Кому помогли «традиционные ценности»
 

https://snob.ru/selected/entry/109359
https://snob.ru/i/indoc/81/rubric_is...nt_1182948.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Современная Россия позиционирует себя как страна «циви*лизованного консерватизма» и защитница «традиционных духовно-нравст*венных ценностей». Сле*дование последним закреплено как элемент государственной политики в Доктрине национальной безопасности, подписанной президентом в последний день прошлого года. Довольно часто над самой идеей «традиционных ценностей» посмеиваются — прежде всего потому, что история нередко делала традицион*ные ценности преступными, а затем осу*ждала и те, которые успевали сфор*мироваться за время, пока прежние традиции оказывались забыты. Однако нас сейчас интересует другой вопрос, так как «традиционные ценности» в их рос*сийской трактовке выглядят достаточно понятными (сильная власть, тради*ционная семья, значительное вли*яние государства на общество и экономику, следование религиозным канонам, умеренный национализм, подчер*кивание всей полноты сувере*нитета и опора на силу в международной политике). Вопрос заключается в том, кому и когда четкое следование «традиционным ценностям» приносило успехи и процветание?

Все общества рано или поздно меняются — технологически, социально, ин*теллектуально. Вся история представляет собой борьбу нового со старым в рамках отдельных стран и противостояние более и менее современных госу*дарств в мировой политике. И всегда новое выигрывает у старого как «дома», так и в глобальном масштабе.
ADVERTISING
РЕКЛАМА
inRead invented by Teads
inRead invented by Teads

Подтверждений тому масса. Самые успешные державы приходили в упадок, когда зацикливались на традиции, вне зависимости от того, какой именно. Китай, самая мощная в экономическом отношении держава сред*не*векового мира (32% глобального ВВП по состоянию на начало XVII века, по оценкам А. Мэддисона), увлекшись консерватизмом и автаркией в период расцвета империи Мин, фактически порвал свои отношения с миром и пребывал в счаст*ливом созерцании своих ценностей более трехсот лет. За это он заплатил пора*жением в войнах с западными державами, «опиумным колониали*змом», зависимос*тью от Японии и последовавшей коммунистической диктатурой, к концу которой доля страны в глобальной экономике сократилась до 1,7%. Зато всего за сорок лет с начала усвоения принципов современного мира страна вернула себе ранг крупнейшей экономики на планете и обрела невидан*ный прежде статус второй глобальной сверхдержавы. В другой части мира «кон*сер*ва*тив*ные» исламские государства — сначала арабские страны, а затем Оттоманская империя — последовательно отторгая все новое, уже к середине XIX века опустились на самое «дно» в экономическом и культу*р*ном отноше*нии. Потребовались революция Ататюрка в Турции и (неудав*шиеся) либеральные ре*формы в Иране, чтобы начать возвращение этих стран в современность. Сегодня цена «традиции» заметна здесь еще больше: неотличимые по стилю жизни от западных стран Объединенные Арабские Эмираты, Катар или Кувейт яв*ляются одними из самых богатых стран мира, тогда как Афганистан или Сомали — самыми бедными.

Отдельно можно поговорить о разного рода авторитарных режимах, кото*рые во всех случаях — от фашизма до коммунизма — заботились о нравствен*ных принципах, идеологической чистоте и доминировании государства над обществом, а общественного — над личным. Ни в одном регионе такие стра*ны не удерживали лидирующих позиций на протяжении более чем пары де*сятилетий. В Европе Испания, которая в 1930-е годы имела уровень ВВП на душу населения, составлявший около 65% от британского, подошла к концу эпохи Франко с на треть худшим показателем. Аргентина в 1920-е годы бы*ла самой благополучной страной Латинской Америки, в то время как к началу 1980-х, после череды военных диктатур, откатилась по подушевому ВВП на пятое место в регионе. Примеры диктатур на Кубе, в Северной Корее и многих других странах показывают, что под лозунгом отрицания нового и в услови*ях «диктатуры патриотизма» страна легко может дойти до разрухи и голода, приблизившись к национальной катастрофе.

Приверженность «традиции» опасна еще и потому, что не все госу*дарства, развивающиеся наряду с вашим, следуют этой доктрине. Франция, например, остановившись в совершенствовании военного дела, испытала это в 1871 и 1940 годах. Китай, о чем мы уже говорили, потерпел сокрушите*льное поражение от небольших экспедиционных корпусов европейских дер*жав в 1840–1890-х гг. Россия была разбита начавшей модернизацию всего на полвека раньше Японией в войне 1904–1905 гг. Еще раньше Россия потерпела поражение в первой Крымской войне 1855 года, продемонстрировав безумное отставание от западных стран. Сегодня как никогда очевидно, что экономика автаркии не способна создать современную военную промышленнос*ть: можно сколь угодно тешить себя тем, что советская или российская тех*ника продавались и продаются во многие страны мира, но стоит помнить, какие возможности она показала, например, в войне Египта с Израилем в 1973 году или в ходе операции «Буря в пустыне» в 1991 году.

В России опыт борьбы консерваторов и прогрессистов также весьма обши*рен и поучителен. Один из наиболее почитаемых сегодня государей, Иван Грозный, известен взятием Казани и началом покорения Сибири, то есть по*бедами над отстававшими в своем развитии государствами или общинными племенами, но при этом потерпел страшное поражение в Ливонской войне с Великим княжеством Литовским, Речью Посполитой и Швецией, что в конечном счете предопределило Смуту и долгую полосу упадка страны. Самый консервативный император XIX века, Ни*колай I, настолько ввел в застой не только политику, но и экономику страны, что разрыв в подушевых доходах в России и Британии вырос за 30 лет его правления более чем в полтора раза (о проигрыше Крымской войны мы уже говорили). Александр III, сейчас представляемый как один из лучших пра*вите*лей России, заложил основы того «традиционализма», следуя которому российская политическая элита по сути «проспала» приближение революции и ввергла страну в самую большую катастрофу в ее истории. После каждой консерва*тивной эпохи каждой стране приходится тратить большие усилия для воз*враще*ния своего технологического и социального динамизма и обес*пе*чения конкурентоспособности в глобальных политике и экономике.

Консерватизм приносит еще меньше результатов, когда речь заходит об общественном сознании, культуре и науке. Религия, которая всегда претен*дует на то, чтобы делать людей чище и лучше, в исключительно редкие исторические моменты делала их умнее и образованнее, в большинстве случа*ев стоя на пути интеллектуального прогресса. Но нигде и никогда «списки запрещенных книг», суды инквизиции или проповеди традиционной мора*ли не останавливали развитие знания и изменение форм социа*льного обще*жития. То же самое можно сказать о влиянии тоталитарного «консерватизма» на культуру и науку — от «чисток» интеллектуалов в гитле*ровской Германии, от которых немецкая наука так и не оправилась, до отно*шения к генетике или кибернетике в Советском Союзе, ставшего залогом нашего радикального научного отставания в последующие десятилетия.

Более того, даже в «самом святом», нравственном аспекте возвеличивание «традиционных ценностей» не приносит большого результата. Сегодня в чрезвычайно «нравственной» России насчитывается до 2 тыс. воспитываемых государством брошенных родителями детей на 1 млн жителей, тогда как в странах «гейропы» — менее 10. Число инфицированных ВИЧ в на*шей стране превышает 800 тыс., в то время как среди граждан превосходящего нас по населению более чем втрое Европейского союза при гораздо бо*лее совершенной диагностике их всего 490 тысяч. Смертность от нар*комании в са*мых «нетрадиционных» Нидерландах на 100 тыс. населения в 14,5 раза меньше, чем во все более «моральной» России. Все это го*ворится вовсе не для того, чтобы выставить в непривлекательном виде имен*но нашу страну: столь же разительны отличия, существующие между «прогрессистскими» и «тра*диционалистскими» штатами в современной Америке. Если сравнить показатели числа абортов, статистики под*ростковой беременности, изнасилований, преступлений с применением ору*жия в штатах так называемого «библейского пояса» (Алабама, Джорджия, Теннесси, Техас, Луизиана, Южная Каролина и др.) со статистикой по самым «либеральным» штатам — Массачу*сетсу и Калифорнии, то окажет*ся, что по всем приведенным показателям более «воцерковленные» сообщества опережают менее верующие в 4–11 (!) раз. Таким образом, оказывается, что «следование традиционным морально-нравственным ценностям» вовсе не гарантирует социальной солидарности, безопасности и процветания.

Поклонение «традиционным ценностям» в современном обществе имеет только одну цель. Состоит она в стремлении общества или власти отказать отдельным гражданам в праве на экспериментирование в частной и профес*сиональной жизни. Последнее может быть обусловлено как страхом перед будущим, который может быть по объективным причинам распространен в обществе, так и желанием политической элиты управлять менее инициати*в*ными и более предсказуемыми подданными. Однако, чем бы ни диктовалось само подобное желание, оно порождает один и тот же набор результатов: мы видим растущий социальный инфантилизм, интеллектуальную ограничен*ность, неадекватное восприятие действительности, усиление религиозных и националистических предрассудков и в конечном счете непримиримость «морального большинства» ко всему необычному и новому. Последнее ста*новится предпосылкой торможения социального и интеллектуального прог*ресса, эмиграции и невозможности в полной мере использовать потенциал нации для решения задач ее развития.

История и современность показывают, что запреты — исходящие от нормо*творчества государства или от поддержания строгих императивов самим обществом — никогда и нигде не способствуют развитию. Между тем сейчас именно степени свободы и уровень благосостояния человека являются интегра*льным показателем успешности общества. Если посмотреть на миграционные по*токи в современном мире, можно увидеть, что все они ведут из более традиционных обществ в менее традиционные, и надеяться на смену векто*ра, по-моему, бесполезно. Все это справедливо уже сейчас, но в ближайшие годы «консерватизм» и «традиционные ценности» окажутся еще ме*нее сов*местимы с прогрессом, по мере того как биотехнологии позволят совершенс*твовать «венец творения» на генетическом уровне; компьютерные возможности предложат новые варианты социализации в виртуальной реа*льности; а мно*гие существующие и по сей день поведенческие табу будут окончательно отвергнуты.

В заключение стоит спросить себя: действительно ли нужно говорить о «традиционных ценностях» столь однозначно; неужели в мире нет того, к чему люди стремились и что они ценили всегда и везде? Если задуматься об этом, то, конечно, такую подлинно традиционную ценность можно найти — и называется она свободой: именно за нее люди боролись и умирали в любые исторические эпохи — и в ходе восстаний римских рабов, и в годы войн за не*зависимость, и даже противостоя собственным правительствам. Нет основа*ний сомневаться, что такая традиция продолжится и в будущем — но только для сторонников «традиционных ценностей» в российском прочтении это не слишком хорошая новость.

Оцепеневшая страна
 

https://snob.ru/selected/entry/109865
20.06.16
https://snob.ru/i/indoc/91/rubric_is...nt_1192468.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

На протяжении почти целого десятилетия Россия жила, руководствуясь тем, что принято было именовать путинским консенсусом. Политологи начали утверждать, что в стране произошел «размен»: власть позволила народу заниматься своими частными делами, развивать бизнес, нормально зарабатывать, накапливать собственность, свободно путешествовать по миру, но в качестве компенсации de facto потребовала ни в какой форме не вмешиваться в политику и не оспаривать ее «право» на распоряжение основными богатствами страны так, как она посчитает нужным. Этот «консенсус» привел к демонтажу многих политических институтов, к отказу от соблюдения ряда статей Конституции, отмене массы политических свобод, но в то же время он оказался довольно устойчивым, пережив даже экономический кризис 2008–2009 годов. «Надлом» произошел позже — зимой 2011 года, когда часть народа, до этого добровольно отказавшаяся от участия в политике, неожиданно решила вернуть себе отнятые права.

Власть, казалось, испугалась происходящего — и сначала пошла на некую «либерализацию», а потом ответила антизападной истерией, агрессией против Украины, оккупацией Крыма и масштабным «вставанием с колен». На этот раз политологи вновь устремились на поиски консенсуса и сочли, что в новых условиях население готово смириться с некоторым падением уровня жизни в случае, если власти обеспечат резкое повышение «роли России в мире», особое уважение ее со стороны западных стран и возвращение квазисоветского «сверхдержавного» статуса. Невероятная поддержка Путина после присоединения Крыма была названа точкой формирования «нового путинского (крымского) консенсуса» — и эксперты принялись обсуждать его основные черты. Между тем сегодня становится ясно, что больших успехов нет: Россия остается страной-изгоем; санкции не отменяются; мы впервые за 32 года можем не принять участие (и причем в первый раз не по своей воле) в Олимпийских играх; да и Украина вовсе не стала ни частью России, ни ее униженным вассалом.

Отсутствие заметных достижений в области как экономики, так и внешней политики после весны 2014 года заставляет задуматься о том, следует ли искать в российской действительности элементы консенсуса. В чем он может, в конце концов, заключаться? Готовы ли граждане не обращать внимания на информацию о выявлении очередного Ролдугина лишь потому, что Крым — наш? Согласны ли они терпеть 15-процентную инфляцию и обесценение рубля в обмен на гордое «посылание» Запада и укрепление российского суверенитета? Не ездить на турецкие или египетские курорты из-за обострившийся войны с терроризмом, которую якобы предпочтительнее вести не внутри страны, а за ее пределами? Пока все эти ограничения не вызывают резкой реакции у населения, но назвать их продуктом осмысленного выбора или элементом «нового консенсуса» я не могу — хотя я (и не только я) считал прежний порядок устойчивым, потому что он демотивировал коллективные действия и делал народ неспособным к осмысленному и организованному сопротивлению.

Сегодня все более реалистичной представляется мне иная трактовка как того, что происходило прежде, так и того, что может ждать нас в будущем.

Я исходил бы из того, что никакого «второго путинского консенсуса» никогда не было. Консенсус предполагает договоренности, а у Путина сложно заметить склонность к таковым. Все первое десятилетие своего правления президент/премьер-министр создавал условия для консолидации власти и «зачистки» политического пространства, что к началу 2010-х годов и было достигнуто. С каждым годом воспоминания о правах у народа все более выветривались: перестали выбирать губернаторов; практически исчезли оправдательные приговоры в судах; бизнес в огромной степени оказался подчинен «силовикам» и чиновникам; митинги и собрания оказались, как и партии, de facto запрещены, и т. д. Конечно, кое-какие реминисценции о несогласных оставались — можно вспомнить, как обсуждалась в обществе судьба Ходорковского. Периодически поднимались «волны» коррупционных скандалов и преступлений, связанных с властью чиновников, мало кого оставлявшие равнодушными. Однако этот естественный интерес к нарушению прав или злоупотреблению властью постепенно угасал — и, собственно, последние несколько лет показывают, что он практически исчез; соответственно, народ перестал быть стороной любого торга с властью или участником какого бы то ни было консенсуса.

Происходящее в последние годы в России сложно представить себе в любой современной стране. Мы помним события на Болотной площади, вылившиеся в якобы имевшие место неповиновение полиции и нанесение материального ущерба городскому хозяйству. По итогам — когда двое полицейских были госпитализированы менее чем на неделю, а ущерб был нанесен только уличному асфальту — 23 человека были приговорены к тюремным срокам общей продолжительностью 65 лет (для сравнения: в ходе недавних беспорядков в Марселе, которые обошлись городу и его жителям в Є2,6 млн, а четверо стражей порядка были ранены, сроки в один-два года получили три человека). И что? Кого в России беспокоит сейчас судьба Удальцова? Я не говорю про безвинно осужденного и подвергающегося ныне издевательствам со стороны тюремщиков Мохнаткина, не представляющего угрозы для государства и пострадавшего исключительно за свою «несовременную» верность конституционным нормам и идеалам.

Россияне при этом проходят мимо вопиющих злоупотреблений власти — от похороненного «дела Магнитского» до разоблачений бизнеса генпрокурора, представленного Навальным. Давно забыта как кадыровская Чечня, так и действия силовиков на Северном Кавказе, из-за которых значительная часть местного населения помещена в неофициальный статус «подозреваемых» и ограничена в правах (вполне логично ожидать, что скоро такие случаи появятся и в Москве, ведь не зря принимают законы о возможности вынесения «предупреждений», из-за которых граждане без суда могут стать невыездными, например). Российская конституция не предполагает поражения в правах из-за наличия у гражданина вида на жительство в другой стране, зарубежной недвижимости или счетов, но на деле таковое имеет место быть, а контроль за «соответствующими вопросами» постоянно ужесточается. В стране появились миллионы невыездных, которые не могут пересечь границу из-за финансовых обязательств или из-за работы в силовых ведомствах, даже не имея в последнем случае доступа к государственной тайне. Все это, повторю, не имеет никакого отношения ни к Крыму, ни к «вставанию с колен», ни к чему-нибудь еще, что может рассматриваться как элемент «общественного договора» поздней части бесконечного путинского правления.

Все происходящее сегодня выглядит скорее не как участие народа в некоем «новом соглашении» с властью, а как его полное оцепенение, в условиях которого эта власть по сути делает все, что ей заблагорассудится. Консенсуса нет — есть произвол тех, кто чувствует себя абсолютно безнаказанным; и есть непротивление тех, кто понимает весь масштаб непреодолимости действий российской верхушки. Это то состояние, к которому Путин стремился, на мой взгляд, с первого дня своего воцарения в Кремле и которого он наконец достиг. Может ли такое состояние быть устойчивым? Да. Но может ли оно быть вечным? Вряд ли.

Оцепеневшей страной легко управлять, но ее поведение сложно прогнозировать. Отнимая права, власть в конечном счете оказывается в положении, когда их вроде бы можно вернуть в случае кризиса — и в том и есть возможность торга, — но любые уступки тут же начинают трактоваться как капитуляция. Сколько потребовалось усилий, чтобы погасить эффект неосмотрительно проведенной Медведевым либерализации законодательства о партиях? Сложная борьба в данной сфере заняла больше года, да и сейчас эта тема не полностью закрыта. Можно ли в случае чего пойти на поводу у недовольных и освободить не одного политзаключенного или не пару заложников, а тысячи человек, приговоренных к реальным срокам по выдуманным обвинениям? Не думаю. Насилие над бессловесным обществом не только создает внутри него невидимое верхушке напряжение, но и лишает власть реальной возможности отступления и торга в том случае, если таковые потребуются. Похоже при этом, что отечественную политическую элиту это совершенно не заботит: она последовательно уничтожает даже самые гротескные формы «обратной связи». Ни разу в последние годы не сокращался срок полномочий Государственной думы; но, что особенно достойно внимания, она никогда не распускалась за несколько месяцев до новых выборов. Кремль осознанно или непредумышленно изображает себя диктатором — и страна не подает даже признаков обеспокоенности.

Ситуация, которая сложилась в России перед новым избирательным циклом, не выглядит такой спокойной и предсказуемой, какой была в 2010-м, или даже — несмотря на снижение уровня поддержки Путина — в 2013 году. За последнее время власти удалось «убрать» из прежнего консенсуса одно из его условий. Уровень жизни населения больше не растет — при этом никто не знает, каким он может оказаться, если санкции останутся в силе еще долгие годы, нефть замрет на нынешних ценовых уровнях, а финансовые резервы исчерпаются. Зато власть не только не делает ничего, чтобы по мере сил восстановить благосостояние, — она покусилась и на неполитические свободы, которыми пользовалось население в более благополучные времена (возможность заниматься бизнесом, ездить за рубеж, относительно беспрепятственно пользоваться объективной информацией). Политические «разделительные линии» при этом практически полностью сместились к понятиям «свой — чужой», «друг — враг», «патриот — предатель», а также к иным группам, между которыми по определению не может быть компромиссов. В итоге той «отдушины», которая оставалась у населения прежде, больше нет, и это серьезно снижает шансы режима на выживание.

Еще одним важным моментом выступает и личностный фактор. В условиях «путинского консенсуса», несмотря на эпитет «путинский», акцент все же делался на слове «консенсус». Именно поэтому система спокойно пережила формальную смену власти в 2008 году — и осталась бы столь же устойчивой, реши Путин окончательно отойти от дел в 2012-м. Сейчас ясно, что новая конфигурация вообще не предполагает ухода президента в какой бы то ни было перспективе: Россия оказывается в состоянии Казахстана или Узбекистана, с той только разницей, что вопрос о новом лидере может не стоять еще пару десятилетий. Поэтому и шанс на спасение системы посредством смены ее персонального воплощения сегодня также отсутствует.

«Если говорить откровенно, — отмечал Андропов на Июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС, — мы еще до сих пор не знаем в должной мере общество, в котором живем и трудимся» (Андропов, Юрий. Избранные речи и статьи, Москва: Политиздат, 1984, с. 418). До краха Советского Союза оставалось восемь лет — как сейчас до завершения последнего легитимного срока пребывания президента Путина у власти. Как и тогда, мы живем сегодня в оцепеневшей стране, внутренние напряженности в которой не хотим понимать. Чем это закончится, покажет только время.

Что делать после краха империи
 

https://www.vedomosti.ru/opinion/art...-kraha-imperii
Статья опубликована в № 4119 от 19.07.2016 под заголовком: Наследие: После краха империи

Экономист о возможности рациональной стратегии для России
19.07.1600:22
https://cdn.vedomosti.ru/image/2016/...efault-1gg.jpg
Сублимация имперских комплексов послевоенной Японии породила одну из успешнейших экономик мира
AP

Большинство политических проблем, с которыми сталкивается Россия на протяжении последних лет, обусловлены неизжитым комплексом имперскости, присутствующим в стране и у ее политической элиты, и у бóльшей части граждан. Знаменитая фраза президента Владимира Путина о том, что Советский Союз «был той же Россией, только называлась [она] по-другому», подчеркивает, что восприятие и самой России как нормального nation state, и окружающих ее стран как в полной мере суверенных и независимых государств на сегодняшний день просто недостижимая мечта. Однако без преодоления доминирующего мнения о том, что страна возродится (как Евразийский союз или в каком-то другом виде) в ее прежнем качестве, современную Россию построить невозможно.

Я не хотел бы критически высказываться о значении империй в человеческой истории – прежде всего потому, что считаю эту политическую форму важным средством распространения цивилизации, но очевидными для меня остаются два факта.

С одной стороны, империи в истории никогда не являлись в полной мере демократическими и/или правовыми государствами. Нередко становление имперской формы правления (как, например, в Древнем Риме) означало конец народовластия, иногда крах имперских структур предшествовал активной и устойчивой демократизации (здесь можно привести примеры не только Германии и Японии в 1940-х гг., но и более показательный случай Португалии в 1970-х гг.). В любом случае можно утверждать, что империи, как бы ни относиться к ним исторически, не являются современными политическими формами, имеющими серьезное будущее.

С другой – империи всегда предполагали сложный компромисс между политико-идеологической и экономической компонентами, который за очень небольшими исключениями сводился к подчинению второй первой. Именно поэтому империи могли существовать до тех пор, пока приносимое ими хозяйственное бремя не перевешивало, наконец, геополитические выгоды метрополии. Понимание наступления этого момента приходило к разным странам на различных этапах, но у меня нет сомнения в том, что по мере экономизации общества шансы на существование имперских структур снижаются практически до нуля.

Замечу, что все империи распадались по одному и тому же сценарию: они рушились по мере отложения зависимых территорий (подчеркну – не колоний, в которых выходцы из метрополий составляли большинство населения, а именно земель, которые управлялись представителями имперского центра). В этом отношении Советский Союз не был «исторической Россией», так как включал в себя территории, имевшие к России такое же отношение, как Камерун к Франции или Филиппины к Испании, – и он рухнул в значительной мере потому, что советские лидеры более многих других сделали для легитимизации освободительной борьбы народов в ХХ столетии. Эти процессы невозможно повернуть вспять, и вряд ли стоит надеяться, что постсоветские страны вновь станут единым (квази)государством.

Постимперская ностальгия подрывала жизненные силы многих стран и накладывала печать на многие государства. Я бы сказал, что пока известны три метода ее относительно успешного преодоления.

Первый сводится к новой имперской экспансии. Провал имперских замыслов в одной части мира может порождать компенсаторный ответ в других его частях. Великобритания и Франция потеряли свои колонии в Северной Америке в конце XVIII – начале XIX в., но ответом стала их стремительная экспансия в Азии и Африке. Россия потеряла надежды на окончательную победу над Турцией после первой Крымской войны в 1850-е гг., но ответила на это мощным расширением владений в Средней Азии. Между тем в наше время ничего подобного случиться не может: Российская Федерация представляет собой пограничную зону между Европейским союзом и Китаем, и шансов на новую волну экспансии у нее нет. Интеграция типа той, с которой сейчас экспериментируют в Кремле, тоже не выход: в мире известны случаи интеграций как бывших метрополий (ЕС), так и бывших зависимых территорий (АСЕАН), но не попытки интегрировать метрополию и ее бывшие колонии. Поэтому, на мой взгляд, у России нет шансов политически возродиться через постсоветскую реконкисту: единственным результатом такой политики может стать неудача, которая еще более обострит агрессивную имперскость (что мы уже видим на примере происходящего вокруг Украины).

Второй вариант предполагает, как ни странно, вхождение в новый псевдоимперский проект и либо занятие в нем лидирующих позиций, либо избавление от комплексов через ощущение нормальности. Пример первого процесса – история современной Франции, которой обретение статуса лидера в Европейском союзе позволило пережить итоги деколонизации в Индокитае и поражения в Алжире (неслучайно она наложила вето на принятие в ЕЭС Великобритании в 1963 г.: по-видимому, единоличное лидерство в новой «империи» было до поры до времени необходимо, чтобы забыть о крахе старой). Примером второго процесса может служить Португалия, которая после ожесточенных войн вынуждена была признать независимость Анголы и Мозамбика, но компенсацией этому стали демократизация страны и ее скорое принятие в ЕС, в силу чего принадлежность к некоему бóльшему демократическому целому помогла изжить диктаторский и имперский комплексы. Россия, начни она с первых лет своей независимости подлинно активное сближение с ЕС вплоть до попыток вступления в Союз, могла бы получить уникальный шанс стать, пусть и отчасти, десуверенизированной, но крупнейшей страной этого блока и тем самым найти себе цели и задачи, на фоне которых политическое сближение и экономический союз с Киргизией или Таджикистаном не рассматривались бы как даже минимально значимые. Однако, к сожалению, заняты мы сегодня не устройством себя в Европе, а, скорее, борьбой с ней.

Третий вариант исходит из возможности, если так можно сказать, забыться в экономике, навсегда прокляв имперские политические эксперименты. Тут на ум приходит прежде всего демилитаризованная Япония, военные траты которой были ограничены 1% ВВП и которая вследствие в том числе мощной национальной сублимации стала самой успешной мировой экономикой второй половины ХХ в., заставив многих в США говорить о себе как о будущей номер один. Не стоит забывать и о Германии, которая после войны также могла выстраивать основания своего политического влияния исключительно на экономическом базисе и потому быстро вернула себе статус крупнейшей экономики в Европе, став затем самым большим в мире экспортером и одним из основных технологических новаторов. В данном случае компенсаторное ощущение хозяйственной мощи стало исключительно важным субститутом имперских амбиций – и хотя нельзя гарантировать, что первое в отдаленном будущем не спровоцирует возрождения вторых, пока такой риск не стоило бы считать реальным и непосредственным. Экономических успехов постсоветской России мы тут описывать не будем: за исключением талантливого освоения сотен миллиардов нефтедолларов, не воплотившегося ни в промышленных, ни в инфраструктурных объектах, таковых не было и пока не предвидится.

Таким образом, российская ситуация выглядит самой сложной из всех, с которыми сталкивались страны, пережившие разрушение империй на протяжении ХХ в. В нашем случае никакой единой и четкой магистральной линии преодоления имперской ностальгии не прослеживается – и, видимо, данной цели может послужить только творческий микс всех перечисленных опций.

Прежде всего следовало бы отказаться от любых попыток восстановления постсоветского «русского мира» и дорогостоящей интеграции бывших зависимых территорий, ранее входивших в состав российской и советской империй. К этой задаче примыкает и пересмотр политики, ориентированной на сотрудничество с бывшими европейскими колониями и странами, своим развитием обязанными имитации европейских практик (группа BRICS). Вторым шагом мог бы стать резкий разворот в сторону Запада с предложением ему большой интеграционной задачи – не в виде пресловутой интеграции интеграций, а, скорее, в образе замыкания своего рода Северного кольца в составе Европы, России и Северной Америки. В случае успеха это вовлекло бы страну в такой интеграционный проект, в котором она впервые в своей истории оказалась бы не на первых ролях. И, разумеется, мы никогда не выйдем из наших исторических ловушек, пока не осознаем самоценность экономического роста и не перестанем воспринимать его как необходимое условие для наполнения военного бюджета или источник получения средств, которые можно будет при первом удобном случае потратить на поддержку бессмысленных сателлитов.

Из любых исторических перипетий есть рациональные выходы – и все они могут использоваться как по отдельности, так и в различных комбинациях. Единственное, на что не следовало бы рассчитывать, это на возвращение в прошлое, каким бы героическим и славным оно ни казалось. В Библии написано: «Не говори: «Отчего это прежние дни были лучше нынешних?», потому что не от мудрости своей ты спрашиваешь об этом» (Eккл., 7: 10) – и к этим словам нашим государственным деятелям следовало бы обращаться как можно чаще, ибо лишь через радикальное обновление можно уйти от старых комплексов – которые, похоже, становятся все менее совместимыми с жизнью в нормальном и современном обществе.

Автор – директор Центра исследований постиндустриального общества

Перечитывая Суркова
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../9712739.shtml
27.07.2016, 08:53
о том, почему в России не удалось национализировать будущее
https://img.gazeta.ru/files3/805/971...x230-62242.jpg
Яна Лапикова/РИА «Новости»

Без малого десять лет назад, когда наша страна демонстрировала один из самых высоких темпов экономического роста среди развитых государств, когда Украина была нашим братским соседом, когда олимпийские медали добывались чаще на стадионах, чем в лабораториях, один из талантливейших философов и политиков современной России Владислав Сурков написал свою знаменитую статью о суверенной демократии.

Она, как известно, породила массу споров, но с позиций дня сегодняшнего практически ничего в ней не вызывает особенных возражений, кроме, пожалуй, названия (см.: Сурков, Владислав. «Национализация будущего. Параграфы pro суверенную демократию» // Эксперт, 2006, №43, 20 ноября).

Автор, если кратко напомнить «содержание предыдущих серий», десять лет назад констатировал, что в XXI веке «среди символов могущества все ярче выступают передовая наука, моральное преимущество, динамичная промышленность, справедливые законы, личная свобода, бытовой комфорт», призывал «создать новое общество, новую экономику, новую армию, новую веру, доказать, что о свободе и справедливости можно и должно думать и говорить по-русски», настаивал на том, чтобы «центр прибыли от международных проектов использования российских ресурсов закрепился в России, так же как и центр власти над ее настоящим и будущим», вопрошая при этом: «Освоит ли Россия народосберегающие технологии демократии или по обыкновению обратится к разорительному и беспощадному огосударствлению?»

Основой предлагавшегося концепта стало понятие некоей особой демократии (с ударением на «суверенности»), которая должна была повести Россию по пути успеха, соединяя ее специфические черты с универсальными ценностями современного мира.

Получилось ли это? Думаю, нет, и это давно уже очевидно. «Моральное преимущество» отражается в нашей полной международной изоляции после начала войны с наиболее исторически близким соседом. «Динамичная промышленность» по-прежнему не способна преодолеть 80–100-процентную зависимость от импорта продукции новых отраслей индустрии, да и не только их.

«Бытовой комфорт» наполняется особо оригинальным содержанием по мере замещения качественного европейского сыра молочными фальсификатами.

Про справедливые законы и личную свободу даже неловко и вспоминать. «Новая экономика» по-прежнему создается И. Маском и Дж. Ханке: первый близок к тому, чтобы уничтожить российские позиции в космосе, а изобретенный вторым Pokemon Go за месяц увеличил капитализацию компании Nintendo на большую сумму (примерно на $14,5 млрд), чем наши власти все еще надеются получить от продажи 19,6% акций «Роснефти».

«Новая вера» оказывается очень старой, порожденной иллюзиями и мифами православных иерархов и их последователей, вдохновляемых решениями церковных соборов тысячелетней давности.

Говорить о справедливости по-русски, то есть на языке страны, распределение богатства в которой является самым неравномерным в Европе, довольно странно.

И ответ на вопрос о том, «обратится ли Россия по обыкновению к разорительному и беспощадному огосударствлению», уже дан самой жизнью: да куда же ей уйти от этого…

Почему прекрасные мечты Суркова, рассуждавшего о модернизации страны, сбережении народа и утверждении свободы, воплотились лишь в его нынешнюю кропотливую и малозаметную работу по утверждению консерватизма да апологию гибридной войны? Важное место в ответе на этот вопрос играет ошибочность самой постановки задачи, которая была предпринята в середине «прекрасных 2000-х».

Проблема, на мой взгляд, коренилась не в термине «суверенность», а в понятии «национализация».

История показывает, что национализировать можно только то, что уже создано, но пока не принадлежит государству / народу.

В этом контексте проходили все великие национализации: они перераспределяли уже имеющиеся богатства, причем в некоторых случаях это приносило позитивные результаты. «Национализировать будущее» невозможно — просто потому, что, как показывает современное экономическое развитие, новые блага и «новая экономика» создаются частными лицами, частной инициативой и в конечном счете тем «творческим сословием», которое является, как отмечал господин Сурков, «ведущим слоем нации, возобновляемым в ходе свободного соревнования граждан, их политических, экономических и неправительственных объединений».

Единственным вариантом такой «национализации» может стать тоталитарная диктатура, при которой каждый человек является не свободной личностью, а полной собственностью государства.

Именно собственность власти на человека как на создателя будущего только и способна стать базой для его «национализации». Это происходило в Советском Союзе в сталинские времена, но было, как хорошо известно, несовместимо с любым «сбережением народа», каждодневно оборачиваясь прямым убийством или доведением до смерти тысяч наших соотечественников.

Нынешняя российская власть, к сожалению, не научилась ничего создавать — она может только перераспределять и «национализировать» уже имеющиеся блага. Советские промышленные гиганты, «по ошибке» или в результате «преступной небрежности» перешедшие было в частные руки, возвращаются обратно (как ЮКОС или «Башнефть»), иные перепродаются десятки раз, но новых производственных мощностей не строится (за исключением разве что в сфере телекоммуникаций и ритейла, которых раньше просто не существовало). В то время как в мире каждый год появляются десятки новых идей и концепций, мы занимаемся только «национализацией» идей (и останков) И. Ильина и ему подобных граждан, создававших свои теории (не будем вдаваться в их содержание) в XIX веке или в первой половине XX столетия.

Бессмысленно надеяться на появление «новой экономики» из случения квазирелигиозных догматов и умозрительных концепций, давно отживших свой век.

Но больше ничего подходящего для «национализации» под рукой нет и вряд ли появится, хотя бы потому, что современные знания создаются по законам creative commons и вряд ли могут быть кем-то присвоены.

