На развалинах
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=29604
26 АПРЕЛЯ 2016 г.
http://3.3.ej.ru/img/content/Notes/2...1461613032.jpg
ТАСС

Четверть века назад я бы вздрогнул от счастья: на мой текст отозвалась Юнна Мориц! Сегодня душа откликнулась на это известие превентивной тоской. В сущности, можно было уже поберечься и не читать, но — слаб человек...

И я это прочитал.

Юнна Петровна, со всей силой богом данного темперамента, обрушилась на мою лондонскую лекцию в «Открытой России», сопроводив свое изложение желчными потоками, посвященными моей русофобии.

Полемикой это назвать трудно — почти ни по одному тезису лекции (а речь в ней шла о драматическом противостоянии русской империи и русской цивилизации) возражений по сути не прозвучало. Кроме одного, но очень слабенького: ЮМ ткнула мне в лицо Кавафиса и еще нескольких прекрасных греческих поэтов как доказательство вечно живой древнегреческой цивилизации…

Как будто я говорил не о соотношении «афинской школы» и нынешних Афин, а о том, что в мире не осталось талантливых греков!

Впрочем, полемикой все это притворялось недолго: выдав еще несколько пошлых подмен того же рода и абзац международной аналитики из газеты «Завтра», Юнна Петровна утомилась держать себя в руках и перешла на личности, а потом просто мне схамила — очень, признаться, удивив.

Это немудреное хамство давно не в новинку: я читаю и слышу его много лет; но раньше такие тексты прилетали ко мне в исполнении одноклеточной части фейсбука; из уст Юнны Петровны услышать сие я, признаться, не предполагал.

Подотстал от жизни мой бедный ассоциативный ряд, лет на сорок подотстал: все выдает на «Юнну Мориц» ту черную птицу и ту, голубую... А тут вона что приключилось с человеком. Как с Древней Грецией, только гораздо быстрее.

…А русофобии во мне, к сожалению, нет совсем. Если бы я был русофоб, я бы получал сейчас нескрываемое удовольствие от убожества и ужаса, в которые погружается русская цивилизация.

И отдельное удовольствие я получал бы от прилюдной, массовой и почти сладострастной деградации ее лучших людей.

А мне от этого всего худо почему-то.

Напоследок хочу посильно утешить Юнну Петровну, чья поэтическая душа была, кажется, особенно сильно уязвлена моими лондонскими гонорарами: именно ту лекцию я читал бесплатно.

Вообще-то я очень жадный, но так получилось.

Видеозапись и текст лекции Виктора Шендеровича «Путин: симптом или проклятие». https://openrussia.org/post/view/13346/

Фото: Марат Абулхатин/ТАСС

Уголок Шендеровича: Часть 5
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=515
22 МАРТА 2005 г.
Коллаж ЕЖ

Вместо года на Бродвее советская власть разрешила нам две недели гастролей в Венгрии.
И вот в последних числах мая 1980-го года я шагал по Будапешту – свободный, как перышко в небе. Мне нравился Будапешт, но еще больше нравилось ощущение абсолютной свободы. Я брел, куда глаза глядят, и набрел на лавочку, в витрине которой штабелями лежали джинсы. Настоящие! Не подольский «самострок», сваренный в кастрюле, а натуральные «левайсы»!

Ровесники поймут мои чувства без слов, а молодежи всё равно не объяснить.
Я судорожно захлопал себя по карманам – и понял, что все мои хилые форинты остались в гостинице. Сердце оборвалось, но интеллект работал, как часы. Я подошел к ближайшему углу, записал название улицы, вернулся к лавочке, записал номер дома, идентифицировал место на карте – и рванул в гостиницу.

Уже с форинтами в кармане, выбегая из отеля, я столкнулся с Катариной, нашей переводчицей и гидом.
– О, ВиктОр! – обрадовалась она. – Как хорошо, что вы тут! Мы идем в музеум: Эль Греко, Гойя…
Какой Эль Греко – левайсы штабелями! Я, как мог, объяснил Катарине экстремальность ситуации, но не убедил.

– Джинсы – завтра, – сказала она. И тут я Катарину напугал:
– Завтра может не быть.
– Почему не быть? – В глазах мадьярки мелькнула тревога: может быть, я знаю что–то о планах Варшавского Договора? Почему бы завтра в Будапеште джинсам – не быть? Но я не был похож на человека из Генштаба, и Катарина успокоилась.

– Быть! – сказала она. – Завтра джинсы – быть! А сейчас – музеум…
Репутация культурного юноши была мне дорога, и я сдался. И пошел я в музеум, и ходил вдоль этого Эль Греко, а на сердце скребли кошки, и все думал: ох, пролечу. Не достанется. Расхватают. Закроют…

Но Катарина была права – джинсы «быть» в Венгрии и назавтра. На каждом углу и сколько хочешь. Я носил их лет пятнадцать.

Желание быть испанцем
Шел восемьдесят четвертый год.
Я торчал, как вкопанный, перед зданием ТАСС на Тверском бульваре. В просторных окнах-витринах светилась официальная фотохроника. На центральной фотографии – на Соборной площади в Кремле, строго анфас, рядышком – стояли король Испании Хуан Карлос и товарищ Черненко. Об руку с королем Испании Хуаном Карлосом стояла королева София; возле товарища Черненко имелась супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа ридикюль. Но бог с нею, с сумочкой – лица!

