на только что вышедшей журнальной статье или новейшем учебнике,
а не на исследовании собственной истории. Ведь не тратят же современ-
ные физики много времени на обдумывание оптики XVIII века!
Однако в последние одно-два десятилетия доминирующая парадигма
вальрасианско-кейнсианского неоклассического формализма все боль-
ше ставится под сомнение, и в различных отраслях экономической тео-
рии складывается действительно «кризисное состояние» в куновском
смысле, включающее озабоченность по поводу ее методологии. В этой
ситуа ции изучение истории экономической мысли вновь серьезно заяв-
ляет о себе, и мы надеемся и ожидаем, что в ближайшие годы оно будет
расширяться6. Ибо если знание, похороненное вместе с утерянными па-
радигмами, может исчезнуть и быть забыто с течением времени, то из
этого следует, что можно заниматься изучением экономистов и теорети-
ческих школ прошлого не только из интереса к старине и не только для
того чтобы узнать, как протекала интеллектуальная жизнь в прежние
времена. Старых экономистов можно изучать ради их важного вклада
в то знание, которое сегодня забыто и уже в силу этого является новым.
Важные истины, относящиеся к содержанию экономической теории, мо-
гут быть извлечены не только из новейших журнальных выпусков, но
и из текстов давно умерших экономических мыслителей.
Но все это лишь методологические обобщения. Конкретное понимание
того, что важное экономическое знание с течением времени было утеря-
но, пришло ко мне в результате освоения того великого пересмотра трак-
товки схоластики, который произошел в 1950—1960-х гг. Кардинальным
прорывом в этом ревизионистском направлении стала великая работа
Шумпетера «История экономического анализа», а развитие он получил
в трудах Раймонда де Рувера, Марджори Грайс-Хатчинсон и Джона Ну-
нана. Оказалось, что схоласты были не просто «средневековыми» — это
направление, зародившееся в XIII в., развивалось и процветало вплоть
до XVI—XVII вв. Схоласты вовсе не были моралистами, объяснявши-
ми цену издержками производства, а считали, что справедливая цена —
это та цена, которая установилась на основе «общей оценки» свободного
рынка. Но и это не всё: они не только не были сторонниками наивной тео-
рии ценности, объясняющей последнюю затратами труда или издерж-
ками производства, но их можно рассматривать как «протоавстрийцев»,
создавших тщательно разработанную теорию ценности и цен, основан-
ную на субъективной полезности. Кроме того, некоторые из схоластов
намного превосходили современную формалистическую микроэкономи-
ку тем, что развили «протоавстрийскую» динамическую теорию пред-
принимательства. Наконец, в сфере «макроэкономики» схоласты, начи-
ная с Буридана и заканчивая кульминацией развития этого направле-
ния, которой стали испанские схоластические авторы XVI в., построили
«австрийскую», а не монетаристскую теорию денег и цен, основанную на
понятиях спроса и предложения и включающую в себя такие разделы,

