованием, занятостью и зарплатами. О перспективах личностного роста лучше не вспоминать вообще. Единственная область, в которой наблюдается ротация, вертикальная мобильность и появление новых имен, – производство сериалов, качество которых не эволюционирует, но количество растет. Здесь появляются молодые, свежие лица (но не имена – ибо лица, как и сюжеты, стандартизованы). В остальном – посмотрите на программу любого праздничного концерта, на афишу, даже на список выступающих на прогремевшей судейской свадьбе: Кобзон и Басков кажутся одинаковыми анахронизмами, хотя между ними есть некоторая поколенческая разница. Главной певицей остается Пугачева, главной антагонисткой Пугачевой – Земфира, хотя обе давно не производят новых хитов и тоже фактически уравнялись в статусе. Последняя свежая рок-новость (кроме фестиваля «Нашествие», на котором главной героиней оказалась засосавшая всех грязь) – новая песня от Бориса Гребенщикова, не содержащая, впрочем, никаких откровений по сравнению с «Древнерусской тоской».

Нам старательно внушают, что сегодняшняя Россия безальтернативна и что единственной гарантией ее продленного существования – так сказать, псевдобытия – является ее 65‑летний лидер, окруженный людьми своего поколения. При Брежневе существовал хотя бы такой инструмент карьерного роста, как комсомол, и было кому создавать в России бизнес и новое телевидение; сегодняшним молодым остается офисная имитация работы либо уличный протест – отсюда и мода на сетевые клубы самоубийц. Самым молодым и перспективным сегодняшним россиянам – вокруг пятидесяти, самая насущная тема их споров – СССР, не существующий уже четверть века. Пусть не пытаются увидеть в этом тексте неуважение к старости или презрение к пенсионерам. «Я уважаю старость, но не в вареном и не в жареном виде», – говаривал Портос; я тоже уважаю старость – но не в качестве идеологического и морального авторитета. И молодые, и старики должны знать свое место: старикам везде у нас почет, но определять судьбу страны должны, выразимся осторожно, не только они. «Россия молодая» – роман Юрия Германа о петровских преобразованиях; идеальным романом о современности была бы «Старая Россия» – роман о нищей, униженной, озлобленной старости, у которой в самом деле не просматривается никаких альтернатив. Кроме одной, думать о которой даже не хочется.

Или уже хочется?

Дети играли в гестапо
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...rali-v-gestapo
27.08.2017

Зачем публично, громко и демонстративно сажать то министров, то художников, то правозащитников, вместо того чтобы построить наконец общество, в котором тюрьма не будет главной духовной скрепой?

Как формулировала Надежда Мандельштам – человек, лучше многих знакомый с практикой террора и потому отлично в ней разбиравшийся, – человек в эпоху репрессий должен думать не о причинах, а о целях. Государство действует без причины, нипочему: предполагать логику в терроре – значит признавать заслуженность, закономерность всех кар. С этой точки зрения сажать надо всех, ибо безгрешных нет. Террор не имеет причины хотя бы потому, что между виновными и невинными в этой логике нет никакой разницы: созданы условия, в которых нельзя не преступить закон. Вдобавок закон постоянно меняется, чтобы любое действие квалифицировать как вину. Так что сажают не за что-то, а для чего-то. Вот об этих целях применительно к случаю Серебренникова стоит задуматься.

Прежде всего надо решительно отмести спекуляции на тему «Сам виноват» или «Не надо брать денег у государства». Мохнаткин не брал денег у государства. Еще бессмысленней рассуждать о том, что «подбираются к Суркову»: даже если это так, чем лучше репрессии в отношении Суркова? Интересно другое: зачем вообще публично, громко и демонстративно сажать то министров, то художников, то правозащитников, вместо того чтобы построить наконец общество, в котором тюрьма не будет главной духовной скрепой? Вот на этот вопрос можно отвечать разнообразно, и тут поиск ответа интересней, чем гадание на кремлевской гуще.

Первый напрашивающийся ответ – все делается затем, чтоб боялись. Но ведь боятся и так. Россия парализована страхом, природа которого иррациональна: почему-то ничего страшней, чем начальственный гнев, тут до сих пор не выдумано. Тюрьма страшнее смерти, не говоря уж о муках совести и несчастной любви. Россия больна клаустрофобией, она больше всего боится ограничения свободы, которой и так нет; вероятней всего, это связано с тем, что в российской тюрьме с человеком можно сделать что угодно, в любой момент, без всяких причин и ответственности, без последствий и расплаты. Но ведь это и так всегда было наглядно, даже в самые либеральные времена; и тогда тоже сажали кого попало, и никакого закона, кроме начальственной воли, не существовало. Так что нагонять нового страху – занятие абсолютно бессмысленное: если завтра начнутся публичные сожжения на Красной площади, никто не станет протестовать, а Западу, если честно, давно без разницы. Предположить, что запугивают художников, еще смешней: художники в России боятся еще больше остальных, у них пылкое воображение, которое еще Пушкин назвал пугливым. Да и не был Кирилл Серебренников никаким борцом против режима, он лояльный человек, решающий совершенно иные задачи.