Иначе говоря, если в головах государственных лидеров нет других идей, кроме «национализации», ее объектом может быть лишь прошлое, но никак не будущее. Именно это мы и наблюдали на протяжении всего последнего десятилетия. В экономике покупали не слишком эффективные сырьевые компании за государственные средства, вместо того чтобы инвестировать в новые технологии (в 2013 году та же «Роснефть» приобрела ТНК-ВР за $53 млрд, тогда как Microsoft купил Nokia за $7,9 млрд, а вложения в SpaceX или Tesla не превысили $3,5 млрд).

В политике стремились «национализировать» принципы геостратегии XIX века, на одном фланге доказывая Европе, что Россия снова намерена перекраивать линии границ, а на другом — создавая ЕврАзЭС и «осваивая» территории евразийского хартленда, казавшиеся кому-то ценными разве что в начале прошлого столетия.

В идеологии делали акцент на консерватизме и замкнутости, апеллируя в гораздо большей мере к мифам, чем к знанию, ценя сервильность и уверенно отрицая значение самостоятельного мышления. Эта «национализация прошлого» и была той загадочной «программой Путина», которую политическая элита страны начала имплементировать в новых исторических реалиях, наступивших после неудачи «медведевской модернизации». И эта программа сегодня дает свои плоды: Россия становится огосударствленной и несовременной страной, из которой бежит образованное и самостоятельное население и которая может разве что оставаться сырьевым придатком даже не постиндустриальной Европы, а скорее промышленно развитого Китая.

«Национализация будущего», конечно, быстро обернулась в России «национализацией прошлого» также и потому, что в основе ее лежала идея «самости» и «особости». Мы не смогли, да чего греха таить, и не захотели принять как свои собственные ценности индивидуальной свободы, эффективной экономики и бытового комфорта.

Как оказалось, о личных стремлениях «по-русски» говорить невозможно, на этом новоязе можно лишь рассуждать о государственных интересах, при этом не вступая ни с кем в диалог, а вещая в некое пустое пространство.

Идея особости ни в коем случае не могла ассоциироваться с будущим как минимум по двум причинам: с одной стороны, успешность в XXI веке выступает следствием скорее способности принимать мир таким, каким он является, чем пытаться остановить его развитие, и, с другой стороны, особость «в будущем» предполагает необходимость создать что-то новое, к чему наша элита оказалась неспособной.

В результате Россия (как, впрочем, и мир, только более отчетливо) стоит перед жестким выбором между «приватизированным», и частным, будущим и «национализированным», и огосударствленным, прошлым. На рубеже 2000-х и 2010-х годов этот выбор был сделан в пользу прошлого. Однако, хотя прошлым и можно восторгаться, жить в нем нельзя, по крайней мере долго. А это значит, что непростая дилемма, суть которой была хорошо отражена в программной статье Владислава Суркова, будет вставать перед Россией снова и снова — до тех пор, пока страна не сделает тот единственно правильный выбор, сделать которой ей пока мешает ее правящий класс…

Начало войны избранных
 

https://snob.ru/selected/entry/111581
https://snob.ru/i/indoc/43/rubric_is...nt_1226827.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Недавние драматические события — аресты руководителей управления Следственного комитета по Москве и обыски у главы Федеральной таможенной службы — породили множество версий относительно конфликтов внутри силовых органов и рассуждения о чуть ли не готовящемся перевороте. В кругах серьезных исследователей российской элиты начались разговоры о «чекистократии-2», приходящей на смену прежним элитным группам, представители которых знали В. Путина задолго до того, как он стал президентом Российской Федерации. Вполне может быть, что речь идет только о смене поколений или о борьбе «отдельных групп» силовиков за влияние на Кремль, но мне кажется важным отметить несколько иной срез проблемы, в некоторой степени еще более тревожный.

Владимир Путин всегда опирался на выходцев из силовых структур, из которых происходит и он сам, — это хорошо известно. Однако на протяжении всех 2000-х годов легко заметными были две тенденции. С одной стороны, немалая часть ближайших друзей президента (пусть даже знакомых ему по службе в КГБ) расставлялась на ключевые посты в сфере бизнеса: «Газпром», «Рособоронэкспорт», ВЭБ, «Роснефть» — лишь некоторые из примеров. С другой стороны, значительное влияние на президента оказывали те, кто, также будучи его давними знакомыми, непосредственно ушли в бизнес, пусть и тот, что был тесно связан с Кремлем: тут вспоминаются Г. Тимченко, А. Ротенберг, братья Ковальчук, В. Якунин, Н. Шамалов и многие другие. Оба эти тренда указывали на то, что созданная в стране политическая система должна была гарантировать возможность для избранных заниматься бизнесом и условия для высших лиц государства получать от этого выгоду. Панамские офшоры, предельно непрозрачный «Сургутнефтегаз», «Газпром» с его «дочками» — все это укладывалось в хорошо известную в мире схему сrony capitalism, где при всей его российской специфике второе слово было важнее первого.

Иначе говоря, в 2000-е годы силовики — какими бы влиятельными они ни казались — выступали инструментами обогащения первых лиц, которые в то время искренне надеялись на то, что они станут частью глобальной финансовой элиты, а их богатство будет умножаться вместе с успехами страны. Совершенно неслучайно в 2008 году А. Миллер мечтал о том, что капитализация «Газпрома» «в ближайшие 7–8 лет» достигнет… $1 трлн. Насколько бы ни были забыты демократические принципы, как бы ни попиралась свобода прессы, в какой бы мере судебная система ни была подчинена исполнительной власти, логика действий власти оставалась экономической. Именно поэтому важнейшими активами оставались реальные ресурсы: шла борьба за новые лицензии на добычу нефти и газа; за участки под застройку в крупнейших городах; за право получить разрешение на организацию свободных экономических зон; за монопольные или квазимонопольные позиции в торговле; за сельскохозяйственные угодья в пригодных для аграрного бизнеса регионах; за предоставление частот для сотовой связи — иначе говоря, борьба за возможность делать бизнес «под крылом» государства. Да, этот бизнес мог быть не вполне «чистым», его могли массированно «крышевать», но он все равно оставался бизнесом. Бизнес-идеология захватившей Россию бюрократии в итоге делала ее договороспособной — даже после войны на Кавказе в 2008 году отношения с Европой были нормализованы, «не успев испортиться». Такой подход потребовал активного вмешательства государства во время кризиса 2008–2009 годов, в результате чего ценой сократившихся резервов был обеспечен рост благосостояния населения и сохранение основных олигархических корпораций. Эта же идеология привела к мечтам о модернизации — несбыточным, но совершенно верно отражавшим ответы на вызовы, с которыми сталкивалась страна.

Однако Россия так и не стала частью западного мира. Более того, попытка «перезагрузки», предпринятая на фоне масштабной волны «цветных революций», показалась «национальному лидеру» авантюрой. Обогащение в какой-то момент стало выглядеть иррациональным, так как вполне реальной оказывалась вероятность того, что все «нажитое непосильным трудом» окажется не формальной, а реальной собственностью Ролдугиных и им подобных, так как подлинные хозяева даже не смогут воссоединиться со своими состояниями, сосредоточенными за пределами российских границ. Кроме того, важнейшим фактором стала считаться безопасность «первого лица», которому не хотелось повторить путь М. Каддафи и даже В. Януковича. Соответственно, возобладала неэкономическая логика выстраивания власти — и в этой новой реальности бизнес оказался лишним, а задачи были радикально переформулированы.

С одной стороны, основной акцент был перенесен на безопасность — как поддерживаемую популистской легитимностью (Сочи, Крым, пикирование с Западом), так и чисто «техническую» (переформатирование служб охраны, создание Национальной гвардии и т. д.). В этой логике лица, положительно зарекомендовавшие себя в последние годы, пошли на повышение и по сути окружили президента плотным кольцом силовых структур, которые в итоге должны гарантировать его личную безопасность (думаю, уроки турецкого путча не пройдут бесследно и усиление лично подчиненных главе государства не вполне конституционных структур продолжится). Основной упор в «идеологической работе» был перенесен на апологию особости и автаркии; воспитание населения в духе неприязни к Западу; ограничение поездок за рубеж работников силовых структур и «национализацию элиты» через запрет владения собственностью и счетами за границей и т. д. Россия превратилась в «осажденную крепость», а тем, кто недавно считал себя почти глобальной элитой, рекомендовано было довольствоваться тем, что можно найти дома. Это означает, что теперь силовики заинтересованы не в том, чтобы заработать на процветающей стране, а в том, чтобы контролировать ее в любом виде, пусть даже деградирующую и нищую (неудивительно, что с момента возвращения В. Путина в Кремль в 2012 году поквартальные темпы роста ВВП устойчиво падали, но это так никого и не возбудило, даже в период нынешнего кризиса правительство избегает каких бы то ни было мер активной поддержки населения и бизнеса). Лозунг момента понятен: население и предприниматели — это крепостные и тягловые; их интересы нам неважны, для нас главное — сохранить резервы и контроль над финансовыми потоками.

С другой стороны, и это вытекает из только что отмеченного, роль бизнеса сегодня сведена практически к нулю. Власть предержащие понимают: большинство российских бизнесов (за исключением сырьевых) убыточны — и сегодня никто не борется за землю, лицензии, разрешения на строительство или нечто подобное. Интерес представляет только то, что «зубами вырвано» у предпринимателей: средства, полученные в виде налогов, таможенных пошлин, арендных платежей, разного рода сборов или штрафов. «Экономика активов» 2000-х годов скукожилась до «экономики бюджетных потоков» 2010-х. Предпринимательское сообщество практически низведено до положения бессловесных плательщиков дани — вполне характерно, что по тому же «закону Яровой» никто даже не попытался услышать его мнения (в той же степени, как и по «Платону», сносу киосков в Москве и по большинству иных схожих тем). Полностью забывая об экономике, власти открывают перед собой еще бóльшую свободу действий: их не связывают никакие правила, никакие экономические рациональности, никакие соображения выгоды. «Новые силовики» не «крышуют» бизнес — они его уничтожают, считая, что идеология выше политики, а политика — выше экономики. Страна под их руководством выпадает из мирового сообщества еще и потому, что они не видят и не хотят видеть выгодности соблюдения правил. Современная Россия становится совершенно недоговороспособной.

Однако неэкономическая элита сталкивается с двумя проблемами. Первая понятна: никто не идет на государеву службу ради служения Отечеству; все хотят жить в домах, увешанных картинами Айвазовского, и иметь шкаф с большим количеством коробок от обуви, набитых чем-то иным. Однако с каждым новым раундом «зачистки» предпринимателей добиваться этого будет все сложнее. Мало ввезти Courvoisier 1912 года под видом герметика — нужно еще и иметь возможность его продать по выгодной цене, что становится все более сложным ввиду недостатка средств у «среднего класса». Поэтому обогащаться можно будет, только «отрывая» от государственного, т. е. от принадлежащего хозяину, а не «кормясь» со своих вотчин — а это рискованно. С другой стороны, по мере истощения «сторонних» денежных потоков конкуренция за контроль над бюджетным финансированием будет только расти. Именно этим и объясняется «обострение», которое практически все наблюдатели отмечают уже на протяжении целого года: аресты губернаторов, чистки в ФСБ и СК, а теперь, возможно, и на таможне. Власть сейчас будет пытаться совершить невозможное: она захочет, чтобы ее слуги, обученные только воровать, по-прежнему воровали у других, а не у нее самой. Однако, во-первых, этих «других» будет становиться все меньше (самые умные либо переводят свои активы за рубеж, либо распродают все что можно и готовятся к «повышению степени своей персональной мобильности»), и, во-вторых, если люди привыкли воровать, то им все равно, кто станет их жертвой.

Скорее всего, мы присутствуем при зарождении двух новых тенденций. В политической (внутри- и внешне-) сфере российские власти будут становиться все менее предсказуемыми и все более картинно будут нарушать все мыслимые правила (от международных соглашений до регламентов WADA). В экономической сфере ньюсмейкерами окончательно станут одни только силовики, а число их разборок друг с другом будет стремительно приближаться к количеству их «наездов» на представителей бизнеса.

Является ли это агонией режима, как могут подумать некоторые? Вовсе нет — скорее напротив, «война всех против всех» в силовых структурах авторитарного общества и есть тот инструмент, который и держит эти структуры «в тонусе», а заодно и сплачивает обывателей. Во времена «больших чисток» в СССР или в сегодняшней Северной Корее проблемы решались и решаются куда более жестко — и этим режимам суждено было прожить десятилетия. Поэтому есть все основания понаблюдать за начавшимся шоу: эта сага будет долгой и захватывающей. Главное — выбрать безопасное место и запастись попкорном.

Полезные иллюзии
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla.../9758477.shtml
10.08.2016, 10:11
о том, почему игры стали важнее денег
https://img.gazeta.ru/files3/621/975...x230-19616.jpg
Wikimedia Commons

Все больше наблюдателей констатируют чуть ли не массовое помешательство на фоне растущей популярности «охоты за покемонами». В России, как водится, зазвучали голоса, призывающие к запрету нового программного продукта: он, дескать, способствует реализации террористических актов и создан — понятное дело — американскими спецслужбами. При этом многие вполне либеральные комментаторы окрестили увлечение игрой «заразой», а ее масштабы — «эпидемией».

Игра, созданная по образу небезызвестной Ingress от Google, представляет собой одну из первых социальных игр, отрывающих людей от знакомых консолей и выводящих их из кресла перед компьютером на улицы.

Собственно говоря, именно это и послужило, вероятнее всего, причиной столь пристального внимания к новой затее — особенно у нас, где власти хотят, чтобы граждане не собирались группами больше одного. В то же время все происходящее вокруг Pokémon Go отражает давно известный тренд — увлечение современных людей играми и иллюзорными целями. Увлечение, в котором лично я не вижу ничего плохого, развращающего или социально опасного.

На протяжении столетий мир был в общем и целом понятным. Главными стремлениями абсолютного большинства людей оставались материальные блага.

Вокруг их распределения формировались не только «оси» классовых конфликтов, но и основные линии социального взаимодействия. Доминирование материалистических мотивов в индустриальном обществе, с одной стороны, порождало массовые акции (например, профсоюзные), но при этом, с другой, позволяло относительно легко их гасить — достаточно было повышения зарплат или пенсий на несколько процентов.

Люди понимали как пределы желаемого со стороны работников, так и пределы возможного со стороны работодателей, и поэтому уже к началу второй половины ХХ века деструктивный потенциал экономических конфликтов в большинстве развитых стран был исчерпан.

Однако в последние десятилетия развитие пошло в достаточно неожиданном направлении.

Как и предполагали социологи, по мере роста благосостояния материалистические мотивы стали утрачивать свое значение, уступая место «самореализации».

Сюда обычно относят как общественное признание, так и индивидуально оцениваемые личные достижения (подробнее см.: Inglehart, Ronald. Culture Shift in Advanced Industrial Society, Princeton (NJ), Oxford: Princeton Univ. Press, 1990).

Между тем социальные статусы — какими они обычно видятся с позиций относительно традиционного общества — не менее редки, чем материальные блага и за них идет столь же напряженная конкуренция. Поэтому современное общество начинает деструктурироваться в том смысле, что в нем появляются десятки, сотни и тысячи групп, внутри каждой из которых возникают свои кумиры и свои образцы для подражания.

Музыка, живопись и архитектура вплоть до второй половины XIX века имели такие жесткие каноны, что каждая из них была практически единым направлением в культуре. С отходом от индустриального общества в экономике в сфере искусства возникло невиданное разнообразие жанров — и сейчас фанаты какого-нибудь рэпера могут ничего не знать о творчестве всемирно известного джазмена.

В рамках этого деструктурированного общества стремительно расширяется возможность для самореализации, а финансовый успех может настигать даже тех, кто оказался очень успешным в довольно узких аудиториях.

Однако и такое многообразие не может снять всех возникающих противоречий. Общество XXI века смогло обеспечить большинству своих членов достойную в смысле материального благосостояния жизнь — но именно это и создало новую проблему.

Там, где вопрос выживания по сути снят, экономические стимулы утрачивают значение.

Повышение зарплаты может оказаться недостаточным для преодоления социальных конфликтов; более того, оно мотивирует сегодня куда меньше, чем увеличение свободного времени. При этом мир изменился настолько, что возможности овладения новыми технологиями оказываются намного более широкими, чем раньше, и новаторы, не скованные материальными соображениями, практически наверняка пустятся в самые смелые эксперименты.

Власть же имеет все меньше рычагов для управления обществом: экономические стимулы угасают, идеологии остаются в прошлом, а режиссируемые сверху мобилизации мимолетны.

Мир входит в эпоху, которая характеризуется двумя моментами.

С одной стороны, активным и самостоятельным членам общества требуется создание неких ситуаций, которые внесут понятный неэкономический элемент в число детерминант их поведения — с тем, чтобы оно стало более предсказуемым и управляемым.

С другой стороны, миллионам людей, которые относительно довольны своим экономическим положением и не имеют в жизни ясно осознаваемых краткосрочных целей, надо предложить фантом, воспринимающийся ими как более увлекательная деятельность, чем их обычные занятия. Здесь и возникает место для игры.

Всего тридцать лет тому назад авиакомпании конкурировали за пассажиров, повышая качество обслуживания; сети супермаркетов боролись за покупателей снижением цен. Сегодня эти индустриальные методы конкуренции все еще в ходу, но и авиакомпании, и розничные сети стремительно превратились в некие клубы, заманивающие своих клиентов программами лояльности.

Деловые путешественники выбирают маршруты с менее удобными и более долгими стыковками, лишь бы воспользоваться теми авиалиниями, с которыми их связывают золотые карточки часто летающих пассажиров. За многие полеты положены привилегии, за приверженность своим компаниям — бесплатные билеты и т.д.; но игра приносит и дивиденды: когда United Airlines в 2002 году подала на банкротство, прибыльной в холдинге оставалась только программа лояльности. За пару десятилетий объем этих немонетизированных бонусов достиг $1,1 трлн — двукратного объема годовой выручки всех авиакомпаний мира.

В супермаркетах проводятся акции по собиранию стикеров, обмениваемых затем на товары; накоплению скидок; розыгрышам призов и подарков. И все это действует намного более эффективно, чем прежние методы борьбы за потребителя.

Те же тридцать лет назад, в «детские годы» компьютерной эры, электронные игры были очень примитивными — но зато и совершенствовались они с исключительной быстротой, причем важнейшим трендом было не столько развитие спецэффектов, сколько формирование интерактивных взаимодействий и вовлечение в игру все больших групп людей. По сути, за каждой из успешных игр постепенно формировалось сообщество поклонников, и уже в нем самом строились новые иерархии и структуры.

Можно с той или иной степенью уверенности утверждать, что такого рода игры создают своего рода «параллельные общества», вовлекающие тех, кто не находит себе места в социальных структурах существующего мира. Разумеется, для своих создателей игры выступают большим бизнесом, который оценивается сейчас в сумму, превышающую $100 млрд в год, и приводят наиболее успешных на самый верх финансового успеха — так, основатель и основной владелец Nintendo Х. Ямаучи в 2008 году стал самым богатым человеком Японии.

И это, на мой взгляд, благо для любых традиционных структур: те, кто создают себе параллельную жизнь, не будут изменять наличествующую реальность.

С уходом от традиционного индустриального мира жизнь многих людей теряет привычные смыслы. Общество разделяется на тех, кто, занимаясь по преимуществу приятной им деятельностью, накапливает все большее богатство — это люди творческих профессий, составляющие сегодня основную часть «высшего класса» (в США четыре из пяти людей, относящихся по доходам к 1% самых высокооплачиваемых американцев, вовсе не бизнесмены, а врачи и профессора, программисты и архитекторы, спортсмены и деятели искусств); и на тех, кто не может похвастать уникальными способностями, но не менее других своих сограждан стремится к достатку и признанию.

Материальный доход современному человеку может обеспечить социальное государство — но наше общество во все большей мере управляется амбициями, а не желанием заработка. И в такой ситуации «стабилизирующий» эффект игровой культуры, на мой взгляд, непереоценим.

Власть практически в любом успешном обществе должна молиться и на разработчиков игр, и на их участников.

Все они в совокупности избавляют ее от необходимости поиска новых сплачивающих общество факторов в условиях, когда роль материальных стимулов существенно сокращается.

В свое время я высказывал предположение о том, что общество, оставившее позади индустриальную реальность, окажется намного менее стабильным и предсказуемым, чем прежнее (см.: Иноземцев Владислав. За пределами экономического общества. Москва: Academia, Наука, 1998; Inozemtsev, Vladislav. The Constitution of the Post-Economic State. Post-Industrial Theories and Post-Economic Trends in the Contemporary World, Aldershot, London: Ashgate, 1998), как раз потому, что у властей не найдется сплачивающих его элементов. Экономическое общество было устойчивым потому, что все векторы интересов, которые в нем пересекались, хотя и были разнонаправленными, находились в одной плоскости — как и результирующий вектор.

Сегодня существуют все предпосылки к тому, чтобы интересы пересекались в разных плоскостях — и результирущий вектор выходил за пределы плоскости, «просматриваемой» государством. Это, на мой взгляд, и есть главный вызов постэкономического общества — вызов, который социальная сегментация и создание иллюзорных общностей способны радикально смягчить.

Конечно, сегодня самые большие ревнители «безопасности» будут говорить, что толпы бегающих по улицам ловцов покемонов могут угрожать общественному порядку. Однако мне кажется, что, если бы Каддафи был вытащен толпой из небезызвестного дренажного трубопровода под Сиртом только потому, что именно там обезумевшими игроками был засечен заветный бульбазавр, 20 октября 2011 года был самым счастливым днем его жизни. Но в Ливии в те дни люди не играли в игры…

Как Медведев стал главным оппозиционером
 

https://snob.ru/selected/entry/112022
08.08.16

https://snob.ru/i/indoc/65/rubric_is...nt_1236886.jpg
Фото: Maxim Shemetov/REUTERS

Появление на знаменитом (применительно к России — прежде всего своей бесполезностью) портале Change.org петиции об отставке премьер-министра Российской Федерации Дмитрия Медведева, обращенной к президенту Российской Федерации Владимиру Путину, достаточно примечательно. И даже не тем, на что все в первый момент обратили внимание: что бессмысленно обращаться за подобным решением к президенту; что говорить правду о положении в стране не столь уж неправильно; что некомпетентность у нас — не порок, а добродетель и т. д. Я могу согласиться с авторами петиции в том, что «рыба гниет с головы», но «голова» нашей системы вовсе не Медведев. А если человек «спал на открытии Олимпийских игр в Сочи», то, наверное, это было самым правильным, если он хотя бы отчасти понимал, в каких помещениях на тех Играх развернется борьба за медали. Однако все это шутки, а хотелось бы поговорить о вещах вполне серьезных.

Почти 250 тысяч не самых безразличных к судьбам страны россиян считают признаком наличия у них гражданской позиции прошение об отставке главы российского правительства. Я допускаю, что Дмитрий Анатольевич может у кого-то оставлять впечатление человека недалекого и не во всем компетентного, возможно даже, что эти его реальные (или иллюзорные) качества и стали основной причиной его появления в Кремле в 2008 году. В то же время я хочу обратить внимание уважаемой публики на несколько немаловажных обстоятельств.

1. В 2008-м президент Дмитрий Медведев пришел на главный пост в стране как человек с принципиально новой повесткой дня. Вместо рассказов о «вставании с колен» и «утверждении государственности» он прямо признал, что «энергетическая сверхдержава» на деле не в состоянии конкурировать в современном мире, и призвал к немедленной модернизации российской экономики. Да, этот термин в итоге оказался дискредитированным (так же как были до того дискредитированы в России понятия демократии или либерализма), но кто сейчас будет настаивать на том, что Дмитрий Анатольевич был неправ? Что принесло нам увлечение нефтью и газом? Ощущение всемогущества, вылившееся в нарушение европейских границ и в войну с ближайшим соседом. Да еще рухнувший рубль и обесценившиеся пенсии, как только выяснилось, что нефть не всегда будет такой дорогой, как хотелось.

Модернизация, о которой говорил тогда президент, была жизненно необходима стране. России нужна была — и сейчас нужна — новая индустриализация, ориентированность на передовые постиндустриальные страны и существенная демилитаризация экономики. Конечно, программы реформ у Медведева не было, так как на серьезные экономические и политические изменения его никто не уполномочивал (52,5 млн человек, проголосовавшие за него на выборах, ни тогда, ни сейчас в нашей стране никого не интересовали и не интересуют), но, повторю, призывая меняться, Дмитрий Анатольевич действовал намного более рационально и дальновидно, чем в то время могло показаться. Не кажется ли странным господам либералам сегодня откровенно поносить премьер-министра, как если бы у них был «в рукаве» кто-то более достойный? Почему сейчас модно молиться на Кудрина, более всего знаменитого тем, что он отнял половину денег у региональных бюджетов, передав их центру, и создал резервные фонды, продлевающие дни прогнившей системы? Какие еще есть достойные «сменщики»?

2. За годы пребывания у власти Медведев проявил себя последовательным сторонником сближения с Западом. Принятая при нем концепция внешней политики была первой в истории страны, в которой говорилось о том, что главной задачей внешней политики является содействие экономическому развитию Российской Федерации. В эти годы, проявив принципиальность в ответе на агрессию Грузии против Южной Осетии, президент сумел за короткий срок минимизировать потенциально негативные последствия для страны, вывести на новый уровень отношения с Европой и запустить «перезагрузку» с Соединенными Штатами. Уровень политической напряженности в отношениях России и внешнего мира оказался наименьшим в XXI столетии, а активность в сфере взаимных инвестиций, научных и технологических обменов — наивысшей. Наиболее социально активные группы населения увидели в России перспективы и надежды на будущее: несмотря на то что в 2009 году в стране бушевал кризис, из нее эмигрировали 36 тысяч человек, тогда как в 2015-м — 365 тысяч.

Несколько медведевских лет были во внешней политике временем правды. Демократии назывались демократиями, а диктатуры — диктатурами. Если бы народное восстание в Ливии случилось тремя годами позже, вероятнее всего, гробы с телами наших солдат приходили бы не только из Пальмиры и Алеппо, но еще и из Сирта или Мисраты — однако позиция президента привела к тому, что Россия не стала вмешиваться в не имевший к ней отношения конфликт, а Каддафи закончил свои дни так, как того и заслуживал международный преступник.

3. За время своего пребывания в Кремле Медведев существенно изменил политическое «поле» в России. Не будь его там, «дело Болотной» прошлось бы по первым протестантам, которые вышли на ту же площадь еще в декабре 2011-го. В России не появились бы десятки политических партий, не началось бы то брожение, которое в обществе никогда уже не будет полностью изжито, хотя власть очень старается (это при Медведеве мэром Ярославля был избран Урлашов, которого недавно отправили в колонию на 12 с половиной лет по ничем не подтвержденным обвинениям). Именно при Дмитрии Анатольевиче были декриминализированы десятки экономических «преступлений», существенно ослаблено давление на бизнес, предпринята попытка (!) перевода на рыночные рельсы всесильных госкорпораций, в советы директоров которых решено было запретить входить чиновникам. За четыре года мы не слышали ни об одной крупной попытке «передела» бизнесов, никто из крупных предпринимателей не оказывался за решеткой только потому, что в каком-то силовом ведомстве его бизнес приглянулся очередному начальнику. Это все уже забыто? Сейчас мы негодуем оттого, что пенсионерам в Крыму, который вообще-то не стоило и присоединять, не обеспечивают индексацию? Кроме этих копеек нам ничего не нужно?

Напомню еще один момент — как раз о том, «где деньги». За три срока своего пребывания в Кремле Путин, часто вспоминающий о том, сколь дорог нам Советский Союз, простил советских долгов на $131 млрд — приблизительно по $10 млрд за каждый год президентства. Почти переезжая в Белый дом в апреле 2008 года во время своего визита в уже упоминавшуюся Ливию он списал долг в $4,5 млрд, притом что Ливия экспортировала нефти на $135 млн в день, а валютные резервы этой страны достигали $60 млрд. За четыре года президенства Медведева подобные списания составили… менее $2 млрд. Это тоже, видимо, подтверждение некомпетентности Дмитрия Анатольевича? Список его разумных — в отличие от принимавшихся некоторыми иными российскими политиками — решений можно продолжить.

4. В заключение этой части позволю себе коснуться еще одного обстоятельства. О чем в последнее время активнее всего говорят наши оппозиционеры? Разумеется, о коррупции. О $100 млн, заработанных Шуваловым на кредите другу-олигарху и потраченных на личный самолет и квартиры в Лондоне и Москве. О г-не Ролдугине и прошедших через офшор скромного виолончелиста $2 млрд. О Якунине, руководителе дотируемой монополии, и его усадьбе со знаменитым шубохранилищем. О Чайке и его детях, ведущих бизнес с отъявленными уголовниками и членами их семей. О Ткачеве и его самых больших в Европе латифундиях, в основном сконцентрированных в крае, где он долгое время губернаторствовал. И о многих других. Никого из 250 тысяч подписантов не удивляет и не заставляет хотя бы о чем-то задуматься тот факт, что ничего подобного про Медведева не сообщает даже Навальный? Эти честные граждане надеются, что на смену Медведеву, если отставка все же случится, придет Кудрин — тот честнейший бывший питерский чиновник, который фигурировал вместе с Владимиром Владимировичем в уголовном деле №144129, возбужденном по удивительным операциям корпорации «Двадцатый трест» и положенном, разумеется, под сукно.

Конечно, прежние заслуги (а тем более не вполне реализованные намерения) не обязательно должны делать политика объектом поклонения общества. Учитывая это, задумаемся о месте Медведева в нынешнем политическом «раскладе».

«По долгу службы» Дмитрий Анатольевич является руководителем «Единой России» — партии, о которой я не стану подробно распространяться. Конечно, настоящий либерал вряд ли простит такое приличному человеку. Но, извините, кто сделал за последние месяцы больше для дискредитации этой политической силы: Медведев или, скажем, Касьянов, прославившийся разве что блестящей кражей ныне возглавляемой им партии у отстоявшего ее в ЕСПЧ Рыжкова? Или Явлинский, уже в который раз рискующий побороться на президентских выборах с самим Путиным? Могу ошибаться, но Дмитрий Анатольевич действует сегодня как самый серьезный лидер российской оппозиции — каким бы смешным это утверждение на первый взгляд ни казалось.

Никто не знает, как сложится российская история. Пока можно однозначно утверждать, что, если завтра с главой государства что-то случится, Медведев окажется и. о. президента и, несомненно, выиграет досрочные выборы, вспомнив все о тех, кто не дал ему этой возможности в 2012 году. Дмитрий Анатольевич никогда не попытается дестабилизировать нынешний режим, но в случае, если таковой войдет в «зону турбулентности», он сможет «очеловечить» его намного более адекватным образом, чем любой из нынешних лидеров оппозиции (у которых, тем более, нет даже гипотетических шансов стать главой государства).

Поэтому, я убежден, сегодня следует поддерживать нынешнее положение Медведева, в том числе и потому, что любая альтернатива окажется либо более коррупционной, либо менее компетентной, либо склонной к экономическому или политическому авантюризму. Еще раз повторю: у Дмитрия Анатольевича много недостатков, но в то же время его слова и дела периода пребывания в Кремле, его позиция во властной иерархии и целый ряд его персональных качеств более чем достаточны для того, чтобы петиция о сохранении нынешнего премьера в Белом доме собрала в десятки раз больше голосов в свою поддержку, чем появившаяся на прошлой неделе. Но это, конечно, могло бы случиться, только если бы в России имелось достаточно рационально мыслящих людей. Судя по всему, их остается все меньше и меньше.

Шестая колонна
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla...10154831.shtml
24.08.2016, 08:26
о том, кто успешнее работает на чужие правительства

Wikimedia Commons

В последние годы идеологическая борьба в российском обществе нарастает почти с той же интенсивностью, как должна была бы нарастать классовая борьба в советском обществе по мере приближения к зрелой фазе коммунизма.

Неудивительно, что президент ввел в обиход забытый, казалось бы, термин «пятая колонна».

Отвечая на своей большой пресс-конференции 2014 года на вопрос корреспондента «Газета.Ru», он рассуждал о том, что «грань между оппозиционерами и «пятой колонной» — она внутренняя, ее трудно увидеть внешне: оппозиционер, даже очень жесткий, в конечном итоге до конца борется за интересы своей Родины, а «пятая колонна» — это те люди, которые исполняют то, что продиктовано интересами другого государства».

Иначе говоря, «оппозиционеры», в пылу своей оппозиционной деятельности допускающие высказывания или совершающие действия, играющие на руку властям зарубежных государств, и являются «пятой колонной».

Однако, если принять такое определение, напрашивается следующий вопрос: как квалифицировать государственников, которые иногда также переступают «внутреннюю грань» между проявлениями патриотизма и работой на чужие правительства? Чиновников и их адептов, которые поступают именно таким образом, я назову «шестой колонной» и, если кому-то покажется это нонсенсом, поясню, что имею в виду.

Когда упоминается «пятая колонна», недвусмысленно подразумевается, что ее участники предают интересы России в угоду западным странам. «Продажность» в пользу Запада давно искоренена в российских органах власти — и в этом Путин прав: «пятая колонна» сплошь и рядом состоит из «бывших честных оппозиционеров».

Я не буду вдаваться в споры о том, чем навредил России, например, Европейский союз, наш основной торговый и инвестиционный партнер. Европейцы не скупали по дешевке наши ресурсы, не подкупали чиновников, не лоббировали принятия нужных им законов.

Но интересы страны приносятся в жертву отнюдь не только — и даже не столько — Западу, сколько Востоку.

Причем делают это действующие чиновники, получающие зарплату из бюджетных средств, и эксперты, оплачиваемые государственными грантами. Собственно, именно их я и отношу к «шестой колонне».

Самый очевидный пример — Китай. Страна, которая инвестирует в нашу экономику не слишком много (по российской методике расчетов, на 1 января 2016 года набегает $1,69 млрд, по китайской — $8,0 млрд). Партнер, бессмысленный для России с точки зрения технологического развития — как индустриальная страна, Китай заинтересован в нас лишь как в источнике ресурсов: в 2015 году доля одной лишь сырой нефти в нашем экспорте в Поднебесную составила 51,6% и оказалась самой высокой среди российских торговых партнеров; в то же время на машины и оборудование пришлось 2,04%.

В какой-то мере Китай наш политический союзник — но не признавший Южную Осетию с Абхазией и не поддержавший российскую позицию при голосовании в ООН по вопросу о присоединении Крыма. В то же время Россия намерена в сентябре участвовать в совместных военно-морских учениях в той части Южно-Китайского моря, которая непосредственно прилегает к спорным островам Спратли. При этом

Китай — это страна, в отношении которой российские власти делали и делают максимальное количество уступок.

За последние 15 лет соседу трижды отдавались российские территории — участок в районе острова Большой, острова Тарабаров и Большой Уссурийский.

В 2004–2010 годах «Роснефть» обязалась (и поставила) 48,4 млн тонн нефти китайской государственной нефтяной компании CNPC с не менее чем 20-процентной скидкой. Ну а параметры контракта на поставку газа по строящейся исключительно для снабжения КНР «Силе Сибири» остаются засекреченными, а сам проект может оказаться убыточным.