как межрегиональные денежные потоки и даже теория паритета поку-
пательной способности, объясняющая обменные курсы валют.
По-видимому, не случайно, что толчком к этому коренному пересмо-
тру представлений о схоластике для американских экономистов (к числу
достоинств которых обычно не относится владение латинским языком)
стали работы экономистов, получивших образование в Европе и подна-
торевших в латыни — языке, на котором писали схоласты. Этот простой
факт обращает наше внимание еще на одну причину утери знания в со-
временном мире: изолированность в рамках собственного языка (особен-
но остро дающая о себе знать в англоязычных странах), которая со вре-
мен Реформации разорвала на части некогда единое общеевропейское
сообщество ученых. Одно из объяснений того, почему континентальная
экономическая мысль зачастую оказывала лишь минимальное влияние
на Англию и США или, в лучшем случае, оказывала его с большим опо-
зданием, заключается просто-напросто в том, что европейские работы
не переводились на английский язык7.
Для меня воздействие исторического ревизионизма в отношении схо-
ластики дополнялось и усиливалось создававшимися в те же десяти-
летия работами Эмиля Каудера, «австрийского» историка экономиче-
ских идей, родившегося в Германии. Он обнаружил, что доминировав-
шая в XVII и особенно в XVIII в. во Франции и Италии экономическая
мысль тоже была «протоавстрийской», делавшей упор на субъективную
полезность и относительную редкость как на детерминанты ценности.
Отталкиваясь от этой подготовительной работы, Каудер пришел к уди-
вительному прозрению в отношении Адама Смита, которое тем не менее
прямо вытекало из его собственных результатов и из трудов ревизио-
нистских историков схоластики: Адам Смит не только не был основате-
лем экономической теории, но и сыграл фактически противоположную
роль. В действительности он получил от предшественников почти пол-
ностью разработанную, протоавстрийскую традицию теории субъектив-
ной ценности и, к величайшему прискорбию, направил экономическую
теорию по ложному пути, заведшему ее в тупик, из которого австрий-
цам пришлось ее вытаскивать столетие спустя. Смит отбросил субъек-
тивную ценность, предпринимательство и акцент на рыночной активно-
сти и реальном формировании рыночных цен и заменил все это трудо-
вой теорией ценности, а основное внимание сосредоточил на неизменном
долгосрочном равновесии при «естественной цене», т.е. на мире, в кото-
ром предпринимательство отсутствует по определению. Усилиями Ри-
кардо это трагическое смещение фокуса было усилено и приобрело фор-
му законченной системы.
Смит не был не только создателем экономической теории, но и осно-
вателем традиции laissez faire в политической экономии. Не только схо-
ласты анализировали свободный рынок, верили в него и критиковали го-
сударственное вмешательство; французские и итальянские экономисты
XVIII в. были более ориентированы на laissez faire, чем Смит, разбавив-

ший многочисленными увертками и оговорками то, что в устах Тюрго и
других авторов было практически беспримесной защитой laissez faire.
Адам Смит оказался вовсе не той фигурой, которую следует почитать как
основателя современной экономической науки и доктрины невмешатель-
ства государства в экономическую жизнь; ему в большей степени подхо-
дит та характеристика, которую ему дал Пол Дуглас на юбилейных тор-
жествах в Чикаго в 1926 г.: необходимый предшественник Карла Маркса.
Вклад Эмиля Каудера не ограничивается характеристикой Адама
Смита как разрушителя существовавшей до него здоровой традиции
экономической теории, как человека, положившего начало гигантскому
«скачку вбок», если придерживаться зигзагообразной, в духе концеп-
ции Куна, картины истории экономической мысли. Не менее захваты-
вающим, хотя и более спекулятивным является описание Каудером су-
щественной причины загадочной асимметрии в развитии экономической
мысли в разных странах. Например, почему традиция субъективной по-
лезности процветала на континенте, особенно во Франции и Италии,
а затем возродилась в Австрии, в то время как трудовая теория ценности
и теория детерминации ценности издержками производства развива-
лись в основном именно в Великобритании? Каудер объясняет это раз-
личие глубоким влиянием религии: схоласты были католиками, Фран-
ция, Италия и Австрия были католическими странами, а католицизм де-
лал акцент на потреблении как цели производства и считал полезность
для потребителя и получение удовольствия от потребления, по край-
ней мере если оно остается в рамках умеренности, активностью, которая
обладает ценностью. Напротив, британская традиция, начиная с самого
Смита, была кальвинистской и отражала тот факт, что кальвинизм де-
лал упор на усердную работу и трудовые усилия не только как на един-
ственное благо, но и как на величайшее благо по самой своей сущности, и
воспринимал потребительское удовлетворение как в лучшем случае не-
обходимое зло, как всего лишь необходимое условие для продолжения
труда и производства.
Когда я читал Каудера, этот его взгляд поначалу показался мне весь-
ма нетривиальной, но все же недоказанной спекуляцией. Однако по ме-
ре дальнейшего изучения экономических идей и в ходе написания то-
мов этой книги я пришел к выводу, что его идея многократно подтвер-
ждается. Хотя Смит и был «умеренным» кальвинистом, тем не менее он
был твердым приверженцем этого учения, и я был вынужден заклю-
чить, что его кальвинистская тенденция может служить объяснением,
например, поддержки им законов о ростовщичестве, в противном слу-
чае представляю щейся совершенно загадочной, а также смещения им
акцента при объяснении ценности с капризного, любящего роскошь по-
требителя на добродетельного работника, закладывающего часы своего
тяжелого труда в ценность произведенного им материального продукта.
Но если феномен Смита можно объяснить кальвинизмом, то как на-
счет Давида Рикардо, испано-португальского еврея, обратившегося