Так что, боюсь, дело в ином: каждая страна что-нибудь производит, таково всемирное разделение труда, и Россия производит страх. Более того: некогда в «Комсомольской правде» – довольно приличной в советские времена – было расследование на предмет одного детского – подросткового, даже юношеского – развлечения. «Дети в котельной играли в гестапо». Они там, насмотревшись советских, тоже очень садомазохистских фильмов о войне, играли в пытки партизанок. И автор, описав довольно типичное явление, а именно садомазоклуб, наивно интересовался: почему же их так тянуло в подвал?! Почему они не пошли, допустим, в кружок? Ему и в голову не приходило, что кружок мягкой игрушки далеко не так увлекателен, как превращение одноклассника в мягкую игрушку и соответствующие эксперименты с ним.

Россия попробовала масштабного террора еще при Иване Грозном, с тех пор она не может слезть с этой иглы. Все попробовали – и Франция времен якобинского террора, и Англия XVI века, да и в Штатах времен Ку-Клукс-Клана было очень интересно, так интересно, что и сейчас хочется; но у всех появились развлечения более высокого порядка. Искусство, например, или наука, или политика. И только Россия остается в вечном пубертате. Террор в России продолжается потому, что никаких более интересных вещей так и не появилось. И все наше пресловутое искусство – от Достоевского, где вечно появляется тема каторги, до Толстого с его знаменитой сценой растерзания купчика Верещагина, до «Реквиема» Ахматовой или «Развивая Платона» Бродского, не говоря о Платонове, Солженицыне, Набокове, – живет тюремной и лагерной темой, страхом террора, ощущением загнанности, жаждой и невозможностью побега, ненавистью к властям и стокгольмской зависимостью от них.

Более сильные ощущения нам неведомы. А потому мы будем играть в гестапо ровно до тех пор, пока не обнаружим что-нибудь более интересное. Но шансы на это, как показывает история, исчезающе малы.

Зона комфорта
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...-zona-komforta
15.10.2017

Самодержавие, опирающееся на армию и спецслужбы. Это не столько идеальная, сколько единственно возможная структура российского общества, как следует из соцопроса граждан о доверии государственным и общественным институтам.

Последний опрос «Левада-центра» на тему «Институциональное доверие» – каким институтам склонно доверять население России – выявил предсказуемые, но занятные результаты. Аналогичные замеры производились 2 и 4 года назад. В 2013 году, после подавления Болотной, но до захвата Крыма, рейтинг доверия к президенту впервые опустился до 55 процентов, но уже два года спустя поднялся до 80 (сейчас опять начал съезжать, но незначительно: на 5 пунктов). Самым авторитетным институтом после президента оказалась армия – она не теряет, только наращивает: 43–64–69. И это как раз понятно: президент может колебаться, а армия – никогда.

Ей что скажут, то и сделает.

Хуже с прессой. Она, в отличие от армии, действует у всех на глазах. Боевые действия, слава Богу, происходят пока вдали от наших глаз, а пресса является в каждый дом, и смотрите: 24–34–30. Тогда как подчеркнуто невидимые спецслужбы демонстрируют самый резкий рост – 36–50–57, и именно потому, что их никто не видит, по крайней мере, пока они за вами не придут. Очарование тайны для российского зрителя всегда на первом месте. Именно поэтому Государственной думе, все-таки пребывающей на виду в силу своей специфики, доверяют примерно как прессе. Просто, видимо, ей больше платят, и этим объясняется незначительное, в пределах статистической погрешности, преимущество. При этом большие деньги в России традиционно не вызывают доверия: малому и среднему бизнесу доверяют 29 процентов (и начисто не доверяют 19), тогда как крупному, «деловым и промышленным кругам», доверяют 18 (и совсем не верят 16).

Вместе с одновременно прошедшими опросами о предполагаемых результатах выборов, случись они вот прямо сейчас, все это дает любопытную картину российского общества. За Владимира Путина готовы голосовать 55 процентов избирателей, все остальные возможные кандидаты, вместе взятые, не набирают и 10. Если Путин на выборы не пойдет, 8 процентов может набрать Медведев, а остальные едва ли соберут 5. В результате у нас сложилась картина ничем не нарушаемого самодержавия, которое держится целиком на личной харизме и личном опыте одного человека. Декоративный и забавный парламент, тотально зависимый мелкий бизнес и ручные СМИ дополняют это умилительное зрелище. Политические партии честно занимают последнее место среди российских институтов (12–20–19) и не претендуют ни на власть, ни даже на публичное поле. Все это далеко не так оптимистично, как может показаться иному наблюдателю. Прежде всего это говорит о глубочайшей апатии, охватившей как общество, так и власть. Замена Владимира Путина на любого другого персонажа приведет не просто к коллапсу всей системы, но к общенациональной депрессии. Никакого доверия к полиции (30) и местным властям (27) не наблюдается, и странно, что кто-то (22) еще верит в профсоюзы. Банки вызывают не больше доверия, чем крупный бизнес. Иными словами, самодержавие, опирающееся на армию и спецслужбы, представляется российским респондентам не столько идеальной структурой, – об этом можно спорить, – сколько единственно возможным вариантом.