Стоит вспомнить и предоставление китайским предпринимателям лесных участков под вырубку в Иркутской области, Забайкальском и Хабаровском краях — в то время как с 2017 года сама КНР вводит мораторий на вырубку леса на своей территории.

Не нужно проходить мимо практики допуска китайских граждан на территорию России и фактической «неприкасаемости» диаспоры (например, подпольных обменных пунктов, организуемых для китайских туристов, а также права китайцев заниматься сопровождением в России туристических групп).

Китай и китайцы являются в России практически неприкасаемыми.

Даже если их туристические гиды говорят о том, что Путин — это третий великий российский император, а в Троице-Сергиевой лавре похоронен революционер Загорский (расшифровка экскурсий есть в распоряжении редакции), это вряд ли будет квалифицироваться как «искажение истории». Даже если их лесозаготовки ведутся хищническими методами и вызывают возмущение местных жителей, крайне сомнительно, что экологическая полиция их остановит.

Мы много слышим о задержаниях незаконно находящихся в России таджиков, киргизов, узбеков, даже вьетнамцев, но о китайцах… почти никогда. И если даже возникают очевидные несогласованности, на то появляются инструкции и приказы, скорее ущемляющие россиян, чем китайцев.

О том, насколько нам угрожает Запад, вещают все телевизионные каналы, но о том, какие убытки мы несем от уступок китайцам, — ни один.

При этом десятки «политологов» за бюджетные средства сочиняют и издают трактаты о выгодности «поворота на Восток» (читай — превращения России в Московский крайком КПК). И в отличие от «пятой колонны», лишь изредка будоражащей интернет, представители «шестой» занимаются прокитайской деятельностью на своем рабочем месте.

Однако Китаем не следует ограничиваться. Посмотрим на Центральную Азию. Здешние постсоветские страны — ближайшие союзники Москвы, братские государства (в отличие от «фашиствующих» Украины и стран Балтии). Но взглянем хотя бы не демографию — тем более если у нас сейчас «в чести» защита Русского мира. Этот самый мир в 1989 году был представлен в регионе исключительно широко: в Казахстане русских, белорусов и украинцев проживало 44,4% от общего населения, в Киргизии — 24,1%, а в Таджикистане — 8,6%. Сейчас их осталось, соответственно, 21,3%, 7,1% и 0,5% (для сравнения — в Латвии доля русских, украинцев и белорусов за те же годы сократилась с 37,9 до 32,8%).

Из-за откровенной дискриминации и невыносимых условий жизни регион покинули за эти годы 4,7 млн русскоязычных — вдвое больше, чем Москва недавно «спасла» в «украинизировавшемся» Крыму.

И всё это время «шестая колонна» продвигала идеи сближения со среднеазиатскими ханствами, мало обращая внимания на положение русских людей в регионе.

Всем известно, как Россия борется с фальсификациями истории на Украине, в Грузии или в тех же балтийских государствах. Но почему казахские учебники истории не вызывают в нашем МИДе никаких эмоций? Даже, например, тезисы о том, что «борьба казахского народа против российского колониализма длилась долго, охватив период со второй половины XVIII века до 90-х годов ХХ столетия»?

Мы и вправду не отдаем себе отчета в том, что отмена пограничного контроля на российско-казахской границе приводит к резкому росту наркотрафика из Афганистана в Россию? Или «шестая колонна» занята не столько наркотиками с Юга, сколько сыром с Запада, который мы уничтожаем уже второй год, если таковой все же просочится в страну?

Мы вообще не хотим вспоминать, как живется русским в Туркмении? Нас не смущает открытая националистическая пропаганда в Киргизии? Мы правда считаем, что после кончины того же Назарбаева в соседней стране не придут к власти пронационалистические элементы, или патологически боимся заглядывать больше чем на три-пять лет вперед?

У бойцов «шестой колонны» есть и другие любимые направления деятельности. Если касаться финансовых вопросов, то тут нельзя не вспомнить о долгах СССР. Как известно, ценой героических усилий Россия в первой половине 2000-х годов выплатила все обязательства, которые брал на себя Советский Союз. А что с теми суммами, которые должны были вернуть нам? Я не открою секрета, если сообщу, что практически все они списаны. Причем, добавлю, в два периода — с 2000 по 2008 годы и с 2012-го и далее.

Сумма списаний за это время превышает $135 млрд — по нынешнему курсу почти ¾ доходной части федерального бюджета за 2016 год.

Можно было бы понять, если великая и могучая Россия облагодетельствовала страны, которые никогда не выйдут из перманентной бедности, типа Гаити или Зимбабве. Но нет, наша благотворительность была направлена на другие государства. Например, в апреле 2008 года в ходе визита президента Путина в Ливию был списан долг в $4,5 млрд. В этот период Ливия экспортировала нефти на $135 млн в день, а валютные резервы страны достигали $60 млрд. В 2003 году Монголии были прощены $11,4 млрд — при том что страна в 2000-е годы была самой быстроразвивавшейся экономикой в мире, а Россия не получила доступа ни к одному выгодному контракту на разработку здесь полезных ископаемых, зато сейчас, когда у нас нет инструмента давления на соседа, монгольские коллеги готовятся построить каскад ГЭС на реках, питающих озеро Байкал.

Около $10,5 млрд в разные годы было списано Вьетнаму, хотя страна эта представляет собой нового «азиатского тигра» с ВВП в $200 млрд по рыночному валютному курсу и подушевым доходом, выросшим за 15 лет более чем в шесть раз. $2,8 млрд мы простили Никарагуа, хотя она могла бы расплатиться с нами, например, акциями нового канала, строительство которого сейчас активно ведется и который может стать конкурентом Панамскому.

Я не говорю про $11,8 млрд долга Ирака, который вполне можно было бы потребовать с этого клиента США, или про $32 млрд долга Кубы, которая активно начинает теперь свой западный дрейф. Все эти списания — это ли не «исполнение того, что продиктовано интересами другого государства»? И удивительно, почему «шестая колонна» затаилась на период президентства Д. Медведева, когда за четыре (!) года было списано менее $2 млрд кредитов, тогда как в остальные годы начиная с 2000-го прощалось в среднем по $10 млрд в год?

Отдельно можно коснуться новых выдающихся ссудных операций — от случайно неудавшегося «высокодоходного размещения» $15 млрд в бонды Украины накануне отстранения Януковича от власти до $5 млрд кредитов предбанкротной Венесуэле, $4 млрд из которых уже пришлось «продлить» (правда, пока до 31 декабря 2016 года, но, скорее всего, это неокончательный срок).

В этой короткой заметке я не касаюсь того, как «вредители» во власти наносят удары по собственно российской экономике: мы ведь говорим о неких «колоннах», а не рассуждаем о новом «деле Промпартии». Но даже сказанного, на мой взгляд, достаточно для того, чтобы усомниться в том, что понятие «иностранный агент» следует применять только к представителям «Мемориала» или «Голоса».

Куда более заинтересованные агенты давно заполнили в России этажи центральных и региональных институтов власти.

И, на мой взгляд, эта «шестая колонна» намного более опасна для страны, чем все «разного рода национал-предатели», о которых время от времени вспоминает президент России. И я, говоря об этом, действую именно как оппозиционер, пусть и «даже очень жесткий, [но] в конечном итоге до конца борющийся за интересы своей Родины».

Не так встали
 

https://snob.ru/selected/entry/108803
24.05.16

https://snob.ru/i/indoc/64/rubric_is...nt_1170965.jpg
Иллюстрация: GettyImages

Очередной виток скандалов, связанных с российским спортом, не выглядит неожиданным — по крайней мере по трем причинам.

Во-первых, огромную роль сыграло нарастающее ощущение «ненорма*ль**ности» России, которое в последнее время становится повсемес*тным и вездесущим. Период, когда к стране относились как к успешно раз*виваю*щейся экономике, ответственному члену международного сообщества, потенциаль*но разделяющему глобальные ценности и нормы, окончательно и бесповоротно остался в прошлом. Россия добилась того, чего хотела — ее «вс*тавание с колен», ради которого все методы считались приемлемыми, сейчас вопринимается именно так: как нарушение всех и всяческих правил. И если позволительно отправлять убийц с радиоактивным полонием в столицу европейского государства; если можно захватывать части территории соседних стран; если логично пользова*ться сомнительными офшорами для «возвращения в государственную соб*ственность» ценных активов, то почему, в конце концов, в российском спорте, который давно объявлен Кремлем по*лем битвы в политике и идеологии, следует соблюдать правила? Сетующие на то, что внимания нашим спортс*менам уделяется намного больше, чем атлетам из других стран, отечественные чиновники правы: так и есть. Но что странного в том, что полицейские у какого-нибудь вокзала, знающие в лицо наперсточников и карманников, пристальнее присматрива*ются к ним, чем к простым прохожим? России сегодня не верят во всем — и это естественная цена нашей борьбы за свою «особость». Так что стоит в чем-то согласиться с нашими политиками, считающими, что Россию сегодня пытаются наказать за ее «вста*вание с колен». Перефразируя известную фразу Бориса Ельцина, так и хочется сказать: «Не так встали!»

Во-вторых, можно лишь удивляться тому, что скандал затронул Олимпиа*ду в Сочи только сейчас. Достаточно посмотреть на статистику успехов советских и российских спортсменов на зимних Олимпийских играх. В после*дние советские годы (с Игр 1976 года в Инсбруке до Игр 1988 года в Калгари) доля наших медалей колебалась от 19,3 до 24,3%, т. е. «максимальное отклонение» от одних Игр к другим составляло менее четверти от числа наград. В росс*ийский период достижения становились все более скромными: показатель снижался с 12,5% в 1994 году до 8,8% в 1998-м и, наконец, до 5,8% в 2010-м (Рос*сия в итоге переместилась по числу завоеванных золотых медалей с 1 на 11-е место). В 2014 году она неожиданно вернулась на первую позицию, увеличив ко*личество завоеванных высших наград почти в 4,5 раза. Конечно, можно сказать, что «дома и стены помогают», а наличие восторженных болельщиков в своей собственной стране позволяет спортсменам творить чудеса. Однако в недавнем прошлом подобный же случай — в Пекине на летних Олимпийских играх 2008 году — имел совершенно иную историю: китайская команда завоева*ла 28 медалей на Играх 1988 года в Сеуле, 50 — в 1996 году в Атланте, 63 — в 2004-м в Афинах и пришла к домашней победе со 100 медалями (немного сбавив темп в 2012-м в Лондоне — до 88 наград). Проблемы допинга и судейства в Пекине также активно обсуждались, но очевидно, что колебания по числу медалей на 13–25% не имеют ничего общего с российскими «девиациями» (и могут в том числе быть объяснены чисто возрастным фактором, ведь китайцы гото*вили спортсменов именно к пекинской Олимпиаде за много лет до ее проведения, и часть атлетов к Лондону уже была не в лучшей форме). В случае же с Россией допинг является самым простым объяснением, а подробные рассказы рос*сий*ских чиновников от спорта, которые предпочли уехать в США, а не скоропостижно умереть, заведомо воспринимаются с очень высо*кой степенью доверия (тем более что деятельность международных экспертов по допингу в России действительно сталкивалась и сталкивается с серьезными препятствиями). И можно не сомневаться, что WADA найдет если и не подтверждения приема допинга (что вряд ли можно сделать, если на самом деле большинство проб было уничтожено), то хотя бы докажет факты нарушавшего правила обраще*ния с биоматериалами, что будет однознач*но трактоваться в сложившейся ситуации как доказательство вины российс*ких спортсменов.

В-третьих, следует заметить, что сама история борьбы с допингом являет*ся относительно недавней, как, кстати, и масштабная коммерциализация спорта. Первый ставший обязательным анаболический контроль участники Олимпи*йских игр прошли лишь в 1976 году в Монреале, но по-настоящему на первый план допинговые скандалы вышли только в 1990-е годы. Масштабы же применения стимулирующих средств стали понятны еще позже — и то, что спортивные ассоциации начали борьбу с этим злом, не должно вызывать удивления. Причина — не только в бескорыстном желании сделать спортив*ную борьбу честной, но и в масштабе коммерческой выгоды, которая оказы*вается на кону. В 1970-е годы профессиональные гольфисты в США зара*батывали за удачный сезон до $70 тыс., тогда как сейчас победа в Открытом чемпионате США оценивается в $1,62 млн, а его общий призовой фонд дос*тигает $10 млн. Не будем вспоминать о рекордных заработках теннисистов или боксеров, о рекламных контрактах, зависящих от показанных результа*тов, о трансфертных ценах на футболистов и хоккеистов. Большой спорт — это огромные деньги, а проведение соревнований — еще бóльшие. Сочи был рекордсменом с точки зрения затрат на организацию зимних Олимпийских игр, и поэтому вполне логично предположить, что на этом фоне любые из*держки, позволявшие приблизить победу, казались оправданными. Допинг в спорте — это прием нечестной конкуренции в обычной коммерческой дея*тельности, на этом поприще современной России практически нет равных, а большинство успешных стран видят в строгом соблюдении установленных ими правил fair play залог собственной конкурентоспособности (и это каса*ется не только спортивных соревнований, но и противостояния демпингу, уважения прав ин*теллектуальной собственности и т. д.). Любая экономичес*ки значимая отрасль рано или поздно подвергается жесткому регулирова*нию — и это сейчас дошло и до большого спорта, особенно со времени окон*чания эпохи Жака Рогге в Международном Олимпийском комитете и Йозефа Блатте*ра в ФИФА. А в стране «ручного управления» и «чего изволите» такие пра*вила не в чести — за это мы сегодня и платим.

Подводя предварительный итог, можно сказать: спортивные скандалы по*следнего времени порождены фундаментальным отношением российской политической элиты к любым правилам. Эта элита считает, что честность — это уходящий в прошлое рудимент, принципиальный человек — это лох, а в конечном счете побеждает и становится успешным тот, кто окажется более умелым шулером, чем остальные игроки. Такой подход, однако, хорош для решения частных задач, и он тем более эффективен, чем реже применяется. В случае же, если подобное отношение становится единственно допустимым, проблемы не заставляют себя долго ждать.

Какими окажутся последствия допинговых скандалов? В отличие, скажем, от публикации компрометирующих финансовых документов, они окажутся зримыми и очевидными. К российским спортсменам будут применены меры наказания, принятые в МОК и международных спортивных федерациях. Десятки атлетов будут дисквалифицированы, а часть из них вынуждена бу*дет завершить свои спортивные карьеры. Вполне вероятен пересмотр итогов Олимпийских игр в Сочи — а там, если Россия лишится хотя бы 4–5 медалей, она может переместиться с 1 на 4–5-ю позиции в командном зачете. По мере на*растания волны проблем возможны дисквалификация национальных кома*нд по отдельным видам спорта и даже запрет России участвовать в Олимпийских играх в Рио-де-Жанейро. В любом случае, не концентрируясь то*ль*ко на России, вспыхнувший скандал является на сегодняшний день наи*более значительным из когда-либо затрагивавших мировой спорт, и поэтому его отзвуки будут слышны еще очень долго.

Что следует сделать сегодня России в такой ситуации? Уже известно о том, что Виталий Мутко выступил с примирительной статьей в Sunday Times, в которой он, следуя лучшим российским бюрократическим традициям, возложил всю ответственность на «атлетов, которые пытались обмануть нас и весь мир» и выразил сожаление, что «они не были пойманы ранее». Вряд ли извинения будут приняты; расследование продолжится и выявит массу неприятных для России моментов. Поэтому, быть может, если уж мы столь решительно «встали с колен», стоит еще и «расправить плечи» и самим от*казаться от участия в предстоящей Олимпиаде? Мы ведь уже принимали та*кое же решение в советские времена, столь любимые нашим руководством. Как можно участвовать в соревнованиях, организуемых по правилам, кото*рые диктуют Соединенные Штаты? В Латинской Америке, где в той же Па*наме не умеют хранить банковскую тайну? Наконец, в Бразилии, где какой-то парламент посмел отрешить от власти президента всего-то за банальный грабеж национальной энергетической компании? Пропаганда может найти новое поле для экспериментов, а Москва этим летом — стать столицей Спар*такиады стран СНГ, где Россия получит то количество медалей, к которому ее так стремились приблизить офицеры ФСБ, рядившиеся в сотрудников РУСАДА. Чем не вариант? Мне кажется, только он способен поддержать уже сложившуюся линию в нашей политике, тем более что все альтернативы, я уверен, окажутся столь унизительными, что Кремль не сможет долго с ними мириться.

Нелиберальная Россия
 

https://snob.ru/selected/entry/112445
22.08.16
https://snob.ru/i/indoc/ec/rubric_is...nt_1244277.jpg
Иллюстрация: wikipedia.org

Последние кадровые назначения в центре и на местах, полное эмоций письмо С. Глазьева А. Кудрину, волна нападок на премьера Д. Медведева и многие другие недавние события спровоцировали дискуссию о том, откажутся ли власти от формально исповедуемого ими экономического либерализма — свободного движения капиталов, рыночно формирующегося курса рубля и относительно ответственной бюджетной политики.

Данное обсуждение, однако, кажется мне совершенно бессмысленным, как и вопрос о том, кто сейчас находится в отечественной элите в большинстве — «либералы» или «силовики». Тому есть две причины.

Во-первых, и это нельзя не видеть, говоря о «либералах», в России, как это часто у нас происходит, не понимают (а скорее, умышленно извращают) содержание этого понятия. Уже больше 30 лет либералами в мире называют не столько адептов ничем не ограниченного рынка (они чаще всего именую себя либертарианцами), сколько сторонников социального государства в экономике, максимальной открытости в политике и равенства в общественной жизни. Содержание современного либерального подхода — в противовес консервативному и неоконсервативному — прекрасно изложено, например, в книге нобелевского лауреата П. Кругмана «Кредо либерала», и это показывает всю неадекватность обвинений отечественных экономистов-рыночников в «либерализме». В российской экономике сегодня нет практически ничего либерального: здесь доминирует тотальный монополизм; финансовые успехи компаний зависят в большей степени от меры их сотрудничества с властью, чем от чего-либо иного; социальное неравенство остается запредельно высоким, а интересы креативного класса вообще никак не представлены на политическом уровне (о других моментах — чуть ниже).

В российской экономике заметно причудливое сочетание государственного капитализма с финансовой открытостью, которая призвана обеспечить наиболее благоприятный режим его функционирования: приток дешевых инвестиций и заемного капитала извне и вывод прибылей в иные, более безопасные юрисдикции; льготные ставки подоходного налога даже для сверхвысоких доходов; относительно простой режим создания новых предприятий и достаточно условная борьба с различными схемами ухода от налогов. В данной системе основным принципом является не помощь индивидуальному предпринимательству и мелкому бизнесу, а потворствование крупным корпорациям. Если применять к нам американскую терминологию, то мы явно живем не в «либеральную эпоху» Great Society, а скорее, в Gilded Age, в которую крупному капиталу было позволено практически все.

Во-вторых, что намного более существенно, сформированная в стране система вообще не предполагает никакого деления на «либералов», «консерваторов» или «социалистов», на «демократов» и «государственников», на «силовиков» или сторонников мягкого «общественного договора». Все эти разговоры можно было вести до тех пор, пока в России существовали элементы народовластия и от общественного мнения хоть что-то зависело (как и от результатов выборов). Между тем вся история последних 15 лет — это история становления корпоративного государства фашистского типа (какое было построено в свое время в Италии или существовало в Германии почти все 1930-е годы). В такой системе основным качеством любого человека является статус «винтика», его функциональная пригодность к работе в единой структуре, управляющей обществом в соответствии с волей вождя. «Либерализм» в данном случае может быть — и довольно часто является — не более чем имиджем, за которым ничего не стоит.

Является ли, например, «либеральной» российская ФАС, которая позволяет беспрепятственно существовать 100-процентному монополисту на рынке алюминия в лице компании «Русал», «ограничивая» ее тем, что она не может реализовывать свою продукцию на внутреннем рынке более чем на 5% дороже, чем указывают текущие котировки алюминия на Лондонской бирже металлов, но при этом активно прессует Google за злоупотребления доминирующим положением на рынке приложений для смартфонов, работающих на системе Android? Разумеется, нет — эта служба отрабатывает заказ на то, чтобы «не трогать» отечественных олигархов и «прижимать к ногтю» компании из враждебной Кремлю части мира. Можно ли говорить о «либерализме» правительства, которое недавно отложило приватизацию компании «Башнефть», чтобы не продавать ее государственным структурам Татарстана или «Роснефти»? Вряд ли — просто правительство отдает себе отчет в том, что бюджет невозможно наполнить, перекладывая деньги из одного кармана в другой (наращивая потом дотации регионам или организовывая налоговые поблажки «Роснефти»). Стоит ли считать «либералом», например, И. Шувалова, который действует как типичный использующий свое служебное положение чиновник, зарабатывающий на связях с представителями крупных компаний, зависящих от распределения госзаказа, инсайде и других возможностях, открываемых занимаемой им должностью? Я не думаю, что одна лишь риторика в поддержку рыночных мер (большинство из которых не реализуются) может заслужить ему подобный комплимент. И так далее.

Дебаты А. Кудрина и С. Глазьева, показушные противостояния Д. Медведева и И. Сечина, сколько бы ни уделялось им внимания, не имеют ничего общего с борьбой «либералов» и «силовиков». Российская политическая верхушка сегодня является намного более сплоченной, чем когда бы то ни было. Она объединена деньгами, ради которых живут и действуют наши чиновники; страхом перед возможной дестабилизацией ситуации; и конечно, сознанием огромных нарушений законов и Конституции, формирующих мощную круговую поруку. Решения, которые принимаются сегодня и будут приниматься в ближайшие годы, определяются и будут определяться только одной идеологией — идеологией личного и корпоративного выживания нынешней элиты и ее вождя, а вовсе не либеральными, консервативными или социалистическими представлениями отдельных «политиков».

Либеральная система — в любой ее интерпретации — предполагает наличие конкуренции в экономике и в политике. Это обеспечивает ей если и не устойчивость, то последовательность и преемственность. Задачей либерализма в его современном понимании является формирование центристской и взвешенной позиции, вокруг которой способны консолидироваться мыслящие граждане. Популистская система предполагает массовую экзальтацию и минимальное осмысление происходящих процессов со стороны населения (идеально об этом: Умберто Эко, Ur-Fascism). Проблема, однако, состоит в том, что ценой функционирования подобной системы является ее невоспроизводимость в условиях отсутствия вождя. Ни один суперперсоналистский режим — даже тот, который не был уничтожен в войне, — не мог существовать без его создателя (можно вспомнить Испанию Ф. Франко, Пoртугалию А. Салазара, Парагвай А. Стресснера и массу других). Опыт 2008–2011 годов явственно показал невозможность сохранения системы в неизменном виде, даже притом что ее создатель лишь немного отпускает «вожжи», оставаясь активным политическим субъектом. И этот факт свидетельствует о том, что отечественная политическая система давно прошла «точку невозврата» и не может быть реформирована.

Все это, на мой взгляд, подталкивает к выводу о бессмысленности споров относительно «судеб либерализма» в России. Сегодня внутри сложившейся системы нет и не может быть либералов, а что будет через несколько десятилетий, покажет только время.

Начало войны избранных
 

https://snob.ru/selected/entry/111581
/ 28.07.16
https://snob.ru/i/indoc/43/rubric_is...nt_1226827.jpg
Иллюстрация: РИА Новости

Недавние драматические события — аресты руководителей управления Следственного комитета по Москве и обыски у главы Федеральной таможенной службы — породили множество версий относительно конфликтов внутри силовых органов и рассуждения о чуть ли не готовящемся перевороте. В кругах серьезных исследователей российской элиты начались разговоры о «чекистократии-2», приходящей на смену прежним элитным группам, представители которых знали В. Путина задолго до того, как он стал президентом Российской Федерации. Вполне может быть, что речь идет только о смене поколений или о борьбе «отдельных групп» силовиков за влияние на Кремль, но мне кажется важным отметить несколько иной срез проблемы, в некоторой степени еще более тревожный.

Владимир Путин всегда опирался на выходцев из силовых структур, из которых происходит и он сам, — это хорошо известно. Однако на протяжении всех 2000-х годов легко заметными были две тенденции. С одной стороны, немалая часть ближайших друзей президента (пусть даже знакомых ему по службе в КГБ) расставлялась на ключевые посты в сфере бизнеса: «Газпром», «Рособоронэкспорт», ВЭБ, «Роснефть» — лишь некоторые из примеров. С другой стороны, значительное влияние на президента оказывали те, кто, также будучи его давними знакомыми, непосредственно ушли в бизнес, пусть и тот, что был тесно связан с Кремлем: тут вспоминаются Г. Тимченко, А. Ротенберг, братья Ковальчук, В. Якунин, Н. Шамалов и многие другие. Оба эти тренда указывали на то, что созданная в стране политическая система должна была гарантировать возможность для избранных заниматься бизнесом и условия для высших лиц государства получать от этого выгоду. Панамские офшоры, предельно непрозрачный «Сургутнефтегаз», «Газпром» с его «дочками» — все это укладывалось в хорошо известную в мире схему сrony capitalism, где при всей его российской специфике второе слово было важнее первого.

Иначе говоря, в 2000-е годы силовики — какими бы влиятельными они ни казались — выступали инструментами обогащения первых лиц, которые в то время искренне надеялись на то, что они станут частью глобальной финансовой элиты, а их богатство будет умножаться вместе с успехами страны. Совершенно неслучайно в 2008 году А. Миллер мечтал о том, что капитализация «Газпрома» «в ближайшие 7–8 лет» достигнет… $1 трлн. Насколько бы ни были забыты демократические принципы, как бы ни попиралась свобода прессы, в какой бы мере судебная система ни была подчинена исполнительной власти, логика действий власти оставалась экономической. Именно поэтому важнейшими активами оставались реальные ресурсы: шла борьба за новые лицензии на добычу нефти и газа; за участки под застройку в крупнейших городах; за право получить разрешение на организацию свободных экономических зон; за монопольные или квазимонопольные позиции в торговле; за сельскохозяйственные угодья в пригодных для аграрного бизнеса регионах; за предоставление частот для сотовой связи — иначе говоря, борьба за возможность делать бизнес «под крылом» государства. Да, этот бизнес мог быть не вполне «чистым», его могли массированно «крышевать», но он все равно оставался бизнесом. Бизнес-идеология захватившей Россию бюрократии в итоге делала ее договороспособной — даже после войны на Кавказе в 2008 году отношения с Европой были нормализованы, «не успев испортиться». Такой подход потребовал активного вмешательства государства во время кризиса 2008–2009 годов, в результате чего ценой сократившихся резервов был обеспечен рост благосостояния населения и сохранение основных олигархических корпораций. Эта же идеология привела к мечтам о модернизации — несбыточным, но совершенно верно отражавшим ответы на вызовы, с которыми сталкивалась страна.

Однако Россия так и не стала частью западного мира. Более того, попытка «перезагрузки», предпринятая на фоне масштабной волны «цветных революций», показалась «национальному лидеру» авантюрой. Обогащение в какой-то момент стало выглядеть иррациональным, так как вполне реальной оказывалась вероятность того, что все «нажитое непосильным трудом» окажется не формальной, а реальной собственностью Ролдугиных и им подобных, так как подлинные хозяева даже не смогут воссоединиться со своими состояниями, сосредоточенными за пределами российских границ. Кроме того, важнейшим фактором стала считаться безопасность «первого лица», которому не хотелось повторить путь М. Каддафи и даже В. Януковича. Соответственно, возобладала неэкономическая логика выстраивания власти — и в этой новой реальности бизнес оказался лишним, а задачи были радикально переформулированы.

С одной стороны, основной акцент был перенесен на безопасность — как поддерживаемую популистской легитимностью (Сочи, Крым, пикирование с Западом), так и чисто «техническую» (переформатирование служб охраны, создание Национальной гвардии и т. д.). В этой логике лица, положительно зарекомендовавшие себя в последние годы, пошли на повышение и по сути окружили президента плотным кольцом силовых структур, которые в итоге должны гарантировать его личную безопасность (думаю, уроки турецкого путча не пройдут бесследно и усиление лично подчиненных главе государства не вполне конституционных структур продолжится). Основной упор в «идеологической работе» был перенесен на апологию особости и автаркии; воспитание населения в духе неприязни к Западу; ограничение поездок за рубеж работников силовых структур и «национализацию элиты» через запрет владения собственностью и счетами за границей и т. д. Россия превратилась в «осажденную крепость», а тем, кто недавно считал себя почти глобальной элитой, рекомендовано было довольствоваться тем, что можно найти дома. Это означает, что теперь силовики заинтересованы не в том, чтобы заработать на процветающей стране, а в том, чтобы контролировать ее в любом виде, пусть даже деградирующую и нищую (неудивительно, что с момента возвращения В. Путина в Кремль в 2012 году поквартальные темпы роста ВВП устойчиво падали, но это так никого и не возбудило, даже в период нынешнего кризиса правительство избегает каких бы то ни было мер активной поддержки населения и бизнеса). Лозунг момента понятен: население и предприниматели — это крепостные и тягловые; их интересы нам неважны, для нас главное — сохранить резервы и контроль над финансовыми потоками.

С другой стороны, и это вытекает из только что отмеченного, роль бизнеса сегодня сведена практически к нулю. Власть предержащие понимают: большинство российских бизнесов (за исключением сырьевых) убыточны — и сегодня никто не борется за землю, лицензии, разрешения на строительство или нечто подобное. Интерес представляет только то, что «зубами вырвано» у предпринимателей: средства, полученные в виде налогов, таможенных пошлин, арендных платежей, разного рода сборов или штрафов. «Экономика активов» 2000-х годов скукожилась до «экономики бюджетных потоков» 2010-х. Предпринимательское сообщество практически низведено до положения бессловесных плательщиков дани — вполне характерно, что по тому же «закону Яровой» никто даже не попытался услышать его мнения (в той же степени, как и по «Платону», сносу киосков в Москве и по большинству иных схожих тем). Полностью забывая об экономике, власти открывают перед собой еще бóльшую свободу действий: их не связывают никакие правила, никакие экономические рациональности, никакие соображения выгоды. «Новые силовики» не «крышуют» бизнес — они его уничтожают, считая, что идеология выше политики, а политика — выше экономики. Страна под их руководством выпадает из мирового сообщества еще и потому, что они не видят и не хотят видеть выгодности соблюдения правил. Современная Россия становится совершенно недоговороспособной.

Однако неэкономическая элита сталкивается с двумя проблемами. Первая понятна: никто не идет на государеву службу ради служения Отечеству; все хотят жить в домах, увешанных картинами Айвазовского, и иметь шкаф с большим количеством коробок от обуви, набитых чем-то иным. Однако с каждым новым раундом «зачистки» предпринимателей добиваться этого будет все сложнее. Мало ввезти Courvoisier 1912 года под видом герметика — нужно еще и иметь возможность его продать по выгодной цене, что становится все более сложным ввиду недостатка средств у «среднего класса». Поэтому обогащаться можно будет, только «отрывая» от государственного, т. е. от принадлежащего хозяину, а не «кормясь» со своих вотчин — а это рискованно. С другой стороны, по мере истощения «сторонних» денежных потоков конкуренция за контроль над бюджетным финансированием будет только расти. Именно этим и объясняется «обострение», которое практически все наблюдатели отмечают уже на протяжении целого года: аресты губернаторов, чистки в ФСБ и СК, а теперь, возможно, и на таможне. Власть сейчас будет пытаться совершить невозможное: она захочет, чтобы ее слуги, обученные только воровать, по-прежнему воровали у других, а не у нее самой. Однако, во-первых, этих «других» будет становиться все меньше (самые умные либо переводят свои активы за рубеж, либо распродают все что можно и готовятся к «повышению степени своей персональной мобильности»), и, во-вторых, если люди привыкли воровать, то им все равно, кто станет их жертвой.

Скорее всего, мы присутствуем при зарождении двух новых тенденций. В политической (внутри- и внешне-) сфере российские власти будут становиться все менее предсказуемыми и все более картинно будут нарушать все мыслимые правила (от международных соглашений до регламентов WADA). В экономической сфере ньюсмейкерами окончательно станут одни только силовики, а число их разборок друг с другом будет стремительно приближаться к количеству их «наездов» на представителей бизнеса.

Является ли это агонией режима, как могут подумать некоторые? Вовсе нет — скорее напротив, «война всех против всех» в силовых структурах авторитарного общества и есть тот инструмент, который и держит эти структуры «в тонусе», а заодно и сплачивает обывателей. Во времена «больших чисток» в СССР или в сегодняшней Северной Корее проблемы решались и решаются куда более жестко — и этим режимам суждено было прожить десятилетия. Поэтому есть все основания понаблюдать за начавшимся шоу: эта сага будет долгой и захватывающей. Главное — выбрать безопасное место и запастись попкорном.

Главная «скрепа»: как коррупция ведет к саморазрушению режима
 

http://www.rbc.ru/opinions/politics/...7947f9ee9c3206
Вчера, 16:48

Президент и его окружение, возможно, еще надеются, что «хорошие» силовики разберутся с «оборотнями в погонах», но осно*ваний для этого нет

Арест выдающегося борца с коррупцией полковника Захарченко и изъятие у него почти $125 млн наличными — достойный повод поговорить о том, что происходит в России с этой главной «скрепой» нашего общества.

Хотелось бы разделить эту теоретическую, в общем, статью, на две части: методологическую и прогностическую.

Начнем с методологии.

Избирательное (не) применение

Я бы сразу отметил, что коррупция — явление крайне широкое и требующее более четких дефиниций. Ее можно определить как получение наделенным властью лицом денег или некоторых иных благ от граждан или юридических лиц с целью избирательного (не) применения к ним определенных в законах норм. Не должны согласовывать вам разрешение на строительство, но за мзду согласовывают — вот один пример. Передают компании контракт без конкурса за некий откат — еще один. Отпускает полицейский пьяного водителя за пачку купюр — то же самое. Возбуждают «подмасленные» следователи уголовное дело на вашего конкурента по анонимному навету — тоже хороший пример. Повторю: главное, что объединяет все эти случаи — избирательное (не) применение правил.

Единое с юридической и моральной точки зрения явление с экономической точки зрения распадается на два. С одной стороны, это то, что я бы наз*вал взяточничеством (bribery) — низовая коррупция, субъектами которой выступают полицейские, работники коммунальных служб, местные власти, специалисты разного рода инспекций и т.д. Их деятельность сводится в конечном счете к перераспределению внутри единой экономической системы части сгенерированного в ней дохода. Взяточники тратят деньги на покупку машин, часов и украшений, квартир и участков, постройку домов, отправку детей в столичные вузы. Пусть это звучит цинично, но особого вреда в целом экономике страны они не наносят, напротив, даже помогают многим проблемам решаться быстрее. Бороться с ними довольно бессмысленно; исследования показывают, что в большинстве развивающихся стран до 3–5% ВВП перераспределяется именно таким образом.