в квакерство, который определенно не был кальвинистом? Здесь, как
мне кажется, существенной частью объяснения может служить доми-
нирующая роль Джеймса Милля, учителя Рикардо и главного основате-
ля «рикардианской системы». Ведь Милль был шотландцем, рукополо-
женным в пресвитерианские пасторы и насквозь пропитанным кальви-
низмом; то, что Милль переехал в Лондон и стал агностиком, не оказало
никакого влияния на кальвинистский характер его глубинного отноше-
ния к жизни и миру. Огромная проповедническая энергия Милля, его
пламенная борьба за социальные улучшения и приверженность к упор-
ному труду (а также к родственной ему кальвинистской добродетели
бережливости) отражали его кальвинистское мироощущение, которо-
му он оставался верен на протяжении всей жизни. Возрождение рикар-
дианства в трудах Джона Стюарта Милля можно интерпретировать как
проявление преданности и почтения по отношению к доминирующему
отцу. Осуществленная Альфредом Маршаллом тривиализация откры-
тий австрийской школы в рамках неорикардианской схемы тоже явля-
ется продуктом мысли неокальвиниста, склонного к проповедничеству
и к крайней степени морализаторства.
И наоборот, совершенно не случайным было то, что австрийская шко-
ла, ставшая главным вызовом представлениям Смита и Рикардо, поя-
вилась в стране, которая была преимущественно католической, ценно-
сти и менталитет которой все еще находились под сильным влиянием
идей аристотелизма и томизма. Немецкие предшественники австрий-
ской школы жили и работали не в протестантской и антикатолической
Пруссии, а в тех германских государствах, которые были либо католи-
ческими, либо союзными Австрии, а не Пруссии.
Результатом всех этих исследований для меня стало растущее убеж-
дение в том, что пренебрежение религиозными взглядами, а также со-
циальной и политической философией катастрофически искажает кар-
тину истории экономических идей. Это совершенно очевидно примени-
тельно к периоду до XIX в., но верно и для нашего столетия, несмотря на
то что технический аппарат науки к этому времени уже во многом за-
жил своей жизнью.
Вследствие этих соображений тома данной книги сильно отличаются
от стандартных сочинений такого рода не только тем, что представля-
ют австрийскую, а не неоклассическую или институционалистскую точ-
ку зрения. Вся работа в целом намного длиннее, чем большинство ана-
логичных, так как она неизменно уделяет внимание «менее значитель-
ным» фигурам и их взаимодействию друг с другом, а также делает упор
на важность их религиозной и социальной философии, а не только «эко-
номических» взглядов в узком смысле. Однако я надеюсь, что объем и
включение в рассмотрение всех этих элементов не делают эту работу
менее удобочитаемой. Напротив, история с необходимостью предпола-
гает нарратив, обсуждение не только абстрактных теорий, но и реаль-
ных личностей; она включает в себя триумфы, трагедии и конфликты,

