Глава 33. О «неизвестной» речи вождя немецкого народа
 

В течение столетий Россия жила за счёт именно германского ядра в её высших слоях населения. Теперь это ядро истреблено полностью и до конца. Место германцев заняли евреи. Но как русские не могут своими собственными силами скинуть ярмо евреев, так и одни евреи не в силах надолго держать в своём подчинении это громадное государство. Сами евреи отнюдь не являются элементом организации, а скорее ферментом дезорганизации. Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель. К этому созрели уже все предпосылки. Конец еврейского господства в России будет также концом России как государства. Судьба предназначила нам быть свидетелем такой катастрофы, которая лучше, чем что бы то ни было, подтвердит безусловно правильность нашей расовой теории. Наша задача, наша миссия должна заключаться, прежде всего, в том, чтобы убедить наш народ: наши будущие цели состоят не в повторении какого-либо эффективного похода Александра, а в том, чтобы открыть себе возможности прилежного труда на новых землях, которые завоюет нам немецкий меч» (С. 557). Без огромного сплошного «жизненного пространства», по понятиям Гитлера (и он был прав, если исходить из интересов немцев), германский народ не способен нормально развиваться, увеличить свою численность и выжить на планете в жестокой Борьбе за Существование, в борьбе со страшно многочисленной жёлтой расой и огромным мусульманским миром. И Гитлер считал своей великой исторической миссией дать германскому народу это необходимое ему огромное «жизненное пространство» на востоке. Для этого надо было после «завоевания Польши», не только «покончить с правительством жидов и коммунистов в России», но и ограничить Россию до размеров старой Московии и заселить немцами теперь уже бывшие западные и южные пространства России. Те из германофилов, которые отрицают существование таких планов у Гитлера, ничего не понимают в великих идеях Гитлера и принижают этого великого исторического деятеля Германии. Но на пути великого Гитлера находился великий Русский народ, хотя и подмятый жидами и коммунистами. Вторая Мировая война, и в частности война 1941 – 1945, которую большая часть русского народа считала и считает войной освободительной, имела очень сложный характер. Здесь нельзя впадать в крайности во избежание фальсификации».

Вот читатель и ознакомился с выступлением фюрера немецкого народа перед нападением на Советский Союз. Да, еще и с комментариями. Что же так усердно скрывали от советского человека сие выступление? Неужели, из-за «еврейско-большевистского правительства»? В других переводах, этот эпитет звучит еще жестче. А что? Может, в составе нашего правительства не было большевиков в 1941 году? Давайте, посмотрим. Молотов, Ворошилов, да и сам Сталин, все они из тех, самых, большевиков произошли. Что скрывать-то? Или что? Никто не знал, что Каганович, Мехлис, тот же Ванников и другие – евреи? Мне, думается, что причина в другом, и об этом в начале главы сказал Анатолий Глазунов. Скрывалась необходимая информация для понимания причин нападения Гитлера на СССР. И в этом – главная причина. Но нам хотелось бы, все же, быть поближе к нашей теме и, поэтому нас, в первую очередь, интересует точное время выступления Гитлера. А то получается, что и с выступлением Адольфа Гитлера, тоже происходит некоторая неувязка. Когда же он действительно выступил по радио? В примечании в п.1 говориться, что, 22 июня рано утром, якобы, с речью Гитлера выступил И.Геббельс? Но это, совсем, не так.

Слово начальнику штаба ОКВ Вильгельму Кейтелю. Место нахождения Гитлера, в тот момент – это исторический факт, который трудно скрыть, но нашим «историкам» и кому-то, из партийно-военного руководства, не очень хотелось привлекать к данному моменту ненужный, с их точки зрения, интерес.

«Еще до ночи с 21 на 22 июня 1941 года поезд фюрера с его самым близким окружением, включая Йодля, меня и наших адъютантов, прибыл на новую штаб-квартиру фюрера в лесной лагерь около Растенбурга (Восточная Пруссия – В.М.). Оперативный штаб министерства был размещен в очень большом лагере, в тридцати милях от нас, в то время как Геринг, главнокомандующий германскими ВВС, перевел свой штабной поезд в другой лагерь, находящийся в соседнем Иоганнсбургском лесу; в результате чего все верховные главнокомандующие могли в любой момент пообщаться или в течение часа ( а возможно, и намного быстрее при помощи своих легких самолетов «шторх») собраться по приказу фюрера».

О переводном характере с английского, данных мемуаров, говорит такой факт. Расстояние приведено в милях, что присуще, именно Англии и, ряду англоязычных стран. В Германии, да, и в нашей стране, использовалась и используется поныне, метрическая система мер – километр (км).

Как видите, Гитлер, ну, никак не мог выступить по радио в Берлине 22 июня, по столь уважительной причине, как убытие в свою Ставку в Восточной Пруссии. Почему и предложил зачитать текст Геббельсу. Но, и это не все. Геббельс зачитал не саму речь Гитлера, а, своего рода, комментарии к ней. А кто же тогда зачитал речь Гитлера? Как кто? – сам Гитлер! Не мог же он, как и Сталин в речи от 3 июля, доверить свое обращение к нации зачитывать другому лицу? А то, получилась бы форменная глупость! Речь, подготовленная главой государства (или для главы государства) зачитывается только им самим. Также и Сталин, как глава государства, лично обратился к советскому народу со своей речью и тоже по поводу войны.

Это ведь не просто информационное сообщение, о чем либо. Данное выступление – это обращение руководителя государства к своей нации, к гражданам своей страны, накануне важного исторического события, начала войны, в котором озвучиваются поставленные перед народом задачи. Правда, каждый лидер государства ставил конкретно свои цели, резко отличающиеся друг от друга. Ну, на то, она и война.

Геббельс был министром пропаганды и не мог подменять собой главу правительства, то есть, главу государства. Таким образом, следует, что Гитлер, лично зачитал свое Обращение к немецкому народу!


Да, но когда же это произошло, если 22 июня он был в Растенбурге в Восточной Пруссии? Ведь, выше только что прочитали: Гитлер, вместе с военным руководством, прибыл в свою Ставку Верховного командования. Когда же он выступил? Он выступил в субботу 21 июня 1941 года! Но ведь его речь – это же, призыв к войне с Советским Союзом! А если зачитал по радио, то его услышали во всем мире и тогда, о какой внезапности нападения можно вести речь? – разве не такой вопрос, вправе задаст читатель автору? Все это необычно читать нам, бывшим советским, а ныне российским гражданам. Как я уже говорил, на Западе многое знают больше нашего. Но, данная информация с большим трудом доходит до нас. Главное, это конечно препоны со стороны власти, но и трудности, с иностранным языком. К большому сожалению, немногие читатели смогут прочитать, даже в Интернете, документы на немецком и английском языках.

Но, вернемся к данной речи. А как же вся та внезапность, «о которой все время твердили большевики» из Политбюро? Позвольте, задать вопрос читателю. А кто, собственно говоря, твердил о внезапном нападении? Неужели Сталин, где обмолвился? Ни разу в своей речи от 3 июля, а это первое его выступление перед страной после начала войны, он нигде не произнес, что, дескать, Германия «внезапно напала» на нас. Сомневающиеся, могут внимательно перечитать выступление Сталина от 3 июля.

Он произнес: «вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину». Учитель Мельников, из кинофильма «Доживем до понедельника», так пояснял своим ученикам данное слово: « Вероломная (речь на уроке истории в школе шла о политике царя. – В.М,), то есть ломающая веру, предательская…».

Снова отрывок из речи Сталина: «Фашистская Германия неожиданно и вероломно нарушила пакт о ненападении, заключенный в 1939 году…». Как видите, и в данном случае слова «неожиданно» и снова «вероломно», относятся к нарушению пакта, но отнюдь, не к самому факту нападения. Выходит, что Сталин и не знал, что Германия напала на нас «неожиданно»? Разумеется. Ведь, по «мысли» щебечущих поклонников псевдодемократии, он же на даче «скрылся от страха» и «впал в прострацию». Хотелось бы пояснить этим непонятливым, но ретивым поклонникам современной истории, что, во-первых, должно как минимум состояться это самое «внезапное нападение», а уж, после него, – «драп» на дачу с последующей «прострацией». И никак, не наоборот. Но вот незадача. Как видите, выясняется, что никакого внезапного нападения просто напросто не было, если Гитлер произнес свою речь за сутки до нападения.

Кстати, Сталин сразу «раскусил», цели и задачи, которые обозначил в своей речи «свободунесущий» фюрер:

«Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идет, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том – быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу».

Значит, Сталин знал, что Гитлер напал не внезапно? Разумеется, знал, потому что, уж ему-то, Молотов, должен же был, показать эту самую ноту, в соответствии с которой, Германия разрывала с нашей страной дипломатические отношения? Кроме того, Молотов же уверял нас, что Сталин помогал ему редактировать речь, значит, это было до 22 июня.

Помните, что Молотов говорил в своем выступлении по радио? Вот его слова: «По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что…

Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта».

Но нам, теперь известно, что Гитлер выступал 21-го июня. Следовательно, речь Молотова готовилась в субботу, если написано, что «сегодняшняя декларация». Это лишний раз подчеркивает, что Германская нота была вручена субботним утром, если Молотов ссылается на выступление Гитлера по радио. Есть же, у нас специальные люди, в обязанность которых входила прослушка вражеских голосов. Тут же доложили правительству о намерении Германской стороны. Кроме того, речь Гитлера была растиражирована по всему миру. Уж один-то экземпляр должны были подготовить и положить на стол наркома иностранных дел.

Молотов сразу к Сталину на дачу. «Так, мол, и так, товарищ Сталин! Немцы разорвали соглашение! Готовятся на нас напасть! Что делать?»

Подготовили текст выступления по радио и оставили, как я говорил пропуски, которые следует заполнить в случае прямого нападения. Ведь, немцы же не сказали, конкретно, когда это произойдет? Потом поехать на радио и озвучить текст на всю страну. Всё.

А как же так получается, что Гитлер открыто, объявил о начале войны, фактически за сутки, предупредив противную сторону? И как же наше правительство, все это проглотило? Почему оно бездействовало? Вот это и есть загадка, ответ на которую, как и саму загадку, хрущевцы, спрятали от народа. Точно также непонятно поведение Сталина и место его пребывания? Тогда, получается, что надо ставить вопрос уже не только о том, где был Сталин 22 июня, но где же, он был 21 числа, то есть, в субботу? Понятно, что на своей даче, но почему?

Более того, проследите за последовательностью процесса, которое провернула немецкая дипломатия. Гитлеру, прежде чем объявить на весь мир о начале войны с Советским Союзом, надо было, чтобы посол Шуленбург, своевременно вручил ноту о разрыве дипломатических отношений. Затем, пресс-конференция в Берлине перед представителями дипломатических посольств и журналистов крупнейших издательств с участием советского посла в Берлине Деканозова, которому вручат соответствующий документ (Об этом будет сказано чуть ниже). Иначе, с чего бы Гитлер, начал вещать на весь мир о войне с Советским Союзом? Теперь Германия перед всем миром предстает в обличии невинной овечки, проблеявшей, что она заранее предупредила противника о начале военных действий. Какой же она в таком случае агрессор?

Да и в Советском Союзе схема действия немецкой дипломатии, до крайности, проста. В Германское посольство в Москве, посылается срочная телеграмма с уведомлением. О ней мы уже вели речь, ранее, и даже обратили внимание, на тот «удивительный» факт, что наши деятели от истории, скрыли время приема этой телеграммы. Посол Шуленбург в соответствии с телеграммой и распорядком рабочего дня, в 9.30 утра 21-го июня, вручил текст этой ноты Молотову. Это было необходимо успеть сделать до обеда, так как в полдень 21-го июня Гитлер намечал выступление по радио после всех дипломатических процедур и пресс-конференции. После своего выступления, Гитлер со штабом выехал в Растенбург в Восточную Пруссию, откуда и планировал руководить своими командующими трех основных армейских групп: «Север», «Центр» и «Юг». После начала военных действий против нашей страны, утром 22 июня по радио, уже выступал Геббельс со своей речью, о которой можно сказать следующее. Это, как я говорил выше, своего рода комментарии к предыдущему выступлению Гитлера со свойственным Геббельсу пропагандистским налетом.

Давайте ознакомимся еще вот с каким документом.

«Распоряжение Главнокомандующего сухопутными войсками о назначении срока нападения на Советский Союз.


Главное командование 10 июня 1941 года

сухопутных войск

На основе предложения, представленного главным командованием сухопутных войск, верховное главнокомандование вооруженных сил назначило для готовности к военным действиям следующие сроки:

Днем «Д» операции «Барбаросса» … считать 22 июня.
В случае переноса этого срока соответствующее решение будет принято не позднее 18 июня. Данные о направлении главного удара будут в этом случае по-прежнему оставаться в тайне.
В 13.00 21 июня в войска будет передан один из двух следующих сигналов:

а) Сигнал «Дортмунд». Он означает, что наступление, как и запланировано, начнется 22 июня и что можно приступать к открытому выполнению приказов.

б) Сигнал «Альтона». Он означает, что наступление переносится на другой срок; но в этом случае уже придется пойти на полное раскрытие целей сосредоточения немецких войск, так как последние будут уже находиться в полной боевой готовности.

4. 22 июня, 3 часа 30 минут; начало наступления сухопутных войск и перелет авиации через границу. Если метеорологические условия задержат вылет авиации, то сухопутные войска начнут наступление самостоятельно.

По поручению: Гальдер

По пункту № 1. Опять «выдрали, что-то важное заменив, как всегда, многоточием.

Пункт № 2. Насчет 18 июня сильно сомневаюсь, так как «наши» историки могли исказить эту дату. Думаю, что следует читать «не позднее 20 июня». Это связано с «ликвидацией» Сталина.

Пункт № 3. Если ликвидация состоится, то в 12.00 с речью выступает Гитлер, а после этого в 13.00 передается сигнал «Дортмунд». Сам же Гитлер выезжает в Ставку в Восточной Пруссии. Если ликвидацию Сталина не удастся осуществить в намеченные сроки, то последует другой сигнал «Альтона». Конечно, нападать с субботы на воскресение удобно, но перенос срока еще на неделю затруднит маскировку самого нападения, так как огромные массы войск, конечно же, трудно скрыть от противника, что и беспокоит немецкое командование.

Конечно же, речь Гитлера, это обработка общественного мнения. Руководству рейха, безусловно, было бы желательно, начать все это значительно раньше, но обстоятельства мешали.

Хочу предложить читателю еще один документ, вышедший из недр ОКВ, даже, чуть раньше предыдущего.

Предложения штаба ОКВ по пропагандистской подготовке нападения на Советский Союз

Отдел обороны страны 8 мая 1941 года

(приводится в сокращении)

Начало подготовки:

… Для России наш удар должен оказаться внезапным. В то же время придется отложить идеологическую подготовку немецких солдат и немецкого народа, хотя она сама по себе была бы желательна. Но если русские до начала военных действий сами пойдут на провокацию, то это будет означать, что наступил момент открыть как идеологическую кампанию по подготовке к войне нашего народа, наших немецких солдат, так и действия по разложению русского народа. Правда, и в этот момент наши намерения еще должны оставаться в тайне. Должно сохраняться впечатление, будто главной задачей на летний период остается операция по вторжению на острова, а меры против Востока носят лишь оборонительный характер и их объем зависит только от русских угроз и военных приготовлений.

Подготовка немецкого солдата:

Следует считать достаточным краткое ориентирование солдата относительно его новых задач. Ориентирование должно осуществляться за короткий срок до дня «Д» операции «Барбаросса». Инструктаж офицерского состава могут провести командиры частей и соединений приблизительно за восемь дней до дня «Д», а с рядовым составом проделают необходимую работу командиры рот (батарей) в самые последние дни перед началом военных действий. Инструктаж будет проводиться в духе ранее представленного предложения управления пропаганды вооруженных сил…

Подготовка зарубежного общественного мнения:

Если начинать идеологическую обработку зарубежных стран и оккупированных областей, а также действия по разложению русского народа (например, подпольными радиостанциями, листовками и т.п.) до наступления дня «Д» операции «Барбаросса», то это преждевременно раскроет наши намерения. Копирование ранее использовавшихся методов пропаганды лишит операцию фактора внезапности. Зато было бы целесообразно до последнего дня усиливать пропаганду против Англии.

Объявить о наших действительных планах немецкому народу и зарубежным странам можно будет только в день «Д», без всякой предварительной подготовки».

По пункту № 1. Конечно, и по этому документу прошлась «советская» цензура. Видимо, заранее подготавливали материал для Резуна-Суворова. Неужели, немцы такие тупые создания, что противоречат сами себе или не понимают существа дела?

Из дневника Ф.Гальдера (если читатель, еще не забыл этот документ).

« 22.5.1941 г. …Майор Вестерберг (из отдела аэрофоторазведки штаба военно-воздушных сил) докладывает о результатах аэрофотосъемки эскадрильей Ровеля русских пограничных районов. Имеются точные данные о том, что вдоль границы ведутся обширные работы по строительству укреплений (особенно противотанковых рвов). На подготовку сплошного оборонительного рубежа указывает также укладка кабеля. Аэрофотосъемка подтверждает наше мнение, что русские полны решимости удерживать свои границы…».

Пусть читателя не смущает дата 22 мая. Ведение оборонительных работ на границе нашей стороной, осуществлялось задолго до 8 мая, которое отражено в предложениях штаба ОКВ. Вопрос вот в чем? Кто же готовит оборонительные сооружения, мы или немцы? Если мы, якобы, собираемся провоцировать немцев, то получается, что мы, вроде бы, и хотим напасть на Германию? Зачем же тогда роем противотанковые рвы? Создать себе трудности при атакующем положении, а потом их стойко преодолевать? В чисто русском стиле, так что ли?

С другой стороны: за кого немцы принимают нас? За полных идиотов?

Кто же должен поверить в то, что для нападения на Англию, немецкие войска спрятались в «засаду» у границ Советского Союза? Если только руководитель Советского государства товарищ Сталин, у которого «крыша поехала», – с подачи «дорогого Никиты Сергеевича», да, тех историков, которые истово верят в данную глупость?

По теме, пункт № 2. Разъяснение солдату в нескольких словах цель войны против СССР необходимо осуществить «до дня «Д» операции «Барбаросса». Что и было сделано.

Пункт № 3. Предельно откровенно, особенно в отношении нас. Эту методику «разложение русского народа», в виде эстафеты, Запад взял после речи Черчилля в Фултоне и продолжил ее вплоть до уничтожения СССР. Теперь на очереди Россия. Что с нами будет дальше?

Возвращаемся к рассмотрению событий 21 июня 1941 года. На наш «огонек», набрел У.Черчилль со своей речью. Мы о ней тоже упоминали ранее и я, даже заострил вопрос, отчего это он свою речь, с субботы перенес на воскресный вечер? Помните? Как только Гитлер на весь мир объявил о начале войны с Советским Союзом, то это сообщение, разумеется, сразу довели до Черчилля. Сначала он хотел сразу дать свою оценку выступлению Гитлеру, но затем, подумав, стал ждать, как будут события развиваться дальше. Вопрос стоял: «управились» со Сталиным, в смысле ликвидации, или нет? Черчилль, разумеется, всё о планах Гитлеровского руководства узнал из допросов Гесса. Не просто же так он к ним «прилетел»? В нашем случае, события в Англии, вроде бы, развивались так: посол Криппс, якобы бы, проявил «осведомленность». Сразу, как пишет посол Майский, тот позвонил ему и напросился на встречу. У наших мемуаристов, всегда, валят на покойников. Когда Майский писал свои воспоминания, Стеффорд Криппс уже лежал в земле сырой. А с того света не возразят и не опровергнут. Думается, Иван Михайлович «темнит», по поводу сведений от Криппса. Как я уже отмечал ранее, он сам узнал из сообщений английского радио о том, что Гитлер готовит нападение на нашу страну. А вспомните, черноморских моряков из Севастополя, которые перехватили сообщение «из-за бугра» по радио о начале войны и передали в штаб ВМФ Рогову. Разумеется, Германское радио раструбило на весь мир о своем предстоящем нападении на Советский Союз. К тому же все мировые информационные службы продублировали выступление немецкого вождя. Ясное дело, что телеграмма посла Майского не была открытием для нашего наркомата, сами, небось, владели ситуацией, но, тем не менее, Иван Михайлович все же, обеспокоился случившимся. Он отбивает эту самую «срочную телеграмму о нападении» и шлет ее в свой наркомат. То-то, ее «не смогли найти в архивах», наши «историки» в дипломатических мундирах.

Кроме того, в речи Гитлера не было сказано о точной дате нападения. Поэтому Иван Михайлович Майский и терзался сомнениями, что нападение произойдет завтра или послезавтра? А Криппс подсказал ему, что, дескать, Гитлер любит нападать с субботы на воскресение, поэтому, если нападения не будет в ближайшее воскресение, то оно, возможно, произойдет через неделю, 29 июня. Вот и все недомолвки в «Воспоминаниях советского дипломата».

Думаете, Сталин не проявил интерес к Ивану Михайловичу Майскому? В 1943 году (раньше было не до него), его отозвали на Родину, но дневник, который он вел по дипломатической службе, не поплыл на корабле, вместе с бывшим хозяином, а был отправлен самолетом. Это не тот дневник, в широком понимании этого слова. Это специальный дневник посла, куда заносятся все его действия. Это очень, не побоюсь этого слова, очень ценный документ. Как видите, в Кремле посчитали, что самолетом доставить безопаснее, чем на корабле морем. Кроме, того мы не знаем обстоятельств такого вынужденного размежевания дневника и его владельца. Я уже говорил, что Майского после войны, в самом начале 50-х, «за хобот» притянут на Лубянку. Хотя и не по Гессу, а по другой, не менее интересной теме, но, тем не менее, «английским шпионом» назовут. И совершенно напрасно, между прочим, с чем, категорически не согласится Лаврентий Павлович, выпустив на свободу незадачливого дипломата.

Этот момент и обыграет Хрущев, использовав рассказ Берии о Майском, в своих мемуарах. Он заменит в эпизоде с арестом Мерецкова, причину по которой тот будет находиться на Лубянке. Историю с Майским Никита Сергеевич припишет Мерецкову. Не будет же Хрущев приводить настоящую причину ареста своего подельника. Именно, Майскому вменял в вину, как «английскому шпиону», министр госбезопасности Игнатьев. Именно, с Майским (настоящая фамилия которого – Лиховецкий) и возник вопрос о крови, так как он был арестован по сфабрикованному делу о Кремлевских врачах, где подоплекой стоял еврейский вопрос. В дальнейшем, мы вкратце, столкнемся с этим делом.

Лаврентий Павлович Берия, арестовав Игнатьева, тут же выпустил из тюрьмы ни в чем не повинного Ивана Михайловича. Ведь его засадили в тюрьму совсем за другие дела, никоим образом не связанные с врачами.

Вот такая история с продолжением по Мерецкову. Хрущев знал, что ставилось в вину Кириллу Афанасьевичу, поэтому приложил все усилия, чтобы вытянуть того с Лубянки. Длинные руки были у Никиты Сергеевича.

Вернемся к «нашим баранам». Можно ли ознакомиться с речью У.Черчилля. Разумеется, да. Но для русского читателя, данное выступление приведено в сокращенном варианте.

«За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем. Но всё бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем…

Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома…

Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на всё это надвигается гнусная нацистская военная машина с её щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами, с её искусными агентами, только что усмирившими и связавшими по рукам и ногам десяток стран. Я вижу также серую вымуштрованную послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся подобно тучам ползущей саранчи. Я вижу в небе германские бомбардировщики и истребители с ещё не зажившими рубцами от ран, нанесенных им англичанами, радующиеся тому, что они нашли, как им кажется, более легкую и верную добычу. За всем этим шумом и громом я вижу кучку злодеев, которые планируют, организуют и навлекают на человечество эту лавину бедствий…

Я должен заявить о решении правительства Его Величества, и я уверен, что с этим решением согласятся в свое время великие доминионы, ибо мы должны высказаться сразу же, без единого дня задержки. Я должен сделать заявление, но можете ли вы сомневаться в том, какова будет наша политика? У нас лишь одна-единственная неизменная цель. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не сможет отвратить нас от этого, ничто. Мы никогда не станем договариваться, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем сражаться с ним на суше, мы будем сражаться с ним на море, мы будем сражаться с ним в воздухе, пока с божьей помощью не избавим землю от самой тени его и не освободим народы от его ига. Любой человек или государство, которые борются против нацизма, получат нашу помощь. Любой человек или государство, которые идут с Гитлером — наши враги…

Такова наша политика, таково наше заявление. Отсюда следует, что мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем. Мы обратимся ко всем нашим друзьям и союзникам во всех частях света с призывом придерживаться такого же курса и проводить его так же стойко и неуклонно до конца, как это будем делать мы…

Это не классовая война, а война, в которую втянуты вся Британская империя и Содружество наций, без различия расы, вероисповедания или партии. Не мне говорить о действиях Соединенных Штатов, но я скажу, что если Гитлер воображает, будто его нападение на Советскую Россию вызовет малейшее расхождение в целях или ослабление усилий великих демократий, которые решили уничтожить его, то он глубоко заблуждается. Напротив, это еще больше укрепит и поощрит наши усилия спасти человечество от тирании. Это укрепит, а не ослабит нашу решимость и наши возможности. Поэтому опасность, угрожающая России, — это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара.

(Churchill W. The Second World War. Vol. 3 L., 1951. Р. 331—333).

Что уж такого секретного мог произнести Черчилль, узнать которое, было не дано советскому человеку? По всей видимости, Черчилль обмолвился о речи Гитлера от 21 июня, что и побудило его, как он пишет в мемуарах, взяться за перо, при подготовке к выступлению по английскому радио. Это можно понять даже из его «обрубленных» мемуаров на русском языке, отрывок из которых был приведен ранее. Советскому читателю знать это, в полном объеме, было не положено. А признак многоточий в таком важном для понимания истории документе, как мемуары или приведенная выше речь, такой знаковой фигуры в мировой политике, как Черчилль, не более того, как попытка скрыть от читателя, весьма неудобные для власти предателей, – факты. Вот назвал Хрущева и его со товарищей – предателями, а не перегнул ли палку? А кто же они, – в действительности? Совершить страшную катастрофу 1941 года, положив под немецкие танки, почти разоруженную Красную Армию. Как тогда они называются, если не предателями? Сделать два переворота, второй – в 1953 году, удачный: это что не предательство? Ведь, дорвавшись до власти в 1953 году, они учинили погром и в архивах нашей страны. Сколько уничтожено документов, которые уличили бы их в свершении преступления во время Великой Отечественной войны? Тысячи! Более того, они подменили фальшивками настоящие документы и исказили нашу историю войны до неузнаваемости.

Главное, сколько честных людей уничтожили, которые верой и правдой служили своему Отечеству.

Подвести итог событиям 21 и 22 июня 1941 года, которые произошли в Германии, хотелось бы воспоминаниями Валентина Михайловича Бережкова, бывшего в ту пору первым секретарем нашего посольства в Берлине. Мы с ним уже встречались по данной теме. Разумеется, данные мемуары «препарированы» советской цензурой и наиболее значимые места искажены или удалены, но в свете того, что нам уже известно многое, этот текст, все равно, хорошо дополнит все то, о чем мы говорили выше. Если чего Валентин Михайлович и упустил, мы его вовремя подправим. Тем более что у него есть еще и «демократический» вариант издания.

« В субботу 21 июня из Москвы пришла срочная телеграмма. Посольство должно было немедленно передать германскому правительству упомянутое выше важное заявление».

Уже говорилось о том, что при получении Молотовым германской ноты, мы должны были послать запрос в свое посольство в Берлине, которое должно было подтвердить правомочность подобного заявления. А вдруг, Шуленбург провокатор, – который хочет поссорить народы Германии и СССР? В данном случае, речь, как бы идет о другом, и в посольстве, явно «не понимают» происходящего.

Глава 33. О «неизвестной» речи вождя немецкого народа
 

«Мне поручили связаться с Вильгельмштрассе и условиться о встрече представителей посольства с Риббентропом. Дежурный по секретариату министра ответил, что Риббентропа нет в городе. Звонок к первому заместителю министра, статс-секретарю Вейцзеккеру также не дал результатов. Проходил час за часом, а никого из ответственных лиц найти не удавалось. Лишь к полудню объявился директор политического отдела министерства Верман. Но он только подтвердил, что ни Риббентропа, ни Вейцзеккера в министерстве нет.

— Кажется, в Ставке фюрера происходит какое-то важное совещание. По-видимому, все сейчас там, — пояснил Верман. — Если у вас дело срочное, передайте мне, а я постараюсь связаться с руководством...

Я ответил, что это невозможно, так как послу поручено передать заявление лично министру, и попросил Вермана дать знать об этом Риббентропу…»

Это очень сложный момент в понимании происходящего. Если бы наши историки и дипломаты не врали, относительно происходящего момента, тогда можно было бы предположить, что германская сторона решила схитрить. Посол Шуленбург, ноту о разрыве дипломатических отношений, Молотову вручил, а, аналогичное уведомление, уже нашему послу в Берлине Деканозову, вручено не было. Молотову, в тот момент, действительно, не позавидуешь: полная сумятица в голове. Как понять, насколько правомочным было вручение ноты Шуленбургом? Наркомовцы пытаются связаться с Берлином, а связи нет. Могло же так быть? Сейчас тяжело это проверить (но, при желании, можно). События специально запутаны, чтобы трудно было понять, в какой день это происходит: 21-го или 22-го июня? Поэтому Бережков бодро и пишет, что

«из Москвы в этот день несколько раз звонили по телефону. Нас торопили с выполнением поручения. Но сколько мы ни обращались в министерство иностранных дел, ответ был все тот же: Риббентропа нет, и когда он будет, неизвестно. Часам к семи вечера все разошлись по домам. Мне же пришлось остаться в посольстве и добиваться встречи с Риббентропом. Поставив перед собой настольные часы, я решил педантично, каждые 30 минут, звонить на Вильгельмштрассе».

Хочется верить написанному, но гложет сомнение. На протяжении всего рассказа о пребывании в Германии Бережков ни разу не назвал фамилии нашего посла. Почему? Столько привел описаний разных лиц, а своего непосредственного начальника Деканозова Владимира Георгиевича не упомянул ни разу, отделавшись лишь нейтральным словом «посол». Может это связано с тем, что когда Хрущев совершил переворот, то в числе первых, кто попал под пули заговорщиков, был именно, бывший посол СССР в Германии В.Г.Деканозов. Ему ли не знать, что было на самом деле 21 июня? А курировавший легально разведывательную сеть в Германии и находящийся при посольстве Александр Михайлович Коротков, тоже многое мог бы порассказать, но, как пишет Бережков, «в конце 50-х годов скоропостижно скончался на теннисном корте в Москве». Наверное, теннисный мяч попал в Александра Михайловича и «повредил жизненно-важные органы» нашего замечательного разведчика?