Но транслируется ведь не собственное мнение граждан, а то, что им спускают сверху: именно такой образ российского государства встает из новостных программ, из заявлений первого лица, из российских внешнеполитических демаршей. Население стремится не к репрессиям, это бы полбеды, а к максимальному комфорту, а в основе этого комфорта лежит предательство.

Да, именно предательство! Потому что население хочет потреблять продукцию СМИ – и не верить им; смотреть на Думу – и не доверять Думе, и не пытаться ее переизбрать (отсюда презрение к политическим партиям). Население хочет наблюдать за посадками крупного бизнеса и местных властей (доверие к прокуратуре значительно выше, чем к ним), но не хочет участвовать ни в какой общественной деятельности, кроме разве благотворительности (к которой, впрочем, доверие существенно ниже, чем к ФСБ). В общем, смотреть, одобрять и не доверять – классическая российская схема; и здесь, пожалуй, любой другой президент, особенно если он будет периодически размахивать спецслужбами и появляться на публике как можно реже, зато в камуфляже, сможет рассчитывать на путинский рейтинг уже через полгода после избрания. Предыдущие 18 лет хорошо подготовили массы практически к любому преемнику, так что, выходит, Владимир Путин добился того, что стал единственным – и одновременно ненужным.

Это и есть ключ к российскому обществу, если только кому-то охота отмыкать такое скучное помещение.

Марш акселератов
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...sh-akseleratov
19.11.2017

Не стоит впадать в раж при виде самодеятельности Кувычко. Дети будут в политике, хотим мы того или нет. Вопрос в ином: будут они в ней мыслящими гражданами или злобными тупыми манекенами.

Депутат Госдумы от Волгограда Анна Кувычко, по профессии адвокат, собрала хор детей и исполнила с ними песню «Дядя Вова, мы с тобой». Хайпанула она, не дай Бог никому, поскольку большая часть российских зрителей ужаснулась как тексту, так и циничному использованию детей в политической акции; достигнута ли цель – неясно, потому что Анну интересовала, понятное дело, оценка совсем другого зрителя, а что он сказал, мы пока не знаем. Главное же последствие акции Кувычко – широкая общественная дискуссия о допустимости вовлечения деток в политику: сколь циничны функционеры «Единой России», упрекающие Навального в политических спекуляциях с участием школоты! Вон как они сами растлевают детские души! Рискну выступить с неожиданным заявлением: дети по определению вовлечены в политику, изолировать их от нее никак не получится. Сегодняшние дети быстро соображают и рано узнают о мире гораздо больше, чем мы в их года; это еще не делает их взрослей, и слава Богу, потому что взрослость чаще всего заключается в конформизме, но про то, как обстоят дела в России, они знают достаточно. Определяться по отношению к политике они будут неизбежно, просто потому, что политизация всей страны – главная особенность нового путинского срока. И прятать детей от этой политизации я не вижу никакого резона; разница в поведении одна. Кто-то будет звать детей на митинги, предоставляя им свободный выбор и способствуя их гражданскому созреванию, а кто-то будет переодевать их в военные костюмчики, вывозить в тренировочные лагеря с политическим подтекстом, обучать маршировке и хоровому пению «И как один умрем» и вообще лишать личной воли. Одни будут воспитывать нонконформистов и борцов, другие – лизунов и карьеристов, «бузотеров с разрешения всех святых», как называл это Мандельштам, сторонников «буйства с мандатом на буйство», как называл это Пастернак. Вот и вся разница. А воздержаться от использования детей в политике не может ни одна власть – особенно в России, где дети всегда являются главным аргументом. Если вы поддерживаете Майдан – значит, вы хотите, чтобы убивали детей Донбасса. Знакомы с такой аргументацией? Ну вот. Поэтому я не впадал бы в раж при виде самодеятельности Кувычко и даже не кричал бы на всех углах, что она воспитывает детей в атмосфере ненависти. Посудите сами, а оппозиция должна их, что ли, воспитывать в атмосфере любви и всепрощения? Когда школьники выходят на митинг с кроссовками и уточкой, это тоже делается не от умиления. Да и не нужно распространять атмосферу любви на всю общественную жизнь. У нас много вокруг такого, что должно вызывать самую настоящую ненависть. Если на глазах ребенка мучают других детей или просто животных – ребенок должен уметь ненавидеть мучителя, садиста, глумливого подонка. Если родителей ребенка бросают в камеру ни за что или эксплуатируют без зарплаты, ненависть к эксплуататорам ему даже полезна. Так что разница между оппозиционным и лоялистским воспитанием детей заключается только в одном. Навальный и другие оппозиционеры учат людей, выходящих на митинги, побеждать свой страх и выражать собственные мысли собственными словами. Сторонники «воспитания в Кувычках» учат их выкрикивать чужие слова, повторять чужие аргументы и подсаживаться на чужие, индуцированные эмоции. Вот и вся разница. Нельзя не воспитывать ребенка – в том числе политикой. Но можно воспитывать из него раба или надсмотрщика, а можно – бунтаря, и хотя бунтарь не слишком приятный сосед или родственник, зато у него есть шанс стать гражданином, а для раба это проблематично. Скажу вовсе уж неприятную вещь – я не поклонник нынешнего Лимонова. Но воспитанные им нонконформисты девяностых становились иногда очень приличными людьми, и некоторые сохраняли эту способность к сопротивлению удивительно долго. Конечно, нет ничего особенно хорошего в том, чтобы штурмовать общественные приемные или швыряться тортами; но люди, прошедшие через такое воспитание, оказываются иногда способными на поступок. Лимонова вечно упрекали в том, что он прикрывается молодыми, даже когда он сел сам, но этих молодых, будем честны, он кое-чему научил; иногда они бывали неразборчивы в целях и средствах, но иногда, напротив, обладали острым чутьем на всякую фальшь – и потому успели порвать с учителем еще до того, как он начисто переродился. Дети будут в политике, хотим мы того или нет. Вопрос в ином: будут они в ней мыслящими гражданами или злобными тупыми манекенами. Пока первый вариант выглядит реальнее, ибо что-что, а государственное растление Россия распознает.