Присвоение ренты

С другой стороны, однако, существует то, что я бы назвал собственно коррупцией (corruption): аналогичные действия высокопоставленных чиновников, на уровне которых масштаб присваиваемых денег намного больше, а «горизонт мышления» выходит далеко за пределы страны. Коррупция в этом смысле слова всегда международная: доходы здесь столь велики, что инвестировать их в рамках собственных границ вызывающе и небезопасно. Отсюда — «панамские досье», офшоры, зарубежные счета и недвижимость. Эта коррупция намного опаснее: она обескровливает страну и радикально искажает логику управленческих решений на самом высоком уровне, приводя к бессмысленной трате гигантских ресурсов. С ней можно и нужно бороться — в большинстве стран правительства пытаются делать это с разной успешностью.

Уникальность России, однако, заключается не в масштабе коррупции, а в том, что большинство, казалось бы, коррупционных средств движется вполне легально. Законы при этом не нарушаются — они специально принимаются в интересах обогащающихся. Вспомним дело ЮКОСа: компанию обанкротили потому, что на «Юганскнефтегазе» висела самая большая в истории страны налоговая недоимка — но когда его купила «Рос*нефть», она оспорила решение суда, и оно было отменено. По нашим законам вице-премьеру законно дать олигарху ссуду на $50 млн и через пять лет получить обратно $119 млн. Фирмы родственников губернаторов легально получают бюджетные контракты. Всем этим людям не предъявляется обвинений в коррупции. Они убеждены, что это законно — и потому можно быть уверенным, что и новая Дума никогда не ратифицирует 20-ю статью Конвенции о борьбе с коррупцией (о наказании за незаконное обогащение чиновников).

Систематическое и постоянное обогащение чиновничества за счет народа является сутью существующего сегодня политического режима. И поэтому его «винтики» справедливо возмущаются, когда их арестовывают. Полковник Захарченко виновен не в том, что работал в этой системе, а в том, что в какой-то момент перестал соблюдать ее правила. Задача российского государства состоит в том, чтобы обеспечивать экономическими (через повышение пенсий и зарплат достаточному для своей легитимации числу избирателей) и неэкономическими (посылая ОМОН и национальную гвардию успокаивать тех, кто не понял) способами поддержание условий, позволяющих чиновничьему классу присваивать все возрастающую часть природной ренты, которой живет страна. Политическая элита не заботится ни о чем ином. Там, где власти нацелены на демократию и соблюдение прав, мы имеем развитие по европейской и американской модели. Там, где они ориентированы на технологический рывок, мы видим развитие по китайскому пути или по пути нефтяных эмиратов. В России власти ставят задачей личное обогащение — и потому мы вообще не видим никакого развития.

Но это теория. Обратимся к прогностике.

«Технократы» против «оборотней»

Всех нас, россиян, не может не интересовать, насколько жизнеспособна эта система и что может положить ей конец. Мы хорошо видим, что прогнозы о «скором крахе» режима с каждым годом вызывают все больше иронии. Система, сложившаяся в стране, соблюдала и соблюдает баланс интересов между господами и подданными — и поэтому последние год от года голосуют за первых. Возможны эксцессы (начиная с монетизации льгот в 2005 году до отказа от полноценной индексации пенсий в 2016-м), но они не меняют общей картины. Власти, разумеется, «непросто со всеми нами», но она, видимо, считает, что есть смысл (и мотивы) помучиться. Проблема, на мой взгляд, вызревает несколько в иных сферах.

Созданная в нашей стране система отличается двумя чертами. Во-первых, она непроизводительна — то есть она не создает новой продукции и услуг, не предлагает миру инноваций. Она живет за счет постоянного потока рентных до*ходов, которые, как предполагается, должны неуклонно расти (и они росли до поры: по сравнению с 1999 годом продажа нефти приносила дополнительно в 2000–2004 годах по $33,5 млрд в год, в 2005–2008 годах — по $223,6 млрд, а в 2011–2013 годах — по $394 млрд ежегодно. Однако когда рост прекращается, система не знает, чтó можно этому противопоставить: сегодня ничего, кроме траты резервов, так и не предложено — и посмотрим, какую фантазию власти проявят, когда те закончатся. При этом, несмотря на часто бытующее противоположное мнение, жестко сокращать доходы граждан и социальные программы власти не решатся ни сегодня, ни завтра — они пока убеждены в том, что игра стоит свеч, что еще есть чем поживиться, и поэтому стремятся поддерживать состояние, в котором «народ безмолвствует». Соответственно, власть попытается «ужаться», если только нефть снова не пойдет вверх.

Во-вторых, отечественная экономическая система — именно по причине ее основной цели — не является эффективной. Механизм «допуска» к использованию богатств страны предполагал обмен возможности их присваивать на лояльность вышестоящему начальству. При этом критерии лояльности задавались и формализовывались, а размеры присвоения — нет. В результате доля знаменитого «распила» постоянно росла, превышая сейчас в некоторых случаях 50%. Примечательно, что шестикратный рост финансирования дорожного строительства в 2003–2014 годах вообще не привел к росту ввода новых дорог. Если МКАД построили хотя бы один раз, плитку в Москве успели за последние годы переложить уже трижды. Существование «общественного договора» между властью и народом пока поддерживает систему в состоянии относительной стабильности и предсказуемости, но отсутствие какого бы то ни было «корпоративного соглашения» о принципах экспроприации народного достояния, становится, похоже, единственным, что способно ее разрушить.

Иначе говоря, система, которая сделала всемерное обогащение чиновничьей элиты своим основным принципом — притом отвергающим все прочие принципы и нормы — сегодня сталкивается с тем, что это обогащение прямо исключает возможность решения любых значимых задач, стоящих перед государством и народом. Мне кажется, что такая проблема уже хорошо осознается высшими руководителями страны, хотя, разумеется, не артикулируется публично. «Коррупционные» дела последних месяцев — скорее всего, не просто борьба различных кланов внутри системы, но ее попытка противостоять саморазрушению. Президент и его окружение, возможно, еще надеются на то, что «хорошие» силовики разберутся с «оборотнями в погонах», а честные бюрократы (которых по недоразумению начали называть «технократами») вычистят из власти отщепенцев — однако я не вижу для этого никаких оснований. Внутри политической и административной элиты начнет нарастать борьба за раздел сжимающегося «пирога» —​ причем в условиях, когда все бóльшее количество поставленных общегосударственных задач решаться вовсе не будет. Справится ли с этим система, неизвестно.

Совершенно очевидно, что из сложившейся ситуации имеется два выхода. Можно отказаться от имперских амбиций, забыть о резвой риторике, по*считать Россию нормальной страной и продолжить тихое разворовывание ее богатств, установив определенные нормы «корпоративного поведения». В такой ситуации система может жить бесконечно долго. Можно, напротив, кинуться в воображаемую войну против всего мира, потратить всё, что есть и что удастся занять на проплату реальными деньгами виртуальных проектов, и после «пира во время чумы» убедиться, что управление страной приносит больше проблем, чем выгод — а затем убыть к местам, где «припаркованы» нажитые непомерным трудом миллиарды. Какой сценарий реализуется, не скажет никто — просто потому, что столь гротескная система, как та, что сложилась в России, не появлялась в последние полвека ни в одной из достаточно высокоразвитых стран. Так что остается только ждать, чем закончится очередной поставленный над всеми нами эксперимент.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

Не раньше 2021-го
 

http://www.gazeta.ru/column/vladisla...10204055.shtml
21.09.2016, 11:21
о том, когда и при каких условиях может измениться политический пейзаж России

Игорь Коротченко/@i_korotchenko/livejournal.com

Выборы в Государственную думу остались позади. Как предполагали многие, никаких сенсаций они не принесли. Избирателям была предложена на порядок более разнообразная палитра потенциальных политиков, чем в 2011 году, а кампания и подсчет голосов ознаменовались куда меньшим количеством злоупотреблений и скандалов. Однако все равно больше половины пришедших на выборы граждан и сегодня предпочли «Единую Россию» и малоотличимые от нее три прокремлевские партии, что в целом соответствует рейтингу Путина, как его определяют основные социологические исследования.

Выборы, таким образом, показали, что избиратели воспринимают политику властей если и не как успешную, то не требующую радикальной коррекции.

Все это создает предпосылки для того, чтобы Путин отбросил «лукавые сомненья» относительно того, идти ли ему на выборы в 2018 году, и в очередной раз продлил свой мандат на шесть лет. Его нынешняя популярность не предполагает конкуренции, а сложность допуска на президентские выборы независимого кандидата — возможности появления новых лиц.

Однако почти одновременно с выборами, консолидировавшими путинское большинство, Ходорковский, последовательный оппонент режима, запустил проект определения кандидата в президенты от оппозиции, который мог бы противостоять Путину через полтора года.

Во-первых, он противоречит прежнему, куда более реалистичному прогнозу Михаила Борисовича о том, что в России серьезные перемены вряд ли произойдут в ближайшие десять лет.

Сказанные вскоре после освобождения из тюрьмы эти слова остаются актуальными и сегодня: ближайшая «точка бифуркации» системы — 2024 год, когда, вполне вероятно, Путин покинет президентский пост, как он сделал это в 2008-м, но на этот раз не на четыре года, а, возможно, навсегда.

К тому времени уровень поддержки президента, несомненно, снизится — нынешний экономический кризис, уверен, надолго. Да и передать преемнику то, что от этого уровня останется, будет намного сложнее, чем восемь лет назад, когда доверие россиян ко всем ветвям власти достигало максимальных значений.

В такой ситуации выдвигать кандидата в 2018 году попросту контрпродуктивно: довольно позорное поражение даже в случае, если такой человек и будет допущен до выборов, гарантирует не бóльшую узнаваемость, а закат, по сути не начавшейся политической карьеры. Или, если ориентироваться на ряд представленных на сайте Vmestoputina.ru лиц, жирную точку в чересчур затянувшейся.

Мне кажется, что в чем-то Ходорковский напоминает другого лондонского эмигранта — Карла Маркса, который, с одной стороны, создавал блестящую философию истории, из логики которой следовало, что коммунизм как новая общественная формация, сменяющая экономическое общество, должен складываться сотни лет. При этом, с другой стороны, в каждом проявлении протеста на континенте видел всполохи пролетарской революции.

Эмоционально легко понять тех, кто стремится приблизить перемены, но практика показывает, что без необходимых предпосылок такое приближение вряд ли может принести хороший результат.

Во-вторых, что даже более существенно, проект воспроизводит основную проблему российской политики — ее безнадежный персонализм. Вывешенные на пустой странице девять портретов призваны, вероятно, убедить потенциально заинтересованных посетителей сайта в наличии выбора из числа демократических кандидатов, а краткие справки дают представление об их жизненном пути. То есть гражданам предлагается в качестве альтернативного тот же подход, как и на обычных российских выборах, где ограничиваются визуальным образом и послужным списком кандидата.

Между тем, на мой взгляд, самым интересным было бы узнать позицию претендентов по наиболее важным вопросам российской политики.

Поддерживает ли, например, Кудрин радикальное перераспределение бюджетных потоков с регионального уровня на федеральный, которое он сам осуществил в бытность свою министром финансов. Или как соотносятся у Навального его приверженность исполнению законов своей страны, отраженная в бескомпромиссной борьбе с коррупцией, с тем, что на Западе назвали бы пренебрежением к международному праву, когда он выражает поддержку присоединению Крыма. Ну и так далее.

Иначе говоря, если бы у Михаила Борисовича возникло желание реально переформатировать российскую политику, следовало бы начать с обсуждения взглядов, а не лиц.

Именно это предлагал ему около года назад работающий в Литве российский политолог Арсений Соболевский в своем проекте «Альтернатива», но его письмо, видимо, не удостоилось внимания приближенных к Ходорковскому политтехнологов. Между тем мы видим, что личностям политиков пока так и не удается консолидировать протестный электорат.

В-третьих, и это продолжает вторую мысль, России сегодня необходимы не столько «человек принципиально новой формации — не «царь, вождь и отец», а грамотный и профессиональный управленец», сколько нормальные политические партии, в которых их идеология и программа значат намного больше, чем находящиеся во главе их лидеры.

Проблема страны не в том, что Путин плох, а Явлинский будет лучше, а в том, что оба создали вполне персоналистские структуры.

Первый — государственную машину, а второй — партию, и нет оснований полагать, что в случае смены одного на другого политический режим в России радикально изменится.

Напомню: вовсе не Путин написал и вынес на референдум современную российскую Конституцию, а самые демократичные из российских демократов.

Отнюдь не при Путине реальные властные полномочия перетекли из Думы и правительства в неконституционный орган, называющийся администрацией президента, а при Ельцине и Чубайсе. Поэтому обсуждать сегодня стоило бы не электоральные шансы очередного потенциального автократа типа Навального, а, скорее, программу превращения России в парламентскую республику, а наряду с ней — различные более частные стратегии развития нашего общества, экономического, социального, политического.

Михаил Ходорковский искренне стремится изменить политическую ситуацию в России и демонтировать нынешний режим, что достойно всяческого уважения. Он неоднократно заявлял о том, что не видит возможности самому стать государственным лидером, и это тоже вполне реалистичный и заслуживающий высокой оценки подход. Однако раз за разом повторяются все прежние ошибки: персонализм, поспешность, ориентированность не на эффективность, а на эффект.

На мой взгляд, перед страной в начале 2020-х годов будут стоять две фундаментальные задачи.

Первой станет создание реальной многопартийной системы, не формирующей, а отражающей мировоззрения россиян.

Поразительно, что до сих пор в стране беснующейся поповщины нет нормальной христианско-демократической партии европейского типа.

Столь же феноменально, что в государстве, где имущественное неравенство недавно было признано одним из самых значительных в мире, нет и партии социал-демократов с реалистичной программой борьбы за социальную справедливость. Что в стране олигархов и крупных корпораций нет либеральной партии, выступающей с позиций защиты интересов бизнеса, в том числе малого и среднего. В обществе, захлестываемом волнами иммиграции, нет умеренно националистической силы, нишу которой занимают откровенно фашиствующие элементы. И так далее.

Все, что мы имеем, — это партии-фейки, специально, казалось бы, созданные для дискредитации нормального избирательного процесса и ублажения наполеоновских комплексов своих руководителей.

Второй станет формулирование программы, которая не имеет партийно-идеологической окраски: стратегии возвращения страны в цивилизованный мир, ее встраивания в Европейский союз, западную архитектуру безопасности, глобальные экономические и правоохранительные структуры.

Основной причиной провала нашего демократического и рыночного транзита в 1990-е и начале 2000-х годов стали не внезапно вспыхнувшая в народе ностальгия по Советскому Союзу и ненависть неудачников к успешным и состоятельным согражданам, а «незакрепленность» транзита включения России в основные структуры евроатлантического мира, что было сделано всеми государствами Центральной Европы и странами Балтии.

Вместо того чтобы с им самим отобранным коллективом писать новую Конституцию для России, Михаилу Борисовичу следовало бы озаботиться именно стратегией реинтеграции страны в мир, тем более что его пребывание в Европе и доступность контактов с политиками большинства демократических стран вполне позволяют проверить реалистичность тех инициатив и рецептов, которые могут быть предложены. Без такой стратегии — и без ее реализации — самый демократический кандидат в президенты России, выиграв выборы, всего через несколько лет станет новым Путиным, если не хуже.

Исходя из сказанного, мне кажется, что самым разумным для такого maître d'esprit, каким мог бы стать Михаил Ходорковский, было бы не конструирование сайтов с портретами граждан, большинство из которых уже выразили свое неудовольствие упоминанием всуе их имени, а попытка понять, могут ли изменить политический пейзаж России парламентские выборы 2021 года, если, конечно, к тому времени в стране появятся нормальные партии с новыми лидерами, которые смогут составить серьезную конкуренцию как разномастным филиалам «Единой России», так и окончательно «вышедшим в тираж» политикам из 1990-х…

Жизнь после выборов
 

http://worldcrisis.ru/crisis/2464753?COMEFROM=SUBSCR
25 Сен 13:06

Резюме по итогам "выборов"

Выборы 18 сентября закончились ровно так, как и следовало предположить. С одной стороны, бóльшая часть избирателей правильно поняла, что власть не собирается допустить перемен, и попросту воздержалась от похода на избирательные участки, ведь масштабы давления и неравенство сил не предполагали иного. С другой стороны, те, кто пришел, в общем и целом выразили согласие с мнением о том, что в стране все не так уж и плохо и требовать перемен сейчас не время. Как бы оппозиционеры ни убеждали нас в том, что народ готов консолидироваться в своем протесте, а им самим немного не хватило для успеха, верить в это, к сожалению, нет никаких оснований.

Результаты выборов нуждаются в стратегическом и тактическом осмыслении, однако уже сегодня можно, на мой взгляд, сделать ряд выводов.

Во-первых, уже в который раз мы видим, что, хотя российская политика и является исключительно персонализированной, реально в ней присутствует только одна персона. Действующий правитель является абсолютно доминирующей фигурой, на фоне которой любой иной политик заведомо выглядит пигмеем, недостойным внимания. Оппозиция не хочет понимать этого и потому радуется, что в этот раз у нее появились списки во главе с Явлинским или Касьяновым (и жалко, что не Навальным), при этом «лидеры» даже не могут представить себя не во главе списка. Выборы 18 сентября показали, что лидерская политика, ведущаяся «снизу», не может противостоять той же политике, навязывающейся «сверху». Сколько бы раз еще ни был выдвинут список ЛДПР во главе с Жириновским на парламентских выборах и сколько бы раз ни поучаствовал «подающий надежды» Явлинский в президентских, ничего не изменится. Персоналистская политика на уровне «верхов» — это в российских условиях эффективная практика управления; персоналистская политика на уровне «низов» — не более чем клоунада. Чем талантливее клоуны, тем грустнее выглядит это зрелище.

Во-вторых, пришла пора понять, что значительная часть населения может быть мобилизована не словами и лозунгами, а изменением базовых условий собственного существования. Для того чтобы таковое было осознано, необходимы радикальное снижение уровня жизни (то есть падение реальных доходов не менее чем на 25–40%) и серьезное ограничение гражданских свобод (прежде всего, отмена свободы выезда из страны, жесткое цензурирование прессы и интернета, существенное затруднение предпринимательской деятельности и т. д.). Так как в ближайшие годы ничего подобного не предвидится, у оппозиции не появится «зацепок», которые могли бы «развернуть» общественное мнение и подорвать электоральную основу режима. Иначе говоря, не только «лидерский» принцип построения оппозиции, но и сама ее повестка дня нуждаются в радикальном и достаточно быстром пересмотре, с тем чтобы в стране сформировались новые политические движения и силы, способные начать реальную игру на выборах 2021 года и попытаться определить значимые тренды в отечественной политике 2020-х годов.

Сказанное выше предполагает простой и понятный вывод: участие в президентских выборах 2018 года (например, для Явлинского) и даже в потешных учениях, предполагающих возможность такого участия (в том виде, например, в каком ими ныне пытается заниматься Ходорковский), бессмысленно. Прошедшие в воскресенье выборы показали потенциальные результаты как Миши-два-процента, так и Гриши-три-процента. Я не могу придумать повода уважающим себя рационально мыслящим людям быть задействованными в предстоящем через полтора года балагане. Размышления же о том, что Путин к этому времени задумается о преемнике и не будет выдвигать свою кандидатуру, я бы отнес к категории неудачных шуток (стоит заметить, что жеманных рассказов корреспонденту агентства «Блумберг» о том, что он еще не решил, будет ли участвовать в выборах, попросту не содержится в английской версии интервью.

В качестве альтернативы я предложил бы создать партию, которая могла впервые за последние десятилетия объединиться не вокруг вождя, а вокруг ряда базовых идей, которые срезонируют в сознании значительного числа избирателей и которые в совокупности создают четкий идеологический конструкт.

Такими идеями могли бы стать: в экономике — максимальное снижение налогов и регулятивных функций государства при соответствующем сокращении ассигнований на оборону, «борьбу с терроризмом» и обеспечение нужд бюрократии. Иначе говоря, населению нужно предложить механизмы, при задействовании которых оно будет меньше отдавать государству и меньше надеяться на его покровительство — просто потому, что поборы становятся все больше, а надежд на честное выполнение бюрократическим классом своих обязательств все меньше. Иначе говоря, в экономике нужно предлагать превращение России в самый большой в мире офшор — и проводить такую линию очень четко, без всяких исключений и оговорок относительного того, что оборона нам очень важна, а военно-промышленный комплекс есть залог нашего технического прогресса. Слуги государства никогда не будут голосовать за изменение режима, и потому нужно мобилизовывать тех, кто ему изначально не симпатизирует, а не пытаться «перевоспитать» убежденных «государственников».

В политической сфере нужно забыть про «демократию» и перенести акцент на «европейскость». Вероятный выход из ЕС Великобритании открывает совершенно новые возможности для соседей Европейского союза: можно попытаться разработать те же условия участия, которые есть у Швейцарии, Норвегии и в будущем могут оказаться у Соединенного Королевства. Страна признаёт европейское acquis communautaire, приводит свои законы в соответствие с ним и выплачивает ЕС несколько миллиардов евро в год за доступ к внутреннему рынку Союза, не имея при этом права на участие в принятии решений в Европарламенте и Евросовете. Такой шаг приведет к распространению на Россию правового поля ЕС, станет огромным стимулятором инвестиций из-за рубежа и послужит интеграции России в общеевропейскую экономику и повышению уровня жизни населения. «Суверенитет», о котором пекутся нынешние правители, следует прямо объявить менее значимым фактором, чем уровень жизни и качество государственного управления, которые без своего рода внешнего протектората улучшиться в России (причем не только в России, но и во всех постсоветских странах — посмотрите на Украину и сравните со государствами Балтии) не смогут.

В сфере культурной и интеллектуальной важнейшим требованием, которое легко соберет поддержку четверти или пятой части общества, следует сделать деклерикализацию российского общества, резкое сокращение роли церкви в жизни страны, полный запрет на публичное участие служителей культа в государственных мероприятиях, а государственных деятелей и политиков — в религиозных обрядах (что относится к любым конфессиям). Я не говорю о том, что религия ни в каком виде не должна преподаваться в государственных учебных заведениях или считаться научной дисциплиной. Уже сейчас поддерживаемая государством поповщина становится одним из важных факторов социального раздражения, а через 5–10 лет продолжения политики отупления общества она будет вызывать еще большее. При этом ни одна из всех принимавших участие в последних выборах партий не выдвигала лозунга деклерикализации нашего общества.

Тактически необходимо пересмотреть всю идеологию политического соперничества в России. Персоналистской партии власти нужно противопоставить максимально децентрализованную политическую силу, которая могла бы мобилизовать «низовые» движения и пробудить инициативы масс. С этой целью можно предложить, чтобы, с одной стороны, руководство партии было бы исключительно коллективным (например, состояло из восьми-десяти человек) и, с другой стороны, эти лидеры взяли бы на себя обещание не выдвигать свои кандидатуры на выборах любых уровней. Иначе говоря, они формировали бы идеологию партии, становились бы maitres d'esprit в изголодавшейся по новым концептам стране и создавали бы столь недостающий России образ будущего, в то время как в политической борьбе участвовали бы те, кто разделяет такую идеологию и готов посвятить свои силы непосредственному политическому процессу, рассчитывая на власть и известность, о которых мечтает каждый политик.

Для того чтобы к власти через пять или десять лет пришли думающие люди, стране необходима серьезная интеллектуальная элита, объединенная не столько смотрением в рот очередному Навальному, сколько общим и относительно адекватным мировоззрением. Этого не добиться просвещением, о котором говорят многие общественные деятели; эту задачу не решить выдвижением новых харизматических фигур в политике. Она может быть реализована именно на уровне создания влиятельных интеллектуально-политических течений, в русле которых будут действовать практические политики. Потому что все, что происходит в России почти двадцать лет, с 1996 года, — не более чем забалтывание реальной повестки дня и замена ее дискуссией по сугубо частным вопросам, ведущейся самовлюбленными «харизматиками», которые, как показали в том числе и недавние выборы, действительно очень далеки не только от народа, но и от понимания стоящих перед страной вызовов.

Не технократы мы, не плотники
 

https://www.gazeta.ru/column/vladisl...10227899.shtml
05.10.2016, 08:34
о новом поколении российских управленцев
https://img.gazeta.ru/files3/917/102...x230-65826.jpg
Вася Ложкин. «Веселые шахматы»

Россия — страна особенная во многих отношениях, но, пожалуй, наиболее выпукло ее уникальность проявляется в том, насколько органичным выглядит здесь выхолащивание и искажение смыслов.

Либералами тут называют не тех, кто последовательно выступает за разделение властей и личные свободы, как было принято в среде либералов в XVIII веке, и не тех, кто отстаивает права человека и основы социального государства, как это было в конце XX века, а сторонников рыночной анархии, монополизма в экономике и пренебрежения интересами граждан, инициировавших реформы 1990-х годов.

Демократами числят не тех, кто готов подчиниться воле народа и постоянно к ней апеллирует, а тех, кто расстреливал парламент в центре Москвы в 1993-м и призывал «голосовать сердцем» в 1996-м.

Модернизацией на полном серьезе считают рекламировавшиеся под этой «торговой маркой» неуклюжие шаги политической верхушки в годы президентства Медведева, а интеграцией именуют попытку создания Евразийского союза, между странами которого появляется все больше рубежей и ограничений.

Казалось бы, масштаб извращений настолько велик, что удивляться уже ничему не приходится, но наша политическая и интеллектуальная элита не намерена останавливаться.

Относительно недавно мы узнали, что вроде бы начавшаяся смена поколений чиновников в Кремле, силовых органах и госкорпорациях символизирует ни много ни мало как приход во власть «кадровых технократов».

Существует, разумеется, некий шанс того, что новые аппаратчики окажутся удачливее своих предшественников, но даже если так оно и будет, никакого отношения к технократии это не имеет и иметь не может.

В мире более нормальном, чем наш, технократами называют «ученых или технических специалистов, наделяемых значительной властью в политике и/ или бизнесе по причине их профессиональной компетентности» (Вебстеровский энциклопедический словарь), а технократией — меритократическую форму правления, в которой принимающие решения лица отбираются с учетом профессионального естественно-научного бэкграунда.

Идеологией технократического общества выступает преклонение перед научными методами организации управленческих процессов, позволяющими переводить процесс поиска оптимальных решений из идеологической плоскости в прикладную.

Как подчеркивает, например, Г. Ньяльссон, технократы обладают мировоззрением, ориентированным скорее на решение конкретных проблем, чем на следование интересам определенных социальных слоев или групп*.

Збигнев Бжезинский указывал в свое время, что только в условиях технократического (или технетронного, как он называл его**) общества формируются предпосылки для конвергенции различных политических режимов.

Д. Макдоннелл и М. Вальбуцци называют чиновника технократом, если он на момент своего назначения никогда не занимал государственных постов как представитель политической партии, не является членом какой-либо партии и обладает признанными способностями и опытом в сфере, соответствующей кругу его новых обязанностей***.

Классическими технократическими правительствами являются такие, перед которыми стоит минимум политических задач и которые концентрируются на выводе страны из экономического или социального кризиса, например итальянский кабинет в период премьерства М. Монти, греческое правительство премьер-министра Л. Пападемоса или чешского премьера Я. Фишера.

Согласно консенсусному мнению, на протяжении многих десятилетий сохранять основные признаки технократии удавалось только Сингапуру, результаты развития которого в особой популяризации не нуждаются.

Технократические правительства преследуют прежде всего цели развития страны, поэтому часто подчеркивается, что этот термин может применяться даже к Советскому Союзу или к современному Китаю (в политбюро ЦК КПСС в середине 1980-х 89% членов, а в Президиуме ЦК КПК сейчас 84% имели или имеют инженерное и естественно-научное образование).

Отчасти этим может объясняться, что эти страны реализовывали в прошлом или реализуют в настоящее время одни из наиболее масштабных в мире проектов в сфере технического прогресса и инжиниринга.

Российское апеллирование к «технократии» выглядит даже не смешным, а издевательским. Более 70% высшего отечественного чиновничества является выходцами из силовых структур, причем силовых структур государства, которого более не существует, что само по себе много чего говорит о качествах его прежних защитников.

Поколение «наследников», которое в последнее время начинает активно внедряться во власть, почти сплошь имеет дипломы юристов и экономистов современных российских вузов — собственно, тех, профессора и преподаватели которых сплошь и рядом ловятся на плагиате и подделке своих «научных» работ.

Сложно понять, о каком «приходе технократов во власть» можно говорить, когда в современной России менее 35% выпускников инженерных и технических вузов устраиваются работать по специальности, что составляет самый низкий показатель в Европе.

Можно ли говорить о технической или естественно-научной компетентности как о факторе карьерного успеха, если новый глава администрации президента пишет и публикует «научные» сочинения о нооскопе, ни одно утверждение в которых не поддается верификации, министр образования и науки сверяет каждый шаг с патриархией, а уполномоченная по правам ребенка считает истинной давно развенчанную концепцию телегонии?

В конце концов, что бы ни говорили чиновники, уровень «технократичности» нашего общества вполне адекватно отражается самой низкой среди развитых стран долей студентов инженерных специальностей, сокращением числа цитируемых в мировых научных журналах публикаций отечественных авторов, практически полным развалом гражданского машиностроения и т.д.

Сложно спорить с тем, что по мере упрочения современного авторитарного режима способности представителей бюрократической элиты угадывать пожелания своих руководителей и пресмыкаться перед национальными лидерами стремительно развиваются и оттачиваются до совершенства.

Система исполнения поручений вышестоящего начальства становится все более формализованной, улучшается организация документооборота и контроля, возникают новые этажи в государственной иерархии, идет постоянное умножение числа функций, относящихся к компетенции аппарата.

Однако этого совершенно недостаточно для того, чтобы считать новые отряды бюрократического сообщества «технократами»: говоря о них так, мы лишь в очередной раз обманываем самих себя и формируем ложную рамку для дебатов о настоящем и будущем российского общества.

Российские «технократы» XXI века имеют лишь одну черту, которая может считаться соответствующей классическому определению технократического порядка, — они неподотчетны народу, обществу или партийным структурам.

Однако в традиционном понимании технократии этот признак выступает, безусловно, вторичным: неподотчетность правящего класса народу со времен Сен-Симона оправдывалась более высокими интеллектуальными и организационными способностями технократов по сравнению с остальным обществом****, чего, однако, о российском правящем классе нельзя сказать, даже обладая недюжинным воображением.

Более современный нам автор Д. Белл называл главной характеристикой технократического порядка «администрирование вещами и замену политики системой рациональных решений»*****, тогда как в России «администрированию» подвергаются прежде всего люди, в то время как материальная реальность остается в большинстве своем неизменной на протяжении многих десятилетий. Как, например, те места, по которым должна когда-то пройти автомобильная трасса Москва — Петербург.

Российский политический класс за последние годы стал крайне искусным в конструировании представлений и образов, практически утратив, однако, способность строить что-либо более реальное.

Вряд ли сегодня можно что-то изменить в этой сфере, но усомниться в «технократичности» наших властей и по возможности предотвратить дискредитацию очередного важного и содержательного социологического понятия можно и дóлжно. Потому что в противном случае через непродолжительное время мы будем жить в мире, в котором ни одно понятие не употребляется в отношении тех вещей и явлений, для обозначения которых оно было когда-то создано.

*См.: Njalsson, Gunnar. «From autonomous to socially conceived technology: to-ward a causal, intentional and systematic analysis of interests and elites in public technology policy» in: Theoria: A Journal of Political Theory, 2005, Issue 108, pp. 58-60.

**См.: Brzezinski, Zbigni-ew. Between Two Ages: America's Role in the Technetronic Era, New York: Viking Press, 1971

***См.: McDonnell, Duncan and Valbruzzi. Marco. «Defining and classifying tech-nocrat-led and technocratic governments» in: European Journal of Political Research, 2014, Vol. 53, No. 4, p. 657

****См.: Cен-Cимон, Анри де. «О пpомышленной cиcтеме» в: Cен-Cи-мон, Анри де. Избpанные cочинения, т. 1, Москва-Ленинград: ОГИЗ, 1948, сс. 92, 93

*****См. Bell, Daniel. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture in Social Forecasting, New York: Basic Books, 1976, p. 77

Истоки путинизма
 

https://snob.ru/selected/entry/115098
18.10.16
https://snob.ru/i/indoc/aa/rubric_is...nt_1305723.jpg
Фото: REUTERS

Всякий раз, когда в России или за ее пределами собираются сторонники демократических и либеральных взглядов, дискуссии концентрируются вокруг одного из извечных русских вопросов: «Что делать?» К сожалению, ответа на него не находится уже многие годы; не получается нащупать «нерв» общественного беспокойства; сформулировать привлекательные лозунги; скоординировать усилия внутри собственных рядов. Как следствие, с каждым годом страна все глубже проваливается в самоизоляцию и невежество; проникается духом милитаризма и имперскости. При этом крайне редко внимание демократических политиков обращается к не менее традиционному для России вопросу: «Кто виноват?» Происходит это, на мой взгляд, по очевидной причине: ответ на него считается давно известным. Конечно, виноват В. Путин и «преступная клика», захватившие страну, зомбирующие народ и скупающие все и всех за грязные нефтедоллары.

Это объяснение, однако, не учитывает важного обстоятельства: Россия, которую Путин превратил фактически в свою личную собственность, не была «отвоевана» им у демократических властей — нынешний президент был «за ручку» приведен в Кремль отцом новой России, Б. Ельциным. Сторонниками новой власти оказались олигархи, больше всех заработавшие на рыночном хаосе и умело организованной приватизации 1990-х, идеологом которой выступал главный либерал А. Чубайс. Безграничная власть, обретенная Путиным над государством, была закреплена нормами «самой демократичной» Конституции, разработанной С. Шахраем и В. Шейнисом. Сам национальный лидер» сформировался как управленец в команде неподкупного народного трибуна А. Собчака, одного из признанных лидеров демократического движения в СССР. Так что ныне сетующие на жизнь ветераны «свободной России» не просто «проглядели» В. Путина — они его взрастили и дали ему в руки полный инструментарий неограниченной власти.

Кроме того, не следует забывать, что российские демократы в 1990-е годы сами создали ситуацию, при которой их пребывание у власти стало поистине невозможным. Сначала они запустили экономические реформы так, что экономика рухнула почти на треть, а половина населения оказалась за чертой бедности. Потом они пошли на выяснение отношений с законно избранным парламентом военными средствами. Следующей вехой стало умелое управление государственными финансами, приведшее к дефолту и девальвации 1998 года. Наконец, последней каплей оказалась неспровоцированная отставка самого компетентного за все постсоветское время правительства Е. Примакова, продиктованная исключительно логикой борьбы за власть и финансовые потоки.

Иначе говоря, я считаю, что приход к власти В. Путина и последующее установление в стране корпоративной авторитарной власти даже в малой мере не является случайностью. Истоки путинизма лежат в экономической, внутренней и внешней политике новой России с самого ее основания — и нынешние демократы могут винить в своем положении только самих себя.