Так вот, в тот описываемый момент, секретарь Бережков названивает в министерство иностранных дел Германии на протяжении, как пишет, всего дня, а о действиях нашего посла – ни слова.

«Трудно было отделаться от мысли, что ходивший по Берлину слух, в котором фигурировала последняя дата нападения Гитлера на Советский Союз — 22 июня, на этот раз, возможно, окажется правильным. Казалось странным и то, что мы в течение целого дня не могли связаться ни с Риббентропом, ни с его первым заместителем, хотя обычно, когда министра не было в городе, Вейцзеккер всегда был готов принять представителя посольства. И что это за важное совещание в ставке Гитлера, на котором, по словам Вермана, находятся все нацистские главари?..»

Иной раз напишут такое, наши доктора исторических наук, что с трудом поддается осмыслению. (Кстати, Валентин Михайлович имел, именно, эту ученую степень). Я, имею в виду, те, слухи, которые распространялись по Берлину, относительно даты нападения на нашу страну.

Не в том месте находился Р.Зорге, а то бы прислал в радиограмме более точную дату нападения. А, может наша разведка (тот же Коротков, например?) эти слухи «распространяла»? Знала же, что в Москве к их сообщениям «Сталин относится скептически» и подумала, что может Бережков, как-то поможет, передаст? Может, «за слухи», Короткову и «залепили» теннисным мячом на корте насмерть? В отношении странностей, я уже сказал выше. Кроме телефона в посольстве был и автотранспорт, так что можно было и колеса размять, скатав для приличия в министерство иностранных дел Германии, чтобы, лично убедиться, в чем там дело? Да, к тому же, и бумагу соответствующую передать секретарю, своему же собрату по дипломатической работе или еще, что-нибудь сделать, что положено в таких случаях. А насчет Ставки Гитлера, – сплошное убожество. Ему ли, Бережкову, не знать обстоятельства этого дела. Сам рассказывал о наших разведчиках в Германии, в одной из глав своих воспоминаний. А здесь, прикидывается первоклассником на уроке в школе. Что, уж и Кейтеля не читал в оригинале, что ли? – когда готовил мемуары, или, при защите докторской диссертации пошел на поводу у оппонентов?

Правда, в более поздних изданиях своих воспоминаний, ему дали возможность «вспомнить» о Деканозове, более подробно. Вот как это выглядит в современном виде, изданном в девяностые годы.

«Начальник имперской канцелярии Отто Мейснер сразу же после прибытия в Берлин в декабре 1940 года нового советского посла Владимира Георгиевича Деканозова завел с ним дружбу. Ясно, что она была санкционирована самим Гитлером, который познакомился с посланцем Сталина, когда тот сопровождал Молотова в его поездке в столицу рейха и присутствовал при переговорах в кабинете фюрера. Деканозов — маленького роста, но плотного телосложения, с бочкообразной грудной клеткой, лысеющей головой и густыми рыжими бровями — при новом назначении сохранил свой пост заместителя наркома, что подчеркивало особое доверие, которым он пользовался у «вождя народов».

Когда меня в конце декабря назначили первым секретарем посольства СССР в Германии и я приступил к своим обязанностям, Владимир Георгиевич встретил меня очень любезно. Часто приглашал на ужин, брал с собой на все важные переговоры, хотя в посольстве имелся специальный переводчик. Деканозов знакомил меня не только со всеми телеграммами, касавшимися отношений с Германией, но и с документами, которые ему присылали из Москвы как члену Центрального Комитета партии. За бутылкой грузинского вина он любил поговорить о том, что они со Сталиным земляки, ибо оба карталинцы (одна из кавказских народностей). Но прежде всего он был человеком Берии, да и перешел в Наркоминдел из органов безопасности. Видимо, все это учитывали в рейхсканцелярии, благословляя особые отношения между Деканозовым и Отто Мейснером».

Ведь, можно же, при желании, поведать читателю настоящую правду о нашем после в Германии? И не только о нем. Давайте ознакомимся с отрывком из последней книги В.Бережкова с несколько шокирующим названием: «Я мог убить Сталина». Это, видимо, надо понимать как воспоминания о не сбывшейся мечте, так что ли?

«21 июня 1941 года получили телеграмму от Сталина. Он опять предлагает встречу с Гитлером. Он понимает: война принесет несчастье двум народам, и, чтобы избежать этого, нужно немедленно начать переговоры, выслушать германские претензии. Он был готов на большие уступки: транзит немецких войск через нашу территорию в Афганистан, Иран, передача части земель бывшей Польши. Посол поручил мне дозвониться до Ставки Гитлера и передать все это. Но меня опередил телефонный звонок: нашего посла просили прибыть в резиденцию Риббентропа. Едем, настроение тревожное».

Разумеется, после получения ноты в Москве от Шуленбурга, Кремль обязан был отреагировать. Предполагалось выяснить через посла Деканозова, так ли всё на самом деле? Тут пристально всматриваясь, не можем разглядеть Сталина, а Бережков от него 21 июня депеши получает. Уже и Молотова оттерли, получается, от поста наркома иностранных дел? Кроме того, ясно же читается, что Бережкову предлагалось звонить в «Ставку Гитлера», то есть, в Растенбург. Или есть сомнения, что Берлинская имперская канцелярия, могла носить такое название? Но, смотрите, министр иностранных дел Германии Риббентроп вызывает нашего посла Деканозова. Разумеется, чтобы вручить ему соответствующую официальную бумагу. Дату вручения Бережков указал, как 21 июня 1941 года.

Но в первоначальном варианте советского издания, разумеется, даже это событие излагалось по-иному.

«Внезапно в 3 часа ночи, или в 5 часов утра по московскому времени (это было уже воскресенье 22 июня), раздался телефонный звонок. Какой-то незнакомый голос сообщил, что рейхс-министр Иоахим фон Риббентроп ждет советских представителей в своем кабинете в министерстве иностранных дел на Вильгельмштрассе. Уже от этого лающего незнакомого голоса, от чрезвычайно официальной фразеологии повеяло чем-то зловещим».

Полгода проработал в посольстве и вдруг, услышал незнакомый голос? Наверное, приняли «новенького» в министерство, чтобы напугал по телефону Бережкова. Еще момент. Риббентроп ожидает их в своем кабинете.

«Выехав на Вильгельмштрассе, мы издали увидели толпу у здания министерства иностранных дел. Хотя уже рассвело, подъезд с чугунным навесом был ярко освещен прожекторами. Вокруг суетились фоторепортеры, кинооператоры, журналисты. Чиновник выскочил из машины первым и широко распахнул дверцу. Мы вышли, ослепленные светом юпитеров и вспышками магниевых ламп. В голове мелькнула тревожная мысль — неужели это война? Иначе нельзя было объяснить такое столпотворение на Вильгельмштрассе, да еще в ночное время. Фоторепортеры и кинооператоры неотступно сопровождали нас. Они то и дело забегали вперед, щелкали затворами».

Уважаемый читатель. Мы с вами при исследовании, уже встречались со многими воспоминаниями. Как правило, у наших мемуаристов, всегда встречается расхожая фраза: «в голове мелькнула мысль – неужели война?» Не избежали подобной участи и мемуары Бережкова. У наших «героев» подобная мысль ни разу не мелькала в их головах, хотя бы за неделю, в крайнем случае, хотя бы за сутки до начала войны? Нет, тютелька в тютельку, в половине четвертого утра или, как у Бережкова, чуть-чуть попозже. Еще интересный момент: «Чиновник выскочил из машины первым и широко распахнул дверцу». Это чей же чиновник выскочил из нашей машины? Судя по всему, немецкий. Не стал бы, так называть Бережков, своего товарища по посольству. Тогда, как это понимать? А понимать это надо так, что посол Деканозов и сопровождающие его лица, скорее всего, были доставлены на пресс-конференцию, где официально было объявлено о начале войны Германии и СССР. Отсюда и появление в машине представителя немецкой службы безопасности. Машина была уже не наша, посольская, а представительская – министерства иностранных дел Германии. Наше посольство уже заблокировали, к этому времени, и выезд наших машин был запрещен. Факт вручения ноты о разрыве дипломатических отношений всегда знаменует собой, начало момента особых отношений. Думается, в данных мемуарах, время действия, как всегда «передернули».

А как изложены данные события в современном издании девяностых годов?

«У подъезда резиденции Риббентропа в роковое утро 22 июня 1941 г. нас — Деканозова и меня — ожидал «мерседес» рейхсминистра, чтобы доставить обратно в посольство. Повернув с Вильгельмштрассе на Унтер-ден-Линден, мы увидели вдоль фасада посольского здания цепочку эсэсовцев. Фактически мы были отрезаны от внешнего мира. Телефоны бездействовали. Выходить в город запрещено. Ничего не оставалось, как ждать дальнейшего развития событий. Около двух часов дня в канцелярии зазвонил телефон. Работник протокольного отдела германского МИД Эрих Зоммер сообщил, что впредь до выяснения вопроса о том, какая страна возьмет на себя защиту интересов Советского Союза, посольству предлагается назначить дипломата для связи с Вильгельмштрассе. Посол Деканозов поручил эту функцию мне, о чем я и проинформировал протокольный отдел, когда мне вновь позвонили. — Должен вас предупредить, — разъяснили мне, — что представителя посольства при поездках в министерство иностранных дел будет сопровождать начальник охраны, установленной вокруг посольства, хауптштурмфюрер СС Хейнеман. Через него вы можете связаться, если понадобится, с протокольным отделом…»

Все может человек при желании. И через сорок лет, оказывается, помнит какая машина подъехала к нашему посольству? А когда был молодым да неопытным, все «спотыкался», вспоминания.

Обратите внимание на время: «около двух часов дня». По-московски, будет пять часов. Нота уже вручена. В дальнейшем, будет врать, что по приезду от Риббентропа в посольстве будут слушать речь Молотова. Видимо, в записи специально для Бережкова и его друзей. Хотя все это происходило 21-го июня. Снова возвращаемся к советскому изданию мемуаров.

« В апартаменты министра вел длинный коридор. Вдоль него, вытянувшись, стояли какие-то люди в форме. При нашем появлении они гулко щелкали каблуками, поднимая вверх руку в фашистском приветствии. Наконец мы оказались в кабинете министра. В глубине комнаты стоял письменный стол, за которым сидел Риббентроп в будничной серо-зеленой министерской форме. Когда мы вплотную подошли к письменному столу, Риббентроп встал, молча кивнул головой, подал руку и пригласил пройти за ним в противоположный угол зала за круглый стол. У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза. Он шел впереди нас, опустив голову и немного пошатываясь. «Не пьян ли он?» — промелькнуло у меня в голове. После того как мы уселись и Риббентроп начал говорить, мое предположение подтвердилось. Он, видимо, действительно основательно выпил».

Для чего я привел кабинет Риббентропа и весь антураж происходящего, читатель поймет, чуть ниже.

«Советский посол так и не смог изложить наше заявление, текст которого мы захватили с собой. Риббентроп, повысив голос, сказал, что сейчас речь пойдет совсем о другом. Спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, он принялся довольно путано объяснять, что германское правительство располагает данными относительно усиленной концентрации советских войск на германской границе. Игнорируя тот факт, что на протяжении последних недель советское посольство по поручению Москвы неоднократно обращало внимание германской стороны на вопиющие случаи нарушения границы Советского Союза немецкими солдатами и самолетами, Риббентроп заявил, будто советские военнослужащие нарушали германскую границу и вторгались на германскую территорию, хотя таких фактов в действительности не было».

Здесь речь шла о том, что Деканозов собирался вручить Риббентропу послание от Молотова о многочисленных нарушениях советской границы. На что Риббентроп ответил нотой о разрыве дипломатических отношениях, препроводив свое сообщение, по дипломатическому этикету, что аналогичная нота вручена (или будет вручена) послом Шуленбургом министру иностранных дел Молотову. В данном случае посла страны, с которой расторгают дружеские отношения, вызывают «на ковер» в министерство иностранных дел, где и совершается обряд «экзекуции». В данном случае, при описании Бережковым, все это смикшировано и заведомо искажено. Обратите внимание, что и в этом случае, наш посол, так и «не получил» эту самую ноту протеста. Как и в мемуарах Жукова, Молотов, ведь тоже, вернулся ни с чем от Шуленбурга, только со словами.

«Далее Риббентроп пояснил, что он кратко излагает содержание меморандума Гитлера, текст которого он тут же нам вручил. Затем Риббентроп сказал, что создавшуюся ситуацию германское правительство рассматривает как угрозу для Германии в момент, когда та ведет не на жизнь, а на смерть войну с англосаксами. Все это, заявил Риббентроп, расценивается германским правительством и лично фюрером как намерение Советского Союза нанести удар в спину немецкому народу. Фюрер не мог терпеть такой угрозы и решил принять меры для ограждения жизни и безопасности германской нации. Решение фюрера окончательное. Час тому назад германские войска перешли границу Советского Союза».

Для нас в данный момент совсем не важно, что нам по обыкновению, фантазирует очередной мемуарист. Нам нужно свидетельство, что будет упомянуто о «меморандуме Гитлера». Обратите внимание, как замысловато названо «Обращение Гитлера к немецкому народу», прозвучавшее по радио. Это чтобы, в то время советский читатель не понял, что к чему? Значит, речь Гитлера состоялась, и Риббентроп вручил ее текст советским представителям (вместо ноты)?

«Затем Риббентроп принялся уверять, что эти действия Германии являются не агрессией, а лишь оборонительными мероприятиями. После этого Риббентроп встал и вытянулся во весь рост, стараясь придать себе торжественный вид. Но его голосу явно недоставало твердости и уверенности, когда он произнес последнюю фразу:

— Фюрер поручил мне официально объявить об этих оборонительных мероприятиях...

Мы тоже встали. Разговор был окончен. Теперь мы знали, что снаряды уже рвутся на нашей земле. После свершившегося разбойничьего нападения война была объявлена официально...»

Понятно, что вместо ноты, по Бережкову, послу Деканозову, якобы, вручили «меморандум», который он принял из рук Риббентропа и направился к выходу. Уж не за это ли его расстрелял Хрущев? Будет знать как «распространять речи Гитлера» на советской земле.

«Тут уже нельзя было ничего изменить. Прежде чем уйти, советский посол сказал:

— Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы еще за это жестоко поплатитесь...

Мы повернулись и направились к выходу. И тут произошло неожиданное. Риббентроп, семеня, поспешил за нами. Он стал скороговоркой, шепотком уверять, будто лично он был против этого решения фюрера. Он даже якобы отговаривал Гитлера от нападения на Советский Союз. Лично он, Риббентроп, считает это безумием. Но он ничего не мог поделать. Гитлер принял это решение, он никого не хотел слушать...

— Передайте в Москве, что я был против нападения, — услышали мы последние слова рейхсминистра, когда уже выходили в коридор…

Подъехав к посольству, мы заметили, что здание усиленно охраняется. Вместо одного полицейского, обычно стоявшего у ворот, вдоль тротуара выстроилась теперь целая цепочка солдат в эсэсовской форме».

Владимира Михайловича, цензоры явно поторопили отправить в свое посольство, добавив ему в придачу коллег по работе. Обычно процедуры подобных мероприятий проходят, примерно, по такой схеме. В своем кабинете министр иностранных дел, в данном случае, Риббентроп, в конфиденциальной обстановке вручает ноту протеста послу, уже ставшей, недружественной стране, а затем, вместе с ним выходят на пресс-конференцию, где публично министр иностранных дел делает соответствующее заявление дипломатическим представителям стран, с которыми у Германии сохраняются дружественные отношения. Обеим сторонам задаются вопросы, и журналисты, присутствующие на данной конференции, получают ответы. В главе «Москва, 22 июня 1941 года. Кремль без Сталина?» приведена фотография данной пресс-конференции. Обратите внимание на большое скопление народа. Жаль, что Бережков «отказался» присутствовать на данной пресс-конференции, а то, многое, мог бы порассказать в будущем.

«В посольстве нас ждали с нетерпением. Пока там наверняка не знали, зачем нас вызвал Риббентроп, но один признак заставил всех насторожиться: как только мы уехали на Вильгельмштрассе, связь посольства с внешним миром была прервана — ни один телефон не работал...».

Не во всех же головах мелькала подобная мысль о войне, как у Бережкова: поэтому «ждали с нетерпением». Насчет связи, и ежу понятно. Зачем же врагу давать в руки возможность информировать свою сторону. Дальше, как всегда, без тупости не можем. Всё! – время смешалось в кучу. Так уже наступает утро следующего дня, 22 июня, а накануне, посол с переводчиком Бережковым были у Риббентропа. Понятно, что ноту вы «утаили» от читателя, а чего ждете от Москвы? Чтоб Молотов сказал вам, что война началась?

« В 6 часов утра по московскому времени мы включили приемник, ожидая, что скажет Москва. Но все наши станции передали сперва урок гимнастики, затем пионерскую зорьку и, наконец, последние известия, начинавшиеся, как обычно, вестями с полей и сообщениями о достижениях передовиков труда. С тревогой думалось: неужели в Москве не знают, что уже несколько часов как началась война?»

Странный вы человек, Валентин Михайлович, а еще переводчик с немецкого языка. Вам, что Риббентроп сказал в кабинете? А вы взяли, да соврали нам, сказав, что вызывали, чтобы вручить «меморандум» Гитлера. (Это чтобы состыковалось с текстом телеграммы от 21 июня, о которой говорилось ранее). Выходит, что «аналогичное послание», видимо, вручил и Шуленбург Молотову? Тогда, чего же вы ждете от Москвы? Вот вам и передают «утреннюю гимнастику» с «пионерской зорькой». Но, надо как-то исправлять положение и Бережков описывает способы связаться с Москвой и передать важное сообщение. Фашисты-«редиски», Бережкову не сказали, что Шуленбург, в Москве подсуетился и уже передал это важное сообщение Молотову. А из Берлина, нашим посольским, передать сообщение на Родину, было весьма проблематично. Ни у кого не получилось, кроме, как у нашего «героя». Привожу дальнейшее повествование Бережкова, ради чего, собственно и включил данный отрывок.

«…Я сел за руль, ворота распахнулись, и юркий «опель» на полном ходу выскочил на улицу. Быстро оглянувшись, я вздохнул с облегчением: у здания посольства не были ни одной машины, а пешие эсэсовцы растерянно глядели мне вслед.

Телеграмму сразу сдать не удалось. На главном берлинском почтамте все служащие стояли у репродуктора, откуда доносились истерические выкрики Геббельса. Он говорил о том, что большевики готовили немцам удар в спину, а фюрер, решив двинуть войска на Советский Союз, тем самым спас германскую нацию».

Вот Бережков и подтверждает, что выступление Геббельса прозвучало утром 22 июня и, как видите, это не речь Гитлера, а комментарии, если о фюрере говорится в третьем лице. Следовательно, речь Гитлера прозвучала накануне, коли Риббентроп, вручил послу Деканозову отпечатанный «меморандум» и никак не 22 июня, если Геббельс уже давал немцам объяснения по поводу войны.

Кстати, и сам министр пропаганды Йозеф Геббельс может подтвердить сказанное Валентином Бережковым. В его дневниках, оказывается, есть запись от 22-го июня. Она сама по себе нейтральная, но как, увидите, оказалось, что очень даже, может о многом рассказать.

«…3 часа 30 минут. Загремели орудия. Господь, благослови наше оружие! За окном на Вильгельмплац все тихо и пусто. Спит Берлин, спит империя. У меня есть полчаса времени, но не могу заснуть. Я хожу беспокойно по комнате. Слышно дыхание истории. Великое, чудесное время рождения новой империи. Преодолевая боли, она увидит свет. Прозвучала новая фанфара. Мощно, звучно, величественно. Я провозглашаю по всем германским станциям воззвание фюрера к германскому народу. Торжественный момент, также, для меня…»

Вот и «продираемся» сквозь «заросли» лжи, чтобы выяснить, где же находился Сталин, если о нападении Германии было известно за сутки! Картина свершившегося события, вырисовывается чудовищная, как по форме, так и по содержанию. Тотальное вранье всего постсталинского верхнего эшелона власти страны и высшего генералитета.

Нет ни каких телефонных звонков на дачу Сталину. Зачем звонить и так ясно, что напали, – еще вчера немцы сами предупредили, вручив ноту. То-то молчали наши военачальники, по поводу того, кто напал на нас 22 июня? Боялись произнести слово «немцы», чтобы, дескать, не раскрыть факт ранее доставленной Молотовым ноты о разрыве дипломатических отношений с Германией. А то, пишут «неизвестные самолеты» налетели на нас и не знаем, кто бы это мог быть? Вроде бы, – не японцы? Далековато, однако.

Нет и Жукова в Кремле, который присутствовал, оказывается, на заседании в другом месте.

Нет, всей этой суеты в стенах Кремля с проектом Ставки и прочими документами.

Нет, разумеется, и самого Сталина с набитой табаком трубкой в руках.

Всего этого не было по одной простой причине, что этого не могло быть по определению. Всё, написанное ранее, неправда. Помните, я высказал в адрес Деборина, Жилина и Степанова, что они не взяли грех на душу: не вставили в текст Жуковских мемуаров ноту Шуленбурга. Совесть честного человека не позволила глумиться над Историей. Да, было трудно и в то время, нормальному человеку. Но ведь не вставили фальшивку. И за это скромное деяние, большое человеческое спасибо. На том свете, как говориться, им зачтется. А как же все эти вопли о том, что Сталин, дескать, не позволил открывать огня по врагу, вторгшегося на нашу территорию? Как это понимать? Очень просто. Не было его в Кремле с 19 июня, поэтому военное руководство, при поддержке предателей из Политбюро и правительства и вело себя так, как им заблагорассудится. Это и был план нашей «пятой колонны» в действии! Как ускорить разгром Красной Армии в наикратчайшие сроки? Первое… Написал и задумался. Да все первое, за что не возьмись? Авиация. За несколько недель до начала войны начались массовые аресты высшего командного состава ВВС Красной Армии. Это притом, что как стало известно, органы контрразведки, накануне войны, были переведены «под крыло» Наркомата Обороны. Откуда информация почти не просочилась к патриотически-настроенному руководству страны. Да и речь-то, шла всего о, каких-то, пару недель. Если бы у заговорщиков всё получилось со Сталиным, и все бы рухнуло, то, уже никто бы и никогда, не стал докапываться, что там произошло с тем или иным военным, арестованным до войны.

Бережков, тоже свидетельствует, что

«в первые недели войны… казалось, что Советский Союз вот-вот рухнет…». И подчеркивает, «…ведь положение у нас было действительно катастрофическое».

Ему ли не знать, вращаясь на самом верху, в Кремле, о ситуации в стране по началу войны?

Понимая важнейшую роль авиации при ведении боевых действий, наши предатели сделали все возможное, чтобы наши самолеты не взлетели. Примеров, данных безобразий, «вагон и маленькая тележка». Немцы отмечали даже такой необычный факт. Часть прибывших в западные округа наших новых самолетов, даже не были собраны. Упакованные фюзеляжи самолетов так и остались лежать на земле в деревянных коробах?!

Бронетанковые силы. Нет горючего, боеприпасов. По сути – железный лом. Более того, перед самой войной нещадно вырабатывался моторесурс у старой техники, а новую – не давали осваивать?!

Многострадальная пехота. Сорвали своевременную мобилизацию и, в Красную Армию не поступал автотранспорт. Пешком топала пехота сотни километров до района прикрытия. Нет оружия, которое заранее, подлым образом, привезли к самой границе в количестве несколько миллионов штук!!! и которое сразу было захвачено врагом. Начался призыв по мобилизации в Красную Армию, а нечем вооружать призывников! Что творилось со снабжением Красной Армии, мы с вами узнали у Хрулева, который три дня, с начала войны «пролежал на печке». Дезавуировали, отданный 18 июня приказ о приведении войск западного направления в полную боевую готовность. Помните приказ Тимошенко о проведении лакокрасочных работ, отданный в войска накануне нападения? А все эти Директивы, которые вносили сумятицу в умы командиров всех уровней? И многое прочее, мало чем отличавшееся от перечисленного выше.

Как известно, гитлеровская Германия всю войну страдала от нехватки горючего и если бы не Румыния, то вообще, войну можно было бы не затевать. Но предатели в погонах озаботились проблемами немцев. Румыния далеко от главного удара немцев, да и Антонеску, вдруг, да и выкинет какой-нибудь фокус, воевать-то, не больно расположен, - взяли и расположили у самой границы, огромные запасы горючего, чтобы немецкие танки и авиация без задержек двигалась на Восток. После войны, как все это объяснить народу? Выдумали! Дескать, Сталин собирался напасть на Германию, поэтому загодя к границе всего понатаскали. Потом в архив засунули какие-то «писульки» о том, что хотели сразу «окружить немцев и разбить». «Наполеоны» задним числом, однако. Если готовилось вторжение в Европу, то должны были быть разработки: планы, карты, прочая военная документация, без которой ни армии, ни войны, – не бывает. А этого нет!

У немцев же сохранилась огромная документация по подготовке к нападению. Гальдер, даже дневник вел, где отражал мероприятия по подготовке нападения. По сути, если бы у нас было подобное, то это была бы та же «Барбаросса» – только, наоборот. Но, ведь, как известно, этих материалов нет. Как не было и такого интенсивного сосредоточения наших войск у границы, в отличие от немцев.

Еще несколько слов о 21-ом июня 1941 года. Знакомый нам генерал Блюментрит так вспоминал час «Ч» на советско-немецкой границе.

«Напряжение в немецких войсках непрерывно нарастало. Как мы предполагали, к вечеру 21 июня русские должны были понять, что происходит, но на другом берегу Буга перед фронтом 4-й армии 2-й танковой группы, то есть между Брестом и Ломжей, все было тихо. Пограничная охрана русских вела себя как обычно. Вскоре после полуночи, когда вся артиллерия пехотных дивизий первого и второго эшелонов готова была открыть огонь, международный поезд Москва – Берлин беспрепятственно проследовал через Брест. Это был роковой момент…»

Что должны были понять бойцы Красной Армии к вечеру 21-го июня? – по мысли немецкого генерала. Можно гадать о чем угодно, если не знать того, о чем читатель узнал в этой главе? Советский читатель был лишен этой правды, в том, далеком 1958 году, когда были опубликованы воспоминания Блюментрита. Понятно, что это перевод с немецкого, плюс советская цензура тех лет при Хрущеве, которая вполне могла подсократить высказывания данного генерала.

Блюментрит недоумевает, почему у русских все было тихо? Ведь они же, как ему было известно, уже получили ноту о разрыве дипломатических отношений, что означало войну между Германией и СССР. Кроме того, Гитлер на весь мир объявил, что нападает на Советский Союз и даже, по этому поводу, произнес довольно длинную речь по радио. Все это, по мысли немецкого генерала, должно было бы вызвать среди русских, по меньшей мере – суматоху, и как следствие, определенную активность на границе, однако этого не наблюдалось. Необъяснимым явлением для немецкого генерала была и отправка международного экспресса Москва- Берлин с Брестского вокзала в сторону Германии.

Думается, Блюментрит был обеспокоен тем, как бы русские не подстроили какую-нибудь коварную ловушку, но нет – все обошлось, на удивление, удачно!

«К 3 часам 30 минутам – это был час «Ч» - начало светать, небо становилось каким-то удивительно желтым. А вокруг по-прежнему было тихо. В 3 часа 30 минут вся наша артиллерия открыла огонь. И затем случилось то, что показалось чудом: русская артиллерия не ответила. Только изредка какое-нибудь орудие с того берега открывало огонь. Через несколько часов дивизии первого эшелона были на том берегу. Переправлялись танки, наводились понтонные мосты, и все это почти без сопротивления со стороны противника. Не было никакого сомнения, что 4-я армия и 2-я танковая группа застали русских врасплох.

Прорыв был осуществлен успешно. Наши танки почти сразу же прорвали полосу пограничных укреплений русских и по ровной местности устремились на восток. Только в Брестской крепости, где находилась школа ГПУ, русские в течение нескольких дней оказывали фантастическое сопротивление».

Вот и советские люди, те, которым удалось ознакомиться с подобным высказыванием генерала Блюментрита, были в недоумении от прочитанного: «Как же так произошло?» Да и по сей день, историки ломают копья, пытаясь отстоять, каждый свою версию внезапного нападения немцев.

Как видите, с помощью подсказки о ноте германского правительства врученной 21-го июня нашему правительству, текст перестает быть загадочным папирусом, а четко разъясняет недоумения немецкого генерала. Согласитесь, что, действительно, «странная» позиция советского командования. Немцы ноту вручили, а высшее военное командование «ваньку валяет» - как бы, не спровоцировать Германию на конфликт. Смотрите, мол, на границе по немцам не стреляйте! Вдруг ноту назад заберут и передумают нападать. Более пятидесяти лет такими сказками нас кормили.

Также, неплохо перекликается с высказываниями Гюнтера Блюментрита и сам Франц Гальдер, упомянутый чуть выше. В своих дневниковых записях по первому дню войны, он так описывает хаос в частях Красной Армии. Есть, как говориться, на что, и у него обратить внимание читателя.

« Наступление наших войск, по-видимому, явилось для противника на всем фронте полной тактической внезапностью.

Пограничные мосты через Буг и другие реки всюду захвачены нашими войсками без боя и в полной сохранности. О полной неожиданности нашего наступления для противника свидетельствует тот факт, что части были захвачены врасплох в казарменном расположении, самолеты стояли на аэродромах, покрытые брезентом, а передовые части, внезапно атакованные нашими войсками, запрашивали командование о том, что им делать. Можно ожидать еще большего влияния элемента внезапности на дальнейший ход событий в результате быстрого продвижения наших подвижных частей, для чего в настоящее время всюду есть полная возможность».

Хотя и перевод, но нарисованная картина спланированного бардака яснее ясного. Теперь, как говориться, осталось выяснить самую малость: «Кто же позволил, чтобы немецкая армия застала наших красноармейцев врасплох и практически беспрепятственно пересекла государственную границу?» Именно об этом велся, и ведется разговор на протяжении всей работы.

Возвращаясь к основной нашей теме, можно с достаточной уверенностью сказать, что все то, о чем говорилось выше и есть результат примененной, образно говоря, схемы поражения Красной Армии, осуществленной в июне 1941 года нашими заговорщиками.

Но, по счастью, в дальнейшем, все их планы поломал советский народ и главное – Сталин! Всю войну он был врагом № 1 для Адольфа Гитлера и тот скрипел зубами в бессильной ярости от того, что стали рушиться его планы блицкрига. Сколько готовилось попыток покушения на нашего Верховного главнокомандующего, но тщетно. И лишь, когда подельник Гитлера, по поражению нашей страны и Красной Армии, в частности, подлый Никита Хрущев взялся за это дело, оно увенчалось успехом. Еще не написана самая полная и правдивая книга об этом творце «демократической оттепели», которому всех отрицательных эпитетов, характеризующих человека, будет мало.