Не стоит запасаться спичками
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...tsya-spichkami
28.11.2017

Власть будет делать все, чтобы не повторился 1985 год. А если перестройка для нее немыслима, то способ удержать ситуацию остается один: война.

На совещании с руководством Минобороны Владимир Путин так прямо и сказал: промышленность должна быть готова к переходу на военные рельсы. Когда у режима заканчиваются ресурсы, главной его проблемой становятся механизмы запугивания и сплочения подданных. Можно бы, конечно, ослабить гайки, допустить конкурентов, ввести полугласность, но этого не будет никогда. По крайней мере, при Путине. Потому что самый страшный его кошмар – перестройка, «крупнейшая геополитическая катастрофа», когда люди его склада и слоя потеряли все. Они потом, конечно, много чего приобрели, но вот главный путинский парадокс: все это, включая президентскую должность, им не компенсировало ту «геополитическую катастрофу». Перефразируя Цезаря, они предпочли бы быть средним классом в СССР, нежели правящим в России. В постсоветской России им некомфортно, они предчувствуют большой бенц – и, может быть, правильно, потому что СССР при определенном лавировании мог бы избежать катастрофы, а постсоветская Россия – уже, кажется, никак. И потому они будут делать все, чтобы не повторился 1985 год. А если для них немыслима перестройка, то способ удержать ситуацию остается один: война.

Это способ сложный и чрезвычайно травматичный, но он позволяет решить несколько проблем одновременно. Во‑первых, война списывает все; во‑вторых, оппозиция уничтожается или затыкается по законам военного времени; в‑третьих, резко повышается процент лоялистов в обществе, ибо старикам ничего не делается, а молодых – всегда недовольных – выбивают на две трети, как было с поколением 1920–1925 гг. Никакие репрессии не сделали бы для сталинского режима того, что сделала война, превратившая Сталина в генералиссимуса, спасителя Отечества, бессменного пожизненного правителя и чуть ли не национального святого. Есть, разумеется, риск слишком сильных человеческих затрат, но когда в России берегли частного человека? О риске проигрыша можно не говорить вообще, потому что завоевать Россию невозможно, а без этого тотальные войны не выигрываются. Лидеры России могут быть совершенно спокойны: они никогда не проиграют ни одной войны. А расплачиваться – демографической ямой, массовыми разочарованиями, отставанием – придется все равно не им, так что лучшего способа сохранить власть, чем начать военный конфликт, здесь не придумано. Сталин примеривался к большой войне всю вторую половину тридцатых годов, в конце концов получилось, хоть и такой ценой, о которой лучше не вспоминать. Сегодня тоже делаются самые разнообразные попытки – и, если логика российской истории не вступит в противоречие с мировой, в которой тоже хватает вызовов, одна из этих попыток непременно увенчается большим, серьезным конфликтом. Уже не гибридным.