Во-первых, в экономике следует обратить внимание на то, что считается у нас главной заслугой власти в 1990-е годы, — на приватизацию. Передав крупные предприятия в частные руки практически за копейки, правительство на годы закрепило в стране систему, при которой доморощенные олигархи получали преимущество перед любыми новыми игроками, которым нужно было построить новые мощности и потом «отбивать» свои затраты, в то время как отечественные «хозяева жизни» пользовались дармовыми активами. Как следствие, в стране после краха СССР построен один нефтеперерабатывающий и один цементный завод, не появилось новых предприятий в металлургии и машиностроении. Даже добыча нефти и газа осталась на прежних уровнях. В Китае, где вместо приватизации государство сохранило контроль над крупными компаниями, но позволило своим и иностранным инвесторам строить новые мощности, сегодня 4 из 100 крупнейших по капитализации компаний в основном работают на фондах старее 1989 года; в России — 74. Отсюда и отсутствующий спрос на новые технологии, и «сырьевая зависимость». По сути, демократы 1990-х не использовали инициативу российских и иностранных инвесторов в целях развития: частное предпринимательство стало инструментом социальной, а не экономической трансформации — оно перераспределило общественное богатство, но не обеспечило его увеличения (последнее стало следствием роста нефтяных цен в 2000-е годы). В отличие от России, Китай в результате реформ, центральным пунктом которых было стимулирование создания новых мощностей, стал первой экономикой мира, а Россия осталась страной, в которой богатство создается из передела активов (а так как главным рычагом такового является власть, то пришествие путинского стиля правления было предопределено).

Во-вторых, отечественные демократы 1990-х оказались не такими уж и демократичными. Победив на свободных выборах еще в советское время, они делали все возможное, чтобы сохранить свои позиции во власти. Критическими точками стали события 1993 года (причем тут нужно вспомнить не только развязывание локальной гражданской войны, но и начало необратимых изменений в системе силовых органов, стартовавших с отставки единственного независимого генпрокурора в новейшей российской истории, В. Степанкова) и выборы 1996 года, когда только тотальная консолидация политической и финансовой элит страны на фоне ряда декларативных шагов (договора с сепаратистами в Чечне и подготовки к созданию Союзного государства России и Белоруссии) и дворцовой интриги, в которой был задействован генерал А. Лебедь, помогла президенту Б. Ельцину победить во втором туре президентских выборов. Именно 1993–1996 годы стали, на мой взгляд, периодом завершения «разгула демократии» в стране: с одной стороны, была утверждена «суперпрезидентская» Конституция, давшая главе государства практически чрезвычайные полномочия; ликвидирована независимость прокуратуры и Конституционного Суда; сформировалась единая финансово-бюрократическая олигархия, работающая на сохранение действующей власти; с другой стороны, основной акцент в политической и идеологической риторике был смещен с ценностей свободы на «отсутствие альтернативы» (почти аналог современной «стабильности»), утверждение суверенитета и мощи государства, поиск «национальной идеи». Россия перестала восприниматься в те годы как нация, обращенная в будущее, и стала восстанавливать символы дореволюционной империи (храм Христа Спасителя, захоронение останков семьи последнего государя), и даже осуществила выплату части долгов царского правительства — от такого первого опыта перейти к апологии советскости В. Путину было уже несложно, ведь в будущем идеала уже не искалось. Еще раз повторю: безальтернативность власти, готовность применения силы против оппонентов, слияние денег и бюрократии и апология прошлого — все эти критически важные основы путинского стиля управления страной были если и не отточены, то заложены в самые «демократичные» годы новейшей российской истории.

В-третьих, с «демократизацией» России никуда не исчезло ее «имперское» начало. Хотя СССР распался, Российская Федерация de facto безусловно признала независимость только прибалтийских государств. «Управляемая нестабильность», которая сейчас применяется к Украине, была апробирована в отношении многих постсоветских стран. Россия была прямым участником конфликта в Молдове, в ходе которого возникло «Приднестровье»; она явно поддерживала сепаратизм в Грузии, включая аджарский, и оказывала прямую поддержку Абхазии и Южной Осетии. Знаменитый звонок Б. Ельцина Э. Шеварднадзе после покушения на него 9 февраля 1998 года недвусмысленно указывал на то, что Россия хотела влиять на все значимые геополитические решения, принимавшиеся на постсоветском пространстве. Аннексия того же Крыма была бы невозможна в 2014 году, если бы начиная с 1994-го российская политическая элита (чего стоил один только Ю. Лужков) не создавала у населения страны ощущения ошибочности и неправомочности решений, приведших к тому, что полуостров оказался в составе Украины. Конечно, совершенно особое место в российской повестке дня того времени занимала Чечня, война в которой, шедшая под лозунгом сохранения единства страны, во многом сформировала запрос на «сильную руку» (в то время как предоставление этой территории независимости, формально провозглашенной еще при существовании СССР, безусловно поддержало бы силы, ориентированные на построение в стране нового общества, а не сильного государства, — тут можно вспомнить, что главным сторонником прекращения войны там был Б. Немцов). Список можно продолжать и вспомнить, например, риторику, с которой в России поддерживался авторитарный и националистический режим С. Милошевича в Югославии, но суть остается понятной: страна в годы демократического правления не отторгла свою прежнюю имперскость и мало что сделала для построения общества европейского типа.

В-четвертых, и это тоже следует подчеркнуть, идея интеграции с Западом (создания пресловутой «Европы от Лиссабона до Владивостока»), которая в последние годы правления М. Горбачева была фактически возведена в ранг государственной идеологии, в новой России очень быстро «поникла». Правительство не попыталось подать заявку о вступлении в Европейский союз (формально образованный в январе 1992 года) или НАТО; заключенное в 1994 году Соглашение о партнерстве и сотрудничестве между Россией и Европейскими Сообществами принципиально не содержало указаний на то, что перемены в России способны привести к ее интеграции в ЕС. Если внимательно проанализировать выступления российских лидеров в 1990-е годы, то можно увидеть, что именно с 1993-го по 1996 год концепция «включенности» в западный мир полностью уступила место идеям «сотрудничества» и «партнерства», что соответствовало пониманию элитой ценности суверенитета России как фундаментальной основы своего политического и экономического доминирования над страной.

Не стремясь перегружать читателя, хочу подвести некоторые итоги. Я полагаю, что Российская Федерация лишь очень непродолжительное время — с того времени, когда демократические российские власти действовали еще в рамках Советского Союза, и до конца 1993 года — имела шанс на формирование в стране ответственного политического класса, ориентированного на европейские ценности и практики, разделение властей и отделение бюрократии от олигархата. В период между 1993-м и 1997-м происходило осознание властью необходимости очищения себя от убежденных сторонников демократии и создания условий для удержания власти (характерно, что самым обостренным — и даже болезненным — такое осознание стало у тех, кто пережил почти единственный случай демократического отстранения местного «царька» от власти: поражение А. Собчака на губернаторских выборах 1996 года) практически любой ценой. С 1997–1998 годов новая государственная идеология — отношение к населению как быдлу, голосующему чем угодно, только не умом; сращивание олигархата и чиновничества; стремление видеть элементы идеала в прошлом, а не в будущем; стремление «поднять Россию с колен», пусть только в собственном воображении, но все же — была в ее основных элементах сформирована, и новому поколению лидеров оставалось ее применить и ею воспользоваться.

Что, собственно, они и сделали, и именно поэтому, каким бы ни было в некоторые моменты мое желание критиковать В. Путина и его политику, я с большим неприятием отношусь к попыткам многих российских аналитиков называть его преступником или утверждать, что он сломал вектор развития современной России. Владимир Владимирович скорее уловил и развил те тренды, которые были заботливо и умело сформированы теми самыми людьми, которые в конце 1999 года осознали, что для реализации созданной ими модели нужны «такие, как Путин».

В той же мере, в какой в советской истории тысячи исторических, идеологических и практических нитей связывают эпохи Сталина и Ленина, в истории России существует непреодолимая связь с эпохами Путина и Ельцина. И это приводит меня к последней мысли, которой хотелось бы завершить эту статью и которая, я убежден, вызовет крайне неоднозначную реакцию: политики и активисты, «просиявшие» в земле российской в 1990-е годы и сегодня пытающиеся представить себя оппозиционерами, вряд ли достойны какой бы то ни было поддержки со стороны тех, кто надеется увидеть в будущем Россию свободным правовым европейским государством. То, как они «поураганили» в 1990-е, заложив организационные и ментальные основы путинизма, и то, как они сдали страну ее сегодняшнему руководству, лишает их любых этических оснований претендовать на возвращение во власть.

Новая Россия будет построена без тех, кто управлял ею в 1990-е или 2000-е годы. Это, как показывает пример демонтажа авторитарных режимов, занимает десятилетия, но это не отрицает того, что построенные в 1990-е и опробованные в 2000-е принципы управления страной не пребудут с нами навеки.

Период полураспада
 

02.11.2016, 08:31
О дальнейшей судьбе бывших советских республик
https://img.gazeta.ru/files3/401/102...0x230-2808.jpg
Владимир Астапкович/РИА «Новости»

О чем бы ни писали политологи в последнее время, в той или иной степени темы выводят нас к краху Советского Союза, четвертьвековой «юбилей» которого приближается с каждой неделей.

Мы давно знаем, что распад огромной страны был «крупнейшей геополитической катастрофой века», а СССР — «это Россия и есть, только называлась по-другому». Соответственно, роспуск Советского государства не столько положил конец этой сложносоставной империи, сколько ознаменовал водораздел в российской истории. Не вернул России свободу от ее бывших колоний, а расколол российское цивилизационное пространство.

Этот подход, усердно навязываемый сегодня отечественным политическим классом, представляется крайне опасным, так как порождает иллюзорные надежды и призывает стремиться к недостижимым целям.

Советский Союз к концу своего существования был одной из крупнейших мировых держав, чей экономический и военный потенциал позволял занимать совершенно особое место на карте Евразии. Согласно большинству оценок, советская экономика была в 1,5 раза больше экономики ФРГ и в 3,7 раза — китайской, при этом на политической карте тогдашнего мира отсутствовали и Европейский союз, и АСЕАН, а противоречия между КНР, с одной стороны, и США и Японией — с другой, выглядели намного более резкими, чем сегодня.

Я не говорю о том, что у СССР имелись союзники (точнее сказать, клиентские режимы) по всему миру, а в военной сфере он поддерживал относительный паритет с НАТО.

Именно тогда Москва управляла, хотя и не употребляла этого слова, подлинно евразийской державой, к тому же окруженной союзниками от Эльбы до Меконга.

Двадцать пять лет спустя мы видим совершенно иную картину. На обоих «флангах» — на запад и на восток от бывшего СССР — усиливаются интеграционные процессы. Европейский союз стал крупной объединенной экономикой и с момента распада Советского Союза включил в себя больше новых государств, чем у того было республик. Китай стремительно вышел на мировую арену за счет экономической «сцепки» с США, а сама Америка близка к созданию единой зоны свободной торговли на Тихом океане.

В результате сейчас Россия (данные Report for Selected Countries and Subjects, МВФ, январь 2016 года) имеет ВВП $3,74 трлн против $19,75 трлн у ЕС и $21,27 трлн у Китая (с учетом паритета покупательной способности валют). Оба глобальных гиганта, хотя не угрожают самой Российской Федерации, оказываются мощным магнитом, притягивающим постсоветские территории — политически и экономически.

При ближайшем рассмотрении советская «Евразия» быстро деструктурируется под воздействием этих гравитационных сил.

На западном направлении основную роль играет политический фактор: граждане стран Балтии, Молдавии, Украины, Грузии, а также более жестко управляемых Белоруссии и Армении стремятся уйти от российской авторитарной модели под «покровительство» демократической Европы. На восточном — доминирует экономика: местные государства хотели бы провести авторитарные модернизации, в которых Россия также не может служить примером, и нуждаются в инвестициях, а у Москвы их не хватает даже для собственных окраин.

Пять лет назад Путин, тогда еще премьер-министр, выступил со статьей о принципах евразийской интеграции, предполагая, что в новый союз могут в будущем войти многие постсоветские страны, в том числе Украина. События показали, что ЕАЭС так и не стал прочным экономическим объединением, его наднациональные органы не заработали, а доминирование России вызывает у участников растущее раздражение.

Сегодня Белоруссия и Украина, еще десять лет назад полностью ориентированные на Москву, отправляют 40 и 38% своего экспорта в страны ЕС и лишь 8,9 и 32% — в Россию. В Казахстан и Киргизию 11 и 29% всех иностранных инвестиций поступают из Китая и только 4 и 12% — из России.

Согласно приводившейся статистике МВФ, суммарный ВВП четырех стран – участниц ЕАЭС всего 17,2% от российского и существенным образом «соотношение сил» на континенте не изменяет. Однако по мере того, как иллюзии, активно роившиеся при формировании ЕАЭС, будут рассеиваться, а противоречия между участниками углубляться, центростремительные тенденции окрепнут, и западные республики бывшего СССР окажутся в экономической орбите ЕС, а южные — Китая (Азербайджан, скорее всего, станет единственным исключением, дрейфуя к Турции).

И если первую четверть века со времени распада СССР его бывшие республики делали акцент на становление себя как суверенных государств, то следующие двадцать пять лет они проведут в поиске того, с кем этим суверенитетом выгоднее поделиться.

И Россия здесь не станет первым претендентом: ее экономика слаба, а историческое сознание новых поколений политических лидеров бывших окраин уже не будет засорено памятью о Советском Союзе.

Однако этот тренд далеко не единственный, который сегодня следовало бы иметь в виду. Второй связан с политическими процессами, происходящими на постсоветских территориях.

Как и в случае распада прочих колониальных империй, на месте Советского Союза образовались государства, чьи границы были проведены в значительной мере произвольно.

Хотя республики в составе СССР должны были представлять собой прототипы национальных государств, внутри них оказались значительные меньшинства и территориальные образования, не стремившиеся «вписаться» в новые реалии. Карабах и Приднестровье, Абхазия и Южная Осетия заявили о себе еще во время распада союзных структур — единственных, при существовании которых конфликты имели шанс на разрешение под влиянием единого центра.

Как только этот центр исчез, стало ясно, что деинтеграция продолжится. Россия на первом этапе постсоветской истории, хотя поддерживала некоторые сепаратистские силы, сама не выступала разжигателем конфликтов — в значительной степени из-за того, что боролась со своим внутренним сепаратизмом на Северном Кавказе. Однако как только де-факто унитарная структура России восстановилась, Москва стала инициатором «нового передела»: признание Южной Осетии и Абхазии, присоединение Крыма, попытка создать «народные республики» на востоке Украины — лишь некоторые из примеров.

Между тем национализм был и остается движущей силой развития постсоветских государств — и в ближайшие годы спрос на него лишь увеличится.

Россия задает сегодня новый стандарт: обвинение внешних врагов в любых собственных трудностях. Этот прием, несомненно, получит распространение. Украине вряд ли удастся сохраниться в границах 1992 года. Грузия также не имеет значительных шансов на реинтеграцию мятежных территорий. Новая схватка за Карабах практически неизбежна. По мере усиления казахского национализма судьба русскоязычных территорий выглядит неочевидной. Вряд ли можно быть уверенным в мире и спокойствии в Ферганской долине.

Если взглянуть на классический постколониальный континент — Африку, то мы легко увидим массу аналогий в контексте распада новосозданных государств через 30–40 лет после обретения ими свободы: Эфиопия и Судан выглядят в этом списке самыми очевидными примерами, но к ним со временем смогут добавиться и другие.

Россия вряд ли столкнется с серьезными центробежными тенденциями, но Северный Кавказ с его небольшим русским населением, устойчивой бедностью может, как и в 1990-е годы, оказаться зоной нестабильности, если экономическое положение в стране в целом начнет ухудшаться, а внутренних источников роста так и не появится.

Иначе говоря, история постсоветского пространства может оказаться разделена на два крупных периода, переход от первого ко второму происходит на наших глазах.

На первом этапе (к которому я отнес бы период со второй половины 1990-х до начала 2010-х годов, то есть от «изначального шока» до завершения «сырьевого бума») Россия, бывшая метрополия, демонстрировала относительно устойчивый хозяйственный рост и стремление договариваться с некоторыми бывшими советскими республиками.

Экономические интересы делали интеграцию желательной, а историческая память и политические традиции — в целом возможной. На пике этого отрезка, в 2011–2013 годах, могло показаться, что экономический (и даже политический) союз на постсоветском пространстве довольно вероятен, а у Москвы имеются достаточные для его обеспечения средства и инструменты.

Однако в 2014–2015 годах тренд резко оборвался по двум причинам. С одной стороны, Россия начала открытый конфликт с одной из бывших республик, особенно активно не желавшей «интегрироваться» в подобие нового Советского Союза. С другой стороны, кризис на энергетических рынках показал, что реальные экономические возможности России ничтожны и страна для доказательства своей силы будет стремиться опереться на военную мощь, коль скоро никакими иными рычагами влияния она не обладает. В этих условиях интерес бывших республик к поиску более предсказуемых союзников, безусловно, вырастет, как усилятся и их опасения относительно «русского мира». Разочарование перспективами экономического сотрудничества (даже торговля внутри ЕЭАС падает уже третий год подряд) подтолкнет их к тесному сотрудничеству с ЕС и Китаем, что, в свою очередь, может вызвать малопредсказуемые реакции со стороны Москвы, в том числе и в отношении поддержки сепаратистских сил.

Поэтому не исключено, что, отмечая 25-летие с момента создания СНГ, мы отпразднуем лишь то, что физики назвали бы периодом полураспада. За эту четверть века произошло лишь закрепление того контура, который был определен федеративной структурой Советского Союза; после некоторого периода его стабильного существования вполне может начаться дальнейший центробежный процесс.

Некой аналогией может служить, например, Югославия, из которой в 1991–1994 годах выделились бывшие республики СФРЮ, а в 2006–2008 годах провозглашена независимость Черногории и Косово. Я понимаю, что любые исторические аналогии условны, но стоит подчеркнуть, что территория, которая превращается в экономическую «черную дыру» на пространстве между Европой и Китаем, не может не переродиться в периферии этих двух стран «первого мира» (как называет его Параг Ханна*), сама погружаясь в третий. Поэтому перспективы вернуть назад центростремительный тренд, на мой взгляд, иллюзорны.

Это должно заставить Россию беспокоиться не только о будущем СНГ или ЕАЭС (о чем в ближайшие месяцы не будет говорить только ленивый), но и о своем собственном. Я не имею в виду очередные спекуляции о «распаде России» — всерьез и с надеждой об этом рассуждают сейчас только в Киеве. Куда более важным представляется вопрос о геополитическом векторе нашей страны. Пока вокруг «кучковались» оглядывавшиеся на Кремль бывшие советские республики, в Москве могли не задумываться о том, западный или восточный «интеграционный тренд» следует принять самой России, считая ее центром собственного объединительного проекта. Если (а точнее, когда) эта иллюзия развеется, перед Россией появится грандиозный геополитический выбор — первый выбор по-настоящему постсоветской страны.

* Ханна Параг. Второй мир. М.: Центр исследований постиндустриального общества и Издательство «Европа», 2010, стр. 8–26

Не так встали
 

https://snob.ru/selected/entry/108803
24.05.16
https://snob.ru/i/indoc/64/rubric_is...nt_1170965.jpg
Иллюстрация: GettyImages

Очередной виток скандалов, связанных с российским спортом, не выглядит неожиданным — по крайней мере по трем причинам.

Во-первых, огромную роль сыграло нарастающее ощущение «ненорма*ль**ности» России, которое в последнее время становится повсемес*тным и вездесущим. Период, когда к стране относились как к успешно раз*виваю*щейся экономике, ответственному члену международного сообщества, потенциаль*но разделяющему глобальные ценности и нормы, окончательно и бесповоротно остался в прошлом. Россия добилась того, чего хотела — ее «вс*тавание с колен», ради которого все методы считались приемлемыми, сейчас вопринимается именно так: как нарушение всех и всяческих правил. И если позволительно отправлять убийц с радиоактивным полонием в столицу европейского государства; если можно захватывать части территории соседних стран; если логично пользова*ться сомнительными офшорами для «возвращения в государственную соб*ственность» ценных активов, то почему, в конце концов, в российском спорте, который давно объявлен Кремлем по*лем битвы в политике и идеологии, следует соблюдать правила? Сетующие на то, что внимания нашим спортс*менам уделяется намного больше, чем атлетам из других стран, отечественные чиновники правы: так и есть. Но что странного в том, что полицейские у какого-нибудь вокзала, знающие в лицо наперсточников и карманников, пристальнее присматрива*ются к ним, чем к простым прохожим? России сегодня не верят во всем — и это естественная цена нашей борьбы за свою «особость». Так что стоит в чем-то согласиться с нашими политиками, считающими, что Россию сегодня пытаются наказать за ее «вста*вание с колен». Перефразируя известную фразу Бориса Ельцина, так и хочется сказать: «Не так встали!»

Во-вторых, можно лишь удивляться тому, что скандал затронул Олимпиа*ду в Сочи только сейчас. Достаточно посмотреть на статистику успехов советских и российских спортсменов на зимних Олимпийских играх. В после*дние советские годы (с Игр 1976 года в Инсбруке до Игр 1988 года в Калгари) доля наших медалей колебалась от 19,3 до 24,3%, т. е. «максимальное отклонение» от одних Игр к другим составляло менее четверти от числа наград. В росс*ийский период достижения становились все более скромными: показатель снижался с 12,5% в 1994 году до 8,8% в 1998-м и, наконец, до 5,8% в 2010-м (Рос*сия в итоге переместилась по числу завоеванных золотых медалей с 1 на 11-е место). В 2014 году она неожиданно вернулась на первую позицию, увеличив ко*личество завоеванных высших наград почти в 4,5 раза. Конечно, можно сказать, что «дома и стены помогают», а наличие восторженных болельщиков в своей собственной стране позволяет спортсменам творить чудеса. Однако в недавнем прошлом подобный же случай — в Пекине на летних Олимпийских играх 2008 году — имел совершенно иную историю: китайская команда завоева*ла 28 медалей на Играх 1988 года в Сеуле, 50 — в 1996 году в Атланте, 63 — в 2004-м в Афинах и пришла к домашней победе со 100 медалями (немного сбавив темп в 2012-м в Лондоне — до 88 наград). Проблемы допинга и судейства в Пекине также активно обсуждались, но очевидно, что колебания по числу медалей на 13–25% не имеют ничего общего с российскими «девиациями» (и могут в том числе быть объяснены чисто возрастным фактором, ведь китайцы гото*вили спортсменов именно к пекинской Олимпиаде за много лет до ее проведения, и часть атлетов к Лондону уже была не в лучшей форме). В случае же с Россией допинг является самым простым объяснением, а подробные рассказы рос*сий*ских чиновников от спорта, которые предпочли уехать в США, а не скоропостижно умереть, заведомо воспринимаются с очень высо*кой степенью доверия (тем более что деятельность международных экспертов по допингу в России действительно сталкивалась и сталкивается с серьезными препятствиями). И можно не сомневаться, что WADA найдет если и не подтверждения приема допинга (что вряд ли можно сделать, если на самом деле большинство проб было уничтожено), то хотя бы докажет факты нарушавшего правила обраще*ния с биоматериалами, что будет однознач*но трактоваться в сложившейся ситуации как доказательство вины российс*ких спортсменов.

В-третьих, следует заметить, что сама история борьбы с допингом являет*ся относительно недавней, как, кстати, и масштабная коммерциализация спорта. Первый ставший обязательным анаболический контроль участники Олимпи*йских игр прошли лишь в 1976 году в Монреале, но по-настоящему на первый план допинговые скандалы вышли только в 1990-е годы. Масштабы же применения стимулирующих средств стали понятны еще позже — и то, что спортивные ассоциации начали борьбу с этим злом, не должно вызывать удивления. Причина — не только в бескорыстном желании сделать спортив*ную борьбу честной, но и в масштабе коммерческой выгоды, которая оказы*вается на кону. В 1970-е годы профессиональные гольфисты в США зара*батывали за удачный сезон до $70 тыс., тогда как сейчас победа в Открытом чемпионате США оценивается в $1,62 млн, а его общий призовой фонд дос*тигает $10 млн. Не будем вспоминать о рекордных заработках теннисистов или боксеров, о рекламных контрактах, зависящих от показанных результа*тов, о трансфертных ценах на футболистов и хоккеистов. Большой спорт — это огромные деньги, а проведение соревнований — еще бóльшие. Сочи был рекордсменом с точки зрения затрат на организацию зимних Олимпийских игр, и поэтому вполне логично предположить, что на этом фоне любые из*держки, позволявшие приблизить победу, казались оправданными. Допинг в спорте — это прием нечестной конкуренции в обычной коммерческой дея*тельности, на этом поприще современной России практически нет равных, а большинство успешных стран видят в строгом соблюдении установленных ими правил fair play залог собственной конкурентоспособности (и это каса*ется не только спортивных соревнований, но и противостояния демпингу, уважения прав ин*теллектуальной собственности и т. д.). Любая экономичес*ки значимая отрасль рано или поздно подвергается жесткому регулирова*нию — и это сейчас дошло и до большого спорта, особенно со времени окон*чания эпохи Жака Рогге в Международном Олимпийском комитете и Йозефа Блатте*ра в ФИФА. А в стране «ручного управления» и «чего изволите» такие пра*вила не в чести — за это мы сегодня и платим.

Подводя предварительный итог, можно сказать: спортивные скандалы по*следнего времени порождены фундаментальным отношением российской политической элиты к любым правилам. Эта элита считает, что честность — это уходящий в прошлое рудимент, принципиальный человек — это лох, а в конечном счете побеждает и становится успешным тот, кто окажется более умелым шулером, чем остальные игроки. Такой подход, однако, хорош для решения частных задач, и он тем более эффективен, чем реже применяется. В случае же, если подобное отношение становится единственно допустимым, проблемы не заставляют себя долго ждать.

Какими окажутся последствия допинговых скандалов? В отличие, скажем, от публикации компрометирующих финансовых документов, они окажутся зримыми и очевидными. К российским спортсменам будут применены меры наказания, принятые в МОК и международных спортивных федерациях. Десятки атлетов будут дисквалифицированы, а часть из них вынуждена бу*дет завершить свои спортивные карьеры. Вполне вероятен пересмотр итогов Олимпийских игр в Сочи — а там, если Россия лишится хотя бы 4–5 медалей, она может переместиться с 1 на 4–5-ю позиции в командном зачете. По мере на*растания волны проблем возможны дисквалификация национальных кома*нд по отдельным видам спорта и даже запрет России участвовать в Олимпийских играх в Рио-де-Жанейро. В любом случае, не концентрируясь то*ль*ко на России, вспыхнувший скандал является на сегодняшний день наи*более значительным из когда-либо затрагивавших мировой спорт, и поэтому его отзвуки будут слышны еще очень долго.

Что следует сделать сегодня России в такой ситуации? Уже известно о том, что Виталий Мутко выступил с примирительной статьей в Sunday Times, в которой он, следуя лучшим российским бюрократическим традициям, возложил всю ответственность на «атлетов, которые пытались обмануть нас и весь мир» и выразил сожаление, что «они не были пойманы ранее». Вряд ли извинения будут приняты; расследование продолжится и выявит массу неприятных для России моментов. Поэтому, быть может, если уж мы столь решительно «встали с колен», стоит еще и «расправить плечи» и самим от*казаться от участия в предстоящей Олимпиаде? Мы ведь уже принимали та*кое же решение в советские времена, столь любимые нашим руководством. Как можно участвовать в соревнованиях, организуемых по правилам, кото*рые диктуют Соединенные Штаты? В Латинской Америке, где в той же Па*наме не умеют хранить банковскую тайну? Наконец, в Бразилии, где какой-то парламент посмел отрешить от власти президента всего-то за банальный грабеж национальной энергетической компании? Пропаганда может найти новое поле для экспериментов, а Москва этим летом — стать столицей Спар*такиады стран СНГ, где Россия получит то количество медалей, к которому ее так стремились приблизить офицеры ФСБ, рядившиеся в сотрудников РУСАДА. Чем не вариант? Мне кажется, только он способен поддержать уже сложившуюся линию в нашей политике, тем более что все альтернативы, я уверен, окажутся столь унизительными, что Кремль не сможет долго с ними мириться.

Воздушные замки: почему российские политики дают невыполнимые обещания
 

http://www.rbc.ru/opinions/politics/...ource=detailed
13 мар, 15:50
Оценивая программы и заявления российских властей, можно уверенно утверждать, что никогда еще в российской истории разрыв между декларируемыми намерениями и реальными результатами не был столь огромным

Костры тщеславия

Восемь лет назад в уважаемом академическом журнале Psychological Sci*ence специалисты из университетов Нью-Йорка, Констанца и Шеффилда Питер Голлвитцер, Паскаль Ширан, Верена Михалски и Андреа Зейферт опубликовали полную формул и таблиц статью под скромным названием «Когда намерения становятся публичными». Авторы провели ряд несложных тестов, предлагая студентам, специализировавшимся на психологии и праве, изложить свои жизненные цели в присутствии аудитории или в анонимном письме, а также ответить на серию вопросов о том, каким образом они собираются исполнить задуманное. Получив результаты тестов, ученые предложили участникам помочь им в анализе некоторого числа запутанных уголовных дел и историй болезни сложных пациентов. Результат поразил: практически со стопроцентной корреляцией достижения студентов в предложенной работе были тем меньше, чем масштабнее оказались их жизненные цели и чем детальнее были перечислены этапы их реализации. Авторы пришли к четкому выводу: «Настоящее исследование указывает, что сам факт обнародования формирующих идентичность личности поведенческих намерений подрывает [возможность] их реализации».

Ситуация объясняется довольно просто. Чем охотнее человек говорит о своих целях, тем больше он склонен завышать обозначаемые ориентиры, прежде всего для того, чтобы не показаться другим потенциальным лузером. Понятно и принятие на себя широкого круга обязательств по решению поставленной задачи — ведь без их детализации тебя легко могут счесть голословным. Размышляя о том, кем он станет и по каким сияющим ступеням поднимется на пьедестал, человек начинает разделять уверенность в достижимости цели, что подсознательно перетекает в ощущение простоты поставленной за*дачи, позволяющее не слишком концентрироваться на усилиях по ее реализации. Результат: распыление внимания, снижение мотивации, пренебрежительное отношение к методологии и процедуре, потеря причинно-следственных связей и в итоге недоведение до логическо*го завершения относи*тельно легко реализуемых действий.

Обещалкины

Значимость вывода, к которому пришли академические ученые, понятна, если провести хотя бы несколько дней на сайтах главных российских новостных агентств, сообщающих о действиях высокопоставленных чиновников и первых лиц страны. Присмотревшись к сообщениям, осознаешь, сколь малая толика их заявлений имеет отношение к чему-либо, уже случившемуся в реальной жизни. Зато подавляющее большинство формулировок, выдающихся за новостные, содержит отсылки к событиям, которые имеют некий шанс совершиться в будущем.

Отечественные новостные ленты пестрят «новостями» о том, что в ближайшие 20 лет производители самолета МС-21 поставят на рынок не менее 1 тыс. машин; что по Северному морскому пути к 2020 году будет ежегодно перевозиться 64 млн т грузов (при советском рекорде в 8,3 млн т); что доля импортных товаров в общем объеме оборудования, приобретаемо*го для нужд отечественного ТЭКа, не должна к 2035 году превышать 10%, а пять отечественных фармацевтических компаний к тому же моменту войдут в число 70 крупнейших в мире. Я даже не говорю про намерения президента Путина то удвоить ВВП страны, то создать 25 млн новых высококвалифицированных рабочих мест за 20 лет начиная с 2012-го.

Все данные обещания, равно как и заявления о cкорой модернизации, сокращении числа чиновников, расселении аварийного жилья, улучшении инвестиционного климата, ограничении роста цен на услуги ЖКХ и многие другие, не просто радикально расходятся с делами, но в большинстве случаев являются принципиально невыполнимыми. Обещали, что Superjet-100 еще к 2010 году будут поставлять по 60 штук в год, но на начало 2017-го по всему миру летают лишь 92 таких самолета против 838 Embraer E-серий. Та же российская авиатехника востребована в основном на внутреннем рынке, который не может создать соответствующего спроса; нельзя увеличить и так стагнирующую занятость в стране за оставшиеся 15 лет на 34,6% при предположении, что российский ВВП будет расти на 0,6–1,7% в год (о чем говорит Минэкономразвития); невозможно эффективно бороться с нарастанием бюрократических процедур и умножением чиновничества, если бюрократия является доминирующим в обществе классом.

Последствия

Распространяющийся в современном мире популизм часто объясняют тем, что политики рассуждают о малознакомых им материях и раздают не*выполнимые обещания. Однако одно дело вести электоральную кампанию при неизвестном исходе голосования и пытаться расположить к себе максимальное число избирателей, и совсем другое — находиться у власти десятилетиями, участвовать в бутафорских выборах и тем не менее постоянно рисовать воздушные замки. Первое может рассматриваться как элемент рационального поведения, тогда как второе — как устойчивая психологическая девиация.

Население в России давно не надеется, что бензин перестанет до*рожать, по всей стране появятся хорошие дороги, наши лекарства станут качествен*нее импортных, а научные прорывы российских ученых удивят весь мир. Между тем заявления властей, делающиеся для повышения собственного статуса в своих собственных глазах и в глазах ближайших соратников, провоцируют, как и говорят уже цитировавшиеся психологи, вал программ и стратегий, призванных доказать достижимость избранных ориентиров. Естественно, такие программы и стратегии не выполняются, а сроки постоянно меняются. Хотя ни одна стратегия в области развития транспорта (на срок до 2010-го [2004-го], до 2020-го [2005-го] и до 2030-го [2011-го] годов) не была через пять лет выполнена даже наполовину, готовится новая, уже на более отдаленный период. Показательно, что время отмеряется уже не завершением планового периода, как это было в СССР, а точкой начала разработки новой программы. «Мы на сегодняшний день стоим на по*роге корректировки
[Энергетической] стратегии на период до 2035 года», — заявлял министр энергетики Александр Новак на заседании правите*льства 30 октября 2013 года. Поэтому подведение итогов реализации любой программы оказывается неактуальным, так как до окончания периода ее действия принимается новая и еще до того, как прежние ориентиры могут быть соотнесены с реальностью, обозначаются уже другие цели и задачи.

Иной мир

Логика поведения российского бюрократического класса, объясняемая не политическими, а психологическими закономерностями, становится особо пугающей по мере того, как растет понимание: она не меняется в зависимости от состояния экономики и социальной сферы в стране. Можно, конечно, сводить причину любого начинания власти к непреодолимой страсти к обогащению (недавняя инициатива Сергея Собянина о сносе пятиэтажек в Москве большинством либеральных комментаторов была объяснена именно так), однако, на мой взгляд, даже это было бы не так страшно, если бы планы удерживались в рамках реальности. Но когда даже то, что за последние 20 лет удалось расселить менее 6 млн кв. м хрущевок, не спасает от обещаний справиться с 25 млн кв. м такого жилья, а снижение, например, транзитных перевозок по Севморпути с 1,26 млн т в 2012 году до 240 тыс. т в 2016-м — от планов до*вести показатель к 2025 году до 20 млн т, начинает казаться, что права была Меркель, отмечавшая, что российское руководство живет «в ином мире».