причем последние зачастую имеют не только чисто теоретический, но
и этический характер. Поэтому я надеюсь, что нетипично большой объ-
ем книги будет компенсирован для читателя тем, что драма человече-
ской жизни будет отражена в ней гораздо больше, чем это обычно быва-
ет в трудах по истории экономической мысли.
Мюррей Ротбард
Лас-Вегас, Невада
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Капитальный и весьма ценный труд Йозефа Шумпетера «История экономи-
ческого анализа» (Joseph Schumpeter, History of Economic Analysis. New York:
Oxford University Press, 1954 <Шумпетер Й. История экономического ана-
лиза. Т. 1—3. СПб.: Экономическая школа, 2001>) порой называют «австрий-
ским». Но хотя Шумпетер вырос в Австрии и обучался под руководством ве-
ликого австрийца Бём-Баверка, он был убежденным последователем Валь-
раса, и вдобавок его работа эклектична и не может быть отнесена ни к какой
школе.
2. Характеристику трех ведущих в настоящее время парадигм в рамках авст-
рийской школы см. в: Murray N. Rothbard, The Present State of Austrian Economics
(Auburn, Ala: Ludwig von Mises Institute, 1992).
3. Когда автор этих строк готовился к устным экзаменам на докторскую степень
в Колумбийском университете, его экзаменатором по истории экономической
мысли был почтенный Джон Морис Кларк. Когда он спросил Кларка, читал ли
тот Джевонса, Кларк ответил довольно неожиданным образом: «А зачем? Все,
что есть хорошего у Джевонса, есть и у Маршалла».
4. Joseph Dorfman, The Economic Mind in American Civilization (5 vols, New York:
Viking Press, 1946-1959); Quentin Skinner, The Foundations of Modern Political
Thought (2 vols, Cambridge: Cambridge University Press, 1978) <Скиннер К.
Истоки современной политической мысли. М.: Дело, 2018>.
5. Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions (1962, 2nd ed., Chicago:
University of Chicago Press, 1970) <Кун Т. Структура научных революций. М.:
АСТ, 2003>.
6. Благоприятным знаком этой недавней смены подходов может служить то вни-
мание, которые в последние годы уделяется критике неоклассического фор-
мализма как полностью зависящего от устаревшей механики XIX в. Блестя-
щий пример см. в: Philip Mirowski, More Heat than Light (Cambridge: Cambridge
University Press, 1989).
7. Сегодня, когда английский язык стал европейским lingua franca, и большин-
ство европейских журналов публикуют англоязычные статьи, этот барьер
снизился до минимума.

Благодарности
 

Непосредственным вдохновителем создания этих томов стал Марк
Скоу зен из Роллинз-Колледжа, штат Флорида, который настоятельно
советовал мне написать историю экономической мысли с точки зрения
австрийской школы. Он же убедил Институт политической экономии
поддержать мое исследование в течение первого академического года
работы над ним. Первоначально Марк представлял себе этот текст как
стандартную книгу среднего размера, посвященную периоду от Адама
Смита до настоящего времени, т.е. как своего рода «анти-Хейлбронер».
Однако, поразмыслив над задачей, я сказал ему, что следовало бы на-
чать с Аристотеля, так как Смит являл собой резкое ухудшение по срав-
нению со многими его предшественниками. Никто из нас тогда не пред-
ставлял охват и объем предстоящего исследования.
Невозможно перечислить всех людей, у которых я чему-либо нау-
чился в ходе преподавания и обсуждения истории экономической мыс-
ли и связанных с ней дисциплин на протяжении всей моей жизни. Здесь
я вынужден опустить большинство из них и упомянуть лишь несколь-
ких. Посвящением к книге я признаю свой огромный долг перед Людви-
гом фон Мизесом за созданное им грандиозное здание экономической
теории, за все, чему он меня научил, за дружбу и за тот вдохновляющий
пример, которым стала его жизнь, а также перед Джозефом Дорфманом
за его первопроходческий труд в области истории экономической мысли,
за подчеркивание им важности первичной материи истории, а также за
сами его теории и за старательное обучение меня историческому методу.
Я в большом долгу перед Луэллином Роквеллом за создание и орга-
низацию Института Людвига фон Мизеса, учрежденного при Универси-
тете Оберна, штат Алабама, и за превращение его в течение десятиле-
тия в процветающий и высокопроизводительный центр развития авст-
рийской школы экономической теории и ее преподавания. Для меня не
последнюю роль сыграло то, что Институт Мизеса привлек исследова-
телей, у которых я смог многому научиться, и объединил их в сеть. Здесь
я должен особо выделить Джозефа Салерно из Университета Пейс, ко-
торый проделал в высшей степени творческую работу в сфере исто-
рии экономической мысли, а также Дэвида Гордона, сотрудника Ин-
ститута Мизеса, человека энциклопедических знаний и «исследова-
теля исследователей», в чьих многочисленных работах по философии,
экономической теории и интеллектуальной истории воплотилась лишь
малая часть его эрудиции в этих и многих других областях. Благодарю
также Гэри Норта, главу Института христианской экономики в Тайле-
ре, штат Техас, за полезные библиографические указания, касающие-
ся Маркса и социализма в целом, а также за объяснение премудростей,
связанных со всевозможными разновидностями милленаризма — пре-,
пост- и амилленаризма. Разумеется, никто из названных людей не не-
сет ответственности за какие-либо ошибки, содержащиеся в этой книге.
Бóльшая часть моей исследовательской работы была выполнена бла-
годаря богатейшим ресурсам библиотек Колумбийского и Стэнфорд-
ского университетов а также библиотеки Университета штата Невада
в Лас-Вегасе — с добавлением моего собственного книжного собрания,
накопленного на протяжении многих лет. Я остаюсь одним из немно-
гих ученых, упорно приверженных к низкотехнологичным пишущим
машинкам вместо того, чтобы перейти к использованию компьютеров
и текстовых редакторов, и это обусловило мою зависимость от маши-
нисток, из которых я особо хотел бы отметить двоих — Жанет Банкер
и Донну Эванс из Университета штата Невада в Лас-Вегасе.