Два – и два других рядом.
Меня охватил антропологический ужас.
Я не был диссидентом, я был вольнодумец в рамках, но этот контраст поразил меня в самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня, мою страну представляют в мире и вселенной – эти, а не те.
В одну секунду я стал антисоветчиком – по эстетическим соображениям.

Все только начинается
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=621
1 АПРЕЛЯ 2005 г.
Коллаж ЕЖ
Существо всеядное, я чего только по молодости лет не писал; даже, наглец, переводил Шекспира (штук десять сонетов, как с куста!); наконец, по примеру Александра Иванова, очень популярного в те годы, втравился в стихотворный фельетон.

Именно такого рода мой текст впервые и напечатали в «Литературке».
Дело было в феврале 1984 года. Я открыл газету – и увидел свою фамилию, набранную типографским шрифтом. Я закрыл газету, переждал сердцебиение – и открыл ее снова. Фамилия была на месте! Этот фокус в тот день я проделал еще несколько раз: никак не мог нарадоваться.

Потом я ехал в метро – и ежели видел у кого в руках «Литературку» (в те годы ее еще читали), то старался понять, не ту ли самую полосу изучает пассажир. Если да – начинал ревниво всматриваться в лицо… И горе было этому человеку, если он не смеялся!

Первый успех страшно меня ободрил, и вскоре я затоварил «Клуб 12 стульев» своими текстами по настольные лампы, продолжая наращивать объемы. Из этого счастливого стахановского состояния меня вывел заведующий «шестнадцатой полосой» Павел Хмара, тактично обративший внимание молодого автора на то, что его «пародии» по силе смехового эффекта не выдерживают конкуренции с оригиналом.

Возразить было нечего: обитатели родимых парнасов от чистого сердца писали иногда такое, что переплюнуть это было невозможно.

И тогда я принес Хмаре уже не пародию, а практически заявление в суд.
История этого сюжета такова. Роясь, по выражению поэта, «в окаменевшем дерьме» советских литературных журналов, я обнаружил в одном из них опус Сергея Михалкова. Опус назывался «Советы начинающему поэту». Я прочел эти советы и испытал чувство, пережитое Остапом Бендером наутро после того, как вслед за Пушкиным он написал «Я помню чудное мгновенье». Я понял, что где-то уже читал что–то очень похожее по содержанию – правда, гораздо более изящное по форме.

И вспомнил где. И достал с полки томик Библиотеки всемирной литературы. И принес в «ЛГ» «Два документа и элегию».

«Документ №1.
Раймон Кено, перевод Мих. Кудинова

ИСКУССТВО ПОЭЗИИ

Возьмите слово за основу
И на огонь поставьте слово,
Возьмите мудрости щепоть,
Наивности большой ломоть,
Немного звезд, немножко перца,
Кусок трепещущего сердца
И на конфорке мастерства
Прокипятите раз, и два,
И много, много раз все это.

Теперь – пишите! Но сперва
Родитесь все-таки поэтом.


Документ №2
Сергей Михалков

СОВЕТ НАЧИНАЮЩЕМУ ПОЭТУ

Как мне помочь своим советом
Тому, кто хочет стать поэтом?
Чтоб написать стихотворенье,
Помножь желанье на терпенье…

В целях экономии места опускаю несколько строф пыльных банальностей, следовавших в столбик вслед за первой. Заканчивалось стихотворение так:

Вот мой совет. Но и при этом
Сперва, мой друг, родись Поэтом!

А элегия была такая:

«Лысеют бывшие ребята,
Бурьяном зарастает сквер,
А дядя Степа – плагиатор,
Хоть в прошлом – милиционер...»

Хмара прочитал это и сказал:
– Замечательно.
И вернул мне листок. Я спросил: как насчет того, чтобы это напечатать? Павел Феликсович посмотрел на меня, как на тяжелобольного, и сказал:
– Виктор! Это Михалков.
Я сказал: ну и что?
Хмара посмотрел на меня так, как будто я только что, на его глазах, с рожками на плоской голове, вышел из летающей тарелки.
– Вы молодой человек, – сказал наконец Павел Феликсович, – у вас всё только начинается…

Сказавши это, Хмара замолчал, но я почему–то понял его так, что, если произведение будет напечатано, у меня всё может тут же и закончиться.
Впрочем, с высоты нынешнего знания о советской литературе я думаю, что мои обвинения в плагиате были некорректны: гимнописец, скорее всего, не читал ни Раймона Кено, ни собственный текст в «Авроре». Сварганил это по-тихому какой-нибудь литературный негр с михалковских плантаций, так что, как говорится у юристов, обвинение нуждается в переквалификации.

Представить это сейчас!
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=686
11 АПРЕЛЯ 2005 г.
M2001.ru

Уже полгода Москва увешана рекламными плакатами, призывающими МОК выбрать Москву столицей Олимпийских игр 2012 года. Бегун, пловец или гимнастка – и бодрый слоган: «Imagine it now». Представь это сейчас.
Представляю это очень даже хорошо…

В восьмидесятом году из Москвы вычистили проституток, бомжей и «лимиту» - чтобы не портили праздник спорта и впечатление мирового сообщества. Мировое сообщество, правда, явилось на праздник не в полном составе (вместо Карла Льюиса советской молодежи заранее показали Афган), но главное было – обозначить приоритеты.