Он страшнее Гитлера. Сколько своего народа перестрелял в период «массовых репрессий», которые и сам же организовал, – нет счета. Не меньше, чем уничтожил Гитлер в своих концлагерях, выходит. Сохранились, по счастью, некоторые документы в архивах о причастности к «чисткам» Хрущева, до которых не дотянулись его руки, и руки, его подельников.

А Великая Отечественная война? Сколько же народа положили Хрущев с Жуковым и прочими «доброхотами»! Здесь счет, тоже идет на миллионы. Все котлы, как правило, были там, где был Хрущев и его, верный помощник Жуков. Это весь 41-й и 42-й годы. В 43-ем, уже на Курской дуге, в полосе Воронежского фронта, Хрущев пакостничал, как только мог. Прорыв-то, немцев, максимальный по глубине, произошел именно здесь, у Ватутина, где членом Военного Совета был Никита Сергеевич. Перечислять все прегрешения Хрущева с братией, нет времени и места в данной работе. Единственное, о чем хотелось бы помечтать, так это о том, что бы, за всё, что он сделал с нашей страной и советскими людьми – Хрущев попал бы в ад. А черти, варили бы его на медленном огне и по сей день, и, если это так, то пусть это действо продлится, как можно дольше!

Глава 34. Катастрофа на дороге
 

http://www.izstali.com/statii/91-zagovor34.html
http://www.izstali.com/images/zagovor34.JPG
Теперь нам предстоит попытаться ответить на вопрос, поставленный в предыдущей главе. Почему Сталин продолжал оставаться на своей даче, и даже, не выступил по радио, поручив это сделать Молотову?

Когда, я выдвинул предположение о покушении на Сталина, то опирался в основном вот на какие факторы: стрельба и отравление. Соответственно привел и доводы, но они самому не показались на 100% убедительными. Увы! Но, что делать? – тема, уж больно, деликатная.

Слабость моей позиции, была вот в чем: используемый прием, в покушении на высокопоставленное лицо, как правило, не повторяется. И на то, есть причина. Ведь, лицо подвергнутое нападению, в случае неудачи заговорщиков, обратите на это особое внимание, предпримет в дальнейшем, соответствующие меры предосторожности по этому действию. Так как, стрельба планировалась использоваться в 1937 году, и заговор был раскрыт, то были приняты соответствующие жесткие меры по недопущению проникновения вооруженных лиц в Кремль. При входе личное оружие отбиралось.

Поэтому стрельба в Кремле отпадает. Отравление, скорее всего, было осуществлено в 1953 году. Значит, ранее, оно не использовалось. Таким образом, эти два способа покушения в сорок первом, определенным образом можно исключить. Что же у нас остается? Выбор довольно ограничен, но один, довольно распространенный способ по устранению высокопоставленных лиц, остался неиспользованным. Я говорю об автокатастрофе. В советское время в 1980 году, таким способом был устранен Петр Миронович Машеров, первый секретарь Компартии Белоруссии. По этому поводу, в энциклопедии выпуска 1982 года даже не рискнули указать причину его кончины, чтобы, на всякий случай, не привлекать к этой смерти внимание читателей. Как всегда отделались скромной нейтральной фразой: «Умер в 1980 году». Получается: жил человек, работал, не болел и вдруг – бац! и ушел в мир иной. Так что автокатастрофа довольно распространенный вариант при сведении счетов с соперником. Способ этот не нов, так как и в данной работе есть упоминание об автокатастрофах с летальным исходом. Это и генерал Захаркин в 1944 году, и генерал Берзарин в 1945 году.


Давайте, рассмотрим, как версию, этот вариант покушения на Сталина. Как вы думаете, уважаемый читатель, можно ли найти по этому делу какие-нибудь свидетельские показания или что-либо близкое к этому? Сразу скажу, что весьма и весьма затруднительно. Неужели, думаете, что преступники не заметали следы по данной теме? Конечно, нет ничего такого, что прямо бы указывало на покушение именно в дорожной катастрофе, но, косвенные улики, все же, находятся. Кое-что нам подсказал В.Жухрай.

Просто так, лечащего врача, ночью к Сталину, не повезут. Кроме того, отсутствует история болезни вождя. То, что предложено общественному мнению, историей болезни трудно назвать. Так, какой-то обрывок из 1953 года, якобы, по поводу смерти вождя. Можно подумать, что Сталин не болел ни разу в жизни. Даже, Преображенский Б.С. – специалист по уху, горлу, носу, должен же был оставить в истории болезни какие-либо записи. Хотя бы рецепт на применение чайной соды для полоскания горла, в крайнем случае. Если же именно так, только 1953-им годом, представлена история болезни Сталина, то трудно тогда говорить о смерти в результате старости и, тем более, о не перенесенном, якобе, инсульте. Как правило, предпосылки высокого кровяного давления коры головного мозга должны были проявляться и отражаться в записях его истории болезни. Поэтому исчезновение Сталинской истории болезни, играет в пользу моей версии, так как травмы или что там было на самом деле, должны же были быть отражены профессором Преображенским (пусть пока им, по версии В.Жухрая) в результате осмотра пострадавшего и в дальнейшем его лечении.


Итак, на поиск. Как вы думаете, волкогоновы и им подобные, постараются увести нас в сторону? Значит, уже сообщение этих субчиков надо рассматривать со знаком «минус», т.е. понимать, как противоположное.

Даже в нашем варианте, можно исходить из следующего. Если, как я предполагаю, в июне 1941 года наши заговорщики устроили Сталину автокатастрофу, то оставшись в живых, предпринял ли он дополнительные меры предосторожности при поездке на автомобиле? Вряд ли, ответ будет носить многовариантный характер.

Но, сначала приведу журналистские страсти-мордасти. Они разбросаны по газетным сайтам, но, как правило, похожи одна на другую.

«Подозрительный Сталин никогда не пользовался одной и той же машиной. Постоянно менялись номерные знаки, которые устанавливались только сзади. Никто из водителей кремлевского Гаража Особого Назначения (ГОН) не знал, на каком именно автомобиле сегодня поедет Иосиф Виссарионович. А перед самым выездом из Кремля Сталин имел обыкновение менять свой маршрут, начиная с того, через какие ворота поедет кортеж – это он решал сам, буквально в последнюю минуту перед выездом».

Так и видится, следующая картина: Власик свертывает в трубочку листки с фамилиями шоферов и бросает в свою фуражку. Иосиф Виссарионович, откладывает свою неизменную курительную трубку и нехотя достает из глубины перевернутого головного убора своего верного «холуя», листок с фамилией водителя кремлевского ГОНа. Тот, на которого пал «жестокий» жребий, после уведомления, лихорадочно начинал привинчивать на свою машину новый номерной знак.

Однако, по свидетельству очевидца, Сталинский кортеж до войны ездил «по одним и тем же улицам, в одни и те же часы». И только «в военные годы стали ездить каждый день разными маршрутами, чтобы уберечься от покушений немецких диверсантов».

Понятно, что война – особый режим поездок, но зачем ёрничать по поводу поездок в мирное время. Хотя определенная безопасность соблюдалась. Обратите внимание! До войны, как известно, Сталин был более благодушен к автоперевозкам. Война – это особый период, а вот послевоенный – это уже бронированный вариант передвижения.

Как оказалось, не знаешь, кого больше бояться? Если немецких диверсантов НКВД арестовывало и даже известна история их поимки, то с нашими «любителями рыночных отношений» до сих пор все покрыто мраком непроглядной тайны. Так и не пояснили читателям, кого же боялся Сталин после войны, если до самой кончины продолжал ездить на бронированном ЗИС- 115?

Значит, имелись на то основания!

Вот еще один триллер о предвоенных годах.

«Поездки Сталина по Москве в конце 30-х годов совершались в режиме большой секретности. На крышах домов располагались снайперы, сотрудники ОРУДа перекрывали движение, а "Паккард" сопровождали четыре машины охраны (сегодня в кортежах президентов стран СНГ их по меньшей мере 10). Впереди шли два фаэтона "Линкольн КБ" с мощным 12-цилиндровым мотором и откидным верхом, который не мешал круговому ведению огня, а сзади ехали два "ЗИС 101" с сотрудниками охраны».

Хотелось бы спросить у автора, в чем суть, нахождения снайпера на крыше? Если в предыдущем эпизоде, говорилось о смене маршрутов перед выездом, и это можно, как-то понять, то, как же быть со снайперами? Или решили все московские крыши заселить снайперами, чтобы не суетиться без нужды, когда Сталин даст команду: где ехать, или, наверное, как в первом случае, тянуть жребий, кто, и на какой крыше? Не понятно, что должен делать снайпер при проезде по улице машины со Сталиным? Если нахождение на крыше – это охрана должностного лица, то в чем она должна выражаться? Стрелять на поражение по террористам, что ли? Как их с крыши различишь, среди людей? А если ночью, когда Сталин, в основном, и ездил? Глупость, – одним словом. А вот к описанию кортежа, стоит присмотреться. Значит, впереди два кабриолета «Линкольн КБ», а сзади два «ЗИС 101». Кроме этого, в публикациях приводится довольно занятный эпизод:

«Надо сказать, что в довоенный период лимузин Сталина в аварии не попадал, не считая инцидент, произошедший в 1940 году с машиной охраны. На мокром асфальте при повороте от площади Дзержинского на Кировскую огромный "Линкольн" занесло, и он врезался в стену дома. Окровавленные сотрудники охраны, выскочившие из фаэтона, мигом остановили какую-то "Эмку", выбросили перепуганного водителя и помчались вслед за главной машиной».

Откуда же доподлинно известно, что в довоенный период в аварии не попадал? Или есть такое желание? Теперь, по поводу случившегося. Не будем обращать внимание на год, когда произошел инцидент? Так нам и напишут, в «июне 1941 года». Почему один «Линкольн» занесло на «мокром асфальте», а другой нет? Ведь кортеж едет с одинаковой скоростью. Кроме того, непонятно, отчего так окровавились сотрудники охраны? Стекол в машине нет, впрочем, есть лобовое. Неужели о стену здания носы поразбивали или, все же, лобового стекла хватило на всех?

Ну, а главная загадка состоит в том, что с бывшей площади Дзержинского (ныне Лубянская) нет крутого поворота на бывшую улицу Кирова (ныне Мясницкая). Практически прямая линия, если не считать слабого изгиба вправо. Как «рояль в кустах» появилась «эмка» с перепуганным водителем, которого выбросили из машины, как это привычно делает Арнольд Шварцнеггер в американских боевиках. Если рассматривать описываемое событию, разумеется, в рамках нашего расследования, то можно предположить следующее: происходит, явная, «блокировка» правительственного кортежа. Неизвестная машина сбоку, под прямым углом, врезается в шедший впереди «линкольн» и отбрасывает его к стене здания. Судя по тому, что сотрудники на экспроприированной «эмке» «помчались вслед за главной машиной», кортеж сумел прорваться через преграду образованную неизвестным автомобилем. Но это то, что нам показывает автор статьи. Вполне возможно, что кортеж мог развернуться и двинуться в противоположном направлении? Все же, вряд ли покушение готовили в центре Москвы? Скорее, ближе к окраине или за ней. Но может быть и такой вариант. Снайпер (с вражеской стороны) поражает водителя «Линкольна» и машина, потеряв управление, врезается в стену здания. Тогда охране, нет необходимости выбрасывать водителя «Эмки». Или сами, были в состоянии справиться с управлением автомобиля?

В данном случае, надо полагать, охраняемое лицо не пострадало, и было благополучно доставлено к месту назначения.

Давайте-ка, сначала уточним, на каком четырехколесном детище двадцатого века предпочитал ездить Сталин до войны? Если бы наша история, так называемого советского периода, была правдиво изложена, нам достаточно было указать эту информацию (об автомобиле) в одном абзаце. Но, по определенным причинам, всё, что связано со Сталиным, оказалась трижды оболганным, извращенным и деформированным до неузнаваемости. На примере с автомобилем, вы читатель, убедитесь в этом в полной мере. Сразу вопрос: «С какой целью скрываются, казалось бы, очевидные факты?» Видимо, по той самой причине, которая указана в названии данной главы?

Итак, отправляемся в автомобильный мир тридцатых годов.

«В 1932 году распахнул свои двери автосалон в Детройте. Восхищенная публика увидела новый гигантский "Паккард" с 12-цилиндровым мотором, который так и назывался -"Твелв". Этот автомобиль оснащался двигателем 7,7 литра, развивающем при форсированном варианте до 180 сил. Разумеется, правительство большевиков не смогло пройти мимо такого автомобиля, бывшего в те дни самым дорогим серийным средством передвижения. В 1933 году была закуплена партия машин с открытым кузовом фаэтон. Один из них с упрощенным 160-сильным мотором попал к Сталину…

В то время в США увеличилось количество террористических актов против правительства, и в моду вошли бронированные лимузины. Сам президент Франклин Делано Рузвельт, выезжающий на массовые мероприятия в открытой машине "Паккард Твелв" с кузовом дубль-фаэтон, для повседневных поездок использовал бронированный лимузин той же марки. Вот он и решил подарить своему коллеге Сталину самый роскошный и дорогой лимузин 14-й серии. Это был наиболее совершенный по техническим данным экземпляр с семиместным кузовом, бронированным в ателье "Дэрхем", что в Пассадене…

Именно эта машина, покрашенная в белый цвет, была преподнесена Сталину в октябре 1936 года американским послом Авереллом Гарриманом. Иосифу Виссарионовичу машина очень понравилась, однако он приказал в срочном порядке перекрасить белый «Паккард» в государственный черный цвет».

В последнем абзаце, что ни слово, то мимо. Во-первых, в то время, А.Гарриман не был послом в СССР. Во-вторых, в силу, каких причин, Ф.Рузвельт озаботился одаривать Сталина бронированным автомобилем в 1936 году? Да, наша страна лишь после 1933 года только начала налаживать контакты на дипломатической ниве с Америкой. А здесь вдруг, на! – получи товарищ Сталин бронированный лимузин на четырех колесах. А кто такой Сталин в 1936 году? Даже, не генеральный секретарь партии большевиков и, к тому же, не имевший никакого государственного поста. Кроме того, с послом Уильямом Буллитом (1933 – 1936 гг.), кроме официальных отношений (передать соответствующие бумаги), не было сделано ни малейших попыток сближения на почве неформальных отношений. В-третьих, данный автомобиль стал производиться в Америке лишь в 1939 году. Если же исходить из того, что послом в Советском Союзе Аверелл Гарриман стал в 1943 году и, если подарок Рузвельта имел место, именно, из-за его личного опыта попадания в автокатастрофу, то согласитесь, что подаренный автомобиль играет определенную роль, но произойти это должно было только после 1941 года.

Кроме того, С.Д. Доронин, директор компании "АРМЕТ", в своей статье пишет, что «первые действительно незаметного бронирования автомобили были закуплены в Америке в конце 1930-х гг. Этому предшествовала череда экспериментов и попыток забронировать что-нибудь свое. Ходит такая легенда, так и не подтвержденная, что первый бронеавтомобиль был подарен Иосифу Виссарионовичу Сталину президентом США Франклином Делано Рузвельтом, уже пережившим и неудачное покушение, и знавшим толк в защите от таковых. Подарили или купили первый автомобиль - подтверждений тому нет, но, тем не менее, были приобретены и использовались бронированные Паккард (Packard Twelve) 1935-1937 модельных годов и их небронированные собратья более поздних годов выпуска. Исходное шасси было великолепно: 12-цилиндровый Паккард (Packard) в 1935 модельном году шел под обозначением 1208, код типа кузова-835, а в 1936- 1408 (ну не любят в Америке число 13). В 1937 модельном году появилось заметное отличие: на шасси 1508 и кузове 1035 передние двери стали навешиваться по ходу движения и изменились бамперы. Но все машины имели полностью бронированный изнутри кузов (толщина брони 6,35 мм), а внутренняя обивка салона крепилась на деревянных брусьях, что соответствовало технологии производства заказных кузовов того времени. На некоторых деревянных деталях каркаса сохранились надписи на английском языке с датой - октябрь 1936 года. По мере наращивания поставок и другие руководители высшего ранга пересели на бронированные автомобили Паккард (Packard Twelve), которых насчитывалось 13-15 штук. Некоторые экземпляры дожили и до наших дней, однако они раскиданы историей не только по просторам России, СНГ, но и далее. И все нынешние владельцы в один голос утверждают, что именно на их автомобиле ездил сам И.В. Сталин. (Кстати, при сегодняшней реставрации одного из первых бронированных Паккардов не обнаружено следов белой или иной краски, якобы имевшейся первоначально, а то легенда имела бы подтверждение). Пулестойкие стекла толщиной 76 мм, поворотные форточки окон из бронестекла с металлической окантовкой, защита пола. Весь добавочный вес бронезащиты легко компенсировался мощью 185-сильного мотора. Броня устанавливалась на кузовном заводе Дэрхем (Derham) в Калифорнии. Это был весьма быстрый и хорошо защищенный автомобиль, и И.В. Сталин брал его во многие путешествия как по югу страны, так и на международные конференции. Автомобиль обычно путешествовал вместе с хозяином на поезде, на специальной платформе и с соответствующей их статусу охраной. А в поездках по Москве, кроме сотрудников вдоль трассы следования, впереди кортежа его обычно сопровождали две машины Линкольн (Lincoln) KB с откидным верхом и два ЗиС-101 или те же Линкольн (Lincoln) KB, но уже закрытые - позади кортежа с сотрудниками охраны.

( Каталог "Бронеавтомобили. Специальное приложение к журналу "Системы безопасности"-2008. http://secuteck.ru/articles2/Mashina...ronirov-chat-2)

Понемногу разбираемся с автомобилями Сталина. Как видите, не дарил белый «Паккарт» Рузвельт Сталину в 1936 году. Кроме того, как вам нравится крепление внутренней обивки на «деревянные брусочки»? К бронированному «Паккарду» и его техническим характеристикам мы еще вернемся.

Все же, на какой машине Сталин ездил в 1941 году?

«Страна Советов, которая семимильными шагами шла по пути индустриализации, никак не могла освоить производство собственных лимузинов высшего класса. Еще в 1933 в Ленинграде на заводе "Красный Путиловец" была выпущена партия из шести советских "Бьюиков" - автомобилей "Л- I", но завод перепрофилировали, а работу над советским лимузином передали в Москву на завод имени Сталина. Там решили довести до ума "бьюиковскую" ходовую и двигатель, а значительно устаревший внешний вид осовременить, прибегнув к помощи американских специалистов. 29 апреля 1936 года партия из четырех новых лимузинов "ЗИС 101" - два черных, один бежевый и один вишневый - выехала за ворота завода и покатила в сторону Кремля. Члены правительства, осмотрев новую машину, сделали свои замечания. В частности, Сталин приказал поставить за передним сиденьем разделительное стекло (он не терпел лишних свидетелей при разговорах), перенести салонный светильник от заднего сиденья в середину кузова (он не выносил яркого света), заменить фигурку-талисман на капоте на более лаконичную».

По-поводу разделительного стекла есть другая противоположная версия: Сталин, дескать, сказал, что не надо его ставить, так как « у меня нет секретов от своего народа».

« Естественно, все сталинские поправки были выполнены, а лимузин пошел в серию. Несмотря на все сложности производства, в 1936-1941 годах было выпущено 8752 машины "ЗИС 101". Самый первый серийный экземпляр подарили, естественно, лучшему другу советских автомобилистов – И.В.Сталину».

А что нам пишет историк «всех времен и народов» Д.Волкогонов по этому поводу:

«В конце октября (1941 года. – В.М.), ночью, колонна из нескольких машин выехала за пределы Москвы по Волоколамскому шоссе, затем через несколько километров свернула на проселок. Сталин хотел увидеть залп реактивных установок, которые выдвигались на огневые позиции, но сопровождающие и охрана дальше ехать не разрешили. Постояли. Сталин выслушал кого-то из командиров Западного фронта, долго смотрел на багровые сполохи за линией горизонта на западе и повернул назад. На обратном пути тяжелая бронированная машина Сталина застряла в грязи. Шофер Верховного А.Кривченков был в отчаянии. Но кавалькада не задерживалась. Берия настоял, чтобы Сталин пересел в другую машину, и к рассвету “выезд на фронт” завершился».

А вот как это было в действительности, по воспоминаниям охранника Алексея Трофимовича Рыбина.

«В августе 1941 года Сталин с Булганиным ездили ночью в район Малоярославца для осмотра боевых позиций. Черным восьмицилиндровым “Фордом” управлял шофер Кривченков, сотрудниками для поручений были: генерал Румянцев — старый чекист, участвовавший еще в подавлении левых эсеров и освобождении Дзержинского, Хрусталев, Туков. Они же через несколько дней сопровождали Сталина, Ворошилова и Жукова во время осмотра Можайской оборонительной линии…

В конце октября Сталин и Ворошилов поехали на боевые позиции шестнадцатой армии генерала Рокоссовского, где наблюдали за первыми залпами “Катюш”. Когда они побатарейно дали залп — пронесся огненный смерч. После этого надо было сделать рывок в сторону километров на пять. Но тяжелый “Форд” застрял в проселочной грязи. Верховного посадили в нашу хвостовую машину и быстро вывезли на шоссейную дорогу. Расстроенный шофер Кривченков просил не бросать его без помощи. Выручил танк, вытянувший машину на шоссе. Конечно, немецкая авиация тотчас нанесла бомбовый удар по месту стоянки “Катюш”, но те уже находились далеко. На рассвете Сталин в грязной машине вернулся в Москву».

Волкогонов, хочет нас уверить в том, что у Сталина в то время была бронированная машина, но он почему-то не привел ее марку? Из воспоминаний охранника Рыбина, следует, что Сталин ездил на «Форде». Но здесь опять не все ясно. «Форд», не мог быть 8-ми цилиндровым, это – «Бьюик», автомобильной компании Дженерал моторс. С другой стороны, тот же «Линкольн» – это компания Форд, но, все же, данный автомобиль – 12-ти цилиндровый. Одно, вроде бы не подлежит сомнению, – машина, которая была у Сталина, американская, что подтверждается официальными источниками: в начале 30-х годов для Советского правительства в Америке были закуплены «Бьюики», «Кадиллаки», а для ЦК партии приобрели «Линкольны КБ». Обратите внимание, что в этом эпизоде нет упоминания о, всеми знакомом, Сталинском «Паккарде». Куда же подевался довоенный образец, подарок Рузвельта? Да он еще и не появился на свет. Давайте, почитаем, что нам пишут в журнале «Автолегенды» № 16 за 2009 год.

«6 января 1942 года Государственный Комитет Обороны принял решение о восстановлении автомобильного производства в Москве, на автозаводе им. Сталина (ЗИС), не нарушая темпов роста оборонной продукции, а 14 сентября того же года вышел Приказ Наркомата среднего машиностроения о создании на ЗИСе нового легкового автомобиля высшего класса. Через пять дней директор И.А.Лихачев издал приказ (№723 от 19.09.1942 года) о создании на заводе конструкторско-технологического бюро по проектированию ЗИС-110. Таким образом, еще до решающей битвы под Сталинградом, когда предопределился исход войны, в Москве начались работы по созданию нового послевоенного правительственного лимузина».

Неужели, читатель должен поверить в то, что Сталину нечем было заняться в 1942 году, как давать задание на производство легкового автомобиля после войны, когда еще неясно было, как все повернется на фронте в настоящее время. Посмотрите на дату приказа: август 1942 года. Немцы вовсю рвутся к Волге и на Кавказ. Еще месяца не прошло после Сталинского приказа «Ни шагу назад!» Разве было до проектирования легковых автомобилей будущей послевоенной постройки? А как же приказ И.А.Лихачева? Но, надо же понимать и военный момент. Секретность нужна повсюду. Проектирование отечественного бронированного автомобиля для Верховного главнокомандующего должно вестись в тайне. Как прикрытие данной разработки, проектирование одновременно и гражданского автомобиля. Между прочим, очень трудно различить легковой автомобиль ЗИС- 110 и его бронированного собрата ЗИС- 115. Но это будет чуть позже, к концу войны, а пока

«с лета 1943 года работу бюро по легковому автомобилю возглавил Андрей Николаевич Островцев, который пришел на должность заместителя главного конструктора ЗИС в 1942 году. Раньше он работал главным конструктором автомобильного отдела НАМИ, а позднее в той же должности на заводе КИМ (впоследствии — АЗЛК). Задача перед ним ставилась простая и сложная одновременно: когда бы ни закончилась война, в год Победы в стране должен появиться новый лимузин, который просто обязан стать показателем высокого уровня советской техники. В годы войны советские конструкторы провели огромную и самоотверженную работу, несмотря на то, что ЗИС-110 и не был полностью самостоятельной их разработкой. За основу был взят американский Packard-180, 1942 модельного года».

Немного уточним. «За основу» был не просто взят «американский Паккард -180», а в рамках ленд-лиза были доставлены в Советский Союз американские машины. Видимо, среди них и оказалась бронированная модель Паккарда, которую Рузвельт, якобы, «подарил Сталину в 1936 году». Ведь, Сталин должен же был ездить на какой-либо бронированной автомашине в военное время? Жди, когда еще свою машину, сделают? А для того, чтобы было, на что посмотреть и сравнить,

«из США прибыли машины-прототипы для копирования. Ими оказались два "Кадиллака" моделей "67" и "75", "Крайслер Империал" и три "Паккарда" (два небольших "Клипера" с автоматической трансмиссией и один гигантский "Паккард 180). Все машины были 1941 года. Но выбор сталинского автоэксперта Власика пал на самый устаревший и тяжеловесный лимузин "Паккард 180".( По материалам http://lady.pravda.ru)

Иногда удивляешься всем этим специалистам по автомобильным делам. Думают одно, а пишут другое. Все машины прошлого года выпуска, но один из экземпляром уже устарел? Может, имелось в виду, что не современен, т.е. устарел морально? Кроме того, а почему бы Власику не поручить сконструировать бронированный автомобиль? Ведь напишут такое – «автоэксперт Власик»? Кроме того, есть небольшие расхождения по датам изготовления привезенных автомобилей. Обратили внимание: в одном случае 1941 год, в другом – 1942 год.

«Выбор прототипа, возможно, обусловлен тем, что с конца 30-х годов в гараже И. В. Сталина были бронированные лимузины, в том числе и Packard. Поэтому и для нового советского правительственного лимузина заводу рекомендовали выбрать автомобиль той же марки».

Но, если был в гараже у Сталина бронированный образец «подаренный Рузвельтом», то, зачем же, закупать ту же модель «Паккард-180» еще раз. Что валюту девать некуда было в военное время, когда каждая копейка была на счету? Кроме того, почему остановились все же на «устаревшем «Паккарде»? Во-первых, оказывается, у него был вместительный салон на пять человек. Когда сконструировали советский ЗИС-115, то в нем были предусмотрены еще дополнительные боковые раскладные сиденья, которые увеличивали количество пассажиров до семи человек. Сталин и при поездке вел с гостями непринужденные беседы, чтобы не скучали. Однако, не это главное. Во-вторых, видимо, эта закупленная модель «Паккарда» и была бронированным вариантом, на котором должен был ездить Сталин. Когда писалась история советского бронированного автомобиля, то обойти вниманием Сталинскую тему было нельзя. Но, чтобы увести читателя в дебри автомобилестроения и отвлечь от темы, когда у Сталина появился бронеавтомобиль, видимо, было решено запутать дело с этим «Паккардом». Отсюда и 1936 год, с Рузвельтом в придачу. Даже, посла А.Гарримана для весомости добавили в повествование. А суть-то была в том, что данный, закупленный «Паккард» был бронированным, о чем и говорилось выше.

«Броня ставилась на заводе «Dеrham» в Калифорнии. Исходное шасси было великолепно: 12-цилиндровый Packard 14 серии (1408-935) 1936 begin_of_the_skype_highlighting end_of_the_skype_highlightingмодельного года. Машина имела полностью бронированный изнутри кузов, - хотя и с отдельными элементами, выполненными из дерева, по тогдашней технологии, - пулестойкие стёкла толщиной 50 мм, поворотные форточки окон, защиту днища. Добавочный вес брони компенсировался мощью 185-сильного мотора» (http://www.avtosssr.ru).

Подтвердить, что бронированного «Паккарда» не было у Сталина в 1941 году, может и автор книги «Запасная столица» Андрей Павлов (http://www.istorya.ru/book/samara/index.php).

«В Москве, собирая по крохам материалы к этой своей работе, мои розыски привели к знакомству с Юрием Григорьевичем Кудрявцевым…

Незадолго до войны устроился Кудрявцев электрослесарем в гараже ЦК ВКП(б). Его отец, Григорий Григорьевич, работал там же с 1930 года шофером. И семью Маленкова приходилось ему возить. Юрий Григорьевич рассказал мне следующее: осенью 41-го года около 200 машин ЦК под специальной охраной были отправлены своим ходом в Нижний Новгород, тогда — Горький. Там погрузили машины на баржу, чтобы доставить в Самару. А шоферы и сам Кудрявцев ехали пассажирским пароходом. Прибыли в Самару. Устроились москвичи в общежитии во дворе обкома партии. Ждали свои машины. А буксир с баржой, оказалось, застрял в молодых льдах где-то под Ульяновском. Наконец, прибыл груз. Так вот к чему эти, вроде бы малозначительные, подробности: среди машин ЦК ВКП(б) находились и три личных бронированных автомобиля Сталина — «ЗИС», «Бьюик» и «Кадиллак». Юрий Григорьевич, уже в Самаре, сам обслуживал их электрическую часть, и они в любой момент были наготове».

Назвать их бронированными, это конечно, сильно сказано. Они имели элементы защиты, так правильнее будут звучать характерные особенности этих машин, но «Паккарда», как видите, нет. Почитаем, еще одну статью специалиста по автомобилям Председателя клуба «Следопыты автомотостарины» Льва Шугурова (http://www.auto-limousine.ru).

Был «Паккард», как говориться, да весь вышел. Речь, по-прежнему у нас идет о проектировании будущего бронированного ЗИС- 115.

«Что касается кузова, то изначально был предусмотрен его бронированный вариант. Да вот незадача – внутри “паккардовских” дверей, если усилить их к тому же бронелистами, едва размещались механизмы гидравлических стеклоподъемников. Поэтому Андрей Островцов, ведущий конструктор проекта ЗИС-110, решился чуть отойти от высочайшего канона и взять за основу кузов от другой американской машины того же года – “Бьюик-Лимитед-90-L”.
http://www.izstali.com/images/zagovor34-1.JPG
“БЬЮИК-ЛИМИТЕД-90-L” подарил ЗИСу свой кузов.

Что за странная прихоть, кузов массовой модели использовать на представительском автомобиле? А дело-то все в том, что “Лимитед-90-L” был едва ли не единственной в истории этой марки попыткой построить роскошную модель высшего класса. Поэтому на шасси “Бьюика” установили 8-местный лимузин, спроектированный кузовной фирмой “Фишер” для… самого дорогого “Кадиллака”. Необычно широкий для тех лет, просторный и комфортабельный, кузов этот был гораздо современнее и удобнее сразу же порядком устаревшего лимузина от “Паккарда”. В результате машина получилась более широкой, “паккардовские” выступающие подножки ушли внутрь кузова. Кроме того, художники московского завода изменили форму задней части передних крыльев, убрали из них две “запаски”, ввели дополнительные горизонтальные молдинги на передке, сделали более выпуклым багажник».