Трудно предсказать, по какой линии будет развиваться эта будущая война: она вряд ли будет украинской. Она вряд ли коснется Прибалтики, поскольку здесь НАТО как раз готовится к противостоянию. Она может начаться со Средней Азии, где стало неспокойно, а может – с Северной Кореи. Да мало ли откуда начнется! Главное – перевести промышленность на военные рельсы, а внутреннюю жизнь – на военное положение. Главное – остаться в истории победителем, а из какого количества трупов будет сложен твой постамент – какая разница? Пока в России абсолютно священным понятием является Родина, а приказы ее не обсуждаются, пока все конфликты, включая спортивные состязания, интерпретируются тут как Великие Отечественные войны, – власть не может проиграть. А говорить о том, что «никто не пойдет умирать за миллиарды Сечина» (подставьте любую фамилию из путинского клана), – бессмысленно: когда Родина прикажет, пойдут все. Кто-то успеет сбежать, но таковых будет меньшинство. Остальные – в силу инерции, из страха тюрьмы, из-за самоподзавода – пойдут умирать за что угодно, потому что стимул нужен, чтобы жить и работать. А чтобы умереть – он совершенно необязателен. Именно поэтому у России могут быть проблемы с продовольствием или вооружением, но с пушечным мясом – никогда. Чтобы люди пошли умирать за что угодно, достаточно, чтобы им стало нечем и незачем жить – а современная Россия к этому состоянию близка. По крайней мере консьюмеризмом здесь никого уже не подкупишь.

Что делать? Бывают ситуации, когда делать нечего, ибо запасаться крупами, солью и спичками бессмысленно. Не такие нынче войны, чтобы успеть всем этим воспользоваться. Так что у нас, понимающих, остается одно преимущество – не питать иллюзий. И в самом деле успеть побольше, если, конечно, еще найдутся выжившие, чтобы это оценить.

Поэт и чернь
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...6-poet-i-chern
10.12.2017

Алексей Улюкаев — человек года, потому что его речь в суде произвела некое действие даже на каменные сердца литературных критиков, не говоря уже о сочувствии обычных граждан.

Ни в чем так ярко не проявляется характер российского народа – прекрасный, в общем, характер, – как в реакции на низвержение крупного государственника или иного привилегированного лица. Обычная ненависть к чиновничеству немедленно сменяется сочувствием, обычное брюзжание – горячим желанием помочь. Алексей Улюкаев – человек года, потому что его речь в суде произвела некое действие даже на каменные сердца литературных критиков. Один из них так и написал: может быть, стихи у него и плохие, но его последнее слово – речь поэта.

И я совершенно с этим согласен и более того – мне и стихи его казались свежими, новаторскими, не хуже, чем у другого экономиста, в прошлом поэта-авангардиста, Евгения Сабурова. Экономисты хорошо пишут – видимо, потому, что понимают тайные движения души человеческой. Интерес к деньгам и к тончайшим материям часто совпадает – как у Некрасова, скажем: поэты чувствуют, что деньги – кровь мира, и знают, как надо себя вести, чтобы она к тебе прилила. «Не улюлюкайте вслед Улюкаеву!» – вполне поэтически призвала Ольга Романова, и в самом деле – в таком улюлюканье есть нечто глубоко нерусское.

Это не по-нашему – бросать мусором в Оскара Уайльда, которого отправляют на каторгу. Это лондонская толпа может так делать, а русский человек подойдет к каторжнику и неловко сунет калачик. Это потому, наверное, что у нас нет чистеньких – все виноваты; и когда виноват оказывается кто-то из власть имущих, он начинает вызывать сострадание и солидарность. Мне даже кажется, что Сталина бы до сих пор дружно ненавидели, если бы его не начал посмертно ругать Хрущев. Сразу возникают вопросы: а сам-то ты кто? Лучше, что ли? Этот хоть и казнил без разбору, зато при нем цены снижали и у тех, кто выжил, был свой шанс поесть масла, а при тебе и масла не стало, кукурузная твоя голова. И хотя Хрущев был чуть ли не единственным, при ком сажали меньше, чем выпускали, народ ему не верил, а Сталину верил. Потому что Сталина как бы посмертно разжаловали, а разжалованным мы сочувствуем. Наверное, именно в русском народе уцелела генетическая память об изгнании из рая: мы все себя чувствуем изгнанниками из какого-то безопасного и привилегированного места. И когда в этом положении оказывается государственное лицо – мы не злорадствуем, нет. Сохранились свидетельства, что когда чванливых мальчиков и девочек в школах прорабатывали за недостаточную бдительность после изгнания родителей из партии, а то и ареста, никто из одноклассников тоже не злорадствовал, а кто злорадствовал, того били.

Фазиль Искандер говорил в интервью автору этих строк, что есть социальный слой, не учтенный Марксом: это чернь. Этот особый отряд человечества социально никак не детерминирован, представители черни есть и среди богатых, и среди бедных, и вообще их никак не определить по имущественному критерию. Чернь – это люди, которые сами ничего не умеют, но другим все запрещают. Это именно те, на кого направлен гнев Пушкина в знаменитом стихотворении «Поэт и толпа», где, однако, к поэту обращается не толпа, а именно чернь. Так вот, те, кто сегодня злорадствуют по поводу Улюкаева, требуют обвинительного приговора и повторяют: «А о чем ты думал, когда воровал?» – они и есть чернь, и будьте уверены, они свое получат. Вот Навальный, у которого есть все основания ненавидеть высшее чиновничество – в худшем случае за злоупотребления, в лучшем за потакание им, – высказался сдержанно и сочувственно: он в этом последнем слове услышал трагедию. А над трагедией не смеются. Конечно, высшее российское чиновничество задумывается о судьбах народных, только оказавшись на месте этого самого народа, – но слава Богу и за то, что задумывается хоть тогда. А Улюкаев и прежде не выглядел злодеем.