Советским приоритетом была показуха.
Новые тонны пафоса и прочей пошлости, с болтовней насчет идей «олимпизма» и Москвы как символа мира и прогресса я себе, считайте, уже imagined. Представил то есть. Как и превращение новой Олимпиады в разновидность строительства Храма Христа Спасителя – чиновное мероприятие, которое народ должен вытянуть на себе кровь из носу, а если нет, то пеняйте на себя…

К традиционной показухе прибавится запредельное воровство (см. вышеупомянутый ХХС – и умножь на сто); в случае успеха на уровне МОК воровство это, пожалуй, даже оттеснит показуху с первого места, если только в острой конкуренции, в финишных клетках, не уступит лидерства всеобщему бардаку.

А то! В наглухо стоячую Москву (к 2012 году в ней добавится еще несколько сотен тысяч автомобилей) приедут в товарных количествах посланцы мира – сотни же тысяч, если не миллионы людей. Давешний Рим, парализованный похоронами папы, покажется детским лепетом по сравнению с трехнедельным ступором нашего Третьего (как минимум, по качеству) Рима.

Примите также во внимание, что наши менты, в отличие от итальянских полицейских, надрессированы исключительно на сшибание бабок, и даже в мирное время не в состоянии справиться с бытовой пробкой.
Но «решать вопрос» придется, и решен он будет единственным в наших простоватых краях образом: в Москве репрессируют автовладельцев и сократят присутствие населения. Запретят выезд машин с четными или нечетными номерами, введут специальные пропуска, нагонят со всей матушки России ментуры, не ориентирующейся в столице, чем обеспечат на улицах Москвы окончательную задницу. Вычистят «лимиту» - ту самую, которая муравьиным массовым трудом обеспечивает элите возможность принимать бизнес-ланчи и жить в домах класса «премиум»… Бомжей, понятно, вышлют за сто первый километр в «спецприемники» (эвфемизм концлагеря). Проститутки как раз потребуются для праздника спорта, но типовому москвичу на время Олимпиады-2012 лучше будет в родном городе не появляться. Подышать, знаете, где-нибудь снаружи… Благо запах мочи, ставший доминирующим запахом на улицах нашей северной Пальмиры в дни трехсотлетия Санкт-Петербурга, вдохнут полной грудью и гости олимпийской столицы.

И дай бог, если только мочи, потому что кровь – в свете текущего решения чеченской проблемы – тоже весьма возможна.

Ради чего все это?
Радость? Какая там, к дьяволу, радость в таких условиях... Поболеем за наших, в свое удовольствие, по телеку - без штурмовщины, пафоса, бардака и столпотворения. Престиж? Ничего, кроме очередного ужаса человечества перед нашими обычаями, в области престижа не предвидится. Благосостояние? Но бюджеты Олимпийского комитета, по местной традиции, будут распилены в районе мэрии и Кремля. До восьмого года они успеют…

То есть, понятно, зачем Олимпиада-2012 - им, но зачем она нам?
Впрочем, Москва идет в аутсайдерах гонки, и кажется, все обойдется.

Уголок Шендеровича: Часть 6
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=862
29 АПРЕЛЯ 2005 г.
Коллаж ЕЖ

Мало выпил

В том же, восемьдесят четвертом, я сдуру увязался за своими приятелями на Кавказ. Горная романтика… Фишт… Пшеха-су... Как я вернулся оттуда живой, до сих пор понять не могу. Зачем-то перешли пешком перевал Кутх, – а я даже спортом никогда не занимался. Один идиотский энтузиазм…

Кутх случился у нас субботу, а ранним утром в воскресенье мы вывалились на трассу Джава–Цхинвали и сели поперек дороги, потому что шагу больше ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил этот грузовик – торговый люд ехал на рынок.

Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками втянули под брезент. Войны еще не было, сухого закона тоже; у ближайшего сельпо мужчины выскочили из грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди пузырей с огненной водой.

А я был совершенно непьющий, о чем немедленно предупредил ближайшего грузина.
– Не пей, просто подержи, – разрешил он, передавая мне полный до краев стакан.
И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали грузовике, сказал:
– За русско-грузинскую дружбу!
И я, не будучи ни русским, ни грузином, все это зачем-то выпил.
Чья–то заботливая рука тут же всунула мне в растопыренную ладонь лаваш, кусок мяса и соленый огурец. Когда ко мне вернулось сознание, стакан в другой руке опять полон.
– Я больше пить не буду! – запротестовал я.
Грузин пожал плечами – дело хозяйское – и сказал:
– За наших матерей!

В Цхинвали меня сгружали вручную – как разновидность рюкзака.
Но сегодня, после всего, что случилось в тех благословенных краях за двадцать лет, я думаю: может быть, я мало выпил тогда за русско-грузинскую дружбу?


Свадьба бабушки и дедушки

…состоялась, пока я был в армии. Вот как это было.

Дед, старый троцкист, лежал в больнице для старых большевиков (старым большевиком была бабушка). При переоформлении каких-то больничных бумаг у бабушки и попросили свидетельство о браке, и тут выяснилось, что дедушка – никакой бабушке не муж, а просто сожитель.

В двадцать пятом году они забыли поставить в известность о своей личной жизни государство, отмирание которого все равно ожидалось по причине победы коммунизма. Но коммунизма не случилось, а в 1981-м лечить постороннего старика в бабушкиной партийной больнице отказались наотрез.
Делать нечего: мой отец написал за родителей заявления и понес их в ЗАГС.

Отец думал вернуться со свидетельством о браке. Фигушки!

В ЗАГСе бабушке с дедушкой дали два месяца на проверку чувств.

За пятьдесят шесть лет совместной жизни бабушка с дедушкой успели проверить довольно разнообразные чувства, но делать нечего – проверили еще.