Уважаемый читатель! Вы еще случайно не забыли тему нашего поиска? Где же этот пропащий бронированный мастодонт «Паккард» подаренный Рузвельтом в 1936 году? Тишина. То-то Волкогонов отделался молчанкой про «Паккард» в 1941 году под Москвой. Если бы это было в действительности, то, небось, нарисовал бы картину достойную кисти Малевича, – в стиле «Черного квадрата».

А на заводе ЗИС в конструкторском бюро закрутилась и завертелась кропотливая работа по созданию отечественного, как легкового ЗИС- 110, так и его аналога, бронированного автомобиля ЗИС- 115.

«Автомобиль ЗИС-110 отличался рядом конструкционных особенностей. Многие из них были впервые применены на отечественном автомобиле. Усложнения позволили обеспечить плавность хода, бесшумность и высокий комфорт машины. Так, главная передача заднего моста стала гипоидной, что позволило опустить ниже карданную передачу и отказаться от туннеля для нее. Кроме того, такая передача создавала меньше шума при работе. Новинкой на советском легковом автомобиле стала передняя независимая подвеска передних колес, передний и задний стабилизаторы поперечной устойчивости. Также впервые тормоза оказались с гидравлическим приводом и барабанными тормозными механизмами с колодками плавающего типа. На ЗИС-110 установили восьмицилиндровый мотор, что сделало его самым большим по объему (6005 см3) и самым мощным (140 л. с.) отечественным силовым агрегатом. Новаторским оказалось применение в его системе газораспределения гидравлических толкателей (компенсаторов зазоров) клапанов. Распределительный вал приводился в действие бесшумной пластинчатой цепью Морзе. Ведущим конструктором по двигателю был А. П. Зигель. Двигатель с необычно высокой для того времени степенью сжатия (6,85) нуждался в соответствующем бензине с октановым числом 74. По этой причине для ЗИС-110 в стране пришлось специально налаживать выпуск такого бензина — распространенный тогда А-66 совершенно не годился для столь требовательной машины. Характеристики двигателя позволили оснастить автомобиль трехступенчатой коробкой передач с рычагом управления на рулевой колонке — впервые расположенной таким образом, опять же, на ЗИС-110. Цельнометаллический кузов не был несущим, он ставился на мощную лонжеронную раму с Х-образной поперечиной посередине. Такая конструкция обладала хорошей сопротивляемостью к скручиванию рамы и имела приличный запас прочности. ЗИС-110 слыл самым комфортабельным советским автомобилем послевоенного времени.

И это неудивительно. Его характерные особенности — хорошая шумоизоляция, улучшенная система отопления, серийно устанавливаемый радиоприемник, сиденья с набивкой из гагачьего пуха, опускающаяся с помощью электрогидропривода стеклянная перегородка между кабиной водителя и салоном (кузов типа «лимузин). При необходимости из перегородки салона можно было разложить два дополнительных сиденья — страпонтена, превратив пятиместный автомобиль в семиместный».

Так и хочется перечислять все достоинства советской конструкторской мысли тех далеких сороковых годов, которые опередили, по некоторым показателям, своих коллег ведущих автомобильных держав на целые десятилетия. Ведь разработанная, например, советскими конструкторами «капсульная система бронирования» станет известной Западу, только после «погрома» знаменитого ЗИС -115. Некоторые экземпляры попадут за рубеж и подвергнутся пристальному изучению.

В послевоенное время, работа по созданию данных автомобилей будет оценена по заслугам, За создание ЗИС- 110 (разумеется, и бронированного собрата ЗИС- 115) группа конструкторов в составе А.Н.Островцева, Л.Н.Гусева, А.П.Зигеля, Б.М. Фиттермана была удостоена в 1946 году Сталинской премией СССР 2-й степени. Оцените деликатность вождя. Мог бы за сохранность своей жизни дать первую степень, но что подумают люди? Буквально несколько слов о Сталинской премии. Это был, в какой-то степени и его личный фонд, который формировался из зарплаты и гонораров Сталина, за издание книг и статей. Но, конечно же, в большей и значительной степени фонд формировался за счет бюджета, так как на выдачу многочисленных премий, никаких личных Сталинских денег не хватило бы. Это, однако, ни в коей мере не умаляет заслуг Сталина, как одного из председателей данного фонда. Хрущев и последующие нечистоплотные люди, изъяли из энциклопедий, издаваемых после смерти Сталина, сведения о его премиях. Якобы, этих Сталинских премий не было никогда, а существовали только Государственные премии. Хотелось бы спросить «творцов» истории: «Из каких средств формировался фонд этой, вновь образованной Государственной премии?». Только из государственного бюджета! Ни один из последующих генсеков после Сталина, не вложил ни рубля своих сбережений, чтобы одаривать своих сограждан, свершивших высокий гражданский трудовой подвиг, в чем бы он не проявлялся. Будь то искусство, наука или производство. О сельском хозяйстве, и связанных с ним ряде отраслей народного хозяйства, лучше совсем и не упоминать. Можно брызгать злобной слюной в адрес Сталина, но, ни один злопыхатель, даже, из его бывшего окружения, не мог сказать что-либо худого, по поводу интеллекта вождя. Ни один из последователей Сталина на посту главы государства, не мог дотянуться до уровня Сталина ни в одной отрасли знаний, настолько высок был его умственный потенциал. А чтобы, по аналогии со Сталиным быть председателем комиссии по распределению Государственных премий? – даже близко не мог стоять! Хрущев тоже попытался рулить искусством, но кроме эмоционально-неприличного высказывания: «Пид…сы!», которое он произнес на художественной выставке в Манеже, других оценок, по поводу увиденных полотен, услышано не было.

А знаете, чью фамилию постарались стереть с Доски почета славного ЗИСа? Его бывшего директора Ивана Алексеевича Лихачева. Он ведь тоже был награжден Сталинской премией, но о нем почему-то постарались забыть. Может потому, что умер летом 1956 года, в год «знаменательного» двадцатого съезда партии? Ведь странно получается. Коллектив конструкторского завода получил премию за разработку и внедрение, а о директоре Сталин забыл, так что ли? Как всегда, в энциклопедии совершена подмена. Покойному заменили Сталинскую премию Государственной, которую он отродясь в руках не держал. А ведь, коснись, узнать, за что это Сталин отблагодарил Ивана Алексеевича премией, и сразу всплывет вопрос о бронированном автомобиле. Что, да как? Кто поручил, да в связи с чем? Хрущевцы, посчитали, что не надо привлекать к этому делу товарища Лихачева. И точка.

Глава 34. Катастрофа на дороге
 

Вернемся к нашему бронированному детищу ЗИС- 115. Сохранились воспоминания югославского журналиста Милована Джиласа, которые он оставил об одной из поездок с вождем.
http://www.izstali.com/images/zagovor34-2.JPG
ЗИС-115

«Мы сели в автомобиль Сталина, как мне показалось, в тот же самый, в котором мы с Молотовым ехали в 1945 году. Жданов сел сзади, справа от меня, а перед нами на запасных сиденьях – Сталин и Молотов. Во время поездки Сталин на перегородке перед собой зажег лампочку, под которой висели карманные часы, – было около двадцати двух часов, и я прямо перед собой увидел его уже ссутулившуюся спину и костлявый затылок с морщинистой кожей над твердым маршальским воротником».

ЗИС-115 был похож на «Паккард», отчего и показался Джиласу тем же самым. К тому же, каждый видит то, что хочет видеть. Журналист Джилас увидел пожилого человека, как форму, но не увидел его содержание: грузинское гостеприимство и радушие. Ведь, Джилас был усажен на мягкое заднее сидение, как гость, а Сталин сел на приставное сидение, чтобы разговаривать с гостем, глядя ему в лицо. Согласитесь, что сидя на заднем сидении трудно разговаривать с рядом сидящим человеком. Кроме того, позаботился об освещении в салоне, чтобы были видны лица пассажиров. А российский журналист после описания Джиласом своей поездки дал еще и свои комментарии.

«Многие склонны видеть в такой посадке боязнь покушения, но после войны Иосиф Виссарионович был уже старым человеком: у него болели кости и суставы, и, возможно, ему было уже тяжело карабкаться на заднее сиденье».

А мы все думаем, что история болезни Сталина исчезла, ан, нет! Как видите, прочитали, что вождь имел болезнь верхних и нижних конечностей. Действительно, сформировалась целая армия писарчуков от журналистики, которые и не всегда понимают то, о чем пишут. Точно, как в поговорке: смотрит в книгу, а видит фигу. Ай, да больной Сталин! Сидеть на мягком заднем сиденье ему, видите ли, тяжело было, как впрочем, и забираться на него, а вот находиться на откидном боковом стульчике всю поездку – это в самый раз!

Тут в наш рассказ о бронированном автомобиле прошмыгнул маршал Жуков. В пересказе журналистов его история выглядит не хуже, как и приведенная выше. Подивитесь человеческой глупости и подлости.

«Сталин указал мне, чтобы я сел на заднее место. Я удивился.

Ехали так: впереди начальник личной охраны Власик, за ним - Сталин (по- видимому, на приставном сидении - страпонтене. – В.М.), за Сталиным - я.

Я спросил потом Власика: «Почему он меня туда посадил?» – «А это он всегда так, чтобы, если будут спереди стрелять, в меня попадут, а если сзади – в вас».

То, что могут стрелять сбоку и попасть в маршальскую голову – такая мысль Георгия Константиновича не посетила. О журналистских головах говорилось выше. И это, ко всему прочему, относилось к бронированному автомобилю, который выдерживал выстрел фаустпатрона! Сколько же ненависти у пигмеев к великому человеку?

Правда, мы немного забежали вперед по времени. Давайте, вернемся в 1942 год, во времена «Паккарда». Обратимся к воспоминаниям У.Черчилля. Вот как он описывает события, происходившие 12 августа 1942 года. Черчилль вместе с Гарриманом рано утром вылетел из Тегерана в Москву.

«Я размышлял о своей миссии в это угрюмое, зловещее большевистское государство, которое я когда-то так настойчиво пытался задушить при его рождении и которое вплоть до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы. Что должен был я сказать им теперь?...

Это было все равно, что везти большой кусок льда на Северный полюс. Тем не менее я был уверен, что я обязан лично сообщить им факты и поговорить обо всем этом лицом к лицу со Сталиным, а не полагаться на телеграммы и посредников…

Примерно в 5 часов показались шпили и купола Москвы. Мы кружились вокруг города по тщательно указанным маршрутам, вдоль которых все батареи были предупреждены, и приземлились на аэродроме, на котором мне предстояло побывать еще раз во время войны. Здесь находился Молотов во главе группы русских генералов и весь дипломатический корпус, а также, как и всегда в подобных случаях, много фотографов и репортеров. Был произведен смотр большого почетного караула, безупречного в отношении одежды и выправки. Он прошел перед нами после того, как оркестр исполнил национальные гимны трех великих держав, единство которых решило судьбу Гитлера. Меня подвели к микрофону, и я произнес короткую речь. Аверелл Гарриман (пока еще не посол. – В.М.) говорил от имени Соединенных Штатов. Он должен был остановиться в американском посольстве. Молотов доставил меня в своей машине в предназначенную для меня резиденцию, находящуюся в 8 милях от Москвы, – на государственную дачу номер 7. Когда мы проезжали по улицам Москвы, которые казались очень пустынными, я опустил стекло, чтобы дать доступ воздуху, и, к моему удивлению, обнаружил, что стекло имеет толщину более двух дюймов. Это превосходило все известные мне рекорды. «Министр говорит, что это более надежно», - сказал переводчик Павлов. Через полчаса с небольшим мы прибыли на дачу».

Так как ЗИС-115 еще находился в стадии разработки, то на какой же машине ехал Черчилль? Разумеется, на бронированном «Паккарде». Если внести поправку на перевод, то можно прочитать и так: «стекло имеет толщину около двух дюймов». Это соответствует техническим характеристикам американской машины, приведенным выше (пулестойкие стёкла толщиной 50 мм). У нашего ЗИС- 115 толщина стекол будет около 75-80мм. Но, главное обратите внимание на фразу переведенную Павловым, «что это более надежно». Так и хочется спросить у Молотова: « Это надежнее, чем было до этого у Сталина? Так надо вас понимать, Вячеслав Михайлович?»

К счастью, и Валентин Михайлович Бережков подтверждает в своих мемуарах официальный прилет английского лидера. Это чтобы не подумали, будто бы это второй визит Черчилля в 1944 году.

«Вскоре после семи часов машина Черчилля, миновав Красную площадь, въехала через Спасские ворота в Кремль и остановилась у здания Совета Народных Комиссаров под вычурным навесом крыльца, через которое обычно входил в свои апартаменты Сталин. Британского премьера сопровождали Аверелл Гарриман, посол Великобритании в СССР Арчибальд Кларк Керр и переводчик Денлоп. Павлов в качестве официального переводчика с советской стороны встретил всю группу у входа, провел на второй этаж и дальше по коридору в кабинет главы советского правительства.

Меня тоже вызвали туда для записи беседы незадолго до прибытия гостей. Мое появление служило своеобразным сигналом о том, что иностранцы явятся с минуты на минуту. Сталин и Молотов прервали беседу, связанную с визитом британского премьера. Я услышал лишь последние слова Сталина: — Ничего хорошего ждать не приходится.

Он выглядел угрюмым и сосредоточенным. На нем был обычный китель полувоенного покроя, к брюкам, заправленным в кавказские сапоги, давно не прикасался утюг. Открылась дверь, и в проеме появилась тучная фигура Черчилля. Он на мгновение задержался, огляделся вокруг. Его взгляд скользнул по висевшим на стене портретам прославленных русских полководцев — Александра Невского, Кутузова, Суворова, по увеличенной фотографии Ленина и, наконец, остановился на Сталине, неподвижно застывшем у своего письменного стола и внимательно рассматривавшем заморского гостя. О чем он мог думать в этот, несомненно, исторический момент? Испытывал ли он удовлетворение от того, что к нему в Кремль пожаловал лидер британских тори, никогда не скрывавший неприязни к созданной Сталиным системе? Разумеется, только чрезвычайные обстоятельства вынудили Черчилля приехать в Москву. До нападения гитлеровской Германии на Советский Союз Великобритания находилась в отчаянном положении. Сам Черчилль допускал возможность оккупации нацистами английских островов, обещая в таком случае продолжение борьбы с территории Канады. Советско-германский вооруженный конфликт коренным образом изменил обстановку. В Лондоне вздохнули с облегчением. Чем дольше этот конфликт продлится, тем больше у Англии шансов избежать вторжения и, в конечном счете, оказаться в числе победителей. Но пусть Черчилль не обольщается — так просто русские не гарантируют успех. Ему придется тоже потрудиться и пролить кровь. Если он собирается торговаться о втором фронте, надо ему показать, что это чревато опасностью и для Британии. Сохраняя суровое выражение лица, Сталин медленно двинулся по ковровой дорожке навстречу Черчиллю. Вяло протянул руку, которую Черчилль энергично потряс. — Приветствую вас в Москве, господин премьер-министр, — произнес Сталин глухим голосом. Черчилль, расплывшись в улыбке, заверил, что рад возможности побывать в России и встретиться с ее руководителями».

Пусть читатель не обижается на большие вставки воспоминаний. Хотелось показать психологическую атмосферу событий тех драматических дней истории нашей страны.

У меня, по данной теме, есть возможность привести воспоминания одного мальчика – Сережи Хрущева. Очень умный мальчик для своих лет, с цепкой памятью. Родился в 1935 году, как раз за год до того, как Рузвельт «подарил» Сталину бронированный «Паккард». Вы, читатели, пожалуйста, не обращайте внимания на его детский возраст в то время, а лучше ознакомьтесь с тем, что он написал, будучи уже в очках и с брюшком, о своих довоенных годах.

«В Москве в жизни отца появилось еще одно нововведение – бронированный ЗИС -110 (правильнее ЗИС-115. – В.М.), последнее достижение автозавода имени Сталина. Еще до войны для членов Политбюро закупили в Соединенных Штатах бронированные «паккарды». Полагалась такая машина и отцу. Однако он в покушения не верил и к тому же любил простор, свежий воздух. Запирать себя в душную, тесную коробку он решительно отказался. Предпочитал открытую машину с надвигающимся на случай дождя брезентовым верхом. На ней отец и колесил вдоль полей украинских, волоча за собой тучу мелкой пыли. От нее он защищался специальным холщевым пыльником, плотно застегивающимся по самое горло. «Паккард» же одиноко скучал в гараже. Только при поездках в Западную Украину и Карпаты отец соглашался сменить автомобиль. Там шла настоящая война, на дорогах стреляли, показной храбрости отец не любил».

Я же предупреждал выше: не смотрите, что Сережа был маленьким мальчиком – все помнит! Особенно, про «Паккард». Также, неплохо Сережа ввернул, насчет того, что папа «в покушения не верил». Можно, конечно, и не верить, но от этого, ведь, покушения не исчезнут на белом свете. А если бы поверил? От кого бы папа прятался за бронированными дверьми автомобиля, – неужели от Сталина?

Надо напомнить, Сергею Никитичу, что все политические процессы середины 30-х годов прошли под знаком, именно, покушений на членов Советского правительства и Политбюро. Понятно, что он, в то время, был маленьким и газет не читал, а когда вырос, стало, видимо, не до них. И так, все интересное узнавал от папы. А спросить зятя Аджубея, тот, как-никак был главным редактором «Известий», видимо, постеснялся. А зря! Алексей Иванович много чего мог порассказать: все же был близок к газетному делу. А может, Сергей Никитич папиных сказок наслушался о Сталине и сам поверил в сказанное отцом, как в прописную истину?

«В Москве царили иные законы. Сначала все шло как и раньше, от настойчивых предложений охраны пересесть в бронированную машину отец отмахивался. Но однажды во двор дачи въехал ЗИС, чем-то неуловимо отличавшийся от привычного. Такой и не совсем такой. Я, как всегда, встречавший отца, взялся за ручку дверцы. Она повернулась, но дверь не поддавалась. Я приналег (То есть, слегка навалился. Правильнее, было бы сказать – потянул на себя. – В.М.), образовалась небольшая щелка, постепенно дверца приоткрылась. Тяжела и толста она оказалась неимоверно. Одни стекла толщиной сантиметров десять.

Из машины, покряхтывая, вылез недовольный отец. Как-то презрительно глянув на машину, бросил:

- Теперь на этой буду ездить. Заставили.

Кто заставил, он не договорил. Может, Власик пожаловался Сталину, и последовал однозначный приказ. Или отец сам счел неблагоразумным выделяться среди других облаченных в броню руководителей. Не могу сказать. Проездил он в этом броневике до марта 1953 года, а тогда уже бросил его навсегда.

Интересно, что его примеру последовал только Микоян. Остальные же члены коллективного руководства, особенно Ворошилов и Молотов, цепко держались за бронированные чудовища. Что, им за каждым кустом виделась жертва, жаждавшая отмщения? Или просто становилось не по себе, если между ними и окружающим миром не стояла непробиваемая стена? Так и доездили они до июня 1957 года, дальше броня уже не полагалась».

Я же говорил: не по годам развитый мальчик. Значит, ему в начале войны было 6 лет. Кроме того Сережа заболел, видимо, костным туберкулезом и был прикован к постели. Так что, насчет того, чтобы передвигаться не могло быть и речи. Пишет: «В самый интенсивный период формирования сознания я был исключен из детского общества. Кому нужен товарищ, накрепко привязанный к постели».

Это он после войны познакомился с ЗИС -110 и его бронированным собратом ЗИС -115. Но хочется помочь батьке в таком щекотливом деле, как покушение на Сталина, вот и старается подсуетиться насчет «Паккарда». А это было уже после войны, насчет поездок по Западной Украине. Затем тема плавно скользнула на ЗИС-115. До этого ездили на ЗИС -110. Сам же пишет, что очень похож новый бронированный – на старый, предыдущий. Папу, видишь ли, заставили ездить на броневике. А тот, упирается, какие, дескать, могут быть покушения на вождей в рабоче-крестьянском государстве? Чай, не в Америке с гангстерами, живем? Это их президентам покушения снятся и днем и ночью, поэтому и озаботились Сталину бронированный «Паккард» подарить. А мы и на ЗИСе с брезентовым верхом можем, с ветерком…

А как деликатно, Хрущев-младший, обошел дату смерти Сталина. Теперь, оказывается, можно ездить и на открытой машине. А кого бояться-то? Микоян за компанию с Хрущевым, тоже оказался, уж очень, «смелым». Они-то знали, кто есть настоящие заговорщики! Ведь, кроме их самих и прочих друзей, никакой другой оппозиции Сталину не было. Отсюда такая показная смелость. Но, в отличие от них, Молотов и Ворошилов знали, что угроза еще не миновала их жизни, пока они занимали высокие государственные посты и лишь с решением партийного Пленума 1957 года, когда карьера их рухнула, они перестали представлять угрозу Хрущеву и компании.

Потом, почему Сергей Никитич написал «за каждым кустом»? Разве, мало укромных мест, откуда можно выстрелить по машине? Или это чтобы отвести глаза от загородной дороги, где покушение может произойти? В 1953 году Сереже Хрущеву было 18 лет, и он уже многое понимал. Очень хорошо, кстати, описал психологическое состояние отца, тех роковых дней истории Советского государства, когда «умер» Сталин. Небольшой штришок.

«Уже совсем вечером позвонил Маленков, сказал, что со Сталиным что-то случилось. Не мешкая, отец уехал… Некоторое удивление вызвало скорое возвращение отца, он отсутствовал часа полтора-два. Однако вопросов никто не задавал, он молча поднялся в спальню и вновь углубился в свои бумаги. Когда он уехал вторично, я уже не слышал, наверное, лег спать. На этот раз отец не возвращался очень долго, до самого утра. Мы все еще ничего не знали. Только на следующий день он рассказал, что Сталин болен, состояние очень тяжелое и они с Булганиным будут по ночам дежурить у постели больного на ближней даче»…

5 марта 1953 года отец возвратился домой раньше обычного, где-то перед полуночью…

Пока отец снимал пиджак, умывался, мы молча ожидали, собравшись в столовой. Он вышел, устало сел на диван, вытянув ноги. Помолчал, потом произнес:

– Сталин умер. Сегодня. Завтра объявят.

Он прикрыл глаза…

Отец продолжал сидеть на диване, полуприкрыв глаза. Остальные застыли на стульях вокруг стола. Я никого не замечая, смотрел только на отца. Помявшись, спросил:

– Где прощание?

– В Колонном зале. Завтра объявят, – как мне показалось, равнодушно и как-то отчужденно ответил отец. Затем он добавил после паузы: – Очень устал за эти дни. Пойду посплю.

Отец тяжело поднялся и медленно направился в спальню. Я был растерян и возмущен: «Как можно в такую минуту идти спать? И ни слова о нем. Как будто ничего не случилось!»

Поведение отца поразило меня».

Разумеется, Сергей Хрущев не знал всех тонкостей покушения на Сталина ни в 1953 году, а уж в 1941 году и подавно, но, конечно же, догадывался, что это связано именно с его отцом. Поэтому в своих мемуарах Сергей Никитич постарался «обелить» папу, выставляя его и радушным хозяином, и верным заботливым другом.

Сделаю небольшую перебивку воспоминаний сына Хрущева. Интересно, как повел себя сам, Никита Сергеевич, после смерти Сталина в отношении бронированного ЗИСа.

«С приходом к власти Хрущева бронированные при Сталине машины были забыты и отодвинуты в дальний уголок истории. Игрок в демократию Никита Сергеевич был открыт для народа, а посему предпочитал кабриолеты. После судьбоносного XX съезда завод ЗиС превратился в завод имени Лихачева (ЗИЛ), а Хрущев пересел уже на новый автомобиль: ЗИЛ-111. Для встречи почетных гостей использовался автомобиль ЗИЛ-111В с открытым верхом. Именно эта машина и везла в 1961-м году Юрия Гагарина в Кремль. Естественно, были приостановлены и разработки бронированных версий на базе представительских автомобилей. Но до поры, и до времени. Вновь они появились на ватманах ЗИЛовских конструкторов в 1981 году. И не только в теории; были востребованы оставшиеся экземпляры ЗиС-115 для проведения испытаний, включая лобовой крэш-тест по всем современным правилам. В результате с поставленной задачей создать бронеавтомобиль справились быстро и качественно, он долгое время не имел аналогов в мире. (Степан Доронин. http://www.armor-gr.ru)

Кого же было бояться Никите Хрущеву? Сталин с Берией убиты, существующая оппозиция Хрущеву, типа Молотова, Кагановича и Маленкова не представляла прямой угрозы жизни, а новая «зубастая» оппозиция еще не состоялась. Можно и в кабриолете покрасоваться. Поэтому и были заброшены при Хрущеве все «разработки бронированных версий на базе представительских автомобилей». Но «грянул гром» в 1980 году (гибель Машерова в автокатастрофе, о чем сказал в начале главы) и Леонид Ильич «перекрестился». В 1981 году началось проектирование новой бронированной машины ЗИЛ- 41052 и в начале 1982 года она покатила по советским дорогам. Интересно, Брежнев верил или не верил в покушения на дорогах? Что, думает по этому поводу, сам читатель?

А Сережа Хрущев уже вышел из детского возраста и стал зрелым подростком.

«Летом 1950 года отец решил навестить своего старого друга Николая Александровича Булганина. Дружили они еще с 30-х годов, когда отец работал секретарем Московского комитета партии, а Булганина назначили председателем Моссовета. «Отцы города» – так называл их Сталин. После 1930 года, когда отец покинул столицу, пути их разошлись. Теперь они жили на одной лестничной площадке, на пятом этаже дома № 3 на улице Грановского. Этажом ниже жил Маленков. Встречались не по службе изредка: то вместе приедут после позднего «обеда» у Сталина, иногда Булганины заглядывали на пару минут к нам, порой мы к ним. Слово «навестить», возможно, и не очень годиться, точнее, отец напросился к Булганину в гости на дачу. Поехали всей семьей. Встреча старых товарищей не получилась. Вроде и хозяева старались проявить радушие, и стол полной чашей, а разговор то и дело обрывался, застывая томительной паузой. Одно дело – встречи в Киеве, вдали от Кремля. Здесь, в Москве, мир оказался устроен по-другому. Зачем это Хрущев вдруг поехал на дачу к Булганину и они вдали от любопытных глаз и чутких ушей долго гуляли вдвоем в лесу? Не дожидаясь вечера, мы отправились восвояси…

Возможно, фиаско нашего визита произошло совсем не по политическим причинам. Дело в том, что во время войны, пребывая в качестве члена Военного совета на Западном фронте, Булганин завел себе новую семью. В высшем партийном эшелоне разводы не поощрялись, на них смотрели строже, чем в католической церкви. Поэтому не только оформить, но и обнародовать свои отношения Николай Александрович не решился. Вот и принимал он нас на даче старой семьи. Какое тут радушие… Отец в то время не знал о семейных метаморфозах своего друга. Так или иначе, но больше отец к Булганину не ездил и к себе на дачу не приглашал».

Когда читаешь такого рода воспоминания, трудно сдержать улыбку по поводу прочитанного из жизни государственных мужей. Никита Сергеевич Хрущев «решил навестить своего старого друга Николая Александровича Булганина». Где ж его навестить, как не на даче? А то, понимаешь на одной лестничной площадке, в правительственном доме, трудно встретить человека проживающего рядом, когда дверь в дверь. Я уже приводил примеры встреч Никиты Сергеевича с Якиром и Корытным. Вряд ли, данная была особым исключением. Всё о том же. Кого и как! Помните, кто руководил всей организацией убийства Лаврентия Берия? Николай Александрович Булганин. А кто решал, кого привлечь в группу «ликвидаторов»? Тоже он. Поэтому не зря встречались Никита Сергеевич и Николай Александрович вдали от людских глаз. Хрущев не раз возмущался по поводу прослушки высокопоставленных советских чиновников и партийной элиты. В лесу надежнее. Разговор прикрыли темой о, якобы, второй семье Булганина.

Милый Сергей Никитич. Ваша «наивность» импонирует. С той поры, когда Николай Александрович был на Западном фронте, много воды утекло. Это же были 1942- 43 годы. И сколько их было у него ППЖ за всю войну? Говорят и балеринами Большого театра увлекался. А после войны уже прошло 5 лет, а он, Булганин бедняжка, все страдал и мучился, как Буриданов осел, из какой «копны» ему столоваться, так что ли? Потом не совсем понятно, «на даче старой семьи»? А что, у новой семьи, тоже была дача, но Булганин не решился туда ехать и, тем более, приглашать туда Хрущева? Воспользовался старой связью? Вот настоящие конспираторы: «больше отец к Булганину не ездил и к себе на дачу не приглашал». Вот так потихонечку плелась новая паутина заговора.

«Неправда! – может воскликнуть, какой-нибудь ретивый поклонник Хрущевской «оттепели». – Никита Сергеевич на даче у Булганина договаривался с ним, чтобы вместе, вдвоем, у постели больного Сталина дежурить, если с тем, что-нибудь случится! Об этом его сын – Сергей Хрущев, пишет».

Да, но я об этом и говорю, только другими словами. А что, неплохой сюжет может получиться при желании. Этим друзьям по жизни, для полноты счастья не хватало саквояжика с аптекарскими принадлежностями, чтобы на просьбу умирающего вождя, всегда, по первому его требованию нужное лекарство на ложечку и в рот. И ведь, найдутся желающие и поверят в сестер милосердия: Хрущева и Булганина, не смыкавших очей у постели умирающего Сталина.

Но этим событиям убийства Сталина еще предстоит свершиться, а мы обратим внимание на покушение по дороге на дачу в 1941 году.

Хочу ознакомить читателя с отрывком из воспоминаний хорошо знакомого нам В.М.Бережкова. В беседе с А.И.Микояном он завел разговор о М.М.Литвинове, бывшем наркоме иностранных дел и отстраненного в 1939 году. Пожалуйста, получите пикантную историю от Анастаса Ивановича. Не подумайте, чего плохого, что Литвинов тут, будто бы, в чем замешен? Просто, без еврейской подоплеки, она, видимо, звучала бы пресновато. Итак, товарищ Микоян повествует:

«Верно, что Литвинова решили заменить, когда наметился пакт с Гитлером. Литвинов, как еврей, да еще человек, олицетворявший нашу борьбу против гитлеровской Германии в Лиге Наций и вообще на международной арене, был, конечно, неподходящей фигурой на посту наркома иностранных дел в такой момент. Однако он мог остаться замнаркома. Его опыт можно было бы использовать. Но Молотов добился того, чтобы его отстранили вовсе. Молотов слабо разбирался в международных делах и не хотел иметь рядом человека, который был в этом отношении более опытен и сведущ».