Оценивая программы и заявления российских властей, можно уверенно утверждать, что ни в какой предшествующий период российской истории разрыв между декларируемыми намерениями и реальными результатами в развитии страны не был столь огромным. Учитывая, что в условиях отсутствия конкурентного избирательного процесса и реальной ответственности власти перед населением умножение обещаний бессмысленно (а в некоторых случаях даже контрпродуктивно), нельзя не прийти к выводу, что креативный процесс обусловлен не политической необходимостью, а особенностью психической организации отечественной элиты, которая комфортно чувствует себя только лишь в выдуманном ею мире и потому не собирается возвращаться в реальный. Методы со*временного российского «планирования» поэтому не тактика, а диагноз. Что заставляет волноваться скорее не за достижение тех или иных целей, а за перспективы самого существования страны.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

Лекарство от здоровья: почему в России любят «проверенные» средства
 

http://www.rbc.ru/opinions/economics...?from=detailed
25 апр, 16:05
Ситуация на российском лекарственном рынке — образцовый пример того, как при поддержке чиновников «отечественные производители» побеждают «отечественных потребителей»

Проблемы здравоохранения — его организации, стоимости и качества — в последнее время привлекают к себе в России особое внимание. В стране вот уже не*сколько лет идет «оптимизация» лечебных учреждений, в ходе которой c 2000 по 2015 год закрыта половина (5,3 тыс. из 10,7 тыс.) больниц; численность медицинских работников сокращается. Качество подготовки кадров год от года ухудшается, а ограничения на использование некоторых препаратов, прежде всего анальгетиков, граничат с мерами, направленными на постоянное унижение человеческого достоинства, и порой доводят тяжелых онкологических больных до самоубийства.

Обо всем этом написаны тысячи статей и предложены десятки рецептов по исправлению ситуации, среди которых встречаются весьма основательные и рациональные. Однако сегодня хочется коснуться иной, куда менее обсуждаемой проблемы.

«Уникальное» средство

Не так давно официальная защитница прав детей Анна Кузнецова предложила отказаться от обязательного использования для диагностики туберкулеза так называемой пробы Манту и заменить ее применением препарата «Диаскинтест». Многие комментаторы обратили внимание на то, что это решение приведет к росту доходов группы фармацевтических компаний, принадлежащих Виктору Харитонину, которая и без того уже является поставщиком ряда лекарств, внесенных в утвержденный правительством список жизненно необходимых и важнейших лекарственных препаратов. Однако это не столь существенно, как тот факт, что сам препарат, разработанный группой под руководством академика Михаила Пальцева в 2000-е годы, нигде в мире не используется и полноценной заменой пробе Манту, каковой его представляют в России, считаться не может.

Проблема распространенности подобных препаратов в России поднимается редко, но актуальность ее сложно переоценить. В отличие от большинства развитых стран в России 70% фармацевтического рынка в натуральном объеме приходится на лекарственные препараты безрецептурного отпуска, тогда как в мире эта доля не превышает 28%. При этом подозрительно значительную долю на российском рынке занимают лекарства, клинические испытания которых проводились в ограниченном объеме и сжатые сроки, а также такие, которые производятся и предлагаются рынку только в России или странах постсоветского пространства. Рассмотрим несколько случаев.

Продается, но не лечит

Начнем со знаменитого «Арбидола», «рекламным агентом» которого выступал в 2010 году сам Владимир Путин. Разработанный группой советских ученых в середине 1970-х годов по заказу Минобороны, он не имеет открытых исследований эффективности (проводившиеся в советское время работы засекречены). Практически все публикации про данный препарат, зарегистрированные в базе данных Medline, принадлежат российским и украинским авторам. В 2010 году американская Food and Drug Administration отказалась за*регистрировать «Арбидол» в качестве лекарственного средства, и хотя срок патента на этот препарат, в 2011–2012 годах занимавший в России первые строчки по продажам, истек в 2007 году, интереса к его производству не проявили ни в одной стране мира. Продажи сегодня ограничены Россией, Украиной и Белоруссией.

Стоит упомянуть, например, и «Актовегин» — препарат, входящий в пятерку наиболее активно продаваемых в России в последние десять лет. Производимый компанией Nycomed, он не упоминается на ее международном сайте и не продается в Европе и США, так как использование там вытяжек из крови крупного рогатого скота, каковым является «Актовегин», запрещено с начала 1990-х годов. Nycomed вышел с данным препаратом еще на советский рынок, поэтому сегодня более 80% продаж приходится на страны СНГ. Несмотря на то что препарат, безусловно, устарел, он по-прежнему активно рекламируется в России и занимает около 0,8% коммерческого рынка лекарственных препаратов в стране.

«Анаферон», еще одно дитя российских ученых, зарегистрирован как «пре*парат, активирующий противовирусный иммунитет». Разработанный в Томском НИИ фармакологии в конце 1980-х годов, он коммерциализирован компанией «Материа Медика холдинг» и более десяти лет находился в списке ЖНВЛП, откуда был исключен по просьбе самого производителя, так как присутствие в списке не позволяло повышать цены на препарат. С «Анафе*роном» связан чисто российский рекорд: все 18 публикаций о его испытаниях, зарегистрированные на Medline, принадлежат перу его разработчиков. За все время выпуска препарата за пределами СНГ не было продано ни одной упаковки лекарства, но продажи в России (15-е место в начале 2010-х годов) обеспечивали «Материа Медика» шестое место по обороту среди отечественных фармкомпаний.

Очевидный лидер российского фармрынка — препарат «Эссенциале» в его различных вариациях (первое место по продажам за восемь из десяти последних лет) — еще один пример нишевого продукта западной компании, SanofiAventis. Исследования, проведенные в США в 2003 году, не выявили никаких его положительных влияний на функции печени, зато установили его противопоказанность при вирусных гепатитах. В России лекарство присутствует исключительно из-за того, что наше законодательство позволяет выводить на рынок препараты, не прошедшие двойных слепых контролируемых испытаний, и он удерживает лидерство по продажам, даже несмотря на то что Формулярный комитет РАМН еще в 2009 году поместил его в список препаратов с недоказанной эффективностью.

Среди наиболее распространенных в аптечных сетях России средств практически все сказанное относится также к «Мезиму», «Линексу», «Милдро*нату», «Амиксину», «Оциллококцинуму» и десяткам других препаратов, о которых в большинстве развитых стран даже не слышали.

Другой путь

Развитие фармацевтической отрасли, о котором во времена забытой уже медведевской «модернизации» говорили как об одном из ее «движителей», во всем мире связывается не с маргинальными безрецептурными препаратами, а с лекарствами по рецепту (presc*rip*tion drugs), рынок которых достиг в прошлом году $772 млрд и имеет потенциал роста в 5,8–6,6% в год на горизонте до 2020 года. При этом действительно оригинальные разработки высоко оцениваются рынком: доля дженериков в общем объеме продаж в этом секторе не превышает сегодня 11,5%. Основные продажи сосредоточены в четырех секторах — лечении онкологических заболеваний и гепатита; борьбе с диабетом; помощи при артрите и псориазе; купировании различных видов склероза и болезни Альцгеймера. В России практически не производится современных препаратов ни по одному из на*правлений; ни одно отечественное лекарственное средство в этих секторах не сертифицировано FDA.

На мой взгляд, проблема сокращения финансирования в российском здравоохранении не является сегодня основной. В начале 2010-х годов средние расходы на покупку лекарств в России отставали от США в десять раз и, будут они отставать в восемь или 12 раз, не имеет принципиального значения. Основными вопросами являются те, на какие препараты расходуются эти средства и какой эффективности от их применения можно ожидать. К сожалению, в России власти либо не обращают на это внимания, либо сознательно лоббируют пусть и недорогие, но бесполезные «лекарства». Важнейшей задачей в такой ситуации являются максимальная переориентация на те средства и те протоколы лечения, которые используются в Северной Америке и Европе; отказ от препаратов, не прошедших сертификацию в США или ЕС; отмена дополнительной сертификации в России тех лекарственных средств, которые такую сертификацию прошли; и пересмотр с учетом всего этого утверждаемого правительством списка ЖНВЛП. А роста цен, которого можно опасаться при такой реформе, помогут избежать реорганизация процесса закупок и исключение из него лишних посредников.

Ситуация на российском лекарственном рынке — образцовый пример столкновения интересов «отечественных производителей» и «отечественных потребителей», в котором в очередной раз при поддержке и с учетом интересов чиновников выигрывают первые. Однако если это и можно терпеть в случае с производством промышленных товаров и даже аграрной продукции, то терять здоровье и жизни наших со*граждан из-за меркантильных и идеологических интересов бюрократов и нуворишей — это, на мой взгляд, все-таки чересчур. Нездоровое здравоохранение не вылечить несертифицированными таблетками.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

Наш шанс в том, что Россия как собственность станет убыточна
 

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5928398DAC4F2
http://www.kasparov.ru/content/mater...8429503978.jpg
"Коррупция ворует будущее". Фото: Александр Воронин, Каспаров.Ru

26-05-2017 (17:30)

Коррупция делает жизнь в стране приемлемой для большинства людей
update: 26-05-2017 (19:22)

Участник III Форума свободной России политолог Вячеслав Иноземцев на дискуссионной панели "Системный кризис в России: мифы и реальность" заявил, что российское общество крайне плохо рефлексирует на ту ситуацию, которая происходит в стране. По его мнению, протесты 2011-2012 годов никак не повлияли на нынешний режим и в ближайшие годы не стоит ожидать каких-то кардинальных изменений. Почему в России нет партий, есть ли тогда смысл участвовать в выборах и может ли произойти революция? Об этом в интервью Каспаров.Ru рассказал Вячеслав Иноземцев.

— Вы сказали, что общество никак себя не проявляет, но сколько общество будет все это терпеть и во что это может вылиться?

— Я не могу этого сказать, потому что этого никто не знает. Моя идея заключается в том, что общества как такового нет. Общество — это совокупность людей, связанных какими-то определенными социальными связями, где человек воспринимает себя как более-менее активный субъект. Есть группы интересов, которые сталкиваются между собой, но находят какой-то баланс. Это может быть даже не обязательно демократическая система.

В любом случае общество — это совокупность групп, которые имеют определенные интересы и балансируют между собой. В России этого не существует. В России нет ни профсоюзов, ни политических партий, ни мирных объединений.

— Вы считаете, что имеющиеся у нас партии, такие как ПАРНАС, партия Навального — это не партии?

— Это вождистские группировки. Это боевые отряды определенных лидеров, группы поддержки. Нам нравится Вова, нам нравится Леша, нам нравится Игорь — машем флажком.

Нет политики, найдите хоть одну политическую партию, которая объединена определенным четким политическим подходом. Как коммунисты могут ходить крестными ходами вокруг храмов, это коммунисты?

Я хочу сказать, что общество абсолютно деструктурировано. Существуют некие группы или яркие личности, которые абсолютно рационально действуют в рамках этого квазиобщества. Они пытаются извлечь максимальную выгоду для себя. В этом отношении они прекрасно приспосабливаются.

Собственно говоря, феномен Путина обусловлен тем, что он очень четко показал всем: вы можете дать взятку, вы можете договориться с кем-то о чем угодно, но как только вы применяете коллективное давление, вы ничего не достигаете, потому что против этого государство всегда стоит стеной.

В бизнесе вы можете коррумпировать кого-то, получить любую лицензию или разрешение, но если вы начнете создавать предпринимательскую ассоциацию, у вас ничего не получится. Это прекрасная тактика, которая показала, что индивидуально можно добиться всего, коллективно — ничего. Это изумительная вещь, путинское ноу-хау, которое он прекрасно применил. В результате получилась атомизированная масса, которой он руководит.

— А могли бы вы нарисовать тогда идеальную картину, как должны взаимодействовать в обществе политические партии?

— Я не могу нарисовать такую картину. Существуют вполне понятные политические партии в большинстве европейских стран, которые ориентированы на интересы своего избирателя. Есть консервативные партии, они ориентированы на свободу предпринимательства, минимальное вмешательство государства и морально-нравственные ценности, и есть социал-демократические партии, ориентированные на серьезную роль государства, на перераспределение доходов, на поддержку малоимущих, на определенную культурную и прочую политику. Это фундаментальный водораздел. Дальше идут более конкретные разделы, президентская, парламентская форма правления, экологические вопросы и так далее, но все эти группы выстроены по роду концептуальных построений. У нас таких партий нет ни одной. Если вы посмотрите на программу партии "Единая Россия", которая с 2002 года дошла без изменений до сегодняшнего дня, вы увидите, что там было сказано все то же, что и сейчас, включая и тезис про "осажденную крепость".

— В ближайшее время стоит ждать изменений?

— В ближайшее время мы увидим только ухудшения. Опять-таки, я с глубоким уважением могу относиться к господину Навальному, который делает очень большую работу, безусловно, мобилизуя общество. Но и у него те же вождистские механизмы, он таким же человеком является, как и Путин. Те же самые демократические попытки объединения вокруг ПАРНАСа — это была битва нескольких эго, идеология которых была абсолютно чепуховой.

— Тогда есть ли сейчас смысл заниматься какой-то политической деятельностью?

Мой главный тезис заключался в том, что Андрей (Илларионов) абсолютно прав:

все собравшиеся здесь могут абсолютно расслабиться лет на пять, занявшись, как я сказал и как он сказал, созданием каких-то разумных программных инструментов для создания определенного образа будущего.

Я с этим полностью согласен.

В стране сейчас нет ни политики, ни политиков. В стране есть масса и определенное количество диссидентов. Диссиденты должны создать определенный интеллектуальный продукт. Они должны создать ту идеологию, вокруг которой можно было бы объединяться безотносительно того, входят ли в эту группировку Илларионов, Каспаров, Навальный, Петров, Сидоров, Иванов. Вот этого каркаса, который бы продолжил существование после исчезновения Путина, — нет. Его надо создавать, в данном случае Андрей абсолютно прав.

Нужно создать научную и идеологическую основу с четкой программой, которая, может быть, никогда не сумеет свалить режим, но зато в случае его собственной деструкции сможет предложить что-то людям, которые останутся у разбитого корыта.

— В интервью на "Эхе", вы говорили, что невозможно считать 20 лет подряд, что наше население голосует так, как будто не имеет мозгов. Вам не кажется, что общество голосует за президента исключительно из-за пропаганды?

— Население голосует за отсутствие перемен. Сегодня самая рациональная модель поведения — минимально высовываться, решать свои проблемы. Нынешняя система дает для этого все возможности. Вы скажете, что у нас безумное общество произвола, — это правда, но произвол не только против населения, оно им тоже пользуется. Когда мы говорим о том, что у нас полно коррупционеров, то забываем, что они не возникают из ниоткуда.

Коррупция — это механизм связи между нашим населением, бизнесом и властью. Коррупция делает жизнь в стране приемлемой для большинства людей.

— Вы считаете, что они поддерживают коррупцию?

— Они не могут не поддерживать, они в ней участвуют. Когда вы в ней участвуете на уровне дачи взяток милиционеру, но выходите на площадь потому что в ней участвует слишком богатый Сечин — это выглядит смешно. Коррупция в России — доминанта. В нее вовлечено большинство населения. И это происходит и в России, и в Украине, и во всех постсоветских странах. Единственный пример успешной борьбы с коррупцией находится здесь, в балтийских странах, в Польше во многом. Но опять-таки, я знаю много друзей в Польше, которые рассказывают, что они прекрасно работали со своими российскими контрагентами до начала 2000-х годов, потому что коррупция была абсолютно одинаковой что там, что там. И она исчезла в течение года после вступления Польши в Евросоюз, потому что механизмы были выстроены так, что сам вопрос, где можно коррумпировать — исчез.

Я абсолютно убежден в том, что победить коррупцию изнутри ни в России, ни в Украине невозможно. Ее можно победить только в том случае, если антикоррупционные правила будут внесены извне.

— Какие-то другие страны, альянсы передадут нам эти правила?

— Именно так. Я не вижу иной возможности.

— На прошлом форуме часто звучала мысль о том, что нынешний режим может смениться только через революцию. Разделяете ли вы эту мысль?

— Я ничего плохого в революции не вижу. Но сама по себе революция есть абсолютно естественное явление, которое во многих обществах происходило и которое реально движет историю вперед. В этом отношении я не вижу никаких противопоказаний для того, чтобы она случилась. Но я не вполне уверен, что она может у нас произойти. У нас есть хороший пример Советского Союза, В принципе, когда Советский Союз вступил в такой кризис, он был и экономическим, и ценностным, и политическим — это был очень глубокий кризис. В первый момент этого кризиса советская элита стала просто разбегаться. Если мы посмотрим начало 1991 года, то вспомним, что невозможно было найти человека на должность замминистра в советское министерство — все понимали, что корабль тонет. Нынешний режим может рухнуть в такой же ситуации. Должен случиться такого масштаба экономический кризис, чтобы владение, собственность на Российскую Федерацию стали обузой. Собственность предполагает определенные инвестиции в нее. Если вы купили сеть бензозаправок, она должна работать, если вы купили акции компании, она должны производить продукт, который должен скупаться. Такого рода активы стараются получить чиновники, губернаторы и все, кто только может.

На самом деле единственный шанс, что эта банда начнет уходить от власти, заключается в том, что все эти активы будут убыточны в течение нескольких лет.

Вот такого масштаба кризис показывает, что "нахапанная" собственность становится бессмысленной и имеет даже отрицательную ценность. Это и есть важнейший элемент кризиса. Вот тогда "нахапавшие" просто понимают, что надо убытки зафиксировать, отбыть по месту назначения, куда они вывезли свои капиталы, и успокоиться там.

— То есть возможен только такой, "лайтовый", экономический вариант, не кроваво-революционный?

— А я не вижу революционного варианта. Кровавая революция может быть на каких-то националистических настроениях, это очень возможно. Но вокруг чего она может сложиться? Что может вывести народ на кровавую революцию? Когда борьба с коррупцией вызывала кровавый переворот? Революционная ситуация заключается в том, что люди не могут жить в тех условиях, в которых они хотят. На сегодняшний день люди в Российской Федерации могут жить только в тех условиях, которые есть: в условиях постоянной лжи и двусмысленности, имперской идеи, которая подпитывает огромное количество населения. Им это нужно.

Разгоните этот режим, вместе с ним уйдет колоссальное количество иллюзий. Я, объективно говоря, не вижу причин для таких революционных перемен.

Россия — страна определенной культурной исторической традиции. Даже если посмотреть на то, что происходило в Восточной Европе в последние 30 лет — нигде революций кровавых не было. Единственная произошла в Румынии, когда убили Чаушеску, но, по большому счету, это был тот же случай, что и в Киеве, где собрался Майдан и начали расстреливать людей. Но власть на сегодняшний день в России вполне понятлива, чтобы не допустить такого развития событий, а если это случится — будет более решительной и задавит этот процесс. Проблема заключается в том, что пассионарии, которые могли бы провести такую революцию, уезжают из России десятками тысяч в год. Когда я был на Болотной в 2012 году, я познакомился там приблизительно с 20 новыми друзьями. Из них 13 сегодня в России не живут. При таком масштабе оттока активных сил и притока, извините, товарищей из Киргизии, которые получают за тысячу долларов паспорт и будут молиться на Владимира Владимировича до конца своих дней, я не вижу оснований считать, что здесь есть революционная ситуация. Будь Россия с закрытыми границами, как Советский Союз, этот режим давно бы не существовал, его бы снесли, как в 80-е годы. То, что она открытая — это великое для Путина благо. То есть у него есть два ноу-хау: открытые границы и возможность договориться на индивидуальном уровне с кем угодно и о чем угодно.

О Г.Каспарове, А.Навальном, М.Ходорковском, М.Касьянове
 

http://www.kasparov.ru/material.php?id=592AAE530813C

28-05-2017 (14:17)

https://youtu.be/v3__ANnH_hk
В современном мире люди гораздо важнее территорий

«Мы просто не умеем их готовить»
 

https://www.gazeta.ru/column/vladisl...10708517.shtml
06.06.2017, 08:21
О том, почему в России так не любят «цветные революции»
https://img.gazeta.ru/files3/161/105...x230-29594.jpg
Кадр из фильма «Украина в огне» (2016). Режиссер Оливер Стоун Another Way Productions

Вот уже много лет — по крайней мере, с зимы 2004–2005 годов, когда массы людей в Киеве впервые вышли на майдан Незалежности — отечественная политическая элита ведет отсчет прецедентов «смены режимов», проводимых «империалистами» из США и НАТО.

Соединенные Штаты, разумеется, выглядят для российских политиков исчадием ада — и нужно признать, что история американских вмешательств в дела самых разных стран действительно не может не впечатлять.

Даже если не говорить о случаях прямых военных операций по свержению неугодных правительств (а только в Латинской Америке до конца Второй мировой войны их было предпринято около двадцати, да и позже они продолжались, пусть и не с той интенсивностью — от Гренады в 1983 году до Ирака в 2003-м), США практически постоянно участвовали в приготовлении переворотов в разных уголках мира.

Сирия в 1949 году и Иран в 1953-м, Гватемала в 1954-м и Индонезия в 1957-м, Конго в 1960-м и Доминикана в 1961-м, Боливия в 1964-м и 1971-м и Чили в 1973-м — список этот далеко не полон.

При этом, готовы мы признать данный факт или нет, Советский Союз, хотя и был долгие годы второй глобальной сверхдержавой, в общем-то не мог похвастаться ничем подобным. Политика поддержки режимов, выбиравших в 1960-е и 1970-е годы ориентацию на построение «социализма», проводилась Москвой вполне осознанно, но ни один режим такого рода не был реально создан советскими усилиями. Революции, восстания и гражданские войны на Кубе и в Никарагуа, в Эфиопии и Анголе, перевороты в Ливии и Египте — все эти события произошли без советского участия, а большинство стали неожиданными для Кремля.

Конечно, там, где СССР чувствовал себя столь же вольготно, как США в Латинской Америке, преград для вмешательства не существовало, и подтверждениями тому стали Венгрия в 1956 году и Чехословакия в 1968-м. Однако, повторю, на более отдаленной периферии преимущество оставалось за Западом.

Удержав чуть ли не ценой глобальной войны Кубу в 1960-е, СССР «вчистую» проиграл Конго в 1960-м и Чили в 1973-м.

Несколько позже случилась эпопея, которая, казалось, способна была многое изменить. Соединенные Штаты вмешались в конфликт, где Советский Союз прямо поддерживал Демократическую Республику Вьетнам — и после более чем десятилетней войны коммунистические силы победили. Однако всего через три с половиной года СССР совершил ту же ошибку, что и американцы, свергнув режим Амина и втянувшись в гражданскую войну в Афганистане, в которой США стали активно поддерживать противостоящих «шурави» моджахедов. Итог этой войны всем хорошо известен.

Окончание ХХ века стало временем отказа большинства ведущих стран от прямого вмешательства в дела других государств и подрыва их суверенитета в том же ключе, как это происходило во Вьетнаме или Афганистане.

Вторжения — как оба раза в отношении Ирака — осуществлялись многосторонними силами при наличии повода, так или иначе определявшегося резолюциями международных организаций. И именно по мере того, как ведущие игроки стали отходить от прямого применения силы, «мягкая сила» стала основным рычагом политических перемен.

Сегодня процессы, происходившие на протяжении последних пятнадцати лет во многих странах мира, именуются «цветными революциями», или ускоренной демократизацией. Иногда они случались на фоне столкновения прозападных и традиционалистских сил, а иногда стихийно разгорались в странах, где диктатуры становились совершенно нетерпимыми.

Однако все эти случаи объединяло одно: они заставали Россию врасплох.

И потому во все большей мере злили ее руководство и рассматривались как враждебные по отношению к нашей стране. Между тем если мы и должны кого-то винить в этом, то только самих себя.

В конце 1999 года только самый недалекий политик мог сомневаться в том, что режим Милошевича себя изжил и у президента Югославии нет политического будущего. Россия была столь же популярна в этой стране, как и прежде; российские войска за несколько месяцев до событий совершили рискованный бросок из Боснии в Косово, заняв аэропорт Приштины.

Самым логичным в этой ситуации было бы начать налаживать связи внутри югославской оппозиции, с тем чтобы сохранить свое влияние в регионе после неизбежных перемен.

Однако ничего подобного предпринято не было: Милошевич закончил дни в Гааге, Приштина стала столицей независимого Косово, и даже Черногория ушла от Сербии в НАТО, став перед этим несостоявшейся жертвой гротескного пророссийского мятежа.

В конце 2003 года также немногие могли предполагать, что у коррумпированного режима Шеварднадзе есть хоть какие-то шансы продолжать удерживать власть в Грузии. Все ведущие политики страны — Бурджанадзе, Саакашвили и Жвания — выступали его оппонентами. Массовые выступления после фальсифицированных выборов привели к власти новые силы. И хотя Саакашвили вовсе не был изначально антироссийским политиком, упорное отторжение Москвой молодого руководства сделало свое дело.

Затем Кремль активно поддерживал Абашидзе в Аджарии и приютил его после восстановления грузинского суверенитета над Батуми.

На следующий год все повторилось на Украине, где будущий президент Ющенко вовсе не был — что я могу засвидетельствовать лично — антироссийским политиком.

Однако Россия сделала все, чтобы поддержать «преемника» Кучмы Януковича, — и жестоко промахнулась.

А потом еще раз наступила на те же «грабли» в 2014-м. В промежутках мы попадали в неприятные ситуации в Молдове, предоставляли убежище беглому президенту Киргизии Акаеву, ну и много чего еще случилось за эти годы.

Все эти случаи объединяет одно очевидное обстоятельство. Россия всегда и во всех ситуациях поддерживала только действующую власть — даже тогда, когда она вовсе не обязательно была пророссийской или обходилась нам недопустимо дорого.

Почему в 2004-м не стать было на сторону Ющенко и установить тесные связи с новой, более демократической Украиной? Чего мы боялись? Что если бы будем уважать волю украинского народа, этот народ не будет уважать нас?

Почему Россия никогда не пыталась «выращивать» талантливых оппозиционных политиков, которые могли бы претендовать на победу на демократических выборах, но были бы при этом пророссийскими?

Почему мы всегда вкладываем деньги и усилия только в тех, кто сейчас находится у власти, — даже если эти люди помыкают нами и совершенно не гарантированно являются пророссийскими?

Сегодня, после нескольких бурных лет, на постсоветском пространстве относительно спокойно. Но в конце этого года пройдут выборы президента в Киргизии, которые могут принести сюрпризы. В 2018 году должна избрать нового президента Армения, где Саргсян талантливо изменил конституцию, чтобы пересесть в становящееся более важным, чем президентское, кресло премьера — и тут неожиданности еще более вероятны, учитывая активные протесты, уже несколько раз прокатывавшиеся по стране.

В Казахстане никто не может прогнозировать, что случится после ухода Назарбаева, — но с высокой степенью уверенности можно утверждать, что пророссийских политиков в республике нет вообще.

Даже в Белоруссии, «инвестируя» десяток миллиардов долларов ежегодно в поддержание личной власти Лукашенко, мы не слишком-то контролируем ситуацию.

На мой взгляд, Россия упускает — или, скорее всего, уже упустила — шанс активного влияния на происходящее в постсоветских государствах.

Шанс, который открывался вместе с динамичной политикой, с постоянной игрой «на два фронта»: и на действующую власть, и на выращенную оппозицию, которой эту власть всегда можно было бы легитимно заменить, если она в тот или иной момент перестает соответствовать нашим интересам. В любом случае, страна, в которой в постоянной борьбе сменяют друг друга две, пусть и в разной степени пророссийские силы, гораздо более предсказуема, чем диктатура, вождь которой высасывает из Москвы деньги под предлогом того, что альтернативы ему нет.

Сегодня умение влиять на политику государств сателлитов является столь же несомненным признаком великой державы, как и наличие ядерного оружия, — только намного более функциональным.

Однако Россия не перестает клеймить подобное влияние как вмешательство и посягательство на суверенитет.

На мой взгляд, причина такого нашего «консерватизма» до банальности понятна. За ней не стоит ничего принципиального. Просто способность Запада менять режимы в ходе относительно мирных народных выступлений так уязвляет нас потому, что в Кремле понимают: у нас самих кишка тонка повторить подобные эксперименты. Нет ни куража, ни ума, ни осмотрительности, чтобы «провернуть» что-либо похожее. И потому что ничего этого у нас нет, российские ребята гибнут в Сирии, защищая тамошнего диктатора, а пенсии российских стариков идут на субсидирование махинатора, который, похоже, действительно возомнил, что он сделает своим преемником сыночка-тинейджера.

Мы не любим «цветные революции» по одной простой причине: мы просто не умеем их готовить. Умели бы — не пришлось бы «с грустью констатировать», что бедную Россию вытесняют то из одной «исконно дружественной» ей страны, то из другой…

Об Алексее Навальном
 

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2012930-echo/
12:40 , 05 июля 2017

АВТОР
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

Илья Пономарев опубликовал пост, очень похожий на тот, который, признаюсь, я хотел разместить в сети несколько последних недель.
Сегодня, пожалуй, никто не может пройти мимо феномена Алексея Навального, и я всё чаще сталкиваюсь с критикой в его адрес со стороны уважаемых мною людей – того же Ильи, Андрея Мовчана, Карины Орловой, Андрея Илларионова и многих других.

Я не могу присоединиться к некоторой части их замечаний в адрес г-на Навального: я не политик и не гражданский активист, и не могу оценивать его поведение по отношению к коллегам по оппозиционному лагерю, которое часто ставят ему в упрёк.
Однако я не могу не согласиться с тем, что как направление, в котором зовёт нас Алексей, так и образ будущего, который он рисует своими словами и действиями, не кажется слишком уж привлекательным.

Попытаюсь пояснить свои слова всего лишь двумя аргументами.

С одной стороны, я вижу как Алексей – демонстрируя выдающиеся качества политика-популиста, сегодня столь востребованные – становится по сути единственной фигурой, позиционирующей себя как «оппонент №1» Владимира Путина.
Однако я убежден, во-первых, в том, что при ставке на харизматичность и лозунговость ни у кого нет шансов победить нынешнего президента – самого опытного и умелого демагога, которого знала Россия за последнее столетие; во-вторых, в том, что создавая условия для противостояния двух «мачо», Алексей во многом задаёт новую парадигму российской политики, в которой умеренным и рациональным лидерам не остаётся места, а борьба за избирателя ведётся на сугубо эмоциональном уровне; в-третьих, в случае практически нереального успеха г-на Навального мы получим такого же лидера, как и в 1999 г.: не опирающегося на известную обществу команду индивидуалиста, единственным лозунгом которого является пусть и не «равноудалённость олигархов», а борьба с коррупцией (что во многом то же самое).

Я не могу переубедить никого, что уверен, что нашёл своё новое «наше всё»; у меня нет никаких претензий к Алексею, но я просто не могу назвать его политиком своей мечты.
Я, наверное, крайне несовременен, но таковым для меня остаётся скорее мягкий политик с глубокой приверженностью демократии и европейским ценностям – человек типа Михаила Горбачёва или Вацлава Гавела.

С другой стороны, учитывая современное состояние российского общества, поддержка Алексея кажется мне контрпродуктивной.
Силы, стремящиеся к переменам, остаются в маргинальном меньшинстве (тут я не могу согласиться с Ильёй, мечтающим о том, что «котёл вот-вот взорвётся» — про такой сценарий я слышу каждый месяц как минимум уже десять лет). Для формирования критической массы проблем потребуется не менее десяти (если не больше) лет. Это время гораздо правильнее было бы потратить на формирование широкого круга диссидентов, объединённых стремлением служить стране после смены режима и готовых бороться за претворение своего видения будущего страны в жизнь.
В начале 1990-х в России были такие люди – та же Межрегиональная депутатская группа и её союзники, которые так или иначе выдвинули Бориса Ельцина, но не совладали с его харизмой, и в результате мы получили войну в Чечне, расстрел Белого дома, прекрасно продуманную приватизацию, и, как финал, Владимира Путина.

Сегодня у Алексея Навального нет даже такой группы поддержки, которая была бы известна чем-либо, кроме статуса его «фанатов».
Я не верю в то, что повторение фарса 2020-х будет достойным следствием трагедии 1990-х. Гражданское общество в стране ни тогда, ни сейчас не готово привлечь своих кумиров к ответу, если они начинают скатываться к авторитаризму – поэтому никакого контроля за сильным лидером нет и не будет.

Кроме того, что достойно отдельного абзаца, у меня есть полная уверенность в том, что Алексею Навальному не стать президентом ни в 2018-м, ни в 2024-м году.
Поддерживая его, сторонники нынешнего лидера будут раз за разом девальвировать протест, оттягивая активистов от альтернативных лидеров и кампаний более низкого уровня. Когда через десять лет Алексей перестанет быть «подающим надежды», окажется, что среда недовольных «зачищена» приблизительно так же, как сегодня «зачищена» российская политическая элита.

Еще раз хочу отметить: я не призываю кого-либо отказываться от поддержки г-на Навального.
Очарованность проходит тяжело и, если проходит, оставляет в душе опустошение. Я просто поясняю свою позицию, которая стала для меня самого более понятной по размышлению над мнениями моих друзей и коллег, озвученными в последнее время.

Чем протест-2017 отличается от протеста-2011
 

http://www.rbc.ru/newspaper/2017/07/...7947faa6a2b604
Газета № 120 (2617) (1107) Политика, 10 июл, 18:27 35 332

Шесть лет назад «многополярность» оппозиции подталкивала власть к уступкам. Сегодня же протест монополизирован, и шанс добиться уступок минимален В последнее время многие эксперты стремятся осмыслить отличия двух волн протеста: нынешней и той, что поднялась немногим более пяти лет назад — «летней» и «зимней». Я хотел бы остановиться на их фундаментальном различии, которое определяет и все остальные, менее значимые, особенности.

Протест надежды

События 2011 года были «протестом надежды» — возмущением, возникающим в условиях, когда позитивные тренды резко заменяются противоположными. Это возмущение имеет политическую природу, четко осознаваемые причину и объект и почти не зависит от экономической конъюнктуры. В России в 2011 году экономический рост составил 4,3%. Средние зарплаты в стране достигли рекордных $800 в месяц, если пересчитывать по текущему рыночному курсу. Шла «перезагрузка» отношений с Западом. На этом фоне решение Владимира Путина вновь стать президентом и явные нарушения на думских выборах вывели на улицы тысячи людей и лидеров всех оппозиционных сил. Лозунги были ясны: власть здесь — «мы», не хотим больше Путина, все несогласные едины. Появились новые символы (белая лента), новые структуры, новые смыслы.