Потом – как вступающим в брак в первый раз – им выдали талоны на дефицитные продукты и скидки на кольца. Отец взял такси и привез стариков на место брачевания. Сотрудница ЗАГСа пожелала им долгих совместных лет жизни.

За свадебным столом сидели трое детей предпенсионного возраста.

Рефлексы
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=927
6 МАЯ 2005 г.
коллаж
Давеча футбольный ЦСКА вышел в финал Кубка УЕФА, что прекрасно.

Ближе к концу матча, когда положительный контекст стал совершенно очевиден, зоркая на начальство телекамера, как обычно, выхватила в полутьме VIP-ложи несколько знакомых фигур.

Ну, разумеется.

Путин по телефонной команде Юмашева явился в двухтысячном на последний сет «Кубка Кремля» в Олимпийском – отмашка была дана в тот момент, когда Кафельников начал несомненно выигрывать… Команде Путина очки были нужны не меньше, чем Кафельникову, и дорогого Владимира Владимировича повезли на трибуны для закрепления в лабораторной всероссийской собаке условного рефлекса: там где Путин – там победа.

(Найдите, кстати, десять отличий. Борис Николаевич на теннис ходит все время – сидит злой и страшный, когда наши проигрывают; когда выигрывают – может от радости полезть через перила, к восторгу французских телевизионщиков и ужасу Наины Иосифовны… Путин же на моей памяти приехал на теннис пару раз, строго по работе: подпитаться положительным контекстом. Юмашев велел).

Сильное впечатление на россиян произвел и приход на матч с Уэльсом, перед выборами в Государственную Думу, группы «единороссов» во главе с Грызловым. Связку Хохлов-Сычев в тот день показывали реже, чем Грызлова-Шойгу, но футболисты, вредители, так и не забили, и лабораторная всероссийская собака почувствовала недоумение.

Как же так: Грызлов-Шойгу есть, а победы нет?

Но речь не об этом.

…Давеча ЦСКА все-таки победил. И натренированная телекамера федерального телеканала быстро нашла в VIP-ложе нужных людей. Поскольку в текущий момент особой практической необходимости усиливать в лабораторной собаке положительные условные рефлексы не нашлось, Грызлова в ложе не обнаружилось. Были, впрочем, другие, и комментатор федерального телеканала «Спорт» всех их узнал.

Почти всех.

– Вот, – сказал он, – Шойгу, Фетисов, Шанцев… Другие известные люди.

Никаких других известных людей в этот момент в кадре не было, кроме Колоскова – многолетнего, но теперь уже бывшего начальника всего российского футбола. Его-то фамилию комментатор и не смог выговорить в прямом эфире.

Не знаю, как фамилия самого комментатора. Не важно. Важно, что еще год назад, и пять лет назад он бы Колоскова узнал, а пятнадцать лет назад с него бы и начал перечисление…

Грустно.

Не за Колоскова, разумеется.

Нам разрешили свободу, но забыли дать достоинство. И речь тут не о начальстве. Оно, в сущности, потому и стало начальством, что не имеет об этой материи никакого представления. Какой спрос с Грызлова? Посмотреть только раз в лицо и перекреститься. Эти персонажи – отрезанный ломоть, но мы-то что?

Чем рискнул бы комментатор, назови он фамилию Колоскова?

Да ничем.

Но у него тоже рефлекс, и не исключено, что наследственный. Язык отказывается выговаривать вслух опальные фамилии. Страшно подумать, сколько поколений и каким образом государство вырабатывало этот рефлекс в его предках.

Но наши предки – дело прошлое, а теперь уже мы сами понижаем планку профессии, вкуса, просто планку недозволительного… Мы делаем ее такой низкой, что детям надо будет согнуться в три погибели, чтобы соответствовать нашим карликовым понятиям.

Комментатор! Я тебя умоляю: увидишь в следующий раз на трибуне Колоскова, так и скажи: Колосков! Обещаю тебе, все будет хорошо.

Жамнов, лифтерша и Задорнов
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=1014
17 МАЯ 2005 г.
Коллаж
Радиостанция «Эхо Москвы» располагается в высотке на Новом Арбате. А на окрестных этажах с советских времен обитают разные министерства и департаменты – видимо, достаточно важные, потому что среди прочих прибамбасов в здании имеется и VIP-лифт.

В него-то я и зашел однажды – по ошибке, разумеется. Просто двери открылись – ну, я и вошел. Вместе со мной это сделали еще несколько человек. В лифте на стульчике у кнопок сидела лифтерша.

– Может, поедем? – легкомысленно спросил я.

– Хрен вам, а не ехать! – с готовностью отчеканила лифтерша. – Это по-русски, – пояснила она, хотя никто и не сомневался. Через секунду лифтерша пояснила свою мысль окончательно:

– Могу по-американски. Вы ж Америку любите!

Через секунду, ошарашенный, я стоял на площадке перед лифтом, судорожно пытаясь понять: откуда в этом монологе появилась Америка?

Трепанация лифтершиного черепа была за пределами моих возможностей, и я пошел путем воспоминаний и предположений. Вспомнилось быстро и многое. Например (я уж писал об этом), истерика в наших СМИ перед хоккейным полуфиналом в Лейк-Плесиде – собственно про хоккей в ту пору все уже забыли, только одно было на сердце: не опозорить Русь-матушку, порвать американцев. А после проигрыша – корреспондент госканала подстерег только что отбросившего коньки хоккеиста Жамнова и спросил у него: это национальная трагедия?