Глава 1
 

ПЕРВЫЕ ФИЛОСОФЫ-ЭКОНОМИСТЫ:
ДРЕВНИЕ ГРЕКИ

Как обычно, все началось с древних греков. Античные греки стали пер-
вым цивилизованным народом, применившим свой разум для систе-
матического осмысления окружающего их мира. Греки были первы-
ми философами (philo sophia — любители мудрости), первым народом,
который стал глубоко задумываться и осмыслять то, каким путем до-
бываются и проверяются знания об окружающем мире. Другие племена
и народы, как правило, считали природные явления прихотью богов. На-
пример, сильная гроза могла быть приписана чему-то, что раздражало
бога грома. Вызвать дождь или обуздать ужасные грозы означало выяс-
нить, какие действия человека угодны богу дождя или умилостивят бога
грома. Такие люди любые попытки обнаружить природные причины до-
ждя или грома сочли бы глупостью. Вместо этого следовало понять, че-
го хотели соответствующие боги, а затем попытаться удовлетворить их
желания.
Грекам, наоборот, хотелось задействовать свой разум — свою способ-
ность наблюдать и логически мыслить — с целью исследования и позна-
ния мира. Поэтому они постепенно перестали беспокоиться о прихотях
богов и занялись изучением окружающих их реальных объектов. Ве-
домые в частности великим афинским философом Аристотелем (384—
322 до н.э.), блестящим и творческим систематизатором, который в более
поздние эпохи получил известность как Философ, древние греки разви-
ли теорию, метод рассуждения и науку, которые позднее стали назы-
ваться природным законом.
1.1. ПРИРОДНЫЙ ЗАКОН
В основе природного закона лежит фундаментальная идея, гласящая,
что для того, чтобы быть, нужно быть чем-то, т.е. какой-то конкрет-
ной вещью или сущностью. Не существует абстрактного бытия. Все, что
есть, является конкретным предметом, будь то камень, кошка или дере-
во. Эмпирическим путем был установлен факт, что во Вселенной имеет-
ся более чем одна-единственная вещь; в реальности существуют тысячи,
если не миллионы видов вещей. Каждая вещь имеет свой собственный
набор свойств или атрибутов, свою природу, что и отличает ее от вещей
других видов. Камень, кошка, вяз; у каждого есть своя особая природа,
которую человек может обнаружить, исследовать и определить.