Это явный наговор, в адрес Вячеслава Михайловича Молотова. Можно, что-то другое поставить ему в вину, но слабость в понимании внешней политики Советского Союза – это, увольте.

«В итоге Литвинов оставался до осени 1941 года не у дел. Только тогда, когда наши дела стали катастрофически плохи, когда Сталин был готов хвататься за любую соломинку, он решил снова использовать опыт Литвинова и направил его послом в Вашингтон».

Вот здесь Микоян и показывает свое истинное лицо, противопоставляя себя Сталину. Значит, Сталин изыскивал малейшую возможность облегчить положение своей страны в тяжелейшую пору 41-го года, а Анастас Иванович упрекает его в этом. Видимо, и по сей день, раздосадован тем, что Сталин, в то время, пусть и с помощью Литвинова, но нашел выход из создавшейся ситуации. О чем, Микоян, поправляя сам себя же, и говорит ниже:

«И Литвинов проделал там огромную полезную работу. Можно сказать, что он спас нас в тот тяжелейший момент, добившись распространения на Советский Союз ленд-лиза и займа в миллиард долларов. Теперь легко говорить, что ленд-лиз ничего не значил. Он перестал иметь большое значение много позднее. Но осенью 1941 года мы все потеряли, и, если бы не ленд-лиз, не оружие, продовольствие, теплые вещи для армии и другое снабжение, еще вопрос, как обернулось бы дело. И в этом заслуга Литвинова, который использовал личные к нему симпатии Рузвельта и других американских деятелей и помог наладить военное снабжение так же, как в свое время он сумел добиться признания Соединенными Штатами Советского Союза и установления советско-американских дипломатических отношений. Но как только дела наладились, Молотов снова повел интриги против Литвинова, и его отозвали из Вашингтона».

Опять Микоян возводит напраслину на Молотова. Видать, «крепко тот мешал ему по жизни». Недаром, Вячеслав Михайлович не желал пересаживаться из бронированного ЗИСа в кабриолет, как Хрущев. А насчет Литвинова, то все намного проще, чем нам рисует Микоян. Будучи послом в Америке, Максим Максимович вдруг резко начал выступать против курса президента Рузвельта. Могло получиться так, что он стал бы персоной «нон грата» в этой стране. Чтобы не доводить дело до крайностей, Литвинова заменили на Громыко. Андрею Андреевичу, тоже достанется от Микояна, который, видимо, ненавидел всех выходцев из «Сталинской школы».

Что еще сказать по поводу прочитанного отрывка? Помните, в главе «Денежная составляющая войны» велся разговор о советском золоте? Не будь его, никакие симпатии не помогли бы. Микоян об этом знал, но, как и положено таким людям – промолчал. А к вопросу о золоте, мы еще вернемся. Без этого презренного металла в любой войне невозможно обойтись: будь та – большая, будь – маленькая.

«Думаю, что этого не надо было делать. Литвинов еще мог быть полезным, и его не следовало заменять посредственным, безынициативным человеком (Это речь шла об А.А. Громыко. – В.М.). Вернувшись в Москву, Литвинов, хотя и получил формально пост заместителя министра иностранных дел, фактически оказался не у дел, а потом и вовсе был уволен в отставку. А кончил он жизнь вообще трагично. Автомобильная катастрофа, в которой он погиб, была не случайной, она была подстроена Сталиным».

Бережкова, так потрясло заявление об автомобильной катастрофе устроенной Литвинову, что он высказал собеседнику о своих чувствах, говоря, что не в состоянии поверить этому. Действительно, любого нормального человека потрясет такое сообщение. Дело в том, что «в конце 1951 г. он (Литвинов – В.М.) перенёс очередной инфаркт и скончался 31 декабря. Его сын Михаил Литвинов рассказывал журналисту Леониду Млечину:

«Отец последние месяцы лежал неподвижно, — после инфаркта рядом с ним неотлучно находилась медицинская сестра» (см. Википедия).

И писатель Александр Терехов в своей книге «Каменный мост» тоже, уделил Максиму Максимовичу Литвинову, определенное внимание. Особенно его смерти. По тексту присутствуют сильные эмоциональные характеристики, данные автором нашему герою, но надо сделать поправку, что это, все же, художественное произведение.

«За два года до смерти Максим Максимович, как и положено боярину, верному псу, прощально написал императору

(Как сказала бы, в таком случае Стрелка, героиня кинофильма «Волга-Волга», что « уж больно долго помирает». – В.М.)

на издевательски крохотном бланке депутата ВС (Верховного Совета): обращаюсь к вам в этом посмертном письме с последней просьбой... Считаясь с приближением естественного конца жизни... Не оставьте в беде жену и детей... Он попросил назначить Айви Вальтеровне персональную пенсию и сохранить семье квартиру, «у детей недостаточно средств к существованию». И закончил тем, что: «Умирать буду со спокойной совестью в сознании, что сделал для коммунизма и дорогой родины все, что мог, в меру своих сил, знаний и разумений и что не по своей вине не сделал больше» – последнее слово Литвинов пытался оставить за собой. «С последним приветом и пожеланиями Вам здоровья и долголетия», – никакого лизания стоп и слюней. И подпись – большим, беглым росчерком. И слег умирать видный деятель, ненавидевший открытые двери, от третьего инфаркта в Кремлевку – веселый, молчаливый человек, в лучшие свои дни макавший с легкой, хмыкающей усмешкой молодой лучок в сметану, походивший на добродушного семьянина; на радиоприемник, чтобы все время видеть, поставил вырезанную из старого журнала фотокарточку императора – заведующего вечной памятью, теперь годилась только правда. Желтый блокнот с анекдотами можно выбрасывать. Жене (вот тут появляется супруга, надо же проводить) он говорил: мне снятся похороны на Красной площади... (уже закрыв глаза)... я вижу карту мира (это, наверное, для газетных статей)... я вижу свою страну без тюрем (а это придумали через десять лет, пропитания ради)... И открыв глаза (кому я это говорю? с кем я остался?): «Англичанка. Иди домой!» И жил еще на кислороде и морфии, всегда дежурили две медсестры, и в новогодний вечер начал задыхаться, медсестра схватилась за шприц, но «мама» перехватила ее руку:

- «Что это даст?»

- «Несколько дней жизни».

- «...Это не стоит того». Так решила Айви Вальтеровна Лоу. Кто-то расслышал, как Литвинов выдохнул: скорей бы... Англичанка вернулась домой в новогоднюю ночь и объявила: It`s all over. Он им не достался. Да, к сожалению, в эту минуту она выразилась именно так».

Что? Очень похоже на последствия автокатастрофы? Тогда зачем вся эта придуманная история?

Но, Анастас Иванович продолжил свой рассказ Бережкову, дополняя его новыми, леденящими душу, подробностями:

«Я хорошо знаю это место, неподалеку от дачи Литвинова. Там крутой поворот, и когда машина Литвинова завернула, поперек дороги оказался грузовик...

Все это было подстроено. Сталин был мастером на такие дела. Он вызывал к себе людей из НКВД, давал им задание лично, с глазу на глаз, а потом происходила автомобильная катастрофа, и человек, от которого Сталин хотел избавиться, погибал. Подобных случаев было немало. Такая катастрофа произошла и с известным актером еврейского театра Михоэлсом, и с советским генконсулом в Урумчи Апресовым, и с другими».

Так и просится вопрос Анастасу Ивановичу Микояну: «Откуда дровишки?». Если задания «людям из НКВД» давались Сталиным «лично, с глазу на глаз», то откуда об этом узнал Микоян. Неужели на Политбюро «пытали» Сталина – расскажи, дорогой, что сделал? да как получилось?

Но самое «удивительное», во всей этой истории то, что и «дорогой Никита Сергеевич», в курсе этого происшествия: как будто, вместе читали «Дело об убийстве Литвинова». Хрущев тоже вспоминает, буква в букву:

«Когда подняли ряд документов после смерти Сталина и допросили работников МГБ, то выяснилось, что Литвинова должны были убить по дороге из Москвы на дачу. Есть там такая извилина при подъезде к его даче, и именно в этом месте хотели совершить покушение. Я хорошо знаю это место, потому что позднее какое-то время жил на той самой даче».

Почему после отъезда Литвинова в Америку осенью 1941 года Хрущев забрал его дачу себе? Что, не надеялся, что хозяин вернется живым? Или по каким иным причинам? И при написании мемуаров, почему-то вешает смерть Максима Максимовича, именно на Сталина? Почему не на Берию? Лаврентию Павловичу приписать лишнюю жертву, ведь, гораздо удобнее – не перегрузишь. На том свете, наверное, тот со счета сбился, когда узнал, какой ему Никита Сергеевич список жертв приволок?

С какой целью и что именно, хотел прикрыть Хрущев этой обозначенной схемой? Неужели, то, тайное предвоенное событие июня 1941 года?

А Микоян так поясняет мотивы «покушения» на Литвинова:

«К убийству Литвинова имелось у Сталина двоякое побуждение. Сталин считал его вражеским, американским агентом, как всегда называл все свои жертвы агентами, изменниками Родины, предателями и врагами народа. Играла роль и принадлежность Литвинова к еврейской нации».

И этот, ударил в тот же, еврейский «бубен». Но, Хрущев, все же, хитрее Микояна. Он и соврал-то мастерски. Пойми Хрущева: убили в дорожной катастрофе Литвинова или не убили? А вот Микоян «прокололся». В 1951 году уже не было «людей из НКВД». Связи с реорганизацией правительственных учреждений весной 1946 года появятся министерства. Следовательно, описываемые события более раннего периода. Тогда зачем «приплели» к этому делу Литвинова?

Никита Сергеевич же, тонко «прикрывает» это, якобы, происшествие людьми из Министерства госбезопасности (был куратором этого ведомства), так как более осведомлен об этом деле и не допустил явных промахов в своих воспоминаниях. Помните, как в рассказах Микояна, тот «выгораживал» Хрущева? – то, от причастности к созданию Ставки; то, от причастности «образования» ГКО? А как врал нам, читателям, о, якобы, поездке к Сталину на дачу 29-30 июня? А как исказил приезд Сталина к военным в Наркомат обороны? Неужели и в этом «деле о покушении на бывшего наркома» решил поведать правду? Со смертью Литвинова тоже, как мне кажется, не все так гладко. А то, взял, да умер 31 декабря – как раз под Новый год! А кто же еще у нас так неожиданно скончался в предпраздничную ночь? На следующий год, в то же самое время умер Пуркаев Максим Алексеевич. В июне 1941 года, помните, Пуркаев был начальником штаба Юго-Западного фронта, куда 22-го июня прибыли Жуков и Хрущев после образования Ставки?

А в 1956 году, тоже в новогоднюю ночь с 31-го декабря на 1 января будущего года, скончался Авраамий Павлович Завенягин. Он был правой рукой Л.П.Берии по атомному проекту, а на тот момент, заместитель предсовмина СССР. Во многом, благодаря Завенягину, вовремя была сделана советская атомная бомба. Год смерти, уж больно знаковым, оказался. Как же, знаменитый ХХ съезд партии состоялся. Хотя не на Новый год, но можно к необычным смертям, в этот год, приплюсовать директора ЗИСа Ивана Алексеевича Лихачева, который приказ о бронированном автомобиле пописывал, помните? Царство ему небесное! А чуть позже, в 1958 году после тяжелой болезни покинул своих товарищей, бывший министр черной металлургии Иван Тевадросович Тевосян. В 1961 году смерть подкосила известного производственника, бывшего наркома Михаила Васильевича Хруничева. Выкашивал Хрущев сталинские кадры беспощадно.

В деле Литвинова, Хрущев, видно, хотел убить двух зайцев: прикрыть смертью Литвинова другое событие, которое ему, видимо, не давало покоя и пустить следствие по ложному следу, обозначив еврейскую тему. В «деле врачей» Хрущеву и компании этот трюк удался, почему бы не попытаться и в этот раз. Помните, как Хрущев делом Майского прикрыл арест Мерецкова? Что ж, язык и рука, набиты в подаче вранья своим читателям.

Микоян, в деле покушения на Сталина, тоже не отстает от своего друга Хрущева. Как же отвести от себя подозрение, в этом деле со Сталиным, произошедшем в канун войны? Самое лучшее, что можно придумать, это устроить в дальнейшем, покушение против собственной персоны. Давайте ознакомимся с одним из вариантов данной версии (http://avi.udm.ru/Avto-сеntr /466).

«В ноябре 1942 года в Москву проник дезертир Савелий Дмитриев, который решил отомстить Сталину за своего раскулаченного отца».

Ну, уж если мстить, так мстить. Значит, за отца – не меньше, чем Сталин, должен ответить! А уж, вершить суд – то, только в Москве, да на Красной площади! Можно было бы и на Лобном месте, да жаль народ на смотрины не соберешь – война. К тому же, как ни дезертиру осуществить эту дерзкую операцию. Кстати, по каким документам он прибыл в столицу нашей Родины Москву? Или дезертирам выдавали спецпропуска на проезд в столицу, тем более, крутиться в военное время около Кремля?

«В течение нескольких дней он наблюдал за работой сотрудников службы безопасности на выезде из Кремля. Террорист заметил, что генсек(?) всегда ездит на переднем сиденье своего авто».

Глава 34. Катастрофа на дороге
 

На «генсека» похоже не стоит обращать особого внимания – это так, мелочь.

Как удалось осуществлять наблюдение гражданину Дмитриеву на Красной площади, видимо, известно было только следствию и автору заметки. Особенно умиляет «генсек… на переднем сиденье своего авто». Власик, видимо, как барин, дремал во время поездки на заднем сиденье?

«Шестого ноября Дмитриев появился на Красной площади на «эмке», в которой была спрятана винтовка и представился сотрудникам безопасности как назначенный на этот участок для усиления охраны в предпраздничные дни».

Вообще-то, весь автотранспорт в военное время был под строгим контролем и учетом. А чтобы, вот так, дезертир на легковой машине, да без специального пропуска мог появиться вблизи Кремля, – фантазия чистой воды. Особенно умиляет фраза: «назначенный на этот участок для усиления охраны». Жаль, что один пошел на такое опасное дело, надо было прихватить с собой еще несколько дезертиров – сразу, многократно увеличилась бы огневая мощь.

« Около трех часов дня из Спасских ворот Кремля выехала машина, в которой сидел усатый пассажир в полувоенном френче. Дмитриев вскочил вовнутрь Лобного места и открыл оттуда огонь по лимузину. Он стрелял метко и расчетливо, но его пули отскакивали от брони автомобиля. Водитель, почувствовав удары по стеклам, быстро свернул к Васильевскому спуску и ушел от обстрела».

Поражает и тупость тех, кто готовит подобную глупость, и тех, кто готов поверить в нее. Что, на всё Кремлевское руководство пришлось всего два человека, с усами: Сталин и Микоян? Анастас Иванович, тоже хорош, ничего не скажешь. Не мог приспустить стекло в двери автомобиля и крикнуть Дмитриеву что, мол, тот обознался: Сталин едет в другой машине. В смысле, чтоб патроны приберег для другой цели. Ну, что с дезертира взять: ни воевать толком не умеет, ни стрелять по цели не может.

«В этой истории вождь не пострадал и не мог пострадать, поскольку преступник спутал Сталина с Микояном, у которого также были усы и похожая одежда. Один из охранников успел метнуть гранату и тяжело ранил нападавшего. 25 августа 1950 года по приговору военной коллегии Верховного суда СССР Дмитриев был расстрелян».

Вообще-то, глядя на фотографию А.И.Микояна, трудно свыкнуться с мыслью, что он «как две капли воды» похож на собрата по Политбюро И.В.Сталина. Дмитриев, судя по всему, был социально чуждый элемент в советском обществе и, наверное, не ходил на праздничные демонстрации 1-го мая и 7-го ноября. В колоннах трудящихся того времени было очень много портретов советских вождей, в том числе и Сталина, и Микояна. Если приглядеться повнимательней, то можно было найти в портретных изображениях определенные различия этих людей. Сталин, например, курил трубку (шутка).
http://www.izstali.com/images/zagovor34-3.JPG
Сталин, Микоян, Молотов и другие государственные мужи

Это послевоенная фотография, на которой запечатлены: Сталин, Микоян, Молотов и другие государственные мужи. Время года: или ранняя весна, или поздняя осень. А в нашем, приведенном случае, время – 6 ноября. Вполне подходит по сезону. Видите, как одет Сталин? На нем плащ военного покроя. Вряд ли он снимал верхнюю одежду, перед тем как садиться в машину, тем более раздевался внутри нее? У нас в описании указан пассажир «в полувоенном френче». Как это понимать? Не подходит.

Кроме того, знаете, в какую машину садится Сталин с пассажирами на данной фотографии? ЗИС- 110, с характерными белыми обводами колес. В бронированном варианте ЗИС- 115 этих белых обводов нет (см. предыдущее фото). Так что о «патологическом страхе» за свою жизнь упрекать Сталина все же не следует.

Теперь, по поводу охранника бросившего гранату. Впервые прочитал, что в экипировку вооружения бойца Кремлевской охраны входила граната? Тем более, ее применение на Красной площади? В другом изложении данного «покушения» осколочная граната заменена на газовую. Якобы, Сергей Берия, сын Лаврентия Павловича, тоже, засомневался по поводу применения осколочной гранаты и решил осовременить эпизод. Но, по военным годам, все возможно. А как же в нашем случае проистекали дальнейшие события? Тяжелораненого террориста сначала, видимо, лечили, затем допрашивали, потом пришел 1947 год и отмена смертной казни. Еще немного подождали до января 1950, когда вернули смертную казнь для таких как Дмитриев: чего зазря хлеб на них переводить и, лишь только после всех перипетий, согласно автору данной статьи – расстреляли. Хотя бы пару строчек из данного дела? Молчок. Месть за отца и точка. Зато, Микоян с «гордостью» мог сказать Сталину, что и на него тоже было совершено покушение. И знакомый нам журнал «Автолегенды» № 16 тоже приводит данный эпизод, но без присущей данному жанру патетики, хотя доля антисталинизма присутствует.

«В ноябре 1942 года на вождя была предпринята попытка покушения, правда, неудачная. Тогда дезертировавший из Красной армии Савелий Дмитриев, спрятавшись на Лобном месте на Красной площади, произвел три выстрела по правительственной машине, выезжавшей из Спасской башни Кремля. Одна из попавших пуль только разбила фару, да и сама машина оказалась Анастаса Ивановича Микояна, а вовсе не Сталина».

Исчез из рассказа раскулаченный папа, месть приобрела размытые очертания: лишь бы пальнуть по правительственной машине. Как понимать? – «машина оказалась Анастаса Ивановича Микояна». Что, случайно под руку подвернулась? А на кого тогда было произведено покушение? О самом стрелке молчу, как и в первом случае. Разброс пуль просто потрясает: одна из них «разбила фару». Все бы это смахивало, как бы, на хулиганство, но с учетом военного времени, нахождение вблизи Кремлевских ворот и стрельба, хотя и без определенной цели (желание террориста нам неизвестно) – наводит на определенное подозрение. Кстати, сам Микоян об этом случае в своих мемуарах не упоминает.

Но точку в этой истории все же, поставим чуть попозже. У Евгения Жирнова в «Коммерсант-Власть» за 26.06.2001 год прочитаем следующее:

«Во время войны, в 1942 году, когда Меркулов возвращался с Дальнего Востока, он неожиданно попросил посадить самолет в Свердловске, где в это время служил его сын, а также привезти лейтенанта Меркулова на аэродром. По сути, он ничего особенного сыну не сказал. Какие-то общие слова. Но потом оказалось, что в этот день на Красной площади солдат Красной армии с Лобного места стрелял в машину Микояна…»

Удивительное совпадение. Отсутствие заместителя Л.П.Берия по вопросам госбезопасности Всеволода Меркулова в Москве, сразу создало «напряженную» обстановку в столице. Безобразие! Палят, понимаешь, из ружей, по членам Политбюро у стен Кремля. Куда смотрят органы?

Микоян, по примеру Хрущева, тоже провел неплохую двойную комбинацию: и себя обелил (стреляли же, – почти покушение), и под Меркулова «подкоп» произвел (видимо, с подельниками планировал заменить его своим человеком).

Но, Всеволод Николаевич остался на своем посту. Более того, связи с «делом волчат», госбезопасность в июле 1943 года, опять выделили в самостоятельное подразделение подчиненное непосредственно главе государства, т.е. Сталину. Он, т.е. Меркулов, и накажет детишек Микояна по этому делу, правда, не по полной программе, но, все ж память о нарах останется на всю жизнь. Об этом деле, ниже, в другой главе.

Продолжим о предполагаемом покушении на дороге. Кто из врачей Кремлевки мог приехать к Сталину, попавшему в дорожную переделку, в ночь с 18 на 19 июня? Историк В.Жухрай хочет нас уверить, что это был профессор Б.С.Преображенский. Но мне думается, что Сталин вряд ли, в тот момент повредил гланды и нуждался в помощи врача-отоларинголога, каким был Борис Сергеевич. Скорее всего, доставили терапевта Виноградова В.Н., как лечащего врача Сталина. Но, тут есть одна тонкость. Вспомните 1953 год. Когда у Сталина произошел инсульт, туда ведь, на дачу, приехал не один врач, а целая группа. Для чего? Дело же ответственное. Надо провести консилиум и принять решение. Групповая ответственность «размажет» ответственность каждого врача и в случае летального исхода пациента будет затруднительно найти виновного, так как было принято коллегиальное решение. Собственно говоря, дело житейское. Кому охота оказаться за решеткой из-за ошибки при диагнозе? Тем более что еще не закончилось «дело врачей». Но и в случае 1941 года Виноградов, вряд ли бы поехал один, помня о коллегиальной ответственности, кроме того у него был ученик, с которым он всегда консультировался по важным моментам. Это хорошо известный читающей публике врач-терапевт М.С.Вовси, проходивший по «делу врачей», между прочим, как и сам В.Н.Виноградов. Я категорически не исключаю профессора Б.С.Преображенского. Вполне мог приехать в составе группы врачей. Не в нем суть дела.

Дочь профессора Вовси на радио «Эхо Москвы в свое время давала интервью и много чего рассказывала о своем отце.

Л.Вовси. - … Поскольку папа был консультантом Кремлевской больницы, он в какой-то степени соприкасался с довольно высокопоставленной публикой и нашими деятелями.

М.Королева- корреспондент: - Рассказывал когда-нибудь об этом?

Л.Вовси. - Это не полагалось, мы только знали некоторые фамилии, и он особенно не распространялся на эти темы. Но у него были хорошие добрые отношения именно на почве того, что они ему доверяли, и он их лечил.

М.Королева. – А со Сталиным встречался, не говорил об этом?

Л. Вовси - Нет, это я могу сказать твердо, что нет. Лечащим врачом Сталина был профессор Виноградов, и это был папин учитель.
Не совсем понятно, по какому поводу, Любовь Мироновна выразилась «я могу сказать твердо, что нет». То ли не встречался, то ли не говорил? Думаю, о последнем. Действительно, врач должен хранить служебную тайну, тем более, такой врач, который обслуживал правительственные персоны. Почему я настаиваю, что профессор Виноградов брал с собою Вовси? Дело в том, что дочь, Любовь Мироновна написала еще и воспоминания, где приведены, вот какие ее слова:

«Вся медицинская Москва прекрасно знала, что именно профессор Виноградов является личным врачом Сталина и именно в силу этого, а не за свои действительно выдающиеся качества диагноста, целителя и преподавателя, он обычно бывал особо отмечен, награждён и обласкан».

Поэтому без консультантов Виноградову было бы трудно обойтись. А здесь под боком ученик, имя которого было известно всей Москве, т.е. случись со Сталиным какая-либо неприятность, то уж Виноградов и Вовси в обязательном тендеме прибыли бы на дачу к вождю. А как вы, читатель, отнесетесь вот к другому отрывку воспоминаний дочери Вовси, Любови Мироновны из ее изданной книги?

«Летом 1941 года началась Отечественная война. Как раз накануне папа собирался поехать со мной в Латвию, навестить 80-летнего отца, моего дедушку; но по случайному стечению обстоятельств наш отъезд отложился на неделю. И это нас спасло – как стало известно после окончания фашистской оккупации, дедушка был убит сразу, а папин брат с семьей провели более двух лет в гетто и были уничтожены перед приходом Красной Армии».

Папа, Мирон Семенович Вовси, собирался с дочерью выехать в Прибалтику, как раз накануне войны. Почти история с И.Т.Пересыпкиным. Правда, того умышленно пытались спровадить в Прибалтику, а Мирон Семенович собирался поехать руководствуясь личными пожеланиями. Но, согласитесь, какие вдруг случайные обстоятельства могут задержать врача, являющимся консультантом у самого Виноградова, который в свою очередь, есть лечащий врач Сталина? Не находите ли странным совпадение, что М.Вовси пришлось отложить поездку на неделю. Ведь, именно неделю Сталин и отсутствовал в Кремле. Судя по всему, Мирон Семенович показал себя с наилучшей стороны, если почти через месяц после начала войны, 9 августа 1941 года, он был назначен Главным терапевтом Красной Армии. По-моему, это лучшая рекомендация его врачебной деятельности со стороны Верховного главнокомандующего. И дочка подтверждает сказанное.

«Вскоре после начала войны возникла необходимость организации терапевтической помощи раненым и больным военнослужащим. Опыт предыдущих войн, в том числе и финской кампании 1940 года, показывал, что очень велики потери от осложнений после ранений, от обострения хронических заболеваний, обморожений, инфекционных болезней. И тогда, помимо существовавшей должности Главного хирурга Красной Армии, были учреждены должности Главного терапевта и Главного инфекциониста».

Когда у нас Сталин полностью взял в свои руки военное руководство Красной Армией? Исходя из ранее написанного, 19 июля 1941 года. Примерно, совпадает. Разгреб дела после Тимошенко и через три недели озаботился об улучшении медицинского обслуживания бойцов Красной Армии, назначив М.С.Вовси Главным терапевтом.

А после войны, в конце 1952 года появилось это странное «дело врачей». Что характерно, именно «паровозиком» шел по этому делу М.С.Вовси. Незадолго до ареста, он имел беседу со своей дочерью.

«В дни ноябрьских праздников 1952 года я, по установившейся традиции, приехала из Ленинграда в Москву к родителям с трехлетним сыном Боренькой.

На следующий день мой папа, вечно занятой и замученный необходимостью «лечить всю Москву» (как в сердцах говорила мама), вдруг предложил мне пойти погулять. Я с радостью согласилась и мы отправились, оторвавшись от вечно звонившего телефона, по старому привычному Арбату, через Арбатскую площадь, в сторону Кремля, по улице Калинина… Когда мы с папой уже проходили мимо Ленинской библиотеки, как раз напротив Кремлевской больницы, папа сказал мне: «Знаешь, на днях арестован Петр Иванович Егоров. И был очень странный юбилей Владимира Никитича Виноградова». Странность этого юбилея состояла в том, что он прошёл очень тихо, без всяких наград и приветствий…

Я поняла, что папа очень взволнован, так как с обоими этими людьми он был тесно связан и деловыми, и личными отношениями на протяжении многих лет… Но с В.Н.Виноградовым постоянно продолжались встречи на консилиумах, на заседаниях в редколлегиях журналов и, особенно, на собраниях Московского и на съездах Всесоюзного Общества терапевтов.

А с П.И.Егоровым папа сотрудничал во время Великой Отечественной войны. Петр Иванович был Главным Терапевтом Западного, а позднее Ленинградского фронта. А 1943 году он стал заместителем Главного Терапевта Красной Армии, т.е. папиным заместителем и помощником. В 1947 году он стал начальником 4-го Главного Управления Минздрава СССР, к которому принадлежали Кремлевская больница и поликлиника. Большинство участников последовавшей вскоре драмы «дела врачей» 1952-53 гг. в той или иной степени работали в этих учреждениях.

Эти оба папиных сообщения встревожили меня, но всю трагичность последствий я, конечно, не могла оценить. Через несколько дней я поняла, что эта «прогулка» и этот разговор были папиной попыткой предупредить меня и как-то морально подготовить к тому, что неотвратимо надвигалось на нас, и чьё страшное дыхание папа, при своем уме, чуткости и жизненном опыте, не мог не ощущать заранее…»

Вообще, аресты начались раньше и совсем по другому поводу. Это было связано со странной смертью А.А.Жданова и, если копнуть поглубже, А.С.Щербакова. Но, Любовь Мироновна, тактично обошла эту тему.

«Так, в декабре 1951 года был арестован профессор Я.Г.Эттингер, которого папа высоко ценил, часто консультируясь с ним в тяжёлых случаях. Папа, суеверно относившийся к лечению членов своей семьи, не брал на себя, такую «ответственность» и, когда я подростком тяжело заболела, водил меня к Якову Гилярьевичу. Правда, папа всегда с опаской относился к манере Якова Гилярьевича громко пересказывать услышанные им новости из передач всяких «вражеских голосов» и новости, прочитанные им в столь же «опасных» газетах. Эттингер прекрасно владел иностранными языками. Его нисколько не смущало присутствие при этих разговорах окружающих случайных слушателей. Так что его арест в условиях тогдашней жизни был как-то объясним».

Понятно, что его арестовали за громкое звучание голоса, а умер-то, Эттингер в тюрьме от чего? От тоски? Не с кем, видимо, было словом перекинуться, так что ли? Но, дочь Вовси, тактично промолчала и не стала развивать и эту тему.

Хотелось, однако, заострить по ходу исследования о «деле врачей» одну особенность лечащей врачебной братии. Почему-то им очень хорошо удавалось лечить посторонних людей, но, как правило, в отношении близких и своего собственного здоровья, как видно из прочитанного выше, они бывали порой по-детски беспомощны и доверчивы. Наверное, это присуще всем московским медицинским «светилам». К этому мы вернемся чуть ниже. Говорят, что Сталин не доверял врачам. Наверное, у него были на то основания. Видимо, каждый умный человек, должен знать и понимать, как функционирует его организм. Сталина, с какой стороны на него не посмотреть, к глупцам не отнесешь. Отсюда и малая потребность во врачах, если сам человек понимает, что может навредить его здоровью. Конечно, есть моменты, когда без врачебной помощи не обойтись. Но, это, как правило, крайние меры, как в данном случае, автокатастрофа.

А наша Любовь Мироновна вспоминает, что

«в 1952 году была арестована близкая знакомая нашей семьи Е.Ф.Лившиц. Она была вдовой талантливого профессора М.А.Лясса, который во время Отечественной войны был главным терапевтом Карельского фронта; после войны он начал очень успешно работать в Московском главном госпитале и активно занимался обобщением итогов работы военных медиков. Но весной 1946 года, будучи ещё совсем молодым человеком, он скоропостижно скончался. Папа, вызванный Евгенией Фёдоровной, не успел даже доехать до их близко расположенного дома. Для папы это была горькая потеря, т.к. Мирон Акимович был и прекрасным врачом, и блестящим, остроумным и мудрым человеком».