И Жамнов ответил: да, конечно.

Конечно!

Потому что уже для трех поколений наших сограждан нет ничего слаще и важнее, чем вставить фитиль Америке. Перед этой задачей легко меркнет олимпийское золото… Труды журналиста М.Стуруа, художника Б.Ефимова и поэта Ник.Энтелиса из газеты «Правда» не пропали втуне: патриот у нас, и уже давно, в первую очередь тот, кто не любит Штаты.

По этому родимому пятну, как в индийском кино, мы опознаем своих…

Некто Задорнов на глазах у зрителей федерального телеканала расчетливо выдирал в те олимпийские дни американскую визу из своего паспорта – знал, что делал. Нелюбовь к Америке – славное топливо для рейтинга (по крайней мере, среди публики федеральных телеканалов). А чёс по эмиграции к тому времени Михаил Николаевич, надо полагать, уже закончил…

О нелюбви к Америке принято теперь снова говорить с гордостью, к которой в полосу российского само- и просто унижения добавился вызов. Это чувство затмевает разум и отбивает самые простые человеческие понятия. Вспоминается тут уже не хоккейный, а женский баскетбольный матч Россия-США. Когда после игрового нарушения нашей девушки американка упала на паркет, комментатор сказал (дословно):

– И сильнее, сильнее надо было ее ударить, чтобы она не так быстро поднималась!

Подозреваю, что комментатор этот в быту – психически нормальный человек. Не думаю, что он получает удовольствие всякий раз, когда женщина испытывает боль. Не исключено даже, что он подает дамам пальто. Но речь шла об американке – и пробки перегорели в мгновение ока; комментатор даже не заметил, как стал свиньей.

Да! Но что же наша лифтерша? Каким образом желание людей проехать в vip-лифте связалось в ее темном мозгу с их любовью к родине Авраама Линкольна? Думаю, самым прямым и в каком-то смысле – правильным.

Вряд ли тетя была в курсе истории взаимоотношений поселенцев с английской короной, но подсознательно почуяла в согражданах, пытающихся нарушить вековую привилегию, людей безусловно наглых и много об себе понимающих. А значит, в каком-то глубинном смысле – безусловно, американцев! И уж как минимум людей, Америке симпатизирующих.

Лифтерша не имела возможности послать флот для нашего уничтожения, но мы и не настаивали на равенстве прав с пользователями VIP-лифта, поэтому конфликт рассосался сам собой – если не считать оскорблений, которые некоторое время еще неслись из кабины в адрес далекой заокеанской страны.

Америка, впрочем, все это переживет легко.

Вот за Россию – не поручусь…

Уголок Шендеровича: Часть 7
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=1115
31 МАЯ 2005 г.
Коллаж
Эстрада ждет

Году эдак в восемьдесят четвертом случилось одно из первых моих выступлений: на окраине Москвы, в парке имени Дзержинского.

Дзержинского там как раз не хватало. Придя за кулисы, я обнаружил пьяного в зюзю конферансье – москонцертовского детинушку в розовой рубахе. Детинушка явно нуждался в расстреле.

– Старик, – сказал он, когда я втолковал ему, что в числе прочих приглашен выступать. – Как тебя объявить?

Видя состояние товарища по эстраде, я печатными буквами написал в тетрадке свое имя и фамилию, выдрал лист и отдал его в нетрезвые руки. Конферансье прочел и сказал:
– Это мало.
– Нет-нет, – торопливо заметил я. – Совсем не мало. Больше ничего не надо!
– Старик! – ответил детинушка и, приобняв меня, обдал запахом, свойственным этой местности, особенно с утра по выходным. – Ты не волнуйся, я тебя объявлю. Это моя работа – подать артиста публике...

И он меня подал.

– Выступает! – торжественно крикнул детинушка, как будто за кулисами ждал выхода как минимум Кобзон. – Лауреат премии журнала «Крокодил», лауреат «Клуба 12 стульев» «Литературной газеты», лауреат…

Минуты за полторы он напророчил мне все звания, которые предстояло получить в ближайшее десятилетие – и закончил:
– Виталий Шендрякевич!


Без разнарядки
В восемьдесят шестом черт дернул меня подать документы в аспирантуру ГИТИС.

Сдавши на пятерки специальность и что–то еще, я доковылял до экзамена по истории партии. (Другой истории, как и другой партии, у нас не было.)

Взявши билет, я расслабился, потому что сразу понял, что сдам на пять. Первым вопросом была дискуссия по нацвопросу на каком-то раннем съезде (сейчас уже, слава богу, не помню, на каком), а вторым – доклад Андропова к 60-летию образования СССР.

Я все это, как назло, знал и, быстренько набросав конспект ответа, принялся слушать, как допрашивают абитуру, идущую по разнарядке из братских республик.

У экзаменационного стола мучалась девушка Лена. Работники приемной комиссии тщетно допытывали ее о самых простых вещах. Зоя Космодемьянская рассказала немцам больше, чем Лена в тот вечер – экзаменаторам. Проблема экзаменаторов состояла в том, что повесить Лену они не могли: это был ценный республиканский кадр, который надо было принять в аспирантуру.

– Ну, хорошо, Лена, – сказали ей наконец, – вы только не волнуйтесь. Назовите нам коммунистов, героев гражданской войны!

– Чапаев, – сказала Лена, выполнив ровно половину условия.
– Так, – комиссия тяжко вздохнула. – А еще?