Природный закон
 

Если возможно обнаружить и исследовать природу сущностей X и Y,
то возможно обнаружить, что происходит и при взаимодействии этих
сущностей. Предположим, например, что когда определенное коли-
чество X взаимодействует с данным количеством Y, получается опреде-
ленное количество еще одной сущности Z. Тогда можно сказать, что при-
чиной появившейся Z стало взаимодействие Х и Y. Так химики могут об-
наружить, что когда две молекулы водорода взаимодействуют с одной
молекулой кислорода, то в результате получается одна молекула но-
вой сущности — воды. Все эти сущности — водород, кислород и вода —
обладают конкретными, доступными для изучения свойствами, или при-
родой, которую возможно определить.
Тогда очевидно, что понятия причины и следствия являются неотъ-
емлемой частью анализа природного закона. События в мире можно про-
следить вплоть до взаимодействия конкретных сущностей. Поскольку
их природные свойства даны, и их возможно определить, при анало-
гичных условиях взаимодействие различных сущностей будет воспро-
изводимым. Одни и те же причины всегда будут давать один и тот же
результат.
Для философов — последователей Аристотеля логика была не от-
дельной и изолированной дисциплиной, а неотъемлемой частью природ-
ного закона. Так, основной процесс определения сущностей «классиче-
ской», или Аристотелевой, логики приводит к закону тождества: вещь не
может быть ничем иным, кроме того, чем она является: а есть а.
Отсюда следует, что сущность не может быть отрицанием себя. Или,
иначе говоря, получаем закон непротиворечия: вещь не может быть и а,
и не-а; а не является и не может быть не-а.
Наконец, в нашем мире многочисленных видов сущностей что-то
должно или быть а или не должно им быть; иначе говоря, это будет а ли-
бо не-а. Ничто не может быть и тем и другим. Это приводит к третьему,
хорошо известному закону классической логики — закону исключенно-
го третьего: во Вселенной все либо а, либо не-а.
Но если каждая сущность во Вселенной, если водород, кислород, ка-
мень или кошки могут быть определены, а их природа исследована, то,
значит, познаваем и человек. У человеческих существ также должна
быть своя природа, свои определенные свойства, которые могут быть из-
учены и из которых возможно извлечь знание. Человеческие существа
уникальны во Вселенной, потому что они могут и познают себя и окру-
жающий их мир и пытаются выяснить, какие им следует преследовать
цели и какие средства они могут использовать для их достижения.
Понятие «хороший» (и, соответственно, «плохой») имеет отношение
только к живым существам. Поскольку камни или молекулы не имеют
целей или намерений, всякое представление о том, чтó может быть «хо-
рошим» для молекулы или камня, справедливо считалось бы странным.
Однако то, что может быть «хорошим» для вяза или для собаки, при-
обретает огромный смысл: в частности, «хорошим» является то, что ве-

дет к выживанию и процветанию живого существа. «Плохим» — все то,
что вредит жизни или благополучию живого существа. Таким образом,
можно разработать этику «вяза», выяснив, какими должны быть усло-
вия для наилучшего роста и поддержания жизни вязов: почва, солнце,
климат и т.д.; и избегая условий, которые считаются для вязов «плохи-
ми»: болезни, засуха и т.д. Подобный набор этических свойств можно
разработать для самых разных видов животных.
Таким образом, с позиций природного закона этика имеет смысл толь-
ко по отношению к живым существам (или видам). То, что хорошо для
капусты, будет отличаться от того, что хорошо для кроликов, и, в свою
очередь, будет отличаться от того, что хорошо или плохо для человека.
Этика каждого вида будет иметь отличия, соответствующие его природе.
Человек — единственный вид, который может — и действительно
должен — разработать собственную этику. Растения не обладают со-
знанием и, следовательно, не могут выбирать или действовать. Сознание
животных узко перцептивное, они не способны мыслить концептуально:
они не обладают способностью формулировать идеи и действовать в со-
ответствии с замыслом. Человек, согласно знаменитому высказыванию
Аристотеля, это единственное разумное животное — вид, который ис-
пользует разум для восприятия ценностей и этических принципов и ко-
торый действует с целью достичь эти цели. Человек действует; т.е. он
принимает ценности и цели и выбирает пути для их достижения.
Поэтому, стремясь к целям и реализуя способы их достижения, чело-
век должен исследовать и работать, оставаясь в рамках природного за-
кона: свойств самого себя и свойств других сущностей и способов, с ко-
торыми ему, возможно, придется взаимодействовать.
Западная цивилизация в огромной степени является древнегрече-
ской; и две великие философские традиции античной Греции, во мно-
гом сформировавшие мышление Запада, были традициями Аристотеля
и традицией его великого учителя и антагониста Платона (428—347 до
н.э.). Как уже было сказано, в глубине души каждый человек относит-
ся либо к последователям Платона, либо к последователям Аристотеля,
и граница проходит по всей линии соприкосновения этих учений. Платон
первым применил подход с позиций естественного права, который Ари-
стотель развил и систематизировал; однако основные направления были
совершенно разными. Для Аристотеля и его последователей существо-
вание человека, как и всех остальных существ, является «случайным»,
т.е. не является необходимым и вечным. Только существование Бога не-
обходимо и вне времени. Случайность человеческого существования яв-
ляется просто неотъемлемой частью природного порядка и должна быть
принята в качестве таковой.
Однако для платоников, особенно как это сформулировал последова-
тель Платона египтянин Плотин (204—270 н.э.), эти неизбежные ограни-
чения естественного состояния человека неприемлемы и должны быть
преодолены. Для платоников действительное, конкретное, фактическое