Вот почему хочется надеяться на благоприятный для Улюкаева исход этого дела: ясно же, что в глазах народа сегодня Сечин бесчеловечен. Кто же захочет вызвать гнев народный таким заведомо непопулярным и антигуманным приговором? Ведь нет человека, которого рано или поздно не выкинули бы из власти – смерть ли это будет, время, заговор или иная непобедимая причина. И каждому хочется, чтобы ему тогда посочувствовали. Поэтому никто из свергнутых властителей в России не вызывает народного гнева, и Николая II с семьей убили трусы и фанатики, а не представители народа. Русский народ – не чернь. Он еще раз это блистательно доказал.

И не раз еще докажет, поверьте поэту. Не англосаксы, чай.

Дмитрию Быкову — 50
 

https://www.gazeta.ru/culture/photo/dmitrii_bykov.shtml
Дмитрий Быков окончил школу с золотой медалью, получил красный диплом журфака МГУ; он еще со школы начал печататься в различных изданиях, в 1985-м стал обозревателем еженедельника «Собеседник», а в конце 80-х был командором Ордена куртуазных маньеристов. В начале 90-х выпустил первые сборники стихов, работал на телевидении и радио, его романы получали престижные литературные премии – премию братьев Стругацких, «Национальный бестселлер», «Большая книга». Среди его работ – романы «Орфография», «Эвакуатор», «ЖД», «Отпуск», «Списанные», «Остромов, или Ученик чародея». С актером Михаилом Ефремовым Быков участвовал в проектах «Гражданин Поэт» и «Господин хороший». 20 декабря Дмитрию Быкову исполняется 50 лет.
20.12.2017, 10:22
1 / 8
Источник: Александра Мудрац/ТАСС
Дмитрий Быков во время ньюзикла «Господин хороший» в театре Эстрады, 2012 год

В стреляющей школе
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...ushchej-shkole
21.01.2018

Если уже сегодня не реформировать систему образования, то истории с поножовщиной в классе и последующим увольнением директора-стрелочника не прекратятся.

В причинах всего этого мы — да, именно мы, учителя, а не только следственные органы — будем разбираться после. И, разумеется, проблема не только в том, что такая-то школа плохо охранялась, а в такой-то не был заперт черный ход. Будут мнения о том, что виноват интернет, — собственно, они уже высказываются, — что все дело в культе Эрика Харриса и Дилана Клиболда, так называемых колумбайнских убийц, и что подростков ожесточают компьютерные игры. Будет рекомендовано вообще эту тему не поднимать, чтобы подросткам из других городов, вслед за Пермью, Челябинском и Улан-Удэ, не захотелось устраивать в школе поножовщину. И уж, конечно, кто-то из депутатов или сенаторов скажет, что виноват недостаток патриотического воспитания: мало рассказывали школьникам про героизм их сверстников в Великой Отечественной, вот они и режут друг друга почем зря.

Все эти глупости будут сказаны и сделаны, и непременно еще что-нибудь запретят. Нам важно сейчас понять, как реально справляться с проблемой, то есть что делать именно сейчас, чтобы эпидемия школьного насилия — три нападения за неделю — как можно быстрее сошла на нет. А причина так быстро не устранится: когда больной лежит, у него появляются пролежни. В стране, где нет вертикальной мобильности, и где детям нечем заняться, бессмысленно водить этих детей в походы по местам боевой славы либо собирать их в организации для травли последних выживших либералов. Тут нужно лечение комплексное, для которого сейчас нет ни условий, ни профессионалов. Это проблема на годы, и корни ее совсем другие, чем в американских школах, где тоже периодически случаются эпизоды с расстрелом одноклассников.

Сейчас надо сделать две первоочередные вещи, и чем раньше, тем лучше.

Первое. Я не один год говорю о необходимости развивать экстремальную педагогику, и к этому даже прислушиваются, и скептики продолжают отвечать, что это утопия. Никакой утопии в том, чтобы создать центр скорой педагогической помощи, нет. Если учитель видит, что в классе завелся изгой — объект травли; или что в нем началось повальное увлечение тюремной субкультурой вроде АУЭ; или появились признаки моды на самоубийство вроде пресловутой группы «синих китов» (о которых тоже наговорено много поверхностного и глупого), — сам он справиться с этим не может. К нему должен срочно вылетать специалист из Москвы, который разберется на месте под видом столичного инспектора или нового педагога — неважно, с какой легендой он будет внедряться в школу. Ни одна конфликтная ситуация не возникает на ровном месте — задним числом все вспоминают, что агрессивный ученик обещал устроить такое, после чего все его зауважают; эпизод с Сергеем Гордеевым (школа в Отрадном) в этом смысле весьма показателен, а историю с тверским двойным самоубийством вообще легко было остановить в зачаточной стадии. Школьный психолог тут не разберется. Современный подросток, особенно вовлеченный в соцсети, вообще не так-то прост и не особенно контактен в офлайне: нужна система профессиональной подготовки учителей, которые бы научились выявлять подобные патологии на ранней стадии. Мир с этим уже столкнулся, там подростковые суициды и нападения, координируемые в соцсетях или самопроизвольные, давно стали серьезной проблемой; запретами это не решается.