Подобные протесты не уникальны. Таким, например, был первый Майдан. Экономический рост на Украине в 2004 году составил 12,1%, но подтасовки на выборах привели к «оранжевой революции», остановить которую оказалось невозможно. Десять лет спустя, в 2013 году, зарплата в стране выросла на 20% за год, достигнув рекордных $440 в месяц, но отказ от перспектив евроинтеграции (пусть и иллюзорных) вывел на улицы сотни тысяч и закончился «революцией достоинства». Когда у людей возникает мечта и кажется, что она может сбыться, но что-то встает на пути, протестные движения могут быть очень эффективными.

Протест отчаяния

Возмущение 2017 года выглядит на этом фоне «протестом отчаяния»: шансов на смену направления движения нет, нет и широких сил, которые могли бы хотеть этой смены. Людям дали символический Крым ценой экономического кризиса. Два года продолжается спад, зарплата опустилась до $600 в месяц, отношения с Западом до предела напряжены, общество бредит войной, чуть более чем полгода назад граждане голосовали на парламентских выборах за «партию власти» с небывалым единодушием. И тут оппозиция зовет народ бороться с коррупцией. Месседж выглядит подобострастным: мы понимаем, что вы тут навсегда, можете и дальше воевать в Сирии и в Донбассе, только угомоните коррупционера Медведева и приструните Чайку. Такие протесты тоже возникали много где и довольно часто, и власти традиционно «решали вопрос» демагогией и деньгами. Достаточно посмотреть на волну, чуть было не поднявшуюся в Москве в связи с «реновацией»: ряда уступок, пока лишь продекларированных, оказалось достаточно, чтобы она сошла на нет.

«Протесты отчаяния» могут оказаться очень эффективными в обществах с выстроенными горизонтальными структурами: партиями, профсоюзами, широкими общественными движениями. В этом случае присутствуют инструменты давления на власть по экономическим, в целом-то, вопросам. В обществах деструктурированных, где уровень солидарности очень низок, шансов на это почти нет.

Однако помимо главного отличия нынешнего протеста от протеста 2011 года есть еще и масса других.

Монополизация протеста

Первое касается организации протестов. Выступления осенью 2011–2012 годов, по сути, только «структурировались» лидерами оппозиции, тогда как движение самоорганизовывалось. Сцена на тех митингах была заполнена лидерами, чье появление внушало надежду на объединение. В митингах участвовали депутаты Госдумы, лидеры официальных партий, десятки деятелей культуры и даже миллиардер Михаил Прохоров.

Сегодня протестное движение во многом стало результатом деятельности Алексея Навального и его соратников. По сути, это театр одного актера — и так его воспринимает большинство участников прежних протестов. Этот тренд указывает на малые шансы протестантов быть услышанными. Во время любой из «цветных революций» непримиримые противники забывали о разногласиях — достаточно посмотреть на то, кто шел во главе колонн по проспекту Руставели в 2003 году, кто стоял на Майдане в 2004 и 2014-м и кто был на сценах митингов на Болотной и Сахарова. Сегодня в протестном движении возобладали другие принципы. Во-первых, упор на простой лозунг, а не на программу действий. Во-вторых, ставка на харизму и вождизм, сопоставимые с харизмой и вождизмом действующего президента. В-третьих, готовность на компромиссы (в контексте тех же Крыма и Украины) ради популярности. Не буду оценивать эффективность этой тактики, но ее отличие от прежней не вызывает сомнений.

Состав участников

Второе. Практически все отмечают неожиданно активное участие молодежи и подростков в недавних протестных акциях. На мой взгляд, это легко объяснить, если исходить из их экономической природы. Кризис довольно сильно ударил по благосостоянию людей, и многие сегодня вынуждены экономить, отказывая себе в том, что еще недавно было привычным. Обсуждения новых жизненных стратегий, которые происходят в семьях, резонируют в сознании молодежи, тесно связанной социальными сетями. При этом подростки не имеют «сдержек», какие есть у взрослых: они не могут потерять работу, не боятся спецслужб, наконец, они не жили в 1990-е, с которыми старшее поколение может сравнивать нынешний уровень жизни, находя его приемлемым.

Озабоченность современных участников протеста — это беспокойство о том, найдется ли им место в жизни. Озабоченность протестантов 2011 года скорее сводилась к тому, не потеряют ли они уже достигнутое. Выступавшие 5–6 лет назад видели свободу, которой их лишали, нынешние с ней даже не знакомы. Это означает, что глубина мотивации сторонников Навального ниже, несмотря на кажущуюся бóльшую революционность, чем у участников протестной волны 2011 года. Поэтому углубления и расширения нынешнего движения я бы не ждал.

Лайки вместо действий

Третье имеет отношение к медиа и социальным сетям. Чтобы стать значимым фактором общественной жизни, альтернативные движения должны приковать к себе внимание элит и среднего класса. Практически всегда это достигалось через телевидение, радио и прессу — тем самым события обретали подчеркнутую значимость. Это было во всех успешных протестных революциях и даже в 2011 году. Сегодня новые оппозиционеры сделали ставку на интернет, YouTube, информационные каналы, посты и ролики. Но здесь, как мне кажется, кроется значительная опасность. Полагая, что профессия журналиста и авторитет прессы уже в прошлом, «новые протестующие» порождают феномен отождествления восприятия информации и самого действия. Когда вы читаете о миллионном митинге — это одно, когда разговор вождя с камерой воспроизводится на экране вашего планшета — это совсем иное. Монолог компьютера заменяет солидарность, лайки и посты — действия. Интернет-активность подменяет как сам реальный протест, так и то интеллектуальное наполнение, которое должно у него быть.

Реакция «верхов»

Четвертое обстоятельство. В 2011 году власти выглядели растерянными, внутри самой правящей элиты существовал заметный раскол, участниками протестов были многие «системные» политики. Митинги были разрешены, серьезных эксцессов вплоть до 6 мая 2012 года практически не отмечалось. Сейчас кремлевский круг сплочен, никакого «противостояния» между «либералами» и «силовиками» нет. Власть подготовилась к столкновению с народом, и задержания на каждом митинге по тысяче человек — уже не сенсация. Нет сомнения в том, что протесты будут продолжаться еще некоторое время, но мне не кажется, что Навальный является тем «тараном», который пробивает кремлевские стены. Напротив, «многополярность» оппозиции 2011 года заставляла Кремль лавировать, новая же ситуация практически это исключает. Когда оппозиция сведена к одному человеку, шанс на уступки минимален. Именно поэтому осенью и зимой 2011 года произошла либерализация избирательного законодательства, а сегодня мы видим лишь ужесточение норм и правил, которым не видно конца.

Последствия поражения

Как я уже сказал, «протест надежды» и «протест отчаяния» отличаются тем, что первый может привести протестующих к победе, а второй — нет. Однако последствия поражения и в первом, и во втором случаях схожи: недовольная часть общества деморализуется и ищет индивидуальные стратегии выхода. Их, если учитывать свободную от табу сферу частной жизни и все еще открытые границы, власть запрещать не собирается. Поэтому я рискну предположить, что дальнейшая российская история окажется чреватой не скорой революцией, сколько постепенной деградацией власти. Сегодня бороться с коррупцией, как предлагает Навальный, или оптимизировать госаппарат, за что выступает Кудрин, — лишь продлевать этот процесс. Гораздо правильнее смотреть за горизонт путинской эпохи, в середину 2020-х, осмысливая концептуальные черты новой России. И в этом лидеры протестов 2011 года могут быть куда более полезны, чем предводители протестов 2017-го.

Автор директор Центра исследований постиндустриального общества
Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

Про зарплаты депутатов
 

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2019852-echo/
08:19 , 17 июля 2017
автор
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

На прошлой неделе страстный радетель народных интересов, сенатор Алексей Александров не смог сдержать своего возмущения недовольством некоторых россиян стремительным (в два раза) ростом зарплат депутатов Красноярского краевого законодательного собрания.
Сенатор заявил, что депутаты должны зарабатывать «гораздо больше», чем врачи и учителя, потому что работа у них «ответственная».

Мне сложно судить о моральном облике человека, который полагает, что, например, труд врача не предполагает такой ответственности, как труд депутата.
Оперировать на сердце или отмерять нужную долю лекарства, видимо, гораздо менее важно, чем нажимать на кнопки за отсутствующих по ещё более важным причинам коллег. Однако хотелось бы обратить внимание не на этическую, а на фактологическую сторону вопроса.

Вряд ли кто-то возразит против того, что самое хорошее образование и медицинское обслуживание сегодня практикуется в Соединённых Штатах.
Наверное, потому что ответственные парламентарии принимают там ответственные решения, коль скоро, как сообщил нам господин Александров, «именно от результатов его (депутата) работы зависит положение врача, учителя, а также больного и школьника».
Так вот: член Палаты представителей получает сейчас $174,000 в год (ставка эта не меняется почти 10 лет). Согласно отчету о зарплатах врачей (Physician Compensation Report) за 2014 год оказывается, что подобных нищебродов в американском медицинском сообществе нет вообще: семейный врач получает в среднем $176,000, врач скорой помощи – $281,000, анестезиолог – $338,000, ортопед – $413,000. Мне кажется, можно не объяснять, почему в США производится 1,2 млн операций по замене суставов ежегодно, тогда как у нас – чуть больше 50 тыс.

Что касается учителей, тут дело обстоит хуже: в обычной государственной средней школе зарплата учителя составляет около $49,000 в год.
При этом стоит заметить, что с учётом всех обычных вычетов получающий такую зарплату отдаёт в виде подоходного налога около $3,500 ежегодно, тогда как с дохода конгрессмена налог составит около $44,000. Разница — около 2,5 раз, а если взять среднюю от зарплаты врача и учителя – то чуть более 35%. Учитывая, что средняя зарплата учителя в России составляет 32 тысячи рублей, зарплата депутата Государственной Думы не должна превышать 80 тысяч (а составляет она сейчас… 800 тыс., т.е. в десять раз больше «справедливого» значения.

При этом господин сенатор обмолвился о том, что депутаты не могут обходиться без машин и офисов.
Относительно последнего нельзя не согласиться, но вот остальное – большой вопрос. В той же Америке конгрессменам никто машин не покупает (про водителей я и не говорю). Считается, что слуги народа способны, получая по $10,000 чистыми в месяц, купить себе «тачку». Равно как и снять или купить в ипотеку квартиру или дом в Вашингтоне или окрестностях. Почему в России невозможно представить себе такую же жизнь, мне сказать сложно. Может быть, депутаты пояснят, почему они (с учётом «неденежного довольствия») назначили себе самые высокие зарплаты в мире?

Однако есть ещё одна сторона вопроса.
Если в тех же Соединённых Штатах, в Великобритании или в Германии подавляющее большинство депутатов избираются в парламент, будучи до этого местными депутатами, занимая должности в исполнительных органах власти на уровне штатов, земель, и городов, или работая юристами и сотрудниками некоммерческих организаций. В Бундестаге нет ни одного парламентария, который бы работал в бизнес-структурах хотя бы за семь лет до избрания. У нас же не менее половины народных избранников занимались и занимаются предпринимательством и вовсе не бедствуют. Самый большой доход депутата Госдумы превысил в прошлом году $10 млн, а самого богатого регионального парламентария, заседающего в городском совете Улан-Удэ – почти… $42 млн. Только почему-то ни Бурятия, ни Россия в целом как-то не соответствуют по благосостоянию большинства своих граждан ни Аляске, ни Германии… Может, попробовать декоммерциализировать госслужбу, если уж повышение зарплат в ней сверх «международно признанных уровней» так ничего и не дало?..

Алексей Анатольевич пытается в который раз «оприходовать» лохов
 

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2022698-echo/
12:42 , 21 июля 2017

автор
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

В общем, мы узнали, в дополнение к уже известному, что в Донбассе произошли «трагические события». Что Россия должна бы хотеть помочь «русскому миру», но вряд ли может это сделать, так как воевать с братским украинским народом, видите-ли, очень дорого: на своих пенсионеров денег не хватает. При этом санкции против России нужно отменить, на внешнюю политику особенно не отвлекаться, а бороться с коррупцией. Мне кажется, что последнее в конце 1980-х именовалось «борьбой с привилегиями», в начале 2000-х — «равноудалением олигархов», а сейчас вот появилось новое название (не слишком-то и оригинальное, при всём при том). Но, по-моему, никогда ещё такого вопиющего пренебрежения к другим цивилизованным нормам и столь фантастического братания с нерукопожатными людьми не было (и даже сложно было себе представить). В общем, Алексей Анатольевич пытается в который раз «оприходовать» тех лохов, которых в России всегда было с избытком, и которые, на мой взгляд, и есть источник российских проблем. Я желаю ему, как и Игорю Ивановичу, успехов в аккумулировании поддержки данной категории граждан, но просил бы сторонников обоих из числа моих друзей выйти, а от моей страницы отписаться. Заранее крайне признателен…

Путин — это Россия
 

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2027390-echo/
08:53 , 29 июля 2017
автор
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

Недавно в ответ на какой-то из постов в Facebook один из друзей раскритиковал меня за мои позитивные оценки действий, которые были предприняты в последнее время Соединёнными Штатами и их союзниками в отношении России. При этом друг — отнюдь не сторонник всего происходящего в стране; он решительно выступает за борьбу с коррупцией, за прозрачность власти и за всё такое. Но главный его тезис был очень чётким: критиковать Путина приемлемо и нужно, а поддерживать антироссийские санкции — это предательство.

Собственно говоря, сейчас вся риторика российской политической элиты сводится к тому, что очередные ограничительные меры против России — это чересчур и вообще «невозможно бесконечно терпеть хамство в отношении нашей страны» (В.Путин). Действительно, санкции касаются «нашей страны», но есть одно существенное обстоятельство, отражённое радостно воспринятыми в своё время словами В.Володина о том, что Путин — это и есть Россия. Если понимать эти бессмертные слова буквально (а учитывая современную систему отечественной власти, как-то иначе их трактовать сложно), то любые санкции против Путина не могут не стать санкциями против России. И именно это и происходит сегодня.

Владимир Путин откровенно и чётко сказал, что он был инициатором отторжения Крыма от Украины. Его решения были в течение нескольких часов формально институционализированы карманным парламентом. Более того, они были поддержаны подавляющим большинством населения. Это стало исходным пунктом — фактически Россия приняла на себя коллективную ответственность за действия своего первого лица. Очень скоро не только у страны, но даже у «парламента» перестали спрашивать согласия на те или иные шаги — например, на участие войск в войне в Донбассе, результатом которой стали значительные потери среди мирных жителей, причём не только Украины. Чтобы освободиться от международной изоляции, власть начала авантюру в Сирии, которая не обеспечила желанного диалога. Когда он не получился, Кремль решился на вмешательство в избирательную кампанию в США, что переполнило чашу терпения в Вашингтоне. При этом если вспомнить недавнее прошлое, окажется, что только в России кандидат Трамп имел перед выборами подавляющее преимущество в симпатиях над кандидатом Клинтон. То есть и тут Россия действовала ровно так же, как Путин, подтверждая мудрость нынешнего председателя Государственной Думы.

Сегодня в России нет ничего независимого от Путина, что имело бы хоть какое-либо значение на международной арене. Российская армия — это Путин как её верховный главнокомандующий. Парламент — тоже понятно; как говорится в известном анекдоте, «мы все здесь Володины». «Газпром» — несомненно. Стоит ли сомневаться в том, что команда на дезинформационную войну в Европе и на кибератаки против Америки исходила с самого верха? Я так не думаю. И не Россия (а тем более — не русские) вызывают отторжение в Вашингтоне и Киеве, Брюсселе и Лондоне, а президент Российской Федерации и санкционированные им действия. И, честно говоря, они не могут вызывать никакого иного отношения.

Политика санкций потому порождает такое смешение чувств в российском обществе, что она возвращает всех нас в ситуацию столетней давности, во время, когда все пороки царизма (в настоящее время лакируемого прихлебателями режима) рисовались несущественными теми «патриотами», которые призывали сплотиться вокруг власти в империалистической войне. В то время, как известно, Владимир Ленин призвал революционный пролетариат «использовать затруднения своего правительства и своей буржуазии для их низвержения» (Ленин, В.И. «О поражении своего правительства в империалистской войне» [ПСС, т. 26, с. 290]) — и, на мой взгляд, тактически он был совершенно прав, так как без использования этих «затруднений» никакой успех революции был невозможен. Сегодня мы видим повторение пройденного: власть осознанно нагнетает новые «затруднения», подставляя страну под удар, и полагает, что опасности, грозящие стране, спишут все претензии к власти. Если её расчёт правилен, то противостояние с остальным миром будет усиливаться, а грабёж России чиновничеством — продолжаться. Если же в России появится понимание того, что она не идентична Путину, что будущее страны — не только в слепому подчинению воли правящей клики, но интеллектуалам всё же придётся перечитать знаменитый ленинский текст. И на это очень стоит потратить полчаса — там найдётся много такого, что заставит задуматься, в каком 17-м году мы живём…

Демократия и национализм
 

https://youtu.be/e20PHtk5rVM

Все они - володины
 

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59A3F485B1E9B
28-08-2017 (13:58)
http://www.kasparov.ru/content/mater...64DF625BF2.jpg
Назначенные в Общественную палату смогут входить в Думу так же просто, как и назначившие их

! Орфография и стилистика автора сохранены

Впечаляющая новость, конечно! Самый демократичный в мире, самый открытый для своих избирателей парламент сегодня решил ввести для членов т.н. Общественной палаты (ну, в общем, одного из отделений Администрации президента) упрощённый порядок доступа в здание на Охотном ряду. То есть теперь назначенные администрацией в Общественную палату граждане смогут входить в Думу так же просто, как и те, кто их назначил.

За них можно только порадоваться - не в пример остальным гражданам России. Если предполагать, что именно граждане избрали своих депутатов, то я вообще не вижу причин и даже поводов для того, чтобы им ограничивали общение со своими избранниками.

В США, например, любой человек может совершенно свободно войти в Конгресс, а также во все административные здания, где находятся кабинеты сенаторов и членов нижней палаты. Вас попросят только пройти досмотр на металлодетекторе - и идите куда хотите, требовать паспорта никто не будет, если, конечно, вы не ведете себя неадекватно (в Пентагоне всё намного сложнее - там не обойтись без предъявления документа с фотографией, где бы они ни был выдан, и получения бейджа, но о заветном русском propusk'е и тут не заходит речи).

Почему у нас не так? Мне кажется, ответ на этот вопрос очевиден, и он не имеет ничего общего с безопасностью или созданием оптимальных условий для работы депутатов.

Просто гражданам позволяют беспрепятственно посещать своих представителей там, где они их избирают. К России это, судя по всему, не относится - что признают сейчас и сами наши думцы. Их избиратели и так свободно их навещают.

Все они - никакие не представители народа, а работники "властной вертикали". Все они - володины. И совершенно этого не стесняются, раз принимают таки решения...

«Точки входа» в карманы россиян
 

https://www.gazeta.ru/column/vladisl...10898948.shtml
21.09.2017, 08:06
О том, где государство будет искать деньги в новом году
https://img.gazeta.ru/files3/649/101...0x230-3167.jpg
Владимир Любаров, «Зал ожидания», 1998 lubarov.ru

Только 46,7% работающих россиян представляют цели и смысл экономической политики, которая проводится государством, сообщают социологи Центра социально-политического мониторинга ИОН РАНХиГС. По другим опросам, 80% россиян оценивают состояние экономики как среднее или ниже среднего. Суммируя опросы, напрашивается вывод, что люди если не головным, то спинным мозгом чуют: им придется нелегко. И интуиция их не обманывает...

В начале недели в прессу просочились сведения о том, что власти задумались о дополнительных сборах, которые позволят профинансировать инфраструктурные проекты в Крыму и Калининградской области. Учитывая, что предполагается реконструировать и достроить крупные дороги, отчасти логично, что расходы решено компенсировать за счет роста акцизов на бензин (на 50 коп./литр с 1 января 2018 года и еще на 50 коп./литр с 1 июля).

Принимая во внимание необходимость строительства оптоволоконной линии по дну Балтийского моря из Питера в Калининградскую область (договариваться с Литвой о ее проведении в Кремле, видимо, считают ниже собственного достоинства), столь же логичным является предложение собрать средства с абонентов сотовой связи за счет повышения отчислений в т.н. «резерв универсального обслуживания», куда сейчас операторы направляют 1,2% выручки, а могли бы и больше.

Правда, для этого потребовалось бы учреждать новый сбор, что, видимо, в условиях нашей бюрократизации слишком сложно.

Чем обусловлен именно такой выбор источников поступлений? На мой взгляд, целым рядом обстоятельств.

Во-первых, цена на бензин так или иначе уплачивается каждым россиянином: если даже у него нет автомобиля, издержки все равно включатся в стоимость транспортных услуг, которые в той или иной мере присутствуют в цене реализации любого товара или услуги.

Сотовой связью пользуются все без исключения граждане, разве что не дети ясельного возраста.

Мысль о том, что платить должны все, в принципе соответствует главному замыслу властей: изобразить новые платежи как своего рода всероссийский «налог солидарности» для развития отдаленных территорий.

Во-вторых, оба вида сборов хороши (прошу простить за тавтологию) простотой собираемости и тем, что их, по сути, будут рассчитывать и вносить в бюджет сами компании-производители нефтепродуктов или сотовые операторы. Государство очевидно не хочет связываться ни с базовыми отраслями промышленности, которые сейчас показывают не слишком хорошие финансовые результаты; ни с госкомпаниями, которым обычно удается успешно отражать «излишние» притязания.

В данном же случае все лежит на поверхности: обложить дополнительными платежами предполагается отрасли, де факто действующие в самых конкурентных средах из всех, которые имеют место в российской экономике. И это тоже понятно –

бюджет на следующий год верстается «здесь и сейчас», время уходит, и возможностей для изобретения сложных схем уже не осталось.

В-третьих, впечатляет и размер суммы – необходимо найти 165 млрд руб. (1% всех расходов бюджета), и я подозреваю, что менее «противоречивых» источников средств попросту нет. Даже повышение акцизов (между прочим, противоречащее Налоговому кодексу, допускающему их повышение только на уровень инфляции, но в итоге получится в три раза выше) даст, по словам Антона Силуанова, всего 40 млрд руб., а сборы с сотовиков – не более 10 млрд.

Поэтому, мне кажется, процесс вряд ли ограничится только этими двумя новациями; будут попытки найти дополнительные доходы и иным образом – либо же рост ставок окажется в итоге существенно выше ожидаемого.

В-четвертых, оба направления сбора средств предполагают «отсылку» к любимому в узких кругах европейскому опыту. Сегодня бензин почти нигде у наших соседей не стоит так дешево, как в России (от 58 руб./литр на Украине и 77 руб./литр в Литве до 96 руб./литр в Финляндии), и всегда можно сказать, что ни Америка, ни даже Азербайджан (где цены совпадают с российскими), нам не указ.

В еще большей степени этот довод относится к мобильной связи, которая в России в разы дешевле, чем в любой европейской стране. Таким образом, правительство всегда сможет сказать, что речь идет всего лишь о небольшой ценовой корректировке, а никак не о «наступлении на права граждан» в наиболее чувствительных сегментах потребительского рынка.

В общем и целом следует признать, что «точка входа» в карман россиян определена достаточно профессионально.

Чем обусловлен объявленный выбор направлений расходования? Мне кажется, также довольно очевидными факторами.

Правительство дает чёткую отсылку к новому, «геополитическому», времени — мало кто из комментаторов отметил, что речь в решении правительства идет не только о Крыме и Калининградской области, но и о Дальнем Востоке.

Совершенно понятно, почему без новых дорог или оптоволокна могут обойтись в Омске или Воронеже: все силы сегодня должны быть сконцентрированы на наших форпостах, обращенных к враждебному миру – на Тихом океане, на Черном море или на Балтике.

И неважно, что разместить флоты в Крыму и Калининграде – значит идеально заблокировать их выход в открытый океан в случае крупного военного конфликта с НАТО; о таких вещах налогоплательщикам думать не положено.

Как и о том, например, что многие проблемы той же Калининградской области создали сами российские власти. Может, перед тем как прокладывать оптоволоконный кабель, стоило хотя бы отменить двойное таможенное оформление грузов, отправляемых по тому же маршруту между Питером и Калининградом, которое сегодня проводится даже в случае, если судно не заходит ни в один иностранный порт?

И можно быть уверенным в том, что если подобные планы анонсируются за полгода до президентских выборов, это указывает на общий тренд, который будет характеризовать действия нового (старого) правительства и после 2018 года.

Особенность российской экономики – и в данном случае она подчеркнута как нельзя лучше – состоит в том, что государство патологически не считает «настоящим» богатством то, чем располагают его граждане. Оно не хочет стимулировать их инициативу и пытаться «раскрутить» на инвестиции и предпринимательство (в любом другом случае, по крайней мере, канализацию в Симферополе можно реконструировать на коммерческой основе, так как за жилищно-коммунальные услуги народ исправно платит, и за несколько лет вложения окупились бы).

Власть не хочет ни концессий, ни льготных условий для бизнеса, ни соглашений о разделе продукции – она желает только собирать деньги в казну (от нефтяной сверхприбыли, импортных пошлин, или просто «потому что хочется мне кушать»), и тратить их либо на себя, либо на проекты, в которых смогут поучаствовать её «доверенные лица».

Не нужно было быть слишком уж проницательным, чтобы заметить такую склонность и пять, и десять лет тому назад – просто сегодня в верхах в полной мере осознали, что никакого (даже экономического) сопротивления народ оказывать не собирается. И стали действовать так, как раньше все же побаивались.

Долгое время политологи (как «придворные», так и независимые) говорили о некоем «общественном консенсусе», заключавшемся в сделке по «размену» политической пассивности населения на повышение уровня его благосостояния. Сегодня всё отчетливее видно, что никакой такой «сделки» власть в виду никогда и не имела. Речь изначально шла о том, что она укрепляла позиции в управлении национальным достоянием, получая в своё распоряжение всё большие средства и расширяя присутствие во всех сегментах экономики.

Все, что доставалось населению, было тем, что власти не успевали «переварить» сами, но никак не более.

Часть неожиданно свалившихся на Кремль «излишков» направлялась в Резерный фонд, а часть трансформировалась в растущие зарплаты, пенсии и пособия просто потому, что не повышать их при тех темпах роста, которые наблюдались в 2000-е годы, было бы просто странно. Однако это была скорее такая типично русская «широта души», а вовсе не обязывающий контракт между властью и обществом.

Когда в 2008-2009 годах появились первые сомнения в том, что процветание пришло навсегда, правительство стало тратить резервные фонды, но всё же продолжило и индексирование пенсий, и повышение зарплат. Но как только в 2014-2016 годах стало ясно, что резервы исчерпаемы, а ухудшению внешних условий функционирования отечественной экономики не видно конца, то «молодецкая удаль» поутихла. А отношение к народу вернулось к тому, каким оно всегда было на Руси: в праздник можно налить подданным водки, но в целом-то они должны работать, платить оброк и не бунтовать.

Наивным людям могло показаться, что страна движется в правильном направлении, и жить будет становиться только лучше. Однако сейчас наша история 2000-х и даже начала 2010-х годов напоминает историю стада, которое перегоняют по тучным лугам какого-нибудь Горного Алтая в загон, где баранов и овец ждут заготовители шерсти с их импортными машинками для стрижки.

Особо стоит отметить, что пастухи были и остаются людьми гуманными: с завидной периодичностью они пересчитывают стадо по головам и проводят опросы относительно того, хочет ли оно продолжать свой путь – и стадо неизменно отвечает «да!»

То, что происходит сегодня, показывает: луга пройдены, впереди показались широко распахнутые ворота загона. Осталось только еще раз сказать «да» – и начнется время большой стрижки. Самое парадоксальное, что даже сомневаться в том, что это «да» прозвучит, совершенно не приходится…

Три оппозиции
 

http://echo.msk.ru/blog/v_inozemcev/2059508-echo/
12:29 , 21 сентября 2017
АВТОР
д.э.н, директор Центра исследований постиндустриального общества

Успех команды Д.Гудкова на выборах в Москве – каким бы ограниченным он ни являлся – стал весьма символическим (и был воспринят в мире именно так). И хотя разные комментаторы делали акцент на разных элементах кампании (от «политического Uber'а» до важности победы «демократов» именно в столице), практически все признали, что недовольство режимом в России принимает разнообразные формы, а у протеста оказывается много узнаваемых лиц. Последнее могло стать откровением разве что для неспециалистов – но я бы добавил к этому, что после московских выборов в стране очевидно существуют три оппозиции.

Первая – это оппозиция, группирующаяся вокруг А.Навального, которая выбрала чёткую повестку дня; сформировала формальные структуры в регионах, ориентированные на поддержку своего лидера; и не попыталась при этом высказаться вразрез с общественными настроениями по весьма значимым для обывателей проблемам (миграция, Крым, и т.д.). Эта оппозиция ориентирована на персональный клинч своего кандидата с президентом Путиным (или же его преемником), уповая на преимущества харизмы молодого и нового на политической сцене радикала над харизмой стареющего политика, уже успевшего пообtщать всё всем, и многого не сделать. В демократической стране с сильной центральной властью у такого претендента было бы немало шансов – но Россию (на президентском уровне) электоральной демократией я считать не могу: ещё ни разу наша высшая власть не сменилась неконтролируемым ею демократическим образом без разрушения самой страны (что имело место в период крушения СССР).

Вторая – это оппозиция, представленная системными партиями (в данном случае – «Яблоком», находя¬щимся в российской политике с появления Российской Федерации), которые, исходя из их прежнего политического опыта, ориентированы прежде всего на парламентскую работу и на общефедеральные выборы. Опыт недавнего прошлого показал, что создать новые массовые партии невозможно – и только это поддерживает спрос на традиционный российский фрукт. Перед этими партиями стоит дилемма: на федеральном уровне их «потолок» ограничен несколькими процентами голосов; для продвижения на региональном им очевидно не хватает опыта работы «на земле» (за исключением отдельных мест типа Санкт-Петербурга или Пскова). При этом все крупные российские партии являются столь же авто¬ритарными, как и российская власть – и именно это затрудняет им мобилизацию новых сторонников.

Третья – это «технологическая» оппозиция Д.Гудкова, которая имеет как сильные (отличные организа-ционные возможности и отсутствие выпячиваемых лидером собственных амбиций), так и слабые сто-роны (далеко не всегда она может обеспечить высокие управленческие качества кандидатов или быть гарантирована от части «примазавшихся»). Эта часть оппозиции привлекает прежде всего тем, что она предлагает своим сторонникам достижимые цели – которые при этом способны постепенно менять облик страны. Скорее всего, ни Д.Гудков, ни его коллега-оппонент С.Митрохин не окажутся в бюллетене на выборах мэра Москвы в следующем году (по той же причине, что А.Навальный не будет допущен до президентской кампании – слишком велик риск выступить неубедительно для представителей власти) – но использованный в Москве метод будет наверняка реплицирован в других регионах и к 2024 г. в стране может появиться много молодых (по опыту участия, не обязательно по возрасту) политиков, которые смогут серьёзно влиять на ситуацию.

Особенность трёх российских оппозиций состоит в том, что на самом деле они практически совпадают по кругу граждан, готовых голосовать за их кандидатов (хотя во втором и третьем кейсах лидеры куда более избирательны в своих лозунгах, касающихся, например, национализма и имперскости). Однако базовый электорат этих групп очень концентрирован. И тут мы приходим к самому важному, на мой взгляд, моменту. Первая и вторая оппозиции не имеют шанса на успех потому, что протестный электо-рат крайне концентрирован – не обязательно в Москве, но в крупных городах и даже отдельных их районах. Поэтому даже в столице центру пока вряд ли удастся одолеть окраины, а уж в стране в целом голоса сторонников перемен останутся в явном меньшинстве. Технология Д.Гудкова идеальна не тем, что он предложил Uber, а тем, что он разделил внешне гармоничную кривую на массу «ступенечек», некоторые их которых можно из неё «выбить», хотя общий контур пока изменить не получится. И это, мне кажется, преобразует всё — или очень многое – по мере приближения «значимого» 2024 года.

Потому что к этому времени у третьей оппозиции будет масса работающих на местах сторонников, в то время как у второй так и останется знамя с изображением фрукта, давно ассоциирующегося с совсем другой компанией, а у первой – только имя и лицо её единственного «прирождённого лидера»…

Говорим «Барселона», подразумеваем «Киев»
 

https://www.gazeta.ru/column/vladisl...10913888.shtml
03.10.2017, 08:04
О том, что отличает российско-украинскую ситуацию от испано-каталонской
https://img.gazeta.ru/files3/894/109...x230-89027.jpg
Главный тренер «Манчестер Сити» Хосеп Гвардиола поддержал проведение референдума о независимости...
Emilio Morenatti/AP

В воскресенье произошло событие, осмысливать которое специалистам по политической теории, историкам и этнографам придется еще долго. Референдум в Каталонии о независимости этого региона от Испании стал, видимо, рубежным событием в истории многовековой испанской государственности – и мне кажется, с особым вниманием к происходящему следовало бы отнестись именно россиянам.

Россия и Испания, как ни странно, похожие страны.

В XVI-XVIII веках они были самыми большими империями на планете – и только волна движений за независимость в Латинской Америке позволила России навсегда остаться самым крупным в истории человечества государством — если учитывать как масштабы территории, так и продолжительность контроля над ними.

В истории наших стран хронологически и идейно много общего. Многие столетия назад варварские правители (вестготы на Пиренейском полуострове и викинги на Руси) искали свою идентичность в наследии разных ветвей единой римской цивилизации. Чуть позже развитие обеих держав, которые постепенно становились европейскими, было радикально нарушено внешним вторжением и иноземным игом: мусульманским в Испании и монгольским – в России; обе страны освободились от него практически одновременно, в самом конце XV века – и тут же начали собственную безудержную экспансию на Запад и на Восток.

Можно вспомнить и схожее героическое сопротивление наших народов наполеоновскому вторжению, и почти одновременный «срыв» в тоталитаризм в первой половине ХХ века.

Так что чем внимательнее посмотришь на российскую и испанскую историю, тем больше увидишь удивительных сходств между нашими странами. В наши дни, на мой взгляд, к этим историческим близостям добавляется ещё одна – также обусловленная историей, но уже вполне современная.

Когда в V веке нашей эры вестготы, разоряя западные провинции Римской империи, осели на Пиренейском полуострове и оттеснили вандалов и аланов в Северную Африку, король Атаульф сделал своей столицей прекрасно расположенную на побережье Средиземного моря Барселону – своего рода испанский Киев, игравший особенную роль в жизни государства вплоть до нашествия мавров.

Примечательно, что уже в ранний период Реконкисты, в X веке, Каталония была отвоевана у арабов, и в 1137 году вошла в королевство Арагон, на протяжении последующих столетий оставаясь в орбите европейских политики и культуры. В какой-то мере все это напоминало развитие и западной части Руси, которая на несколько веков оказалась частью Великого княжества Литовского, пока северо-восточная Русь успешно усваивала социальные «технологии» монгольской империи.

Еще больше сходств приходится на позднейший период, когда объединившееся в борьбе с завоевателями испанское королевство (возглавляемое «христианнейшими» властителями), инкорпорировало в свой состав, в том числе, и графство Барселонское с сохранением элементов независимости. А в январе 1716 года одним из так называемых декретов Нуэво-Планта, инициированных Филиппом V, полностью ликвидировало все политические структуры Каталонии, а позднее даже запретило каталонский язык как официальный.