Кому же «перешел дорогу» или для кого являлся нежелательным свидетелем профессор М.А.Лясс? Обратите внимание, на скорость, с которой скоропостижно скончался друг семьи Вовси. Если после звонка жены Лясса, Евгении Федоровны (видимо, было сообщено, что Мирону Акимовичу стало плохо), сам Вовси не успел даже доехать до близлежащего дома друга.

Но от всех этих арестов, давайте сразу перейдем к марту 1953 года, когда из жизни страны ушел Сталин. Что нам интересного, по этому поводу, скажет Любовь Мироновна?

«Второго марта появилось сообщение о болезни Сталина. Эта тема никогда раньше не звучала, не затрагивалась и не освещалась. Ибо само собой разумелось, что такой человек бессмертен и обычные человеческие хвори его не могу касаться».

Не могу упрекнуть дочь Вовси в трактовке данных событий. Ведь сама же признавалась, что папа держал «рот на замке» в отношении своей деятельности с Кремлевскими небожителями. Кто же знал историю болезни Сталина? Для всех простых, вождь, действительно выглядел всегда здоровым и бодрым человеком. Продолжаем.

«Поэтому сейчас можно было предположить, что болезнь очень тяжёлая. Следующие три дня прошли в напряжении, в ожидании новых сообщений. Сейчас трудно себе представить то ощущение катастрофы, в котором мы находились в течение последних месяцев. И, как это ни невероятно звучит, мы с ужасом (!) ждали последнего сообщения. Ведь всякая перемена должна была принести ещё большие страдания, ускорить развязку, приблизить полную катастрофу. Какие ещё могли случиться страшные события по сравнению с уже пережитым, объяснить невозможно. Никаких здравых размышлений, никакой логики – один только ужас перед неумолимо надвигающейся силой, которая должна была уничтожить родных людей, раздавить и изломать наши жизни и судьбы наших детей. А ведь Сталин, приказав арестовать лучших московских врачей, включая В.Н.Виноградова, оставил себя в свой последний час без должной медицинской помощи. Об этом рассказывали в своих воспоминаниях все, кто присутствовал в то время в его нелюдимой даче».

Если выбросить всю мудреность ее переживаний, то получается, что она сама не знала: радоваться ей тяжелому состоянию Сталина или нет? А вдруг со смертью вождя события приобретут необратимый характер и папу не выпустят? Но главное, что она, не являясь медицинским работником, поставила очень правильный диагноз произошедшим событиям: «Сталин… оставил себя в свой последний час без должной медицинской помощи».

К сожалению ни Виноградов, ни Вовси, ни кто другой из арестованных врачей не смог прибыть на дачу к умирающему вождю в первые мартовские дни. А врачей-терапевтов густо посажали по инициативе Рюмина. Кроме Виноградова В.Н. и Вовси М.С., за решеткой оказались два брата – Коган М.Б. и Коган Б.Б., сам Егоров П.И., Фельдман А.И., Майоров Г.И.. Это не считая коллег прочих врачебных специальностей. А ведь, могли же подсобить, в те трагические дни своим товарищам-эскулапам, прибывшим на дачу Сталина, «по зову партии». А насчет Сталина, Любовь Мироновна, как и многие читатели, ошибается, приписывая арест врачей делу рук Иосифа Виссарионовича. Он к этому «делу врачей» не имел никакого отношения. Мы же договорились, чтобы Сталина к глупцам, не относить. Поэтому, те, кто готовил расправу над вождем при помощи отравляющего препарата, заранее побеспокоились об изоляции ведущих медицинских специалистов. Но «дело врачей» явилось, как бы завершающим аккордом, а началось оно гораздо раньше, тише и тоньше. Ведь был же «мозговой центр» всей этой заговорческой организации, который разрабатывал подобного рода комбинации. Поверить, что подобное мог провернуть один Хрущев, как-то не очень получается.

Слово предоставляется непосредственному участнику «дела врачей», арестованному в то время, Якову Львовичу Раппопорту.

«Летом 1952 года (а некоторые в 1951 году) из кремлевской больницы были изгнаны без объяснения причин многие выдающиеся клиницисты, работавшие там много лет в качестве консультантов, лечившие выдающихся деятелей Советского государства. В их числе – М.С. Вовси, В. Н. Виноградов. Арестованы: бывший начальник санупра Кремля, т. е. кремлевской больницы А. А. Бусалов, профессор П. И. Егоров, профессор Я. Г. Этингер, врач С. Е. Карпай. Отстранены от работы: академик А. И. Абрикосов и его жена Ф. Д. Абрикосова-Вульф (патологоанатом) и многие другие. Я не беру на себя функции и роль историка "дела врачей", не изучая специального документального материала, был вдалеке от того, что происходило в центре деятельности "врачей-убийц" – в кремлевской больнице. Могу лишь сообщить только о событиях, сведения о которых доходили из случайных источников, а нескромный интерес к ним в ту пору (да и позднее) мог иметь тяжелые последствия. Однако и у близких к этим событиям сотрудников этой больницы, с которыми у меня были случайные встречи, была только растерянность, а не осведомленность о причинах этих грозных событий, их существе, иногда некоторые из них с большой осторожностью делились со мной, отмечая полное непонимание происходящего».

Хочу пояснить читателю, что заниматься в полном объеме «делом врачей» не представляется возможным из-за обилия информации, но так как оно по ряду факторов перекликается с нашей темой и, по всей видимости, является одной из составных частей общего заговора, то уделить внимание основным персоналиям данного дела, пришлось по необходимости. Поэтому от Якова Львовича Раппопорта мы возьмем только, на мой взгляд, главное, что заинтересовало бы в данном деле, и о чем я уже говорил выше. Его, как и нас, должно было смутить одно обстоятельство.

«…М.С.Вовси изображался как лидер антисоветской террористической организации, роль которой абсолютно не соответствовала его общему облику. Кроме того, ведь М.С.Вовси был во время Отечественной войны главным терапевтом Красной (Советской) Армии и первым организатором терапевтической службы в Армии во время войны – роль, с которой он блестяще справился.

Доверие, оказанное ему таким важнейшим поручением, предполагало, что он политически проверен и перепроверен, и поэтому выдвинутые против него обвинения в преступлениях, в которых он признался, были громом среди ясного неба. Потрясал не только характер преступлений, но и то, что их совершил М.С.Вовси. Я на протяжении многих лет общался с М.С.Вовси и редко слышал от него высказывания на политические темы. Во всяком случае, ни одно из них не застряло в моей памяти, я скорее помню, что я ему говорил (в частности, о положении дел в Институте морфологии), чем то, что он говорил мне, хотя он – главарь политической антисоветской организации, в которую я якобы вхожу».

Знаете, что было бы Мирону Семеновичу за то, что он шел как главарь антисоветской организации? Высшая мера наказания – расстрел! И все получилось бы на законных основаниях, но мы лишились бы важных свидетелей того, что произошло в 1941 году перед самой войной, так как за компанию к Вовси добавились бы и другие участники довоенного консилиума врачей на даче Сталина. Может Лясс и был в их числе? Юрин Мухин, занимающийся темой убийства Сталина в 1953 году, связи с «делом врачей» пишет, что Рюмина (замминистра МГБ – главного обвинителя по данному делу),

«по распоряжению Сталина увольняют из органов МГБ 12 ноября 1952 года – сразу после «победы». В чем дело? ... Сталин, видимо, понял, что смерть Жданова нужно рассматривать саму по себе и она не связана с евреями».

Думается, что Сталин вспомнил и 1941 год. Что тогда мешало врачам поспособствовать ликвидации главы государства? Тем более и обстоятельства были более благоприятными. Продолжим.

«Казалось бы, что после того, как Сталин убрал юдофоба из МГБ, еврейская тема должна была заглохнуть. Но не проходит и двух месяцев, как Игнатьев, уже сам, без Рюмина, проводит аресты полтора десятка врачей-евреев…».

Это была вторая волна арестов, которая должна была «затемнить» истинную цель арестов. И она удалась. В итоге заговорщики добились вожделенной цели: врачи – в тюрьме, а Сталин – умирает, без оказания должной медицинской помощи. Видимо, Иосиф Виссарионович недооценил возможности «оппозиционеров», за что и поплатился жизнью. А как же наши герои за решеткой? Берия, который пытался продолжить курс вождя, незамедлительно выпустил на свободу всех фигурантов проходящих по «делу врачей», в том числе и Мирона Семеновича Вовси. Хотелось бы заметить, что и по сей день, освещая события «дела врачей» некоторые недобросовестные журналисты и историки придают этому событию нежелательную антисемитскую окраску. Иной раз договариваются до того, что, дескать, уже на запасных железнодорожных путях стояли составы для депортации евреев из столицы и других крупных городов. Даже, якобы, был известен конечный пункт прибытия: Еврейская автономная область со своей провинциальной столицей Биробиджан. А вот не пришло в голову данным исследователям от истории простая мысль: почему из всей многочисленной еврейской диаспоры, той же Москвы, которая состояла (и состоит, по сей день) из ученых, писателей, журналистов, музыкантов, артистов и прочих, выбрали только врачей? Почему не арестовали за компанию к Вовси, Коганам, Раппопорту, хотя бы парочку скрипачей Большого театра?

А в чем могла быть их вина? – спросит читатель.

Ну, например, при большом желании можно же было пальнуть по Сталину и из оркестровой ямы под руководством дирижера, скажем, того же, Самуила Абрамовича Самосуда. Правда, его в 1943 году (год уж больно знаковым получился) сменил за дирижерским пультом Пазовский Арий Моисеевич, обласканный Сталинскими премиями. Но, он в 1948 году, когда закрутилось дело по АЕК, вдруг сильно заболел и, вы не поверите, но 6 января 1953 года, в конце концов, умер. Видимо, сильно не хотел попасть «под нож» Сталинских репрессий. Кстати, о своем житье-бытье, успел написать книгу, но увидела она свет лишь в далеком 1966 году. Неужели, надо было, чтобы она «отлеживалась» на редакторской полке так долго? А Голованов Николай Семенович, принявший от него дирижерскую палочку в 1948 году? Тоже, ведь мог дать сигнал, тем, предполагаемым безымянным «героям-скрипачам», нажавшим на спусковой крючок. Но почему-то при Сталине не привлек внимание органов? Напротив, при тиране-вожде, тоже, четырежды был обласкан в виде премий его имени. А вот после смерти Сталина, сразу, без болезни, ушел 28 августа 1953 года советоваться на тот свет, со своим предшественником Арием Моисеевичем о музыкальных делах. К чему этот маленький рассказ о дирижерах Большого театра? А к тому, что уж очень избирательно работали органы сначала с Рюминым, затем под руководством самого Игнатьева. Крутили руки за спину исключительно врачебной братии еврейского сословия. Правда, чтобы не бросалась в глаза такая избирательность, несколько разбавили представителями славянской расы, но в корне, это дело не меняло.

Вернемся, к нашему многострадальному Мирону Семеновичу. Не долго, тому осталось жить на белом свете. Возвращаемся к воспоминаниям его дочери, и о том, о чем я говорил выше. Об отношении к своему здоровью.

«Вдруг осенью 1958 года папа стал жаловаться на боли в голени левой ноги, стал заметно прихрамывать. Запомнился его последний приезд к нам в Ленинград... Однажды он, будучи на каком-то заседании в Боткинской больнице, пожаловался между делом сидевшему рядом опытному хирургу доктору Осповату на боли в ноге, и тот, не глядя, сказал: «Заходите, Мирон Семёнович, к нам в отделение. Я скажу, чтобы Вам наложили парафинчик». Видимо, и папа, вопреки своему таланту диагноста, гнал от себя мрачные подозрения. Несколько процедур с разогретым парафином, вероятно, лишь ускорили рост злокачественной опухоли – саркомы. Такое небрежное отношение к своему здоровью двух опытных врачей, к сожалению, очень характерно. Нам потом рассказывали общие знакомые, что доктор Осповат очень горевал по поводу своего несерьёзного совета... Болезнь быстро прогрессировала. Весной 12 апреля 1959 года папу оперировали. Ногу ампутировали выше колена. Папа понял это решение хирургов как приговор. И здесь он проявил величайшее мужество и свою огромную мудрость. Об этом можно написать отдельную повесть. По поводу его роковой болезни много раз возникали мысли и рассуждения, не связана ли она (болезнь) с его арестом и заключением 1952-53 года, тем более что он возвратился домой с кроваво-синюшными «браслетами» на руках и на ногах. Это были следы от тяжёлых наручников и кандалов, которые надевали на заключённых, что подробно описал в своей книге Яков Львович Раппопорт, но о чём не рассказывал папа. Он только старался опустить рукава сорочки таким образом, чтобы дома никто эти следы не заметил».

Но, дочь Люба, все же, заметила и рассказала нам об этом. Хотелось бы уточнить, что не только болезнь, но и смерть ее дорогого и любимого отца напрямую связана не только с арестом и заключением.

Кроме того, Любовь Мироновна не совсем точна, говоря, что «небрежное отношение к своему здоровью двух опытных врачей, к сожалению, очень характерно». Это где, она увидела такое отношение к здоровью, тем более, у двух врачей? Это можно сказать, только в отношении одного врача, ее отца. Разве Вовси и Осповата в один гроб положили? Кажется, один из них, даже слезу пустил по поводу другого. Видимо, все органы у него функционировали нормально. Конечно, вызывает удивление «легкомысленно» поставленный диагноз доктора Осповата, насчет «парафинчика», да еще и «не глядя». Если бы, впоследствии, его горестные восклицания как-то помогли бы вернуть Любе горячо любимого отца, тогда другое дело. А так, утерли слезы, и забыли. Кстати, Виноградов Владимир Никитич, тоже умер во времена Хрущева в 1964 году.

«После операции папа вызвал к себе Я.Л.Раппопорта и, сказав, что верит его глазам больше, чем любому микроскопу, потребовал прямо и честно обсудить, каким временем для завершения своих издательских и семейных дел он располагает. К сожалению, срок этот оказался ещё короче, чем названный Раппопортом – один год вместо двух. Всё это время его мужество было невероятным для такого мягкого и сострадательного к чужой боли человека. Единственные самоутешительные его слова, которые я слышала несколько раз, были: «Судьба подарила мне семь лет жизни». Счёт вёлся от возможной расправы 1953 года. А я мысленно добавляла: «...И кончину в своей постели, рядом с любящими родными и преданными врачами, которые делали, всё что могли, чтобы облегчить страдания».

Приведу еще один «интересный» эпизод из жизни М.С.Вовси в изложении его дочери. После освобождения из следственной тюрьмы, Мирону Семеновичу пришлось еще раз поехать на Лубянку за получением наград отобранных при аресте.

«Он был потрясён встречей, которая неожиданно произошла там же, на Лубянке. По такому же поводу, для получения возвращаемых наград, туда приехал многолетний папин пациент Алексей Иванович Шахурин, бывший министр авиационной промышленности СССР. Этот обаятельный человек и его жена Софья Мироновна давно уже были не только пациентами, но и друзьями папы. Особенно их сблизило огромное несчастье этой семьи. В 1943 году на набережной Москвы реки в разгар Отечественной войны их единственный сын Володя в порыве юношеской любви застрелил из пистолета свою любимую девушку, дочку советского посла в одной из латиноамериканских стран. А потом выстрелил в себя. Рана была смертельная, ничего нельзя было сделать, и через день Володя умер на руках у моего папы… И вот, совершенно случайно встретившись, Алексей Иванович и папа бросились друг к другу, обнялись и расплакались… До самой своей смерти папа лечил Шахуриных, дружил с ними, а они, в свою очередь, проявляли много внимания к маме и к моей семье после папиной кончины. Они умерли оба друг за другом, как древнегреческие Филимон и Бовкида, и покоятся вместе с сыном на Ново-Девичьем кладбище...».

Мало, видимо, было Мирону Семеновичу быть свидетелем по делу Сталина в 1941 году, так он еще оказался причастным к «делу волчат» 1943 года. А это звенья одной цепи. К тому же Володя Шахурин, как говорит Любовь Мироновна, «умер на руках у моего папы». Значит, Вовси знал о характере огнестрельного ранения в голову подростка? Жаль, что он не поделился с дочерью подробностями трагического события на Каменном мосту. Я уже говорил, что эту тему не объедим мимо и вернемся к ней, но, чуть позже.

Врачи, соприкасающиеся по долгу службы с высокопоставленными пациентами, обязательно попадают в «интересную» историю. Вовси, в 1944 году консультировал раненого Ватутина, который был на излечении в Киеве. Тот, при невыясненных обстоятельствах вдруг, взял, да и умер от гангрены, когда всем казалось, что генерал в скором времени убудет на фронт. Такие вот дела встречались во врачебной практике.

А сейчас перейдем к другим фигурантам по нашей теме о событиях далекого 1941-го года.

Этот день в 1942-5 января
 

https://pbs.twimg.com/media/C1Yz7sOWQAEFsps.jpg
5 янв. 1942 дерзкий десант в Евпатории – батальон морской пехоты разгромил гестапо, освободил 300 военнопленных

«Битва за Москву – новый взгляд»
 

https://www.youtube.com/watch?v=nsXvki_E9Dw

Ни шагу назад! Документальный фильм 2016
 

https://www.youtube.com/watch?v=_6tIEhUFHXg

Глава 35. Об американских послах
 

http://www.izstali.com/statii/89-zagovor35.html
http://www.izstali.com/images/zagovor35.JPG
Когда нам подбросили «подарок» Рузвельта, вместе с послом Гарриманом, невольно задашься вопросом: «А кто у нас был послом от Америки в 1941 году?». Нет ничего проще ответа: послом Соединенных Штатов в Советском Союзе, на тот период, был Лоренс Стайнхардт или как принято в другой транскрипции, Лоуренс Штейнгардт. Краткие энциклопедические сведения.

«Уроженец города Нью-Йорка Лоуренс Адольф Штейнгардт во время Первой мировой войны служил в армии США. При президенте Франклине Рузвельте он был посланником в Швеции, затем послом в Перу. В 1939 году, менее чем за полгода до начала Второй мировой войны, Штейнгардт был назначен на работу в СССР. Нападение Германии на Советский Союз заставило иностранные посольства эвакуироваться на восток, в город Куйбышев (ныне Самара). Штейнгардт выехал в Куйбышев в конце 1941 года, оставив в Москве второго секретаря Льюэллина Томпсона и часть сотрудников посольства. Вскоре Штейнгардт был назначен послом США в Турции, где работал до окончания войны. Позже президент Трумэн направил его послом в Чехословакию, а затем в Канаду. В СССР Штейнгардт находился в весьма сложный период, когда был заключен пакт между Гитлером и Сталиным, произошел раздел Польши, пала Франция и готовилось нападение нацистов на Советский Союз. В этот период США еще официально сохраняли нейтралитет, но неофициально оказывали помощь Великобритании. В июне 1941 года, сразу после нападения Германии на СССР, президент Рузвельт предложил Советскому Союзу военную помощь».

Но мы пока отложим пристальное рассмотрение данной личности, а обратимся к его предшественнику на посту представителя Соединенных Штатов в Советском Союзе в период с 1936 по 1938 год, Джозефу Дэвису. Тоже небольшие энциклопедические сведения.

«Уроженец города Уотертаун в штате Висконсин, Джозеф Эдвард Девис жил и занимался юридической практикой в Вашингтоне. При президенте Вудро Вильсоне он два года был председателем Федеральной комиссии по торговле.

В 1919 году он был советником президента Вильсона по экономике на мирной конференции в Париже. В 1936 году президент Франклин Рузвельт назначил Дэвиса послом в СССР. Два года работы в Советском Союзе пришлись на период напряженности в Европе - это было время гражданской войны в Испании, возвышения нацистской Германии и громких судебных процессов над "врагами народа" в Москве. В 1938 году Дэвис был назначен послом в Бельгии и находился там до начала Второй мировой войны. Во время войны он был помощником государственного секретаря Хэлла, а затем председателем Президентского совета по контролю за военной помощью».

Почему читателю раньше предложена к рассмотрению эта кандидатура будет видно из небольшого рассказа. Предлагаю читателю для ознакомления главу «Две миссии Джозефа Дэвиса» из книги Льва Балаяна «Сталин и Хрущев» (http://www.stalin.su/book.php).

«На исходе 1941 года в Соединённых Штатах Америки вышла в свет книга Джозефа Дэвиса «Миссия в Москву». Этот человек был послом США в СССР, а точнее - личным посланником Франклина Рузвельта в советской столице, куда прибыл с вполне определённой миссией: добиться аудиенции у Сталина, глубоко изучить и проанализировать внутриполитическую обстановку в Советском Союзе и его внешнеполитический курс, а также собрать сведения по вопросам обороноспособности нашей страны. Деятельность Дэвиса на посту посла США в СССР продолжалась с января 1937 до весны 1938 года, т.е. пришлась на пик «политических репрессий», а потому личный посланник Ф. Рузвельта и его свидетельства о происходивших в ту пору событиях, а также сама его книга представляет огромный интерес. Недаром на своём личном экземпляре «Миссии в Москву» президент Рузвельт оставил такую надпись: «Эта книга – явление, она на все времена»…

Чем же привлекла американского читателя книга Джозефа Дэвиса? Для так называемого «среднего американца» на рубеже 30-х – 40-х годов СССР был по большому счёту «терра инкогнито» (c одной стороны, установление дипломатических отношений с Кремлём после признания Америкой Советов в 1933 году, стажировка советских инженеров в США, расширяющиеся двусторонние связи в области культуры, встречи сталинских соколов – экипажей Чкалова и Громова на американской земле и другие позитивные моменты, способствовавшие нормализации американо-советских отношений, а с другой - страшные слухи о «принудительной коллективизации», «зверствах карательных органов», «политических репрессиях» …) И американский обыватель с жадностью искал ответа на вопрос: «Так что это за зверь такой – советский человек, и какую роль в его каждодневной жизни играет Сталин?». Ибо именно с этим именем связывали во всём мире как положительное, так и отрицательное в делах и днях совершенно непостижимой планеты под названием СССР, интерес к которой резко подскочил после нападения на него фашистской Германии и особенно в дни перехода в контрнаступление Красной Армии под Москвой (а именно тогда вышла книга Дэвиса! – Л.Балоян.).

25 июня 1941 года, то есть спустя три дня после нападения Гитлера на Советский Союз, Д. Дэвис выступал с лекцией в Гарвардском университете. Его спросили, что бы он мог сказать о наличии в СССР «нацистской пятой колонны». Последовал короткий ответ: «Её больше не существует – все расстреляны» …

В одном из писем, вошедших в книгу и написанных в апреле 1938 года, Дэвис писал по поводу процесса по делу «Правотроцкистского блока» и, в частности, Николая Бухарина: «Итак, сомнений больше нет – вина уже установлена признанием самого обвиняемого… И едва ли найдётся зарубежный наблюдатель, который бы, следя за ходом процесса, усомнился в причастности большинства обвиняемых к заговору, имевшему цель устранить Сталина».

Опрос, проведённый институтом Гэллапа среди американских читателей в октябре 1942 года, позволил выявить их мнение, что главным достоинством книги «Миссия в Москву» и заслугой её автора является «достоверность информации о суде над заговорщиками, выступившими против Сталина». Дэвис приходит к выводу, что советское руководство готовилось к войне не только путём наращивания оборонной мощи, но и путём тщательной чистки своих руководящих кадров, какой бы высокий пост они ни занимали: «У русских были свои квислинги, по аналогии с той же Норвегией, и они их уничтожили»…

Не без ведома президента Рузвельта было решено бестселлер экранизировать. История создания этого фильма сама могла бы явиться темой занимательного чтива, тем более, что позиции Дэвиса противостояла позиция режиссёра фильма Кертица и продюсера Бакнера. Этих двоих раздражала, как они выражались «просталинская линия» автора книги, а Дэвис обвинял продюсера (и, разумеется, не без основания) в том, что он находится под влиянием американских троцкистов во главе с Дьюи, а режиссёра в том, что у него огромное количество советчиков из числа белоэмигрантов, покинувших Россию либо сразу после революции, либо даже задолго до неё, а потому не знавших тех изменений, которые произошли за два десятилетия бурного развития на их бывшей родине… Что касается концепции авторов фильма в отношении проводившихся в СССР репрессий, то Дэвис высказался за то, чтобы в картине была чётко очерчена вина тех, кто проходил по процессам 1937 – 1938 годов. Это вызвало резкий протест продюсера Бакнера (сочувствующего троцкистам!), что совершается «грандиозная историческая ошибка». Вопрос стоял ребром. Но тут Дэвис, поинтересовавшись, сколько средств уже вложено в данный фильм, достал из кармана свою чековую книжку и предложил выписать чек на миллион долларов, чтобы выкупить у братьев Уорнер готовую картину. Поскольку Дэвис был миллионером и вполне мог позволить себе такую покупку, эффект от его жеста был ошеломляющий. Правовладельцам фильма братьям Уорнер пришлось согласиться не отступать от трактовки этих судебных процессов в книге.

Дэвис через тогдашнего посла СССР в США М. Литвинова просил Сталина для обеспечения успешного завершения работы над кинофильмом «Миссия в Москву» передать в его распоряжение некоторые материалы советской документальной хроники, что и было сделано. Заключительные сцены фильма были сняты в марте 1943 года (после победоносного завершения Сталинградской битвы! – Л.Б.).Специально прибывшие в Голливуд из Вашингтона представители Американского бюро художественных фильмов при правительственном отделе военной информации (оказывается, и «там» существовала жёсткая цензура – Л.Б.), приняли эту картину с таким заключением: «Данный кинофильм является достойным ответом на лживые заявления стран оси и их пособников, и ответ этот – правда, самое сильное пропагандистское оружие». 21 апреля фильм был продемонстрирован в Белом доме специально для президента Ф. Рузвельта и его окружения, а 22 апреля братья Уорнеры организовали в Голливуде просмотр для широкой рабочей аудитории. Реакция на фильм была положительной как в Белом доме, так и в среде рабочих. Когда же фильм вышел в широкий прокат, первой подняла визг протроцкистская газета «Нью лидер». А вскоре и «Нью-Йорк Таймс» опубликовала идеолога троцкизма философа Джона Дьюи, который назвал «Миссию в Москву» «первым в Соединённых Штатах случаем тоталитарной пропаганды, рассчитанной на массовое потребление». В прессе началась ожесточённая дискуссия, но большинство американцев всё-таки склонялись к тому, что фильм подкупает исключительной правдивостью, и предупреждали, что «кое-кто не понимает, как легко можно стать жертвами нацистской пропаганды, если выступать за подрыв единства объединённого фронта союзных сил».
http://www.izstali.com/images/zagovor35-1.JPG
Джозеф Дэвис

В мае 1943-го отношения между СССР и США стали заметно охлаждаться, так как Запад всё время откладывал открытие второго фронта, с чем Сталин мириться не мог. Джозеф Дэвис имел беседу по данному вопросу с Рузвельтом, и президент поручил ему возглавить новую миссию, которой вменялось в обязанность встретиться со Сталиным и убедить его в том, что США не изменяют своему союзническому долгу и готовы к тесному послевоенному сотрудничеству. Дэвис привёз И.В. Сталину копию своей картины и присутствовал во время просмотра ленты в Кремле. Перед началом сеанса Дэвис передал Сталину личное послание Рузвельта («Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Документ № 83 от 5 мая 1943 г.) и сказал, что, по мнению президента, после просмотра фильма Сталин может прийти в «проамериканское настроение». Дэвис писал Гарри Уорнеру, что успех превзошёл все его ожидания: «Маршал Сталин и все присутствующие на просмотре высоко оценили картину». Особенным успехом кинолента «Миссия в Москву» за пределами США пользовалась в Великобритании и Китае… Фильм «Миссия в Москву» был тогда же просмотрен в логове Гитлера. Геббельс записал об этом в своём дневнике в мае 1943 года. Получив информацию о поездке Дэвиса в Москву, он назвал его «салонным большевиком» и «опасным типом». По указанию Геббельса, книга Дэвиса и ее автор стали объектом изощреннейших издевательств в германской прессе.

Что касается самого Джозефа Дэвиса, то на обеде в Кремле, данном в его честь в мае 1943 года, Вячеслав Михайлович Молотов назвал его настоящим другом Советского Союза. Сам же посол в своей ответной речи поднял тост за Красную Армию, за советский народ и руководителей Советского государства, прежде всего, Иосифа Сталина. Именно Дэвис предложил увековечить подвиг героев Сталинграда, оставив его в руинах как памятник и построив рядом цветущий город.

В 1945 году, по предложению Иосифа Виссарионовича Сталина, Джозеф Дэвис, будущий организатор и почётный председатель Национального совета американо-советской дружбы за большой вклад в дело укрепления доверия между СССР и США в предвоенный период и во время войны был удостоен ордена Ленина».

Но есть и другой взгляд на деятельность Джозефа Дэвиса в Советском Союзе. В журнале «Вестник» № 17(276) от 14.08.2001 года, автор Георгий Чернявский (Балтимор) в статье «Нечестивый собиратель» приводит свою точку зрения на данные события. (http://www.vestnik.com/issues/2001/0...herniavsky.htm).

Статья приводится в сокращении.

«Дэвис, однако, продолжал выслуживаться перед Сталиным. Он даже в письмах дочери Эллен повторял то, что писал в официальных отчетах. Во время мартовского суда 1938 года он сообщал ей: "Процесс показал все элементарные слабости и пороки человеческой природы - личное тщеславие самого худшего образца. Стали ясными нити заговора, который чуть было ни привел к свержению существующего правительства". То же он повторял и во время кратких поездок в США. "Совершенно ясно, - заявил он в одном из выступлений, - что все эти процессы, чистки и ликвидации, которые в свое время казались такими суровыми и так шокировали весь мир, были частью энергичного и решительного усилия сталинского правительства предохранить себя не только от переворота изнутри, но и от нападения извне... Чистка навела порядок в стране и освободила ее от измены". И только в дневниковых записях очень редко и осторожно появлялись намеки по поводу "признаний" как единственного доказательства, размышления о том, что, возможно, обвиняемым давали какие-то неведомые медикаменты и т.п.