1.2. Политика полиса
 

существование человека во времени было слишком ограниченным. В от-
личие от этого существование (которое включает в себя всё, что каждый
из нас когда-либо видел) они понимали как грехопадение, падение с вер-
шин изначального несуществования, идеального, совершенного, вечного
бытия человека, богоподобного совершенства и, следовательно, ничем не
ограниченного. Платоники весьма причудливым языком описывали это
идеальное и несуществующее существо как действительно сущест-
вующее, истинной сущностью человека, от которой мы все были отчуж-
дены или отрезаны. Природа человека (и всех других сущностей) в на-
шем мире состоит в том, чтобы быть чем-то и существовать во времени;
однако в понимании платоников действительно существующий человек
должен жить вечно, жить вне времени и не иметь никаких ограничений.
Следовательно, человек пребывает на земле в состоянии деградации
и отчуждения, и его предполагаемая цель должна состоять в том, чтобы
найти свой собственный путь назад к «истинной» безграничной и совер-
шенной личности, к своему якобы исходному состоянию. Разумеется, все
это принимается без каких-бы то ни было доказательств — и в самом де-
ле, ведь сами по себе доказательства есть ограничения и поэтому — в по-
нимании платоников — всё портят.
Как мы убедимся в дальнейшем, взгляды Платона и Плотина на яко-
бы отчужденное состояние человека оказали большое влияние на рабо-
ты Карла Маркса и его последователей. Другим мыслителем, взгляды
которого радикально расходились с аристотелевской традицией, став-
шим предтечей Гегеля и Маркса, был философ раннего досократовского
периода Гераклит Эфесский (ок. 535 — 175 до н.э.).
Он был досократиком в том смысле, что жил до великого учителя Пла-
тона Сократа (470—399 до н.э.), ничего не написавшего, но труды которо-
го дошли до нас в интерпретации Платона и некоторых других его после-
дователей. Гераклит, которому греки дали меткое прозвище «Темный»,
учил, что иногда противоположности — а и не-а — могут быть тождест-
венны или, другими словами, что а может быть не-а. Такое пренебреже-
ние элементарной логикой можно было бы, вероятно, простить кому-то
вроде Гераклита, который писал еще до того, как Аристотель разрабо-
тал классическую логику, однако трудно оставаться столь же толерант-
ным к его более поздним последователям.
1.2. ПОЛИТИКА ПОЛИСА
Когда человек, используя свой разум, переносит свое внимание с нежи-
вого мира на мир самого человека и на социальную организацию, тогда
чистому разуму становится трудно избежать предубеждений и предрас-
судков, накладываемых политическими рамками эпохи. Это утвержде-
ние справедливо по отношению ко всем древним грекам, включая Сок-
рата, Платона и Аристотеля. Греки жили в малых городах-государствах