– Фурманов, – сказала Лена, выполнив вторую половину условия. Требовать от нее большего было совершенно бесполезно. Комиссионные головы переглянулись промеж собой, как опечаленный Змей Горыныч.

– Лена, – сказала одна голова. – Вот вы откуда приехали? Из какого города?

– Фрунзе, – сказала Лена.

Змей Горыныч светло заулыбался и закивал всеми головами, давая понять девушке, что в поиске коммуниста–героя она на верном пути.

– Фрунзе! – не веря своему счастью, сказала Лена.

– Ну, вот видите, – сказала комиссия. – Вы же все знаете, только волнуетесь…

Получив «четыре», посланница советской Киргизии освободила место у стола, и я пошел за своей пятеркой с плюсом. Мне не терпелось отблагодарить экзаменаторов за их терпение своей эрудицией.
Первым делом я подробно изложил ленинскую позицию по национальному вопросу. Упомянул про сталинскую. Отдельно остановился на дискуссии по позиции группы Рыкова–Пятакова. Экзаменаторы слушали все это, мрачнея от минуты к минуте. К концу ответа у меня появилось тревожное ощущение, что я рассказал им что–то лишнее.

– Все? – сухо поинтересовалась дама, чьей фамилии я, к ее счастью, не запомнил. Я кивнул. – Переходите ко второму вопросу.

Я опять кивнул и начал цитировать доклад Юрия Владимировича Андропова, крупными кусками застрявший в моей несчастной крупноячеистой памяти. Вывалив все это наружу, я посчитал вопрос закрытым. И совершенно напрасно.

– Когда был сделан доклад? – поинтересовалась дама.

Я прибавил к двадцати двум шестьдесят и ответил:
– В восемьдесят втором году. В декабре.
– Какого числа? – уточнила дама.
– Образован Союз? Двадцать второго.
– Я спрашивала про доклад.
– Не знаю, – я мог предположить, что доклад случился тоже двадцать второго декабря, но не хотел гадать. Мне казалось, что это не принципиально.

– В декабре, – сказал я.

– Числа не знаете, – зафиксировала дама и скорбно переглянулась с другими головами. И вдруг, в долю секунды, я понял, что не поступлю в аспирантуру. И, забегая вперед, скажу, что угадал. В течение следующих двадцати минут я не смог ответить на простейшие вопросы. Самым простым из них была просьба назвать точную дату подписания Парижского договора о прекращении войны во Вьетнаме. Впрочем, если бы я вспомнил дату, меня бы попросили перечислить погибших вьетнамцев поименно.
Шансов не было. Как некогда говорил нам, студийцам, Костя Райкин: «Что такое страшный сон артиста? Это когда тебя не надо, а ты есть».

Я понял, что меня – не надо, взял свои два балла и пошел прочь.

Тот самый Захаров...
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=1364
1 ИЮЛЯ 2005 г.
коллаж
В «Новой газете» поздравляли с днем рождения Михаила Ходорковского.

Поздравил именинника в числе прочих и Марк Захаров. Пожелал в числе прочего продолжать традиции великих русских меценатов (неплохое пожелание человеку, которого только что разорили и посадили на девять лет, не правда ли?).

«Мне бы хотелось, – написал Захаров, – чтобы история эта неприятная завершилась каким-то если не счастливым, то, во всяком случае, примиряющим образом...»

Марк Анатольевич – человек с тонким литературным слухом. Это вам не Третьяк с Кабаевой – он слова пишет сам, тут можно не сомневаться. Знает их много и подбирает тщательно. И вот, значит, какие подобрал…

Чтобы неприятная история закончилась примиряющим образом…

Как будто Ходорковский заболел коклюшем или поссорился с женой.

Ох, Марк Анатольевич! Боюсь Вас огорчить, но примиряющим – не получится. Проехала власть в этой «неприятной истории» все примиряющие варианты... Вдоль всей истории разгрома ЮКОСа, как мертвые с косами, стоят статьи Уголовного Кодекса – не те, по которым осужден Ходорковский, а те, по которым можно и должно судить его обвинителей. И эти призраки в преддверии восьмого года уже начали тревожить нынешних квартирантов Кремля… Оттого и суетятся они, оттого и пишут нетвердой рукой письма в свою поддержку от имени на все готовой общественности (см. давешние «Известия»).

Но это – они. А что же – мы? Общество, так сказать? По-разному. Басилашвили и Юрский, Ахеджакова и Чхартишвили, десятки нормальных публичных людей подтвердили существование в русском обществе – нормы. Для того чтобы отличать добро от зла, не требуется быть юристом. Для того чтобы выступить на стороне несправедливо униженного, не надо быть профессором в области этики.

Но есть и другая норма – советская. И вот уже полсотни «деятелей» подписывают позорную анонимную цидулю в защиту басманного правосудия, из Кремля же им и присланную. Гг. Гордон и Липскеров, заблаговременно петушком обежав дрожки, мчатся впереди. Но черт с ними со всеми: почти никто из той полусотни (и тем более из этих двоих) отродясь не был ни для кого нравственным ориентиром.

Страдать же о нравственной эволюции г-жи Волочковой даже как-то неловко.

Но когда Марк Захаров, соавтор и друг Григория Горина, начинает говорить запинающимся голосом Бургомистра из «Того самого Мюнхгаузена» – Господи, как это печально! Персонаж, симпатизирующий белому, но не имеющий сил назвать черное черным; по склонности сердца желающий быть хорошим человеком, но по обстоятельствам жизни более всего на свете опасающийся разгневать главу администрации…

Справедливости ради, конечно, следует заметить: наш нынешний не чета водевильному горинскому Герцогу. Этот сгноит так сгноит.