Я думаю, делать надо то, что интересно. Запрещать — скучно. А вот готовить педагогов и психологов, способных быстро разобраться в конфликтной ситуации и десантироваться в регионе, где заявила о себе новая опасная мода, — это перспективно, увлекательно и способно привлечь в педагогику массу людей, которые хотят серьезной, опасной и важной работы. Россия сейчас и сама себя зачастую ведет, как школьник с «камчатки», простите за каламбур: он не знает, как привлечь к себе внимание, поэтому унижает слабых и угрожает оружием тем, кто посильней. Санкциями это никак не решается, а педсовет — читай: ООН — бессилен. Если так ведет себя страна в целом, почему школьники не должны следовать этому примеру? Но если во всемирном классе ничего нельзя сделать, то в обычном, школьном, может еще, слава Богу, разобраться обычный доброжелательный профессионал.

И второе. Оно же главное. Насилие, травля, выстрелы начинаются в школе тогда, когда там неинтересно учиться — как было неинтересно убийцам из Колумбайна, серьезно, кстати, обгонявшим остальной класс по уровню знаний. Все учителя знают, что класс бузит, когда он ничем не занят. Современное российское образование — особенно в глухих регионах, где и с производством туго, и с профессиональным ростом дело обстоит никак, — не может увлечь подростка и обеспечить ему столь необходимую в эти годы почти круглосуточную занятость. Все акты вандализма, все нападения на одноклассников, все суицидные увлечения типа «го выпиливаться» — от малоумия и, правду сказать, от безделья. Если не начать уже сегодня реформировать систему образования, сращивая ее с жизнью, ставя перед детьми серьезные и реальные задачи, привлекая в школы молодых и амбициозных профессионалов, мы так и будем получать ситуации, в которых пожилые учительницы советской закваски в ужасе смотрят на поножовщину в классе, а на следующий день увольняют директоров-стрелочников. Ни школьные ремонты, ни компьютерные классы этой проблемы не решат. Дело в том, что современный школьник, снабженный гаджетом, соображает в разы быстрее учителя. С ним надо работать иначе — без давно устаревшей системы «рассказ-опрос», без учебников, без усвоения ненужных знаний. Ему надо дать дело, в которое он бы поверил. Ему надо внушить, что он может быть лучшим — и не за счет того, что весь мир его боится, а за счет того, что он больше всех умеет. Его надо мотивировать. И тогда он будет увлекаться не только стрельбой по живым мишеням или издевательством над учителем. Но как реформировать педвузы и какую программу для них написать — я не понимаю, потому что настоящий учитель непременно станет в обществе уважаемой и влиятельной силой. А нужна ли этому обществу такая сила — или оно предпочитает растить громил, уважающих только нож, пулю и тупость? На этот вопрос сегодня никто не ответит.

Дело о трупах
 

http://www.profile.ru/pryamayarech/i...delo-o-trupakh
28.01.2018

Если у людей нет высоких целей — они реализуют низкие. Какой бизнес, политика, карьера — в забетонированном обществе? Тут только совокупляться да резать себя, если кто любитель. И историй, подобной московскому убийству студентки студентом, будет еще много. Потому что не будет ничего другого.

Артем Исхаков, студент Бауманки, убил Татьяну Страхову, отчисленную из ВШЭ. Подробное письмо о том, как он душил ее, потом перерезал горло, а потом ударил ножом под ребра, стало одним из самых читаемых документов в русскоязычной Сети. Там еще написано, как он несколько раз вступил в половой контакт с трупом, после чего поел, поспал и принял решение о самоубийстве. Думаю, все патетические охи и ахи, которые сопровождают обсуждение этой истории, на самом деле фальшивы. Подозреваю, что история о пятидесятилетнем бомже, который бы убил и даже изнасиловал свою ровесницу-сожительницу по пьяному делу, вызвала бы куда меньше хайпа, хотя происходит такое сплошь и рядом.