Полностью одобряя деятельность американского посла, сталинский режим не скупился на вознаграждения. Придворный советский живописец А.М.Герасимов написал портрет супруги посла, выполнив его в псевдоклассическом стиле. Один за другим следовали подарки из фондов Третьяковской галереи, Киево-Печерской Лавры, Чудова монастыря. Кроме того, послу и его супруге давали возможность делать покупки художественных ценностей по бросовым ценам. Им удалось создать великолепную коллекцию картин И.К.Айвазовского, Д.Г.Левицкого и других замечательных художников, коллекции фарфора, керамики, художественного серебра. Коллекция же творений Карла Фаберже была настолько грандиозной, что в 1965 году университет штата Оклахома издал ее специальный каталог. Сталин поощрял послушного любителя художественных ценностей не только материально. Дэвис был первым иностранным дипломатом, которого принял большевистский диктатор (о встрече с ним 5 июня 1938 года посол напишет в американские официальные инстанции целую серию хвалебных отчетов). Сталин преподнес Дэвису собственный портрет с теплой подписью, и его примеру последовали другие "вожди". Летом 1938 года Рузвельт, наконец, прореагировал на недовольство Госдепартамента, сотрудников посольства, представителей других стран деятельностью Дэвиса и перевел его на малозаметный пост посла в Бельгии, а еще через два года отозвал в США, где ему были поручены совсем уже второстепенные дела. В годы Второй мировой войны США и СССР стали участниками антигитлеровской коалиции, и в 42-ом году появилась книга бывшего посла "Миссия в Москву", а в следующем году по этой книге был снят фильм того же названия. Сталин приказал закупить фильм, который заполнил все советские экраны, а Дэвис отхватил новый солидный куш в виде гонорара. В мае 1945 года Дэвис - единственный из всех западных дипломатов за всю советскую историю - был награжден орденом Ленина с выразительным обоснованием: "За успешную деятельность, способствующую укреплению дружественных советско-американских отношений и содействующую росту взаимного понимания и доверия между народами обеих стран".

По случаю вручения награды посольство СССР в Вашингтоне устроило грандиозный прием. Новый президент США Гарри Трумэн отправил 70-летнего Дэвиса в отставку, и остаток своей жизни он провел в забвении…»
http://www.izstali.com/images/zagovor35-2.JPG
Среди подарков Джозефу Дэвису был и портрет Сталина с дарственной надписью "вождя".

Сколько людей, столько и мнений. Я уже говорил, что каждый видит то, что хочет видеть. Но здесь, чуточку иной подход к теме о Д.Дэвисе. Автор, Георгий Чернявский, видимо, хочет видеть героя своей статьи неким бессребреником, своеобразным альтруистом. А то, что он будет выглядеть экзотическим субъектом в мире капиталистических отношений, это его, судя по всему, ни сколько не смущает. Ведь, не надо забывать, что Джозеф Дэвис сформировался как личность в определенной среде людей, с заданными человеческими пороками и каким же, по мысли автора, тот должен был быть? Идеалистом мечтателем? Современным Дон-Кихотом? Осуждать Дэвиса за стяжательство и стремление к накопительству. Да, помилуй бог! Сталин что, должен был вести с ним беседы о марксистской теории победе мирового пролетариата во всем мире? Или что, подарить ему Краткий курс истории ВКП(б) со своей дарственной надписью? Ставить Дэвису в вину, что тот заработал деньги на своей книге и ее экранизации – смешно. Дескать, все это было сделано в угоду Сталину и Советскому Союзу. Сталин политик и, к тому же, вождь своего народа. Для победы в войне ему не жалко было бы одарить и десять таких Дэвисов, только бы это пошло на пользу его Родине. Не надо забывать, что в Америке «реакция на фильм была положительной как в Белом доме, так и в среде рабочих».

Кроме того, довольно ясно было сказано, что орден Ленина был вручен Дэвису "За успешную деятельность, способствующую укреплению дружественных советско-американских отношений и содействующую росту взаимного понимания и доверия между народами обеих стран".

А это согласитесь, дорогого стоит! Разве могли с этим смириться враждебные нашей стране люди в Америке, занимающие высокие места во власти? Вот и вынужден был Рузвельт заменить Джозефа Дэвиса другим человеком.

А теперь по теме о нашей «пятой колонне». Несколько дневниковых записей Джозефа Дэвиса. (http://www.duel.ru/199839)

(18 февраля 1937 г.) Общее мнение дипкорпуса состоит в том, что правительство в ходе процесса достигло своей цели и доказало, что обвиняемые, по крайней мере, участвовали в каком-то заговоре. Беседа с литовским послом: он считает, что все разговоры о пытках и наркотических препаратах, якобы применяемых в отношении к подсудимым, лишены всяких оснований. Он высокого мнения о советском руководстве во многих отношениях. Беседа с послом, проведшим в России 6 лет. Его мнение: заговор существовал и подсудимые виновны. Они с юных лет вели подпольную борьбу, многие годы провели за границей и психологически предрасположены к заговорщической деятельности.

(28 июля 1937 г.) ДЕЛО ТУХАЧЕВСКОГО. В среде дипломатического корпуса бытует мнение, что казненные генералы были виновны в преступлениях, которые по советским законам караются смертной казнью. В апреле Тухачевский присутствовал, среди прочих (Ворошилов, Егоров и др.) на приеме, организованном нашим посольством в честь Красной Армии. Он имел репутацию талантливого человека, однако на меня не произвел особого впечатления. Выглядел Тухачевский по-мальчишески свежим, был несколько тяжеловат для своих габаритов и вполне жизнерадостен. Если, вдобавок ко всему, он еще страдал бонапартистскими замашками, то надо признать - Сталин избавился от своего "корсиканца".

(Лето 1941 г.) ПЯТАЯ КОЛОННА В РОССИИ. Сегодня мы знаем, благодаря усилиям ФБР, что гитлеровские агенты действовали повсюду, даже в Соединенных Штатах и Южной Америке. Немецкое вступление в Прагу сопровождалось активной поддержкой военных организаций Генлейна. То же самое происходило в Норвегии (Квислинг), Словакии (Тисо), Бельгии (де Грелль) ... Однако ничего подобного в России мы не видим. "Где же русские пособники Гитлера?" - спрашивают меня часто. "Их расстреляли", - отвечаю я.

Обратите внимание, как поработала рука цензора. Везде стоят даты в дневниковых записях, кроме одной, как раз, главной для нас. Когда же Дэвис сделал подобную запись, и является ли данный текст полным? Получается, что «пятая колонна» для кого-то, как красная тряпка для быка. Но и так, «лето 1941 года», о многом говорит.

(7 июля 1941 г.) Мой друг Линдберг сильно удивил меня, заявив, что он предпочитает нацизм коммунизму. Вообще делать такой выбор - дело отчаянное, однако между двумя этими предметами разница слишком велика. И Германия и Россия - тоталитарные государства. Оба они реалистичны. Оба они применяют строгие и безжалостные методы. Однако существует одно существенное отличие, которое можно показать следующим образом. Если бы Маркс, Ленин или Сталин были верующими христианами, и если попытаться поместить коммунистический эксперимент, проделанный в России, в рамки догматов католической или протестантской церкви, то полученный результат был бы объявлен величайшим достижением христианства за всю историю человечества в его стремлении к человеколюбию и воплощению христианских заповедей в жизнь общества. Дело в том, что христианскую религию можно совместить с коммунистическими принципами, не совершая большого насилия над его экономическими и политическими целями, главным из которых является "братство всех людей". Проведя аналогичный тест в отношении нацизма, мы обнаружим невозможность совмещения двух идеологий. Принцип христианской идеологии невозможно наложить на нацистскую философию, не разрушив политической основы государства. Фашистская философия создает государство, которое фактически базируется на отрицании альтруистических принципов христианства. Для нацистов любовь, благотворительность, справедливость и христианские ценности всего лишь проявления слабости и упадка, если они противоречат потребностям государства. В этом вся и разница - коммунистическое советское государство может действовать, имея христианство в качестве основы для достижения конечной цели - всеобщего братства людей. Коммунисты допускают отмирание государства по мере усовершенствования человека, тогда как идеал нацистов прямо противоположен – государство превыше всего.

(3 октября 1941 г.) Слушал по коротковолновому радиоприемнику выступление Гитлера. Весьма примечательное признание: немцы допустили серьезную ошибку, недооценив силу Красной Армии и степень ее боеготовности. Очевидно, фюрер пытался объяснить своему народу, почему Красная Армия продолжает сражаться, тогда как он уже каждую неделю с начала войны объявлял на весь свет, что одержана окончательная победа. Это был совсем другой Гитлер, чем тот, которого мне приходилось слышать по радио на протяжении нескольких лет. Впервые этот человек, обладающий параноидальной самоуверенностью, признался в совершении ошибки. Однако главной ошибкой было решение о вторжении в Россию. С приближением зимы на стороне советского Верховного командования будет воевать "Генерал Мороз" и "Генерал Истощение". 22 июня находились специалисты, которые предсказывали, что немцы будут в Москве через 3 недели. Немецкий блицкриг промаршировал к побережью французского Аббевилля (185 миль) за 10 дней. Танковые дивизии, поддержанные самой мощной в мире авиацией, гнали галантных бельгийцев, великолепных британцев, а также французскую армию на протяжении 65 миль в течение 18 суток. На сегодняшний день истекло уже 14 недель, а Красная Армия все еще удерживает линию фронта».

Вот мы и ознакомились, как бы с двумя сторонами одной медали (монеты) – Джозефом Дэвисом. Но есть и третья, ребро – так называемый, гурт. Оно мало интересует любителей, но чему уделяется пристальное внимание знатоков нумизматики, а в нашем случае, – истории. Это как раз про Джозефа Дэвиса. То, что Дэвис любил живопись – это его хобби, не более того. Но, не за пополнением же, своей коллекции посылал его Рузвельт в Советский Союз? И Сталин знал цель Дэвиса. В главе «Денежная составляющая войны» я говорил, что основа войны – это деньги. Неужели, думаете, Сталин не знал этой прописной истины? Я приведу еще одну выдержку из дневника американского посла.

(15 марта 1937 г.) ДОБЫЧА ЗОЛОТА В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ. Сведения, которыми я располагаю, дают основание сделать следующие выводы:

- добыча золота в Южной Африке достигает 350 т. в год

(Помните об африканском золотишке, которое Англия передала Америке в счет поставок оружия на сумму в 50 млн. долларов. – В.М.);

- Советский Союз производит примерно 175 т.;

- Соединенные Штаты - 100 т.;

- Канада - 100 т.;

Мне показали кладовые Госбанка, где собраны различные драгоценности. Меня, в частности, поразили самородки весом от 40 до 50 фунтов (16-20 кг) . Судя по внешнему виду они состоят почти целиком из чистого золота.

Госпожа Литвинова, которая преподает в одной из школ на Урале, рассказывала, что школьники на каникулах занимаются сбором самородков в горах. Недавно она сама во время обычной прогулки случайно нашла кусок камня с приличным содержанием золота».

Вот что интересовало Дэвиса в первую очередь: платежеспособность Советского Союза в будущей войне. Дэвис крупная фигура в теневой политике Америки. Он и убыл из Советского Союза, накануне второй мировой войны в 1939 году, с «положительным сальдо» – есть в Сталинской кубышке, золотишко! Кроме того, Дэвису ли не знать, когда «запахнет жареным»? А на его место был назначен человек более низкого ранга, хотя и не без способностей к установлению нужных связей.

И мы вновь возвращаемся к послу Лоуренсу Штейнгардту. Как только была намечена его кандидатура вместо Дэвиса, сразу по каналам разведки через Советское посольство в Америке, срочно была поставлена задача собрать по нему соответствующий материал.

Письмо временного поверенного в делах СССР в США

К.А. Уманского народному комиссару иностранных дел СССР

М.М. Литвинову о назначении посла США в СССР

01.03.1939

Секретно

Многоуважаемый Максим Максимович!

Назначение к нам Штейнгардта все еще американцами замалчивается. Подобные назначения, как правило, оглашаются президентом на приеме печати. Между датой получения нашего агремана (согласие правительства принимающего государства на назначение определенного лица в качестве дипломатического представителя аккредитующего государства. – В.М.) и отъездом Рузвельта на морские маневры в Караибском море был промежуток в 10 дней, которым он не воспользовался для оглашения назначения. Президент вернется послезавтра. Слухи о назначении Штейнгардта просочились в прессу из немецких источников (сообщения германского радио «Трансошен» со ссылкой на «слухи в московских кругах»; думаю, однако, что немцы узнали об этом не в Москве, а в Лиме), но пресса настолько перестала верить бесконечным комбинациям о кандидатах на московский пост, что ни одна газета слуха этого не опубликовала. Хэлл на приеме печати, отвечая на вопрос о достоверности этого слуха, отшутился, заявив, что «должен просмотреть все списки кандидатов и тогда даст ответ». В аппарате Госдепартамента назначение это известно всего 2—3 крупнейшим чиновникам. Назначение Штейнгардта пока не послано президентом на утверждение Сената. Штейнгардт находится сейчас в Лиме, его планы мне не известны.

Из этих несколько необычных в здешней практике обстоятельств назначения Штейнгардта (при болтливости американцев успех его «засекречения» просто поразителен) я не стал бы делать далеко идущих выводов и не думаю, например, чтобы Рузвельт намеревался оттянуть оглашение своего назначения до урегулирования вопроса о возвращении Вильсона (1) или нового посла в Берлине (этот вопрос на очереди). Но допускаю, что американцы не прочь затянуть опубликование назначения и, возможно, отъезд Штейнгардта до, и с целью, выяснения наших намерений о новом полпреде в Вашингтоне. Невозвращение Трояновского по-прежнему истолковывается многими видными людьми в Вашингтоне как ответная демонстрация на не назначение американского посла и как давление. Этот же факт невозвращения Трояновского по-прежнему используется враждебными нам кругами (включая отдельных реакционных чиновников Госдепартамента, о которых мы это достоверно знаем) для распускания слухов об «исчезновении» Трояновского, — слухов, которые как раз за последние дни подаются прессой Херста в более сенсационной форме, чем когда-либо ранее. Ввиду неизменной популярности Трояновского эти слухи, выдаваемые за факты и которым верит, несмотря на все наши отрицания, пожалуй, большинство политического Вашингтона, приносят нам немалый вред. Очень возможно, что слухи эти пущены сейчас с новой силой именно немцами, чтобы затормозить официальное назначение Штейнгардта, которое еще более оттенило бы состояние полуразрыва в американо-германских отношениях. В этом немцам охотно помогут наши недруги в Госдепартаменте. Мне кажется, что в этих условиях было бы невредно шепнуть кое-кому из видных журналистов о том, что Штейнгардт назначен, быстро получил наш агреман и в ближайшем будущем выедет к новому месту работы. Если к моменту получения данного письма положение останется тем же, то прошу Вас телеграфно разрешить мне пустить этот слух, например через известного журналиста Пирсона (автора ежедневной «Вашингтонской карусели», публикуемой в около 300 газетах), через которого я не раз пускал необходимые нам сведения и который меня пока ни разу не подводил. Он мог бы сослаться на информацию из Лимы.

Теперь о самом Штейнгардте. Особых оснований к тому, чтобы быть в восторге от этой кандидатуры, нет. Человек он малоизвестный, никаких признаков близости президенту нет, вес в деловых кругах незначительный (киты Уолл-стрита едва ли его знают), ни в какой искренней приверженности рузвельтовской программе или каким-либо прогрессивным идеям неповинен, говорят, очень тщеславен, наконец, тесно связан с сионистскими кругами и, что ОЧЕНЬ существенно, принадлежит к тем представителям американской еврейской буржуазии, которые считают отмежевание от нас непременным условием своего антифашизма и не мыслят себе борьбы с антисемитизмом без нелепых рассуждений на тему о том, что, дескать, «не все евреи за коммунизм и СССР» (пошлости в этом стиле можно найти в передовых «Нью-Йорк таймс» и др. связанных с еврейскими буржуазными кругами газетах).

Плюсы Штейнгардта: с реакционной кликой Госдепартамента не связан, от нее не зависит, будет выслуживаться у Рузвельта, настроен, конечно, антинацистски, убедился на практике в Лиме о реальности нацистской угрозы американским интересам в Южной Америке, бывал в Европе, не провинциал, давно добивался назначения к нам, еще до возобновления отношений.

Прилагаю биографическую справку, составленную мною на основании всех доступных материалов и отдельных осторожных расспросов, допустимых в рамках неразглашения его назначения к нам.

С товарищеским приветом,

И.о. поверенного в делах К. УМАНСКИЙ

АВП РФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 25. Д. 18. Л. 5—7. Копия.

Приложение к документу № 432 (Секретно)

СПРАВКА О ЛОУРЕНСЕ ШТЕЙНГАРДТЕ

Штейнгардт родился в 1892 г. в Нью-Йорке. Отец — бизнесмен достатка выше среднего (владел фирмой по эмалировке и штамповке). Отец дружил с бывшим владельцем «Нью-Йорк таймс» Оксом (умершим в 1935 г.) (2), а также с родственником по линии жены сына — видным сионистским деятелем Унтермейером (3). Атмосфера в семье типичная для умеренно-либеральной зажиточной «успешной» еврейской нью-йоркской семьи. Штейнгардт избрал карьеру адвоката, считает себя и экономистом. В 1923 году кончил юридический факультет Колумбийского университета, в 1915 году получил степень магистра. В этом же 1915 году издал — по-видимому, на свои деньги, для саморекламы — небольшую книжку на тему о юридическом статусе американских профсоюзов. Книги этой ни в одной крупной публичной библиотеке США нет, как нет на ней и пометки об издателе. Полпредство нашло книгу с трудом. Ознакомление с ней свидетельствует о том, что у Штейнгардта была в это время тенденция доказать, что у профсоюзов вообще нет и не должно быть никакого юридического статуса. Под соусом всяких лжелиберальных рассуждений о том, что конституция США обеспечивает полную свободу действий не только рабочим, но и предпринимателям, которых нельзя заставить признать профсоюзы, Штейнгардт этим развивал аргументацию, которая целиком совпадала с применявшейся в это время американскими судами практикой при вынесении решений против бастующих рабочих. Характерная цитата: «Чувства солидарности, лежащие в основе рабочих союзов, не должны стеснять и угнетать ту свободную личность, которая предпочитает добиваться улучшения своего жизненного уровня индивидуальными усилиями (т.е. вне союзов).

Организация рабочих совпадает с интересами государства постольку, поскольку она является законным орудием для общего блага. Если же организация рабочих направлена против общественного интереса, если мощь этой организации направлена в сторону подавления индивидуальной свободы, то где тот принцип, которым можно оправдать существование подобной организации?» В дальнейших известных нам писаниях и выступлениях Штейнгардтаподобных реакционных рассуждений мы больше не встречали. Незадолго до войны сначала работал в фирме «Деллод, Плэндер и Грифитс» (английская фирма в Нью-Йорке). В 1918 г. вступил в армию нижним чином, оставил армию в конце того же года в чине сержанта. По-видимому, на фронте во Франции не был. (Служил в 60-м полку полевой артиллерии.) В 1919 году служил в Военном департаменте в Вашингтоне в качестве консультанта отдела жилищного строительства и здравоохранения. В 1920—1933 гг. был членом крупной нью-йоркской адвокатской фирмы «Гуггенгеймер, Энтермайер и Маршалл». Сын одного из основателей этой фирмы Маршалла (4) сейчас находится в Вашингтоне, работает в лесничестве Минзема, считается одним из самых передовых молодых чиновников.

Брат его Джордж Маршалл — член редакции близкого нам журнала «Совьет Раша тудей». Из косвенных расспросов выяснилось, что у Штейнгардта в названной фирме была репутация «жесткого эгоиста, которому чужды какие бы то ни было идеалы и всякая филантропия, упорного и в общем успешного карьериста». Одновременно со своей работой в адвокатской фирме Штейнгардтсколачивает свое состояние, фундамент которому заложен средствами, полученными от отца. Являлся директором и членом правлений ряда фирм, обувных, ресторанных, продуктовых и пр. («Киннэй Ко», «Аффилиейтед продэктс инкорпорейтед», «Пату», «Лэссинг», «Луи Филлипп», «Ни», «Фрют энд продюс аксептэнс корпорейшен», «Инмак корпорейшен», американское отделение Британской энциклопедии, «Леопольд Штерн и сыновья» и др.). Справка об этих фирмах и о личном имущественном положении Штейнгардта и его жены в настоящее время составляется через Амторг. Фирмы преимущественно средние и выше среднего, имеют репутацию «независимых», что, конечно, фикция. Банковские связи выясняются. Выше следовало упомянуть, что в процессе своей адвокатской деятельности Штейнгардт вел несколько «громких», с точки зрения светской хроники, дел. Дело танцора Нижинского (5), дело о каком-то наполеоновском ожерелье по поручению австрийской эрцгерцогини Марии Терезы и др.

По адвокатской фирме связан со своим родственником Энтермайером, очень видным еврейским буржуазным общественным деятелем, до 1936 г. являвшимся вице-президентом постоянного всеамериканского «Еврейского конгресса». Энтермайер один из лидеров американского сионистского движения, до 1927 г. был президентом «Палестинского фонда». Сейчас он президент «Антинацистской лиги борьбы за права человека», возглавлявшей в первые годы нацизма движение за бойкот германских товаров в США. Энтермайер считается одним из крупнейших нью-йоркских адвокатов, конек которого — защита прав мелких и средних фирм от засилия крупных, умеренно-либеральная борьба против монополий, за антимонополистское законодательство и его применение на практике. Энтермайер, который явно является духовным отцом Штейнгардта, был делегатом конгрессов Демократической партии в 1904, 1908, 1912, 1916, 1932, 1936 гг.

Семья Штейнгардта также является традиционно приверженной Демократической партии, т.е., в условиях Нью-Йорка, — Таммани Холлу. Штейгардт в 1932 году был, еще до избрания Рузвельта кандидатом в президенты на демократическом съезде, членом комитета по кампании в пользу выдвижения Рузвельта кандидатом. После съезда Штейнгардт, как поставивший на правильного кандидата и в вознаграждение за личные финансовые услуги (еще до съезда Штейнгардт сделал пожертвование в 10 тысяч долларов на избрание Рузвельта) избран членом финансовой комиссии Демократической партии, функции которой сводятся к финансированию избирательных кампаний, сбору средств и, естественно, купле-продаже назначений, льгот и т.д. После съезда Штейнгардт снова внес пожертвование на избрание Рузвельта (точная сумма неизвестна) и в 1933 г., после прихода Рузвельта к власти, получил, как это, несомненно, было заранее обусловлено, назначение посланником в Швецию.

По пути в Стокгольм в 1933 году он остановился в Лондоне, где в это время происходила Международная экономическая конференция. Сообщенные ранее нами сведения, будто Штейнгардт был членом американской делегации на этой конференции, ошибочны. Имелись, правда, сообщения печати о том, будто Штейнгардт имел какое-то поручение к Хэллу от президента. Сообщения эти Штейнгардт сам вскоре опроверг («Нью-Йорк таймс» от 7 июля 1933 г.).

В этот же период Штейнгардт заявил в беседе с печатью следующее: «Считаю, что Стокгольм является выгодным пунктом для наблюдения за русскими делами. Я, конечно, буду время от времени сообщать президенту об этих своих наблюдениях» (Нью-Йорк таймс» от того же числа). Аналогичные заявления о своем интересе к нашим делам Штейнгардт сделал и другим газетам. Отдельные газеты восприняли его заявление как выступление в пользу «признания» и как желание быть первым американским послом в СССР. Заведующий Отделом печати Госдепартамента Мак-Дермотт говорил мне на днях, что по поручению Белого дома он официально опроверг тогда слухи о временном характере назначения Штейнгардта в Стокгольм и его намечении на пост посла в Москве после восстановления отношений. Следов этого опровержения в печати не нашел.

В Стокгольме Штейнгардт пробыл до конца 1936 г. Говорят, что вел в Стокгольме широкую жизнь, тратил много денег. Это лучше проверить через тов. Коллонтай (6). В марте 1937 г. был назначен послом в Перу. На недавней Лимской конференции был членом делегации США. Ездившие в Лиму американские журналисты отзываются о нем и жене как радушных хозяевах, говорят, что Штейнгардт установил добрые отношения с президентом Перу, с его женой, которая, кстати говоря, является собственницей снимаемого американским посольством здания. Говорят далее, что он одновременно много сделал для выявления японского, немецкого и итальянского влияния в этой, пожалуй, наиболее фашистской из всех южноамериканских республик. Действительно, еще 13 апреля 1938 г., когда сигнализация угрозы фашистского внедрения в страны Латинской Америки за счет интересов США еще не входила в официальную платформу американского правительства, Штейнгардт выступил в Лиме с речью об этой опасности (не называя агрессоров по имени) и призывал к единому фронту против внешней агрессии (см. «Нью-Йорк таймс» от 14.IV.1938 г.). Во время Лимской конференции Штейнгардт в своем выступлении призывал к совместным мерам против проникновения в Латинскую Америку пропаганды, «исходящей из стран диктатуры».

По сообщению Херстовской «Нью-Йорк америкэн» в связи с его назначением посланником в Стокгольм, Штейнгардт является членом-основателем Американского союза сионистской молодежи, членом правления и казначеем Американской федерации сионистских организаций. О его сионистской деятельности собираются дополнительные сведения.

Штейнгардт член Американской ассоциации адвокатов. Жена его, урожденная Гофман, состоятельна. Более точных сведений о ней пока нет. Женат с 1923 г. Дочь 14 лет.

Повторяю, что неоглашение американцами назначения Штейнгардта затрудняет сбор сведений о нем. По опубликовании назначения выяснится много дополнительных данных.

К. УМАНСКИЙ

АВП РФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 25. Д. 18. Л. 2—4. Копия.

Как явствует из документа Лоуренс Штейнгардт связан с сионистскими кругами и об этой связи мы поговорим чуть позже. А сейчас хотелось бы прочитать что-нибудь из воспоминаний данной дипломатической персоны, тем более, Штейнгардт был послом в Советском Союзе как раз в интересующий нас, предвоенный период и в начале войны, а убыл в конце ноября 1941-го года. Вот бы почитать, что он там написал в своих воспоминаниях о 22-м июня и о Сталине? Но оказывается, нас ждет глубокое разочарование. Лоуренс Штейнгардт погиб в авиационной катастрофе в 1950 году вместе с женой в Канаде, являясь послом в данной стране. Таким образом, свидетель событий начала войны в нашей стране, канул в Лету. Очень жаль. Но приведу, чтобы разнообразить сухие фразы официальных отчетов, маленький отрывок о поведении Штейнгардта в Кремле.

Знакомый нам писатель А.Терехов, творчеству которого мы посвятим целую главу, так описал одну из встреч посла с нашим наркомом иностранных дел.

«Молотов, набычившись, считал, складывал и делил про себя: получалось, что он, нарком Вячеслав Михайлович, 24 мая 1941 года выговаривал американскому послу Штейнгардту (тот плакался, умолял: скоро война, выпустите семью!), с вежливым презрением к трусу: «Хватит истерик! Непонятны ваши опасения. Войны не будет. А вот наши нервы достаточно крепкие – своих жен из Москвы мы никуда отправлять не собираемся».

Знал, выходит, милок из Америки, что война не за горами, коли слезу проронил за свою семью? Молотов, в данном случае, молодец! Не раскрывает свои карты в понимании происходящего, но и не проявляет видимого интереса к партнеру. Мол, не понимаю, о чем это вы так переживаете? У Штейнгардта, между прочим, остались обширные связи со Швецией. Знал, абсолютно точно, что очень скоро война. Думаю, что и про Гесса имел сведения.

Хотелось бы также узнать, как сложилась судьба Уманского, который составлял досье на американского посла. Об этом, к сожалению, можно сказать словами ослика Иа-Иа, из Милновского «Винни-Пуха» глядящего в одну и ту же лужу, с разных сторон – И здесь, ничуть не лучше.

Вместе с женой Раисой Михайловной, Константин Александрович погибнет в авиационной катастрофе во время перелета из Мексики в Коста-Рику в 1945 году. Странность заключалось в том, что, будучи послом в Мексике, получил дополнительную нагрузку виде Чрезвычайного и Полномочного Посланника в Коста-Рике. При вылете из столицы по делам, связанным с этой «банановой» республикой, самолет на взлете упал и загорелся. Все, кто находился в самолете, кроме одного человека, погибли.

Но это еще не все, что связано с семьей Уманских. Накануне убытия Константина Уманского на новое назначение в Мексику в июне 1943 году, их единственная 14-летняя дочь Нина, будет застрелена на Большом Каменном мосту в Москве. Убийцей сочтут, якобы, ее возлюбленного Владимира Шахурина, школьного товарища и, по совместительству, сына наркома авиационной промышленности А.И.Шахурина (Помните, воспоминания Любови Мироновны Вовси об этом деле?).

Но и Владимир Шахурин, якобы, нанеся себе тяжелое огнестрельное ранение в голову в данном происшествии, через два дня, скончается в больнице. Двойное убийство получит определенный резонанс, так как выяснится, что Владимир Шахурин входил в молодежную антисоветскую организацию «Четвертая империя» и более того, якобы, был ее руководителем. Членами данной организации являлись дети советской(!) элиты. Если принять во внимание, что нарком авиационной промышленности Шахурин-старший будет проходить одним из главных фигурантов по «Делу авиаторов» в 1946 году, то согласитесь, что здесь завязывается еще один тугой узел, который очень трудно поддается распутыванию. Думается, что без нашей «пятой колонны» здесь не обошлось.

Глава 36. Дело «волчат»
 

http://www.izstali.com/statii/90-zagovor36.html
Делом «волчат» оно, это самое уголовное дело «О Четвертой империи», было названо так, якобы, со слов Сталина, когда он дал оценку представленным материалам о двойном убийстве подростков в результате расследования...
http://www.izstali.com/images/zagovor36.JPG
Часть первая. Дети «Четвертой империи».

Делом «волчат» оно, это самое уголовное дело «О Четвертой империи», было названо так, якобы, со слов Сталина, когда он дал оценку представленным материалам о двойном убийстве подростков в результате расследования.

Но сначала слово, уже упоминавшемуся выше, писателю Александру Терехову. О данных событиях он написал книгу «Каменный мост», в которой и осветил те события, произошедшие более 50-ти лет тому назад. Все, что предшествовало написанию, он изложил в своем интервью журналу «Огонек» (№ 23 от 19.10.2009г.). Приведу некоторые высказывания автора на вопросы журналиста.

«Андрей Архангельский. – "Дело волчат" удивительно: в 1943 году дети советской элиты играют в фашистов, мечтают о захвате власти, создают организацию "Четвертая империя". Звучит как абсурд. Что это было, по-вашему, подростковый цинизм, глупость или нечто другое?

Александр Терехов. – В этой истории сошлись три советских поколения, почти весь русский век: старики — руководители советского государства, люди из первой кремлевской сотни. Во-вторых, "отцы" — поколение 40-летних Шахуриных и Уманских, в которых проявляется уже острейшее желание "просто жить", пользоваться своими привилегиями, строить особняки, коллекционировать иномарки, менять своевременно жен. Наконец, поколение "детей", в которых ощущение вседозволенности, вплоть до права на убийство, очень болезненно сталкивалось с пониманием того, что в будущем они обречены на жизнь в тени отцов.