Думаю, тут излишне напоминать о процессах, протекавших на территории нынешней Украины с 1654 года до отмены вольностей Запорожской Сечи в 1775-м (да и в более позднее время, отмеченное последовательной и настоятельной русификацией).

Российская и испанская империи во многом состоялись после объединения исторических источников и политических основ своей государственности и были прочны не столько успешными завоеваниями периферийных земель, сколько этим своим внутренним единством.

Оно пришло к концу также практически одновременно, в последние годы ХХ века. В Испании после свержения диктатуры правительство в Мадриде в 1978 году закрепило в Конституции создание ряда автономных регионов. В Советском Союзе дезинтеграция приняла гораздо более решительные формы, и бывшие республики добились полной независимости.

Примечательно, что доли Украинской ССР в населении и экономике Советского Союза (15,3 и 18,4%) практически полностью совпадают с показателями современных Каталонии и Испании (16,0 и 18,9%)

Отделение Украины в 1991 году произвело значительное впечатление на россиян и Россию – но, мне кажется, тогда большинство восприняли его не более серьезно, чем значительная часть испанцев воспринимала автономистские устремления Каталонии в 2010-х годах. Однако реальный уход Украины в европейском направлении, оформившийся в 2004-2014 годах, вызвал катастрофическую реакцию бывшей метрополии, наконец, осознавшей масштаб удара по собственному имперскому сознанию. И крайне похожий удар был нанесен другой бывшей империи в прошлый уикэнд на улицах Барселоны.

Станет ли Каталония для Испании тем же, чем стала Украина для России – последним напоминанием того, что империи не вечны, и что давно присоединенные территории, с которыми доминирующая нация уже успела сжиться, всё же являются ничем не менее значимыми субъектами исторического процесса, чем их бывшие имперские правители? Я думаю, что наиболее вероятным ответом на этот вопрос является «да» – хотя последствия обретения Каталонией независимости практически несравнимы с теми драматическими событиями, которые спровоцировал – и еще спровоцирует – прозападный дрейф Украины.

Стремление Каталонии (Украины, Шотландии etc.) к реальной независимости, а не к автономии (или статусу «суверенной», но не независимой страны) совершенно объяснимо.

Какой бы совершенной ни была сейчас их уния с метрополией, какими бы правами самоуправления они ни пользовались, все это не может перевесить ни исторической памяти о ранее утраченной государственности, ни груза накопленных за столетия обид.

И здесь нельзя не задуматься о том, что сегодня принципиально отличает российско-украинскую ситуацию от испано-каталонской. Основная разница состоит в том, что Россия столкнулась с «украинским вопросом» задолго до того, как она серьезно изжила в себе имперские комплексы. И, скорее, даже до того, как она задумалась о необходимости распрощаться с имперскими амбициями.

Раскол между Москвой и Киевом воспринимается столь болезненно потому, что он представляется не только руководителям страны, но и большинству грезящих по империи россиян «потерей» части своей бывшей империи в пользу другой, по определению враждебной, атлантической.

В испанском случае ситуация выглядит иначе. Сама Испания вот уже почти 40 лет состоит членом Европейского Союза – не «союза» бывшей метрополии и бывших колоний, каким является мертворожденный СНГ, а союзом держав, ранее составлявших центры имперских цивилизаций: от Рима до Лондона, от Берлина до Мадрида, от Вены до Вильнюса, от Парижа до Стокгольма.

Современная Европа выступает своеобразным «плавильным котлом империй», и она продвинулась далеко в искоренении ментальной имперской заразы, десятки раз ввергавшей континент в кровавые братоубийственные войны.

И именно успех Европейского Союза и является во многом причиной тех движений, которые разворачиваются сегодня в Шотландии и в Каталонии, на Корсике или в Стране Басков.

В отличие от сецессионистов в самых разных регионах мира – от Судана до бывшей Югославии, от Абхазии до Восточного Тимора – каталонцы и шотландцы не собираются отгораживаться стеной от своих метрополий, если им удастся выделиться из их состава.

И испанцы, и каталонцы чувствуют себя европейцами и не собираются переставать ими быть, какие бы границы ни были проведены между ними.

Успех Европейского Союза в создании общего наднационального пространства естественным образом оборачивается стремлением автономий повысить свой статус до полноправных членов этого пространства – и в этом нет ничего противоестественного.

Здесь можно вспомнить иной процесс, который сегодня почти забыт: обновление Советского Союза во времена перестройки вызвало волну крайне похожих – и почти шаблонных – решений Верховных Советов автономных образований в составе союзных республик о преобразовании их в новые ССР. История не знает сослагательного наклонения, но, быть может, если бы переформатирование Советского Союза пошло с учетом этого тренда, судьба того единого государства была бы менее трагичной.

Сегодня в Каталонии и Шотландии мы видим именно это – не попытку разорвать единую ткань возникающего европейского супергосударства, а стремление войти в него на правах равного stakeholder'а, а не в виде части бывшей метрополии.

Поэтому ключ к решению проблемы Каталонии – этой «европейской Украины» – лежит не в Барселоне или Мадриде, а скорее в Брюсселе.

Мы видим, к сожалению, что бывшая империя – сколь бы свободной и демократичной она ни была – не имеет в своем арсенале ничего, кроме держиморд и насилия, если вопрос заходит о восстановлении исторической справедливости ее ныне составной частью, а в далеком прошлом – по сути ее собственной метрополией и предшественницей.

И если каталонцы смогут отстоять свое право на независимость и провести цивилизованный «развод» с Испанией, оставшись в рамках единой Европы в качестве полноправного члена, это станет критически важным для Европы прецедентом мирной постимперской сецессии, который в будущем сможет изменить не столько политический облик Старого Света, сколько общественное сознание и культурный психотип большинства его обитателей.

На мой взгляд, в мире XXI века у империй, созданных много столетий назад, не остается будущего. И проблема их окончательного демонтажа в равной степени остро стоит сегодня перед многими бывшими метрополиями.

Испания и Россия здесь не менее похожи, чем в элементах истории их имперского прошлого – и вопрос состоит только в том, какие системы внешних и внутренних сдержек отрыжек умирающей имперскости остаются сегодня в распоряжении народов, которые выбрали для себя новый политический, но вовсе не исторический или культурный путь…

Поговорим об РЖД
 

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59BA1E1C40879
14-09-2017 (09:31)
http://www.kasparov.ru/content/mater...A212D71376.jpg
О действительном положении дел в самой большой по числу занятых российской госкомпании

! Орфография и стилистика автора сохранены

Несколько дней назад некто М.М.Лунев, начальник департамента корпоративных коммуникаций ОАО "РЖД", обвинил меня в том, что мой текст про "успехи" его корпорации в последние годы (см.https://slavainozemtsev.livejournal.com/364.html) является "ничем иным, как ангажированной компиляцией" и "вводит читателей в заблуждение относительно действительного положения дел в компании". Учитывая, какое сопротивление встретил данный текст при моих попытках опубликовать его в различных российских СМИ (в том числе и тех, которые я ошибочно считал независимыми и свободомыслящими), а также то, что усилиями РЖД он оказался снят сначала с сайта интернет-издания СНОБ, а затем новостного портала Regnum, я решил продолжить знакомить читателей – в данном случае подписчиков и посетителей моей ленты – с "действительным положением дел" в самой большой по числу занятых российской госкомпании.

И начнем мы этот цикл с ведомства самого М.М.Лунева. Помнится, в советские времена мы все подтрунивали над рекламой "Летайте самолётами 'Аэрофлота'" – просто потому, что ничем иным летать не представлялось возможным. Собственно, то же самое относится сегодня и к РЖД и ее многочисленным дочкам. Однако на рекламу того, чему нет альтернативы (при, вероятно, всём богатстве выбора) РЖД потратила в 2014-2015 гг. 17 млрд. рублей (из них 13,8 млрд. – на "повышение имиджа и узнаваемости бренда"), что вызвало недавно недоумение даже Счетной палаты, прямо указавшей на то, что в компании "не были разработаны документы, связывающие запланированные рекламные кампании, предусмотренные на них средства и оценку их результатов" и "отсутствуют обоснования закупок на проведение перечисляемых в концепциях рекламных кампаний".

Безусловно, за такие деньги можно и вообще перекрыть попадание в прессу любой объективной информации об РЖД – и останется еще не на один мундир начальника департамента корпоративных коммуникаций, который представляет собой нечто среднее между новогодней елкой и парадной формой фельдмаршала армии Свазиленда (см фото).

Чуть раньше на непомерные траты на саморекламу (в том числе о 147 млн. рублей, выделенных своей же дочке на рассказы о "созидающей роли холдинга РЖД") обращал внимание Общероссийский народный фронт. Уже в этом году почти миллиард рублей был выделен на "международное PR-сопровождение РЖД".

Ну и так далее. Повторю: за десятую часть этих средств можно установить полный блок на любые объективные новости об РЖД на всей 1/7 части суши, где ведёт бизнес эта 100%-ная госкомпания.

Однако еще пару слов для понимания масштабов суммы. В 2016 г. дочка РЖД, АО "ФПК" выручила от перевозки пассажиров 180,1 млрд. рублей, сработав в операционный убыток на 5,9 млрд. И это значит, что без "раскутки бренда" билеты могли бы быть дешевле почти на 5% (либо компания могла быть прибыльной при существующих ценах). Общая прибыль монополии по итогам этого года ожидается на уровне 3 млрд. рублей – почти в три раза (!) меньше рекламного бюджета на любой из трёх последних лет.

Возникает вопрос: россияне действительно не знают, что такое РЖД? Или в компании просто не считают необходимым считать деньги, раз правительство и дотирует многие виды перевозок, и периодически вносит дополнительные миллиарды в уставный фонд компании? Прошу меня понять: я совершенно не против того, чтобы г-н М.М.Лунев жил в достатке и благосостоянии (об одноименном пенсионном фонде ОАО "РЖД" мы еще поговорим) – но мне просто кажется, что в России сегодня достаточно и государственной цензуры, чтобы за счёт пассажиров и грузоперевозчиков вводить еще и корпоративную.
Сверим часы и до скорых встреч!

Проклятие территорий
 

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59BC069AC108A
15-09-2017 (20:09)
http://www.kasparov.ru/content/mater...C08E025008.jpg
Россия сформировала собственную идентичность в виде бес*предельной экспансии

! Орфография и стилистика автора сохранены

Как уже говорилось, Россия является самой большой империей, какую только знала ис*тория, если учитывать как размер контролировавшихся из Москвы или Петербурга территорий, так и продолжительность управления ими. Это "величие", а точнее – масштаб определили то имперское проклятие, последствия которого мы все наблюдаем сегодня (и, думаю, перестанем ещё не скоро).

Причинами возникновения этого проклятия выступали три фактора, и каждый из них сейчас "рикошетит" по российскому обществу с разной силой, но в практически одинаковой степени заводит его в тупик.

Во-первых, это фактор времени. Если считать началом "имперского строительства" постепенную колонизацию Киевским государством Северо-Вос*точной Руси, процесс насчитывает более тысячи лет; если вести счёт с нача*ла XVI века – то не менее пятисот. Даже второй срок выглядит по историче*ским меркам невиданным: если не вспоминать Египет или Ассирию – древ*ние царства, не отличавшиеся особой экспансивностью, – то в пятьсот лет с небольшим лет умещается вся история Рима от победы в Третьей пунической войне до раз*дела империи сыновьями Феодосия.

При этом расширение территории было практически постоянным, и ни разу серьёзно не прерывалось: Россию минула и участь проигрывать в серьёзных стокновениях колонизируемым народам (в её истории нет аналога неприятностей, случившихся с Квинтилием Варом в Тевтобургском лесу), и необходимость на новом этапе экспансии выстраивать отношения с бывшими колониями, уже превосходящими по мощи метрополию (как у Великобритании с США или у Португалии с Бразилией в начале ХХ века).

Поэтому не столько размеры территории, сколько бесконечный характер её увеличения были визитной карточкой России. В истории большинства других империй время шло как бы в разные стороны: приращения в одних местах компенсировались отло*жением территорий в других – и только Россия никогда не могла представить себе чего-то подобного, поэтому постимперский синдром выглядит се*годня столь жестоким и тяжёлым. Мне даже кажется, что это не однознач*ная российская специфика: любая из успешных имперских держав, поставленная в подобную ситуацию, могла бы действовать столь же неадекватно: достаточно вспомнить, как французы просили США ударить по Вьетнаму ядерным оружием после поражения под Дьенбьенфу и хотели сами его применить в дни суэцкого кризиса.

Во-вторых, это фактор направления. Если взглянуть на историю больших империй, окажется, что относительно устойчивыми (в случае быстрого расширения) оставались в той или иной степени "морские" империи – от Ри*ма до Британии. Напротив, континентальные империи – от Египта до Китая – могли существовать тысячелетиями, но в относительно устойчивых границах. Быстрое расширение – от Александра до Чингисхана и Великих Моголов – никогда не приводило к созданию стабильных и долговечных государств. Россия и здесь является исключением; позаимствовав многие монго*льские практики освоения пространства, она расширялась именно за счёт территорий, находившихся вдали от судоходных морей.

Идеи "хартленда", которые британские геостратеги разрабатывали, но которых британские политики никогда не придерживались, обуревают кремлёвских руководителей до сих пор – хотя сегодня около 70% глобального валового продукта создаётся на территориях, отстоящих от морских побережий менее чем на 100 миль и составляющих менее 10% всей поверхности суши (характерно в этой связи, что первыми из СССР вышли и наихудшие отношения с Россией имеют сейчас прибрежные государства – от Прибалтики через Украину к Грузии, – а в ЕАЭС вошли только те страны, которые не имеют выходов к океанам – от Белоруссии и Армении до Казахстана и Киргизии).

По сути, по*мимо того, что Россия сформировала собственную идентичность в виде бес*предельной экспансии, направила таковую в наименее пригодные для освоения территории; потеряла на этом пути огромное количество человеческих и материальных ресурсов и сегодня по-прежнему убеждена, что миссия её состоит в том, чтобы бороться с природой, а не учитывать её особен*ности. Помимо поражения в одной "холодной войне" – с Западом, страна проиграла и другую – банальную войну с холодом, построив предприятия и горо*да в совершенно непригодных для этого местах и обрекши себя на безысходную неэффективность. Направленные вглубь Евразии основные вектора территориальной экспансии и идеологической памяти делают Рос*сию совершенно несовременной страной, которая вряд ли может быть подвержена какому-либо реформированию.

В-третьих, это оценка значимости территориальных приобретений и потерь на фоне всего прочего. Ввиду первого из указанных обстоятельств цена обретения территории в российской ментальной парадигме в принципе не может быть предметом обсуждения. Стремясь захватить Прибалтику и вернуть часть польских земель, Сталин пошёл на сговор с Гитлером и фактически предопределил провальное начало Великой Отечественной войны. Я не говорю про финскую кампанию 1939-1940 гг. или про цену желания как можно дальше пройти на Запад в 1944-1945 гг. Цена, уплаченная за аннексию Крыма – с точки зрения утраченного роста, упавшей капитализации рын*ка, обесценившейся валюты, утраченных возможностей технологической модер*низации, ухудшившейся структуры потребления населения и т.д. – во много раз превосходит цену всех физических активов, обретённых Россией после оккупации полуострова, которые Москва могла скупить, не изменяя его формальной принадлежности. Нежелание закрыть конфликт с Японией передачей нескольких имеющих чисто символическое значение скал в обмен на десятки, если не сотни миллиардов долларов инвестиций и превращение страны в поистине тихоокеанскую экономику, а не в сателлита Китая – из того же круга проблем.

Политиков и народ в России не интересо*вало и не интересует, какими окажутся экономические и политические потери от очередного расширения страны – ради такой цели здесь почти все готовы практически на всё. В той же степени никто не будет делать расчёта итогов потери отдельных владений: даже если их отложение было или было бы безусловно выгодным (как в реальном случае с Таджикистаном или гипотетическом – с Чечнёй), их потеря будет считаться национальным предательст*вом, а удержание – славным подвигом во имя Отечества. Этот иррациона*лизм позволял и будет позволять любой власти манипулировать российс*ким обществом как ей заблагорассудится.

Исходя из сказанного, я рискнул бы сделать довольно неожиданный вывод: у России нет шансов перерасти свою имперскую сущность и превратиться в "нормальную" страну, каким бы желательным ни казался данный ва*риант для современно мыслящих людей в стране и за её пределами. Однако следует заметить, что эпохи империй (или определённой консолидации) и периоды более слабых объединений (или разрозненности) имеют свойство сменять друг друга в течение истории человечества.

Это означает, что даже если Россия не будет изменять свой "имперской" позиции, в определённый момент времени она может оказаться относительно востребованной, а сама страна – вновь попасть "в струю" глобальной истории. В конце концов, даже сломанные часы два раза в сутки показывают правильное время – и вопрос заключается в том, появится ли в мире потребность в России и либо готовность взаимодействовать с ней, не "перековывая" её позиций, либо – что более вероятно – использовать её в тех или иных целях, делая вид, что её политические интересы полностью соблюдены, а её идеология остаётся совершенно неизменной. Иначе говоря, он состоит в том, насколько способен современный мир измениться, чтобы Россия перестала быть в нём чужой, и какие конкретные условия могли бы потребоваться для подобной трансформации.

Но об этом – в следующей статье…

Овчан-2
 

http://www.kasparov.ru/material.php?id=59EF694EB3564
24-10-2017 (19:32)
Видимо, мы вступаем в эпоху постмодернистских предвыборных кампаний

! Орфография и стилистика автора сохранены

Уважаемые друзья и читатели моей ленты!

Я с большим интересом читал в последние дни сообщения прессы о том, что я пишу экономическую программу для Ксении Собчак. С не меньшим интересом я прослушал ее пресс-конференцию, в ходе которой она сообщила залу, что с удовольствием читает мои статьи, но не смогла правильно назвать моего имени (как ранее - фамилии другого своего потенциального экономического консультанта).

Я позитивно отнёсся к большинству того, что Ксения Анатольевна сказала сегодня на "Дожде" - но хочу заметить, что ни она сама, ни кто-либо из презентованных в качестве участников её штаба людей (даже сам "муж Божены Рынски") ко мне ни с какими предложениями не обращался - и тем более никаких положительных ответов на них не получал.

Видимо, мы вступаем в эпоху постмодернистских предвыборных кампаний, где ничего такого не требуется - есть телепатия, что ли. Но телепаты бывают опасны - мы видели это вчера в редакции "Эха Москвы"... В общем, новый мир, похоже, уже на пороге.

Обо всем это поговорим вскоре на "Свободе" с восхитительным Михаилом Соколовым!

О статье Владислава Суркова
 

http://www.kasparov.ru/material.php?id=5A035B5188CA9
08-11-2017 (22:41)
Проблема - понять вместе с Западом, как остановить эпидемию постправды

! Орфография и стилистика автора сохранены

После долгого перерыва было очень интересно прочесть новый текст Суркова Владислава Юрьевича о "кризисе лицемерия". Хорошо написанный и демонстрирующий широкий кругозор автора (в котором всегда сложно было сомневаться), он в целом совершенно правдиво описывает происходящее в современном мире, когда политический дискурс, его акценты и язык, намёки и полутона все меньше и меньше отражают меняющуюся реальность.

Я не вполне согласен с тем, что спасением станет "твёрдая рука" (но нужно отдать Владиславу Юрьевичу должное, он говорит об этом как об одном из вариантов), но вполне согласен с тем, что дальнейшее погружение в современные формы дискурса представляется путём тупиковым.

Единственная проблема, о которой умалчивается (или, может быть, заявляется настолько громко, что это проходит для неискушённого читателя незаметно) в этой статье, состоит в том, что на самом деле уже даже не двое-, а, как отмечает автор, троемыслие, охватило не только Запад, но и весь мир. И Россия в этом отношении совершенно не выглядит исключением (и, скорее всего, не может им быть, так как мне хорошо помнятся слова Владислава Юрьевича, всегда настаивавшего на её отнесении к европейской цивилизации). Поэтому настоящая проблема состоит не только в том, чтобы обличить Запад (или даже просто констатировать его "заражённость" всеми отмеченными недугами), а в том, чтобы попытаться вместе с ним понять, какими путями можно остановить распространяющуюся эпидемию постправды, политкорректности и недоговоренности.

Собственно говоря, в этом могла бы в какой-то мере состоять и позитивная миссия России в осмыслении реалий современного мира. Могла бы - если бы предварительно наша страна не сделала бы всё, что от неё зависело, для того, чтобы никем и нигде не быть услышанной. К сожалению, несомненный интеллектуал Сурков приложил к этому очень большие усилия. О чем лично я исключительно и искренне сожалею...

Сам себе суверен
 

https://www.gazeta.ru/column/vladisl...10984094.shtml
16.11.2017, 10:20
О том, почему государство становится большим и дорогим анахронизмом
https://img.gazeta.ru/files3/460/109...x230-61928.jpg
Гурбуз Эксиоглу/gurbuz-de.com

Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является её многонациональный народ (Конституция РФ, ст.3, п.1)

Любой, кто взглянет на этот эпиграф, сочтёт, что его ожидает статья с массой критических замечаний в адрес существующего режима. И ошибётся. Вопрос, который мне хотелось бы сегодня поднять, состоит совершенно в другом.

Мы привыкли, что сувереном является народ (граждане, избиратели) – в общем, люди. Эти люди голосованием (или безмолвным одобрением) выбирают своих правителей (или соглашаются с их назначением). Они на свои налоги содержат правительство и своим именем передают ему полномочия по установлению и поддержке «общественного порядка». Эти люди, если того потребуют обстоятельства, поднимаются на защиту страны и порой жертвуют своими жизнями ради этого святого дела.

Конечно, далеко не всегда эта конструкция действует идеально, но мало у кого возникают сегодня сомнения в том, что современное общество должно быть построено именно таким образом. Данный принцип заложен в конституциях; признаётся в международном праве; он определяет сакральное значение демократии и народного волеизъявления.

Хотя сейчас подобная конструкция выглядит естественной и очевидной, она была такой далеко не всегда.

Вплоть до нескольких последних столетий власть считалась исходящей от Бога, передавалась по наследству, и сувереном были отнюдь не люди (во множественном числе), а человек (в единственном). Его власть могла ограничиваться законом – но именно ограничиваться, а не вытекать из него. Этот суверен определял религию подданных, устанавливал правовые нормы, решал вопросы войны и мира.

Подданные отнюдь не всегда были бесправны, но они не образовывали того «народа», который мог считаться носителем суверенных прав.

Повторю: подобная система правления существовала на протяжении большей части истории человечества в большинстве имевших место на Земле государств.

Замороженный
 

https://snob.ru/selected/entry/98957/

Считается общим местом, что российский президент Владимир Путин — мастер тонкого политического расчета, почти гениальный тактик, но в то же время также и человек, который не имеет долгосрочной стратегии развития собственной страны. Постоянно меняя повестку дня (хотя и ратуя за стаби*льность), он не формирует политического и экономического образа России, который хотел бы воплотить в жизнь к тому времени, когда завершится его собственный земной путь. В разных формулировках такие тезисы повторяют практически все — и в России, и за ее пределами, — кто хоть сколько-ни*будь критично относится к фигуре кремлевского лидера.
На мой взгляд, все не так просто. Чем более динамичной становится деятельность российского президента, тем больше появляется оснований пола*гать, что за ней скрыта довольно четкая стратегическая линия. Не претендуя на абсолютную истину, я попытаюсь ее реконструировать.
В. Путин неоднократно называл себя консерватором — но его консерватизм весьма особого рода; он скорее может быть назван консерваторством (от сло*ва «консервировать»). Президент считает пресловутую стабильность не аналогом европейского sustainable development, а скорее синонимом неразвития (non-development) — стояния на месте, или, в лучшем случае, незначительных чисто количественных перемен. Любые перемены воспринимаются им как источник угрозы: от «упаднических» гомосексуальных увлечений в Европе (против которых нужно принять соответствующие законы) до распростра*нения интернета (и потому стоит закупить для администрации пишущие машинки и поменьше заглядывать во всемирную сеть). Он считает объединенную Европу потерявшей любое политическое значение, а информаци*онную революцию неспособной подорвать безудержный рост потребности развитых экономик в сырье. Он видит в православии основную социальную «ск*репу» и, похоже, не сомневается в скором возвращении цен на нефть к от*метке в $100/баррель и выше.
На самом деле подобный подход вовсе не должен считаться аномальным. В истории общественной мысли имелся продолжительный период, на протяже*нии которого такие концепции были не только широко распрост*ране*ны, но даже и доминировали. Во времена высокой античности представле*ния о цикличности были очень привычными. Платон называл наиболее совершенным развитие, «повторяющее круговое движение неба» и «происходящее вокруг какого-то центра» (Платон. Законы, 898 с, а). Полибий писал о «поpяд*ке пpиpоды, cоглаcно котоpому фоpмы пpавления меняютcя, пеpе*xо*дят од*на в дpугую и cнова возвpащаютcя — [вследствие чего] легко пpедcка*зать будущее на оcновании пpошлого» (Полибий. Вcеобщая иcтоpия, VII, 9 (10–11) и VI, 3 (2–3). Ему вторил Тацит: «Вcему cущему cвойcтвенно кpуговое дви*жение, и как возвpащаютcя вpемена года, так обcтоит дело и c нpа*ва*ми». Плотин, основатель школы неоплатоников, позже писал: «Единое еcть вcе и ничто, ибо начало вcего не еcть вcе, но вcе — его, ибо вcе как бы возвpаща*етcя к нему, веpнее, как бы еще не еcть, но будет» (Плотин. Эннеады V, 2, 1). Впоследствие эта версия истории была заменена прогрессистской, но, види*мо, прежние воззрения далеко еще не изжиты.

Мне кажется, что стратегия российского президента основывается именно на циклической трактовке глобальной динамики. Можно вспомнить, как у нас упорно отрицае*тся сама идея о «конце истории» — и с какими пиететом рассуждают о ее «возвращении». Стремительная архаизация нашей идеоло*гии и подмена ее православной этической доктриной также имеет свое основание лишь в том случае, если ожидают обратного колебания «маятника безнравственнос*ти». Я не говорю о практической экономической политике, которая, похо*же, сродни курсу секты «свидетелей высоких цен на нефть» в относи*тельно недалеком будущем.

Выражусь конкретнее. Путинская доктрина «стабильности» и «консерва*тизма» может рассматриваться как рациональная лишь в одной ситуации — в случае, если мы принимаем все происходящее в мире в последние несколь*ко десятилетий как гигантскую девиацию, как масштабное (но, безусловно, временное) отклонение от нормы. Только если исходить из того, что крах и распад Советского Союза был временной ошибкой; что «нравы возвра*ща*ю*тся, как времена года»; что демократия — это недолговечное и неустойчивое состояние общества между имперскими периодами его истории; что мирное сосуществование и глубокая экономическая интеграция — не более чем прелюдия к эпохе новых Версалей и Потсдамов, действия Владимира Путина выглядят воплощением поистине стратегического мышления. Зада*ча велико*го политика в таком случае — не пытаться кого-то догонять или искать правильную нишу для ускоренного развития; в любой из данных ситуаций существует большой риск попасть не в такт, ошибиться, просчитаться или быть застигнутым врасплох.
Настоящая стратегия в таких условиях — стратегия неизменности. Нуж*но заморозить страну, обездвижить ее, сделать воплощением исконной нравст*венной чистоты и самых традиционных экономических форм; быть готовым к новым переделам мира, не заморачиваться условностями международного права; почаще сверять свои действия не с какими-то Декларациями прав человека, а непосредственно с богом. Это в некотором смысле напоминает стремление быть погребенным на Восточном кладбище в Иерусалиме, ведь в миг прихода Мессии счастливчики воскреснут первыми. То же самое и с Россией — если она в наибольшей мере будет соответствовать абстрактным стандартам того старо*го мира, который «ненадолго вышел», но «вот-вот вер*нется», ей будет легко и просто не только встроиться в него, но и стать его несомненным лидером.
Мне искренне хотелось бы ошибиться, но сложно отделаться от мысли о том, что во главе российского государства стоит человек, который действи*тельно, как сказала о нем Ангела Меркель, «живет в другом мире» — причем мы даже не представляем себе, в насколько непохожем на реальный. В этом мире главной стратегией является попытка любым образом обеспечить отсутствие перемен: постоянно отвлекать внимание людей, переключая его с одного бессмысленного сюжета на другой; допускать отток квалифицированных и самостоятельных граждан, способных потребовать реформ и изменений; раз за разом торпедировать модернизацию, чтобы сохранить эта*тистскую экономику, способную реагировать только на приказы, отдаваемые монархом. Эта стратегия ориентирована на «дожитие» — на своего рода телепортацию страны и общества из хронологической точки «а» в точку «б», в которой вся турбулентность останется позади и откроются перспективы «доброго старого мира» XIX столетия. В рамках такого подхода абсолютно все поступки российского президента выглядят последовательными и раци*она*льными — но только в них.
Однако главным остается вопрос о том, «повернется» ли Земля (или иная планета) правильной стороной к тому гигантскому кораблю, команда кото*рого погружена в глубокую летаргию — и если да, то через сколько лет (десятилетий, веков)? Все помнят, что даже великие философы бывали слишком самоуверенны (в отличие от того, что заявлял, например, Фридрих Ниц*ше, умер не бог, а он сам), и тогда что же говорить о политиках? Когда-то настанет день, в который глаза Владимира Путина не откроются навстре*чу утреннему свету, но продолжающий свою стремительную жизнь пост*мо*дер**нистский мир, боюсь, даже не сбавит темпов своего обновления. Что же станет в этом случае с «криогенизированной» страной; как и кому удастся (да и удастся ли) ее оживить?
Похоже, один из фантастических сюжетов, которые обыгрывались в массе наивных книг и фильмов, воплощается в реальной политике, проводимой в склонной к экспериментам стране ее «замороженным» лидером. И, видимо, итога этой очередной попытки осчастливить и российский народ, и весь мир придется ждать довольно долго. Потому что, судя по всему, это вовсе не прихоть дилетанта, а самый что ни на есть стратегический курс.

Поражения на фоне Победы
 

ПРОФИЛЬ № 17/9 мая 2005 года
ЕЖЕНЕДЕЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ
Политэкономика ЭКОНОМИКА И БИЗНЕС

9 мая лидеры многих государств сьехались в Москву, выражая признательность народам Советского Союза, которые 60 лет назад ценой невообразимых жертв спасли человечество от фашизма. Окончание Второй мировой войны открыло перед миром новые горизонты. К маю 1945 года не менее 40 стран участвовали в коалиции, противостоявшей державам «оси». Тем же победным летом 50 государств подписали в Сан-Франциско устав Организации Обьединенных Наций. Увы, военная солидарность оказалась недолговечной. «Горячую» войну сменила «холодная», потом вроде бы отношения Восток-Запад разрядились, но до сих пор то тут, то там нет-нет да и проглянет седая изморозь тех лет.
Мне возразят: ныне лидеры России, США и Великобритании выступают союзниками в глобальной войне-на этот раз с терроризмом. Как и тогда, в международной коалиции состоят десятки государств.
На это у меня есть встречное возражение: члены нынешней коалиции не столько руководствуются принципами ООН, сколько активно попирают таковые. В отличие от своих великих предшественников, они при этом не могут похвастаться победой. «Война с терроризмом», длящаяся прктически также долго, как и Вторая мировая война, не приносит желанных результатов. Мир, увы, не становится более безопасным, что подтверждается свежими данными. Как раз в тот день, тогда Москва перенесла оглашение приговора политическому противнику Кремля г-ну Ходорковскому, Вашингтон обнародовал ежегодный доклад о международном терроризме, из которого следует, что в 2004 году количество «значимых» террактов выросло со 175, зарегистрированных в 2003 году, до 650, а число их жертв почти достигло до рекордного показателя 2001 года.
Несмотря на все усилия партнеров по антитеррористической коалиции, активность террористов приближается к запредительному уровню. Причем эта неудачная война слишком обременительна для новой коалиции. Ежегодные ассигнования на нее (включая траты на обеспечение все новых мер безопасности) достигают $230-250 млрд. в год, что в 4 раза превышает годовой обьем помощи, оказываемой нименее развитым странам по всем каналам. В США на нужды обороны и безопасности уходит 24.7%, в России-21.7% всех бюджетных расходов. Но это не главное. Еще более обременительной представляется эта война с морально-идеологической точки зрения. Если во Второй мировой войне у стран антигитлеровской коалиции противник был понятный, то участники коалиции антитеррористической сражаются с врагом, которого они даже не потрудились определить. Можно ли ныне поднимать бокалы, чествуя украинских и белорусских партизан, и в то же время называть преступниками иракцев, покушающих на американских оккупантов? Или считать убийство промосковского президента Чечни Ахмата Кадырова гнусным актом террора, а смертельный выстрел в рейхспротектора Богемии и Моравии Рейхардта Гейдриха-отважным подвигом героя чешского Сопротивления?
Нет свидетельств и о том, что победа в этой войне-пока лишь чисто гипотетическая-способна приблизить страны-участницы к торжеству тех высоких идеалов, во имя которых якобы ведется эта война. Уже сегодня во всех странах антитеррористической коалиции оказались существенно урезаны гражданские свободы. Страны, противостоящие ныне «оси зла», попирают международные юридические нормы вовне и в пределах собственных границ. Даже военнослужащие из частей СС, будучи взяты в плен, содержались в соответствии с положениями конвенций о военнопленных, но эти положения не распространяются, как видно, на пленников, заключенных на базе Гуантанамо. Преступления прошлой войны расследовались, а преступников открыто судили (причем некоторых, заметим, даже оправдывали)-в отличие от тех, кого ныне без лишних доказательств обьявляют новыми врагами человеческого рода.
60 лет назад в Ялте и Потсдаме за столом переговоров собирались настоящие победители. Сегодня в Москве за фуршетным столом оказались те, кто пока лишь не вполне осознал свое поражение. Люди, разительно непохожие на прежних триумфаторов. Президент Путин бесстрастно наблюдающий за деиндустриализацией России и окончательным возвратом ее в состояние сырьевой страны, из которого она вышла в канун Великой Отечественной войны. Президент Буш, ставший со времен Герберта Гувера, неудачливого противника Франклина Рузвельта на выборах 1932 года, первым лидером США, за годы правления которого в стране сократилось число рабочих мест. И даже британскому преьеру Блэру «не удалось» уподобиться У.Черчиллю-ведь тот, как известно, проиграл парламентские выборы вскоре после войны, а нынешнему на прошлой неделе в третий раз улыбнулась удача….
Впрочем, праздник Победы принадлежит не Путину, Бушу или Блэру. Он достояние тех ветеранов, которые на своих плечах вынесли тяжесть военного времени. Тех, чей город оказался, увы, практически полностью закрыт для многих их боевых друзей во имя безопасного следования кортежей руководителей новой всемирной коалиции и прочих VIР.