Люди изучают письмо Исхакова и фотографии из Инстаграма Страховой главным образом ради собственных мастурбационных фантазий. Интерес к подобным инцидентам велик всегда – и всегда нечист. Недаром Бунин на экземпляре собственного «Дела корнета Елагина» написал: «Вся эта история – очень грязная история!» и подчеркнул «очень». Между тем история эта была достаточно известна – речь идет о деле корнета Бартенева, который в ночь с 17 на 18 июня 1890 года убил артистку Марию Висновскую, причем оставил на трупе «в области половых органов» две свои визитные карточки; сам он собирался после покончить с собой, но «как-то забыл об этом». Знаменитый адвокат Плевако, сказавший по сему случаю едва ли не самую известную свою речь, добился того, что Бартенева только разжаловали в рядовые, – защитник сумел доказать, что Висновская сама требовала убить ее, а Бартенев так ее любил, что лишился собственной воли. Речь Плевако стала хрестоматийной – там впервые исследован тип декадентки, которая все уже попробовала, пребывает в скуке и депрессии, а теперь мечтает о смерти.

В 1926 году Глеб Алексеев опубликовал в «Красной нови» рассказ «Дело о трупе» – дневник 16-летней Шуры Голубевой, которая работала на фабрике, предавалась любви с комсомольцем, а не сумевши его удержать, застрелилась. История показалась читателям столь типичной, что ее приняли за подлинную, и Георгий Адамович – тогда уже видный эмигрантский критик – написал целую статью о пустоте советской жизни, приводящей к подобным инцидентам; увы, их хватало и в эмигрантской жизни. Серебряный век никуда не делся, эпидемия самоубийств продолжалась, жизнь обессмысливалась, война и революция лишь ненадолго отвлекли людей от страшной скуки, а когда все посулы революций оказались обычной скучной ложью, обыватели продолжили развлекаться единственно доступным им способом: экспериментировать над собственным или близлежащим телом. Ведь ума для этого не надо, и абстрактное мышление не обязательно: все, что может сделать с собой молодой человек скучной эпохи, все испробовавший и ничего не понявший, – это сначала попробовать разные варианты секса, включая экзотику со связыванием, а потом убить либо партнера, либо себя. Это его потолок.

Среда виновата ровно в той степени, в какой она виновата всегда: человек мучает себя и других, если у него нет альтернативных занятий. Декаданс, сиречь упадок, возникает не на пустом месте, а там, где человеку, по-платоновски говоря, «некуда жить». Конечно, наивна идея отвлекать молодежь от БДСМ и некрофилии, предлагая в качестве альтернативы планетарий или кружок мягкой игрушки; но ни для кого не тайна, что самые сильные телесные соблазны бледнеют перед интеллектуальными. Познание не то чтобы интересней, но перспективней секса; изобретательное зарабатывание денег не то что увлекательнее БДСМ, но лучше повышает самоуважение. Маньяки обычно – люди низкого интеллекта. Овладение некоторыми навыками программирования или умение вести дневник в социальной сети – особенно если туда выкладываются рискованные фотографии с ножом, фаллоимитатором или винишком, – тоже не означают высокого интеллекта; примириться с этой мыслью непросто, но придется. Интеллект – это способность понять, что чувствует другой; играть, но не заигрываться; представлять последствия собственных действий – чего Исхаков, кажется, не умел вовсе. Его случай – патология, как и история Висновской, но от нормы до этой патологии расстояние очень краткое, и большинство охающих и негодующих в интернете отлично понимают, что их шанс вовлечься в подобные игры был весьма высок.

Находятся недалекие люди – это я говорю предельно мягко, – которые орут: с жиру бесятся, вот на завод бы их! Завод в качестве лекарства от бессмыслицы и экзистенциальных тупиков – довольно модная тема в конце пятидесятых, когда молодые герои начинали задавать вопросы, а старшие рекомендовали им окунуться в рабочую жизнь. Оглушить себя трудом и отвлечься от бессмысленности всего – метод известный, к нему еще Лев Толстой прибегал; но, как заметил Владимир Леви, трудоголизм мало отличается от алкоголизма, а потом, Шура Голубева ведь тоже работала на заводе. Таких историй были десятки, об этой эпидемии подростковых романов и суицидов Маяковский написал гневное стихотворение «Маруся отравилась». Именно так называется антология текстов двадцатых годов на эту тему, которую я сейчас собрал для АСТ – весьма своевременно, как выяснилось. И завод тогда не помог, да он и вообще действует лишь как рауш-наркоз: кратковременно оглушает, но проблем не решает. Если у людей не осталось высоких целей, они реализуют низкие; по нашим временам высокая цель – даже бизнес, ибо он подразумевает хоть какие-то абстракции. И какой, помилуйте, бизнес возможен там, где все поделено? Какая политика – там, где все решено на тридцать лет вперед? Какая карьера – в забетонированном обществе? Тут только совокупляться да резать себя, если кто любитель.

И не удивляйтесь, если этого будет еще много. Этого обязательно будет много – потому что не будет ничего другого; в тридцатые это закончилось только потому, что людям предложили более сильное развлечение, а именно: массовый террор.

Писатель Дмитрий Быков: Свободу Валерию Костенку!
 

https://www.youtube.com/watch?v=i4X1sy7KjXM