Все ли хорошо в «Ленкоме» с налогами?

Все понимаю, не дурак. И все-таки: ноблес оближ, черт возьми! Что в вольном переводе означает: либо снимите крестик, либо наденьте трусы.

Подлость тоже может быть последовательной, и по мне – во имя чистоты жанра – в таком виде она даже полезнее для общества! По крайней мере, не остается места для недоразумений.

Лучше в компании с Розенбаумом, Юдашкиным и еще полусотней прикормленных дарований заткнуть нос, закрыть глаза, вступить в единороссы, расслабиться и лечь возле администрации Кремля в располагающих позах – чем писать письмо поддержки политическому заключенному, изо всех сил стараясь не обидеть тех, кто посадил его в клетку…

Ей же богу, публично заявленная готовность открыто отдаться Путину по безналу – честнее, чем попытка сесть на кремлевскую елку, сохранив имидж нерасцарапанным.

О природе стилистических различий
 

http://3.3.ej.ru/?a=note&id=1408
8 ИЮЛЯ 2005 г.
Виктор Шендерович написал текст «Тот самый Захаров». Юрий Богомолов изложил свои соображения по поводу этого текста и других текстов, посвященных полемике вокруг дела Ходорковского, в материале «Идет война. Информационная». Соображения эти показались В.Шендеровичу важными и достойными дальнейшей полемики.

коллаж
Уважаемый Юрий Александрович!

В своей статье Вы поведали о многочисленных расстройствах, которые причинило Вам «превысившее все пределы количество злобы, желчи, яда, подозрений и оскорблений», выплеснувшееся на головы давешних «подписантов».

Нас, доставивших Вам эти расстройства, довольно много, но, поскольку именно мой «сатирический выпад» против Марка Анатольевича Захарова Вас, как Вы выразились, «доконал», я чувствую именно себя обязанным как-то облегчить Ваше положение.

Если Вы готовы принять мою безвозмездную помощь – начнем.

Первое, что Вас расстроило, – презумпция виновности по отношению к тем, кто взял сторону власти. «Сразу было решено, – пишете Вы с ощутимым сарказмом, – что все они в той или иной степени шкурники, трусы, лизоблюды, ренегаты…»

За перечисление спасибо, оно очень кстати. Но вот насчет того, что это было решено нами «сразу» – пардон! Большую часть «подписантов» мы (как и Вы) наблюдали давно и имели время составить достаточное представление об этих персонажах, не так ли?

Случаи там, разумеется, собраны довольно разные. Есть чистые продукты советских времен, воспринимающие включение себя в такой список как доверие Родины; есть вполне честные люди – вроде замечательного кардиолога, не желающего, видимо, искушать судьбу дальнейшего финансирования своего института (и его можно понять: десятки людей каждый день нуждаются в операции)... Есть талантливые лукавцы: полагаю, Калягин взял в репертуар и сыграл «Смерть Тарелкина» – лучшую пьесу о российском судопроизводстве, – отмаливая и членство в «Единой России», и все свои будущие подписи под погаными письмами… Впрочем, эти «сложные» случаи – все-таки исключение. Чаще – все проще. Большинство «подписантов», увы, случаи именно из Вашего перечня. Я бы только добавил в список слово «амебы»… Согласились на этом – или будем дебатировать о приверженности нравственным ценностям балерины Волочковой?

Если согласились, едем дальше.

Дальше – расстройство номер два: обнаруженное Вами стилистическое сходство обрушившейся на «подписантов» либеральной журналистики с «советской практикой». С тонкой горечью подмечаете Вы общие черты в интонации нынешних либеральных публицистов и тех, кто в советские времена травил самих либералов. «Когда дурная стилистика роднит противоборствующие стороны, – пишете
Вы, – это дурной знак». И брезгливо поднявшись над схваткой, констатируете: все, мол, одним миром мазаны.

Не все и не одним, Юрий Александрович.

Стилистика – это не только порядок слов. Это – в первую очередь – обстоятельства их произнесения, контекст, так сказать.

Пасквиль в советской газете, заказанный из партийных верхов, выгонял человека из профессии, из страны, часто из жизни. Это был приговор, приводимый в исполнение журналистом. Такого рода статья была мерзостью изначально, вне зависимости от литературного качества.

Никто же из тех, кто критически высказался в адрес нынешних «подписантов», никакого задания на это не получал – каждый своими словами высказал свое личное мнение. Оно может не совпадать с Вашим – это на здоровье, но свои слова о «либеральных контрпропагандистах» можете забрать назад прямо сейчас.

Тексты писали журналисты. Большинство же тех, кого вы так горячо защищаете от сегодняшней либеральной иронии, – номенклатура, объекты федерального финансирования. Они, как сейчас говорится, по уши «в шоколаде» и, судя по манерам, пожизненно… Это – разновидность власти, люди, либо подпирающие ее с бочков, либо прямо власть представляющие: депутат Третьяк, депутат Розенбаум… И ни моя статья в интернете, ни реплики там же моих коллег – ничем не угрожают ни им самим, ни их профессиональной и общественной деятельности, не правда ли?

В отличие, допустим, – чего далеко ходить в советские времена? – в отличие от Ваших статей в «Известиях» времен разгона НТВ. Я ведь когда-то работал на телевидении, Юрий Александрович, и мои товарищи там работали, и неплохо работали, и не без Вашей помощи – перестали...

Вы по-прежнему не видите стилистической разницы между погромом и сатирой? Тогда я на всякий случай доформулирую: сатира – это когда атакуют наглого, погром – когда добивают беззащитного.

Теперь перейдем к моей личной вине перед Вами – так неудачно доконавшей Вас статье «Тот самый Захаров». О сути вопроса – чуть позже, сначала по мелочам (впрочем, совсем не мелким для меня). Вынужден констатировать, Юрий Александрович, что в благородном негодовании бросившись на защиту Захарова от меня, Вы позволили себе два откровенных передергивания.

Первое. Мою фразу «Как в «Ленкоме» с налогами?» вы назвали вопросом-намеком, объясняющим трусливость героя публикации. Как будто бы я этой репликой доносил на какие-то нелады в «ленкомовской» бухгалтерии! Между тем, из контекста совершенно ясно, что это – всего лишь описание технологии, с помощью которой в сегодняшней России можно сгноить любого человека и стереть в пыль любой бизнес.

Вы повернули острие шутки в грудь товарища, которого как бы от меня и защищаете. Я мог бы спросить «зачем?», если бы не знал ответа.

Второе передергивание: мою фразу «либо снимите крестик, либо наденьте трусы» Вы назвали советом-оскорблением. Между тем это, разумеется, не совет и не оскорбление; это – фигурально, это отсылает читателя к классическому анекдоту о необходимости внятного выбора. Национальность же, трусы и вероисповедание здесь ни при чем. Полагаю, что Вы прекрасно понимали это сами, Юрий Александрович. Но для стройности концепции Вам надо было представить меня распоясавшимся хамом, и Вы это сделали. Признаться, это новое для меня знание о Ваших литературных способностях.

Теперь по самой сути вопроса.

Вы вступаетесь за право людей ставить подписи под такого рода письмами – вступаетесь удивительным образом: «Об осужденном олигархе, – пишете Вы, – бытует именно такое мнение в народе, в обществе, в том числе и в элите. А где, кем и как оно сформулировано – вопрос в данном случае второй».

Ни-ни, Юрий Александрович! Это не второй, это самый что ни на есть первый вопрос. Потому что вышеупомянутым «мнением» со всех федеральных телемясокомбинатов фаршировали просторные головы наших сограждан два года напролет. Нафаршировав же, начали ссылаться на содержимое – что ж, мол, поделать, народное мнение!

Так вот, элита (если это у нас не синоним тусовки и федерального финансирования, а что-то другое) обязана противостоять этой мерзости; обязана оказываться в меньшинстве! Академик Лихачев был один, и Сахаров был один, но они понимали цену своего одиночного мнения.

«Если соль потеряет силу, что сделает ее соленой?» – сказано у Матфея.

«Если мой народ за Гамсахурдия, то я против моего народа», - сказал Мераб Мамардашвили. Он был – элита!

Эти люди редко побеждают, но они создают систему координат.
На них смотрят другие люди, от них отсчитывают себя.
Так возникает – общество.
Или не возникает – если соль теряет силу…

Шесть лет назад в России во власть привели за ручку тихого, мало кому известного номенклатурного человека. Для решения тогдашних номенклатурных задач из него требовалось за полгода сделать лидера нации. Но лидерами нации не становятся за полгода.

И тогда они позвали на помощь – элиту…

И люди с безусловными именами по первому зову побежали натирать собой новое начальство до полного блеска. Они подпитывали его своим шармом и интеллектом, клали на его типовое лицо отблеск своих прекрасных репутаций… Сопоставляли размеры кнута с размером пряника… Отрезали кусочки финансирования: кто поподлее – себе, кто почестнее – театру или институту… Вступали в партию… Ну, раз надо.

И укрепили (собою) новую систему координат.

Теперь мы дожили до политзаключенных, полуузбекского телевидения и полутуркменского парламента. До расстрела собственных детей гранатометами федерального спецназа. До безнадеги, за которую Россия уже вовсю платит и Бог знает сколько еще времени будет платить.

И молчаливая роль в этом элиты, по-прежнему стоящей в полупоклоне у царева плеча – велика и отвратительна.

Сегодня (хотя бы сегодня) еще можно попробовать распрямиться. И если ты Захаров, а не Волочкова – найти слова поадекватнее. О чем, собственно, я и писал в своей реплике.

Но вернемся к Вашей статье, Юрий Александрович.

Там напоследок Вы употребили довольно сильный ход, наложив в качестве кальки на мою реплику о Марке Захарове историю травли Анатолия Эфроса в Театре на Таганке. Я, конечно, злодей, но, увы, рисунок на кальке – не совпадает с основой…

«Бездомный» Эфрос был подло и расчетливо (тут Вы правы) поставлен в экзистенциальную ситуацию: он должен был войти незваным в чужой дом или остаться без дома вообще! У Эфроса речь шла не об имидже, а о жизни – в обоих случаях.

Почувствуйте разницу.

Марк Анатольевич Захаров тридцать с лишним лет успешно возглавляет свой замечательный театр. На экзистенциальном ветру не замечен. Обласкан и зрителем, и властью. Я его тоже люблю – за талант, интеллект и обаяние, за фильмы, на которых я рос, за годы, когда сверял по нему свои оценки и ощущения…

Именно поэтому с горечью написал именно о нем.

И нет никакой информационной войны, ерунду Вы говорите. Есть желание жить в нормальной системе координат и говорить на языке, где белое называют белым, а черное черным.