"Четвертую империю" нельзя назвать игрой зажравшихся подростков. Они были образованными, одаренными, особенно Владимир Шахурин. Много читали, в том числе и "Майн кампф", секретные экземпляры которой были у их родителей. Они совершенно точно знали, что происходит на фронтах и что их сверстники стоят у станков, умирают от голода, воюют в партизанских отрядах. Но жизнь страны, советская мораль, да и просто нормы обыденной жизни мальчиков "Четвертой империи" не касались. Россия переживала самую трагическую свою пору, а сыновья героических наркомов восхищались фашистской формой, рейхом и разнообразными способами искали удовольствий. Это не игра, это обыкновенная жизнь, так часто бывает. Посмотрим за окно — там все то же самое. Просто у нынешних мальчиков есть возможность получить наследство и есть куда уехать из места, откуда папы качают нефть и газ.

А.А. – За этой вызывающей оболочкой просматривается желание детей советской элиты жить другой жизнью — иной, чем родители.

А.Т. – В этом бунте поколения был и еще один серьезный момент: ощущение этими детьми отсутствия перспектив в жизни. Они понимали, что законных оснований получить наследство отцов, советских функционеров, у них нет. То, что полагалось им, то, что им готовилось, было в их понимании ничто, пыль, нищета и унижение. Судьба обычных студентов, инженеров! Сын наркома не мог стать наркомом, а сын маршала не мог быть маршалом. И они понимали, что для обеспечения будущего им нужна другая идеология. А настоящее нужно отменить. В каком-то смысле это была попытка все-таки получить наследство и приумножить, встать на ступеньку выше, чем отцы. Дети словно предчувствовали эту обреченность. В 15 лет они понимали: сейчас — их лучшее время, лучше уже не будет. Не будут красться за ними охранники, их не будут катать самолеты. Не будет таких дач и машин. Не будут трястись губы у милиционеров от звука их фамилий. И мальчики не ошиблись. Впоследствии никто из детей советской элиты не превзошел своих отцов. Все "династические" браки распались. Множество "кремлевских" детей от безысходности спились.

А.А. – Роман вызывает удивительное чувство подлинности, документальности...

А.Т. – О том, как писалась книга, можно написать еще более изнурительную книгу. О поездках в Британию, Израиль, Австрию для опроса свидетелей, которые не сказали ничего. О покупках документов. О многолетних уговорах престарелых трусов сказать "хоть что-нибудь" — и безрезультатно! О быдловатых наследниках, которые выбрасывали родительские архивы на помойку. Первые годы этого безумия я утешал себя тем, что я это все делаю не просто так, а "для книги", потом я понял, что заигрался и уже сам становлюсь персонажем и не могу остановиться. Словно умершие люди хватают тебя за рукав и просят: и нас возьми, и про нас напиши, мы тоже хотим... Кто убил Нину Уманскую и что на самом деле происходило между мальчиками, меня занимало меньше всего. Ответы на эти вопросы находятся в четырех томах уголовного дела, давно рассекреченного. Но по сей день этого дела целиком, я думаю, не видел никто. Чтобы его увидеть, нужно получить письменные доверенности от всех живых "мальчиков", разъехавшихся по двум континентам, и от всех наследников "мальчиков" умерших. И тогда станет ясно, почему участники организации ни разу не встретились все вместе после ареста. Я обхожу деликатно вопрос о том, каким образом я осведомлен о деталях этого дела. Но утверждаю, что все цитаты и документы в этой книге — подлинные.

Согласитесь, что писать роман, основанный на документальных материалах и не попытаться ответить на главный вопрос, довольно необычная позиция автора. Но чужая душа – потемки. Кроме того, автору давали «дружеский совет» не ворошить это дело. Но несмотря, ни на что, роман увидел свет. Если, все приведены документы подлинные, в чем нас автор уверяет, то большое ему спасибо, от читателей, за огромную проделанную работу. Безусловно, Александр Михайлович много «накопал» интересного материала, который, к сожалению, частично отсеялся в процессе издания книги. Попытаемся в сжатом виде разобраться в существе дела.
http://www.izstali.com/images/zagovor36-1.JPG
Нина Уманская и Владимир Шахурин за несколько дней до смерти, май 1943 года.

Убита девушка-школьница, которая на следующий день должна была улететь в Мексику вместе с отцом-дипломатом. Была ли Нина Уманская в составе данной организации «Четвертая империя»? Думаю, что нет. Среди приведенных фамилий, которые стали известны читателю, восемь мальчиков и ни одной девочки. Возможно, что они и были в организации, но не приведены. Можно также сделать допущение, что Нина Уманская не была и «своей» в «Четвертой империи». Не тот уровень родителя. Это, кстати, отмечает и автор романа: «порядковый номер Шахурина в Империи располагался между 25 и 50. Уманский хорошо, если замыкал третью сотню».

Следовательно, причина может быть в том, что Нина, невольно стала свидетельницей того, чего не должна была знать. Но из показаний одноклассников, учителей, родственников и прочих знакомых, нет, ни каких намеков на то, что убитая страдала чрезмерным любопытством. Тогда, как все это объяснить?

Второе, главное действующее лицо – Володя Шахурин. Никто не может с абсолютной уверенностью утверждать, что именно он и являлся руководителем этой организации. На мертвого можно «повесить» всё – вряд ли он возразит? Сам, Шахурин - старший, безусловно, крупная величина, но член Политбюро Микоян на два порядка могущественнее. Почему бы его сыну Вано Микояну не быть маленьким фюрером? Кроме того, трудно поверить, чтобы семиклассник, верховодил ребятами старших классов.

Начнем по порядку. Так как весь роман пересказывать, занятие не благодарное, и к тому же, долгоиграющее, а заниматься «разбором полетов о художественных достоинствах произведения» не наша задача (братья по перу оценили автора почетной премией), то мы сделаем проще и доступнее. Процедим содержание романа через фильтр документалистики и оставим для анализа, только голые факты. Думаю, что Александр Михайлович не обидится на подобную процедуру. Полученный результат рассмотрим под определенным углом зрения, тем самым, под которым рассматривали и другие произведения. Что же привело подростков на Каменный мост? Видимо обстоятельства, которые назывались, сыном Анастаса Ивановича Микояна – Вано Микоян. Это он «организовал» встречу Нины и Володи на мосту. Цель понятна – свести вместе намеченные жертвы. А какова, в дальнейшем, его роль? Соглашусь с автором книги, что основное задание Вано – это унести с места преступление оружие, из которого будут убиты жертвы.

Главное, ведь было в том, чтобы не привлечь к этому делу взрослых дядей, которые не зримо стояли за спинами детей. Нас и так стараются убедить, что если пистолет, дескать, принадлежал молодому Микояну, то взрослые дяди, вроде бы в этом деле, уже и ни при чём? Кто же, в таком случае, убил наших «героев»? Разумеется, ни в коем случае, не Вано Микоян. Это было бы слишком «круто», даже для американского боевика. Это сделали люди «совершенно из другого района». Оцените почерк. Уманскую – в затылок, Шахурина – в висок.

Такое, при всем желании, не каждому взрослому по плечу, тем более, подростку Микояну. Это сделали профессионалы из органов. Почитайте у Ю.Мухина в «Антироссийской подлости», как работали специалисты (в данном случае, палачи) в НКВД. Смертельный выстрел в затылок в район первого шейного позвонка снизу вверх. Кстати, в деле об убийстве на Каменном мосту, выстрел в голову Нины Уманской, действительно имеет такое направление снизу вверх. Но, правда, учтите ряд неблагоприятных обстоятельств для убийцы: место «действия», особенно выбирать не приходилось, рядом с Домом правительства; к тому же, девочка, не есть жертва судебного приговора; и плюс фактор ограниченности времени – спешка.

Очень важное в понимании, для нас, все же почерк в убийстве, – наповал. Ни шума, ни крика. Только маленький прокол, кто бы мог подумать? – что сквозное ранение головы на вылет в области виска, даст возможность Володе Шахурину жить еще двое суток. Шум от выстрелов был прикрыт движущимся троллейбусом. Есть такие показания в деле, насчет движения городского транспорта по мосту. А так все «чисто», не подкопаешься. Пистолет, в дальнейшем, появится в деле, как начищенный самовар. Вороненая сталь не сохранила ни чьих отпечатков пальцев. Прекрасная работа молодого Вано. Хоть таким, неблаговидным образом, но приучался к физическому труду отпрыск Анастаса Ивановича. Его незавидная роль сводилась к простому: свести жертвы в одном месте и забрать оружие убийства.
http://www.izstali.com/images/zagovor36-2.JPG
Детям Анастаса Микояна сходили с рук разнообразные ошибки молодости.

(сидят: второй слева – Серго, в центре – Вано, справа – Степан)

Выбирать место, как уже говорил выше, не приходилось из-за нехватки времени и из-за трудности реализации, т.е. ликвидации. Ведь надо было представить дело таким образом, чтобы сложилось мнение о «любовной драме». Именно, под этим соусом Л.Шейнин и состряпал первое дело. Кстати, оно именно так и освещается, и по сей день. Слезы, вперемешку с соплями, обильно смочили страницы многих печатных изданий.

Но что явилось толчком к тому, чтобы «снежная лавина» сорвалась и внезапно накрыла ничего не подозревавших об опасности подростков? Мои предположения таковы. Молодой Шахурин в порыве откровенности и с целью привлечь к себе внимание дочери посла, решил поделиться с Ниной, о чем он мечтал со своими сверстниками. Мечты, могли быть прозаическими для детей московской элиты конца 42-го и начала 43-го годов. Что будет, когда Гитлер, наконец, разгромит Красную Армию и возьмет Москву? Сохранят ли их родители свои высокие посты в новом правительстве, без Сталина? Сколько ящиков печенья и бочек варенья будет выделено растущему молодому поколению, в дальнейшем, при легализации «Четвертой империи»? Примерно, такие рассуждения, могли вертеться в головах у подростков, сверстников Владимира Шахурина.

Представьте себе состояние Константина Александровича Уманского, с которым поделилась услышанным его дочь Нина? Почему я так уверен в этом? Информация о тайных делишках ребят вышла за пределы их круга. Нина Уманская, как сказал выше, не являлась членом их тайного общества, так как принадлежала к другому уровню родителей, как материального, так и мировоззренческого. Могло ли заинтриговать молодую девушку полученное сообщение от Володи Шахурина? Разумеется, да. Так как интересы ее родителей лежали совсем в другой плоскости, тем более, ее отца. Теперь, далее. Все, окружающие семью Уманских, отмечали необыкновенную любовь отца и дочери. Поэтому, с большой вероятностью, можно предположить, что Нина поделилась, именно, с отцом новостью, полученною от Володи Шахурина. А ведь недаром, в романе проскальзывало, что Константин Уманский, почти как «генерал НКВД».

Предполагаемые действия самого Уманского посвященного в тайну подростков? Думаю, что он, решив сохранить хорошие отношения с семьей Шахуриных, решил по-мужски, переговорить с Шахуриным-старшим. Не думаю, что Алексей Иванович особо отличился на «фронте оппозиции» Сталину. Даже после смерти вождя, после своего тюремного заточения не бросил в адрес своего непосредственного начальника, не только комок грязи, – слова упрека, не произнес. Как это понимать? Видимо, знал свою вину и нес свой тяжкий крест всю оставшуюся жизнь. Сгубила женушка ясного сокола, втянув его в трясину обывательского накопительства и алчности к наживе. Но дальше за эту границу, нарком, видимо, не ступал, ни-ни. Поэтому и молчал о Сталине. Как пишет Ф.Чуев, Молотов в ответ на упрек Шахурина, что посадили, бросил ему убийственное: «Скажи спасибо, что мало дали!» Шахурин промолчал в ответ: нечем было парировать удар.

Есть, в этом плане, одна очень интересная фраза автора «Каменного моста» о Шахурине: «Боготворил императора, Отца; и Хрущева, поэтому ненавидел до остервенения».

Это надо понимать так, что именно хрущевцы поломали жизнь Алексею Ивановичу. Навечно отняли сына, втянули в «темные» дела, из-за которых загубил семь лет, своих сороковых. Потом лишили любимого дела, а он, действительно, поначалу «горел» на работе, в наркомате. А дальше, по понижающей. Он же не глупым был, а к старости, говорят, вообще философом заделался. То есть, привел свои мозги в порядок. Отсюда, надо полагать, и появилась, лютая ненависть к Хрущеву. Но, увы, поздно.

Итак, Уманский переговорил с Шахуриным. Как же дальше могли развиваться события, которые привели к роковым последствиям.

У Алексея Ивановича был друг, который проходил с ним в 1946 году по «делу авиаторов». Предположительно, он мог оказаться и свояком, женатым на сестре его жены, Анне Мироновне. Встречается такая информация. Но найти, абсолютно достоверные сведения, подтверждающие их родство, не представилось возможным,

Тоже, как и Шахурин, получил срок, но только 5 лет, как уверяют энциклопедии. Если Алексею Ивановичу «отгрузили» 7 лет, и как уверял Молотов, мало дали, то почему-то, главный «герой», его друг, получив в 1946 году всего 5 лет, вышел за ворота Лубянки только после смерти Сталина в 53-ем. Почему арифметика, в данном случае, дала сбой, остается только догадываться. Да мы его фамилией, чуть выше, все страницы одной из глав измарали. Новиков, его фамилия. Бывший главком ВВС Александр Александрович Новиков, собственной персоной. Просим, как говориться, любить и жаловать его в этой истории.

Уверен, что и для Шахурина-старшего новость, сообщенная ему Уманским, была убийственно-неожиданной. Воспитанием сына, как правило, в таких семьях заведует мать, в данном случае, неспроста, прозванная сыном «черным бомбардировщиком». Почему так сын называл свою мать Софью Мироновну? Сказалось, видимо, увлечение всем немецким. На фронте наш штурмовик немцы называли «шварц тод», т.е. черная смерть. Бывший летчик-испытатель Марк Галлай, впоследствии, написавший о Шахурине хвалебную оду, заметил, что «жена Шахурина была обыкновенная толстая еврейка». Видимо, габариты мамы превышали тактико-технические характеристики штурмовика. Пришлось сыну квалифицировать ее, как бомбардировщик с ковровым бомбометанием. Вот, думается, и все, что связано с этой кличкой.

Можно предположить, что Алексей Иванович все же знал о связях своего сына, но закрывал глаза на суровую действительность. Мужской разговор с Уманским, вполне мог вывести его из той семейной «спячки», в которую его погрузила неугомонная, но властная женушка Софья Мироновна.

Каковы могли быть дальнейшие действия наркома авиапромышленности? С кем посоветоваться? – вот первое, что могло прийти на ум после известий от Уманского о «Четвертой империи» с сыном в придачу. А что если переговорить со своим другом (или свояком)? Александр Александрович Новиков в то время был на хорошем счету у вождя и к тому же имел немалый генеральский чин. А кем у нас в исследовании проходил Новиков? Самой, что ни есть, важной шестеренкой в механизме заговорщиков. Вот этот разговор вполне мог стать, по сути, подписанием смертного приговора детям. Если Новиков, уже в своем кругу, доверительно прошептал, что источник, Константин Уманский знает о проделках их детей, то, какие чувства могли испытать те, кому принес эту новость главком ВВС? Паника в умах! Что делать? Лучшее, что обычно осуществляется в таких случаях, это ликвидация нежелательных свидетелей. Желательно обоих: дочь и отца. Но это сразу может броситься в глаза. Лучше по отдельности.

На что хотелось бы обратить внимание.

Первое. Уже с 20 мая Нина Уманская перестала посещать занятия в школе в связи с отъездом родителей. Почему тянули с убытием на Американский континент столько дней, аж, до 4 июня? Что, нелетная погода была над Мексикой?

«СОФЬЯ МИРОНОВНА: Но скоро выяснилось: отлет отложили, у кого-то из Уманских ангина. Володя попросил меня: давай и мы поедем на аэродром провожать. Конечно!».

Огромная семья Уманских. Трудно сосчитать до трех. Нина все время на глазах с Володей. Константин Александрович не тот человек, чтоб из-за ангины не лететь. Остается некрасивая Раиса Михайловна? Что, мороженое поела, после горячего?

Второе. 30 мая у Шахуриных день рождения «черного бомбардировщика». Чета Уманских была в полном сборе, вместе с ангиной. Однако, почему-то, среди гостей не зафиксированы Новиковы. Отчего нет нигде упоминания о данной супружеской паре?

Третье. Шахурина Софья Мироновна договорилась с молодой Уманской обмениваться не только письмами, но, по предложению Нины, даже и телеграммами. Надо полагать, не было даже тени намека на готовящуюся разыграться трагедию. В данном случае, даже трудно приклеить версию, что Володя убил свою подругу, якобы, из-за горечи предстоящего расставания. Вот такая была диспозиция сторон накануне трагедии.

В дальнейшем, на удивление, эту трагедию начинают преподносить так, что она станет больше смахивать на историю с ревнивцем Хосе, расправившимся с неверной Кармен, чем на сентиментального Ромео, пальцем не дотронувшегося до своей Джульетты.

А Новиков, все равно, войдет в нашу историю, пусть и через слегка приоткрытую дверь Шахуринской квартиры, но войдет. Правда, это будет в далеком 1953 году после тюрьмы, но, все же «засветится».

«Берия исхитрился вызволить Новикова пораньше, хотя давно и на совесть хлопотал за обоих друзей – Новиков, в синем лоснящемся костюме, приехал к Софье Мироновне: выводили гулять по крыше внутренней тюрьмы, один раз (за шесть лет) он оглянулся и увидел своего друга Лешу. Вот все, что знает».

Ну, каким был «скромницей» главком ВВС, мы уже узнали из главы посвященной именно ему. Так что не новость об этом его качестве характера.

3 июня 1943 года, день трагедии. Ближе к вечеру Вано Микоян привел молодую пару на заклание. Раздались выстрелы и два молодых тела, поочередно, рухнули на гранитную площадку при спуске с моста.
http://www.izstali.com/images/zagovor36-3.JPG
Та самая лестница, на которой произошла трагедия.

Справа - знаменитый Дом на набережной.

Фото: Л.Репина

Уманского, такой поворот событий поверг в шок. Важные свидетельские показания И.Эренбурга приведенные автором.

«Никогда не забуду ночи, когда Константин Александрович пришел ко мне. Он едва мог говорить, сидел, опустив голову, прикрыв лицо руками... Несколько дней спустя он уехал в Мексику. Его жену (Раису Михайловну) увозили почти в бессознательном состоянии. Год спустя он писал мне: «Пережитое мною горе меня окончательно подкосило. Раиса Михайловна – инвалид, и состояние наше намного хуже, чем в тот день, когда мы с вами прощались. Как всегда, вы были правы и дали мне некоторые правильные советы, которых я – увы – не послушался».

Если правильно понимать прочитанное, то ясней ясного читается, что трагедия с дочерью произошла неожиданно для семьи Уманских. Впрочем, как и для семьи Шахуриных. Удар, нанесенный Уманскому, был действительно очень тяжелым: «он едва мог говорить». Жена была не в меньшей степени потрясена случившимся: «увозили почти в бессознательном состоянии». Правда, в день отлета успели похоронить.

Тут в романе вынырнул наш старый знакомый автомобиль «Паккард».

«Отца и мать покойницы (Уманских. – В.М.) привез в крематорий Руда Хмельницкий на двенадцатицилиндровом темно-синем «паккарде» (всего в империи их ездило два, вторым владел Василий Сталин, но тут существенное расхождение – другой источник свидетельствует: «паккардов» с бронированными стеклами имелось в наличии все-таки поболее двух единиц, но полагались они только членам Политбюро, а Вася именно в июне сорок третьего ездил попеременно на «виллисе» и канадском «грэхэме».

Но, как выясняется: действительно, «Паккард» - «Паккарду», рознь! Не всем дано, как видите, право, задыхаться за бронированными стеклами.

Почему Уманский согласился кремировать дочь? Все это сомнительно, даже имея свидетельские показания. Может просто привезли на кладбище, на отпевание. Трудно сейчас, разбираться с вероисповеданием Константина Уманского, но кремация тела Нины означает, концы в воду. С другой стороны, семиты – все же Восток, там быстро хоронят после смерти.

Свидетельские показания гласят, что Уманский на похоронах успел посоветоваться с Шейниным и вернулся со странной фразой: «Когда поговоришь с умным человеком – совсем другое дело». Понятно, что у Уманского, был катастрофический дефицит времени, коли принял совет, хотя и родственника, но все же, до существа данного дела дошел не своей головой. Те, кто готовил операцию, все рассчитали точно, чтобы приурочить ликвидацию Нины ко дню отлета.

«Старший помощник прокурора СССР, лучший сыщик империи и автор захватывающих детективов, Лев Романович Шейнин первое следствие по делу Уманской–Шахурина провел бесшумно и быстро: детей сожгли, Уманские вылетели в Мексику, директор школы Леонова, учителя и несколько одноклассников дали показания о плохом воспитании и подростковой любви…».

Сам зачитывался, в свое время, «Записками следователя» и «Старым знакомым». В рассказах Льва Романовича, есть очень интересные зарисовки военной Москвы. Знает ли читатель, что в пригородных поездах в военном, 1944 году (описываемое событие в одном из рассказов, именно этого года), первый пассажирский вагон назывался «вагон для матери и ребенка», в который билеты продавали беременным и матерям с грудными детьми. Машинист пассажирского состава, видимо, в соответствии с инструкцией тех лет, мог оказать помощь и роженице, и остановить поезд в любом месте и т.п., что способствовало оказанию первой помощи в экстренной ситуации. В постсталинский период это введение сошло на нет. Действительно, нечего машиниста отрывать от основной работы – зорко смотреть вдаль, чтобы вовремя заметить, где там, среди шпал террористы подкладывают под рельсы толовые шашки.

«Дело закрыли, пепел Шахурина зарыли на Новодевичьем, несгораемые останки Нины на полтора года легли в керамической посуде «на выдаче праха» Донского крематория; седьмой класс 175-й школы выехал на воспитательные сельскохозяйственные работы в совхоз «Поля орошения» в Люблино – собирали овощи и клубнику, пололи свеклу; в город отпускали на выходные – помыться. Школьники не выполнили план, но их не ругали и даже выдали по сорок килограммов овощей. Потом произошло неустановленное «что-то», и восемь мальчиков арестовали, всех (кроме младшего) в один день, – живые из них до сих пор спорят: в субботу или в воскресенье».

Трудно упрекнуть Льва Романовича. Он сделал все, что мог, «по просьбе трудящихся». Но, видимо, сведения просочились выше, и дело приняло ненужную, для наших семей, окраску. Что мог посоветовать Шейнин своему родственнику-зятю? Этот «зубр» в прокуратуре СССР, сразу почувствовал, откуда подул ветер и, думается, посоветовал Константину Александровичу одно: затаись. Ведь убийство дочери, действительно, было грозным предупреждением от неизвестной стороны. Если кремация произошла с его согласия, то Уманский внял совету. Возможно, Шейнин посоветовал осмотреться, чтобы точно узнать, откуда, конкретно, нанесен удар. Может сам взялся за это деликатное дело. Что ему хранить улики? Итак, все ясно по почерку. Он что, малое дитя в криминалистике?

«ШЕЙНИН (об Уманской): Акт от 4 июня, труп девочки-подростка, длина 158 сантиметров, правильного сложения, хорошего питания, грудные железы развиты хорошо... Волосы на голове запачканы кровью. Входное пулевое ранение – на левой половине головы в области теменного бугра (вверх от уха и назад), круглой формы, выход на правой половине головы... Выстрел, следовательно, производился в направлении слева направо, снизу кверху, кзади. Не на близком расстоянии, свыше двадцати пяти, тридцати сантиметров…».

«ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ (о Шахурине): … выстрел произведен практически в упор. На виске остались следы пороха».

Птицу видно по полету, а Лев Романович подсунул на заключение Генеральному прокурору Бочкову, байку о желторотом Вано Микояне, с дуэлью на пистолетах, за что того (вполне возможно и по другим причинам, о которых поговорим в этой же главе, но ниже), в конце года, заменили на своем посту Константином Горшениным. Помните, такого по делу Н.Зори? Прочие свидетельские показания немножко пролили чернил на глянцевую фотографию улыбающегося Володи Шахурина, несостоявшегося дальнего родственника старшего следователя прокуратуры СССР Шейнина. Впрочем, к одному из показаний, можно и присмотреться.

Дочь, одного из высокопоставленных, «Эрка Кузнецова (Сколько их, таких Кузнецовых? адмирал ли? генерал ли? – В.М.), когда узнала, что Шахурин … не выжил, сказала: сволочь, так ему и надо». Почему? Видимо, прошел слух среди своих, что Владимир Шахурин рассказал Нине Уманской об организации, что с точки зрения ее членов равносильно предательству. Могли преподнести дело и так, якобы, чтобы пресечь утечку информации Володя пошел на крайнюю меру. Смущает, однако, фраза: «так ему и надо». Может читаться, и как «праведный» приговор, приведенный в исполнение. Однако после смерти последовали аресты одноклассников. Может, отсюда «сволочь», а уж потом, «так ему и надо»?

Еще из ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ Владимира Шахурина. Взгляните на список врачей: Спасокукоцкий, Бакулев, Бурденко, Бусалов, Гринштейн, Очкин, Вовси, Арутюнян, Стефаненко, Кочергин…

Знакомый нам, Семен Миронович Вовси «загремит под фанфары» по «делу врачей». А Бакулев Александр Николаевич, чей сынишка будет проходить по «делу волчат», отделается только легким испугом. Почему? Может, потому, что не ездил в составе врачебной делегации в 1941 на дачу к Сталину?

Немного лирики. Вороша «грязное белье» в прошлой жизни молодого Шахурина, вышли на его пребывание в Куйбышеве. Там проживало в эвакуации много детей из московской знати. Несколько слов об их «мытарствах» в чужом краю вдали от родного дома. Сопоставьте два свидетельских показания. Из детских рассказов знакомого нам Сережи Хрущева.

«Вспоминается Павлик Литвинов, он вечно хотел есть и, подкапывая осенью картофельные кусты, лакомился клубнями, когда печеными на костре, а порой и сырыми. Ни до ни после мне не приходилось видеть, чтобы картошку ели сырой».

Роман Терехова, густо насыщен Литвиновыми, поэтому и вставил воспоминание, как пример. Сей отпрыск, тоже, был с задатками молодого барина. Не думаю, чтобы Павлик подкапывал клубни в своем огороде. Вряд ли он знал и о том, как правильно держать лопату в руках? Скорее это были набеги на огороды «черни», которая «досыта лакомилась» дарами природы, не только в виде картошки, но и иными огородными деликатесами.

Второе воспоминание – это одноклассник Володи Шахурина. Время действия то же, и там же.

«Я помню, учитель пришел к нам домой принимать экзамен. Ему предложили стакан чая и пирожное на блюдце. А голод страшный. На всю жизнь я запомнил: учитель чай выпил, а пирожное, как полагается... не доел».

Вполне возможно, что Павлик Литвинов и Сережа Хрущев «помогали окучивать картофель» на огороде, именно этого школьного учителя. Я же говорю, что местные, наедятся дома огородных деликатесов, а потом в гостях на пирожные смотреть не могут, не то, что есть. Такая вот, правда жизни. Почему вспомнилось о пирожных? В день убийства молодого Шахурина домработница Дуся предложила молодому барчуку: «Съешь пирожное. – Лучше вечером съем» (оставшуюся жизнь домработница помнила эти пирожные, сколько они пролежали, как смотрела на них Софья Мироновна)».

Сколько граммов черного хлеба получали сверстники молодой московской знати из простых семей, работая на фабриках и заводах, «приближая нашу Победу, как могли»? Мой родной дядя Вася, двенадцати лет от роду, один из шести своих братьев и сестер, лишившись отца-кормильца зимой 1942 года, встал за слесарные тиски на авиационном заводе, где делали ЯКи. Наверное, старший Шахурин, по нескольку раз в день звонил директору Левину и интересовался, сколько еще самолетов сверх плана могут выпустить труженики тыла для разгрома врага. Может, один из орденов Шахурина полит потом, маленького паренька Васи, из слесарного участка. Ему, чтобы дотянуться до рабочего места, старые рабочие смастерили широкую скамеечку под ноги. Вот так, со скамеечки и начал свою трудовую деятельность мой родной дядя. А моя мама, чуть постарше своего брата, работала в заводской столовой на подхвате у повара. В конце дня, украдкой, получала небольшой бидончик каши на всю семью. Если бы, не подобная выручка сердобольных людей, умерли бы с голоду студеной зимой 1942 года. Как выжили в войну отдельный разговор. А здесь, понимаешь, пирожное оставил на ужин. Мои дяди и тети делили подсолнечные или тыквенные семечки, по счету. Какой разительный контраст и целая пропасть между поколениями.

Вспоминает Шахурина: (За несколько часов до торжества, по случаю дня рождения сына) « Володя попросил разрешения поставить себе в комнату отдельный круглый столик – принес туда вазу фруктов. Еще дала ему коробку конфет, был просто счастлив…».

Недаром говориться, кому война, а кому – мать родна. Софья Мироновна собирала для коллекции фарфор, а старший Шахурин – автомобили. Между прочим, один из восьми, ему подарил Новиков, по-товарищески (или по-родственному?). Когда Алексей Иванович, как говориться, за «все хорошее», угодил в 1946 году на нары в Лубянку, то, как пишет Марк Галлай

«вышел Шахурин из тюрьмы, в которой перенес тяжелый инфаркт, ровно через семь лет... О годах своего заключения Шахурин вспоминал весьма неохотно. Причем не только с таким, в общем, не очень близким ему человеком, каким был я; даже братьям своим сказал: «Что было, то прошло, и нечего на эту тему говорить».

Понятно, что хвалиться нечем. Не будешь же на каждом углу кричать, что сидел в тюрьме. Люди могут не правильно понять. Тем более, если расскажешь правду. И Алексей Иванович выдавил из себя «горькую, как полынь, правду» о своей отсидке. Как же выжил, в «нечеловеческих» условиях советской тюрьмы сталинского периода?

«Меня спасла только вера в партию. Только вера в партию, чистота перед ней, только то, что я, подвергаясь пыткам и оскорблениям, ни один час из этих тяжелых лет не чувствовал себя вне партии, спасло меня».

Вот что значит быть в дружбе (или родстве) с Новиковым. Как только буквы на бумаге не расплылись от обильно пролитых слез, когда писал о себе такое?

Но сохранилось детское воспоминание о тех днях, когда дядя Леша был арестован и «скучал» на Лубянке.

«Он сидел в одной камере с Перецем Маркишем. Делал зарядку. Гулял. Раз в месяц разрешали передачу. Чтобы Алексей Иванович понял, что жена не осталась одна, мы упаковывали в коробку торт, который делали только у Рейзенов, – огромные, в полстола, коржи из песочного теста, пропитанные шоколадным кремом, и сверху, на белый заварной крем брызгали опять шоколадом».

Говорят, что в зрелом возрасте, есть много сладкого, вредно: скажется на здоровье. Видимо, поэтому на Лубянке разрешали передачу раз в месяц. Берегли, видимо здоровье, таких, как Шахурин.

Но вернемся к нашему Константину Уманскому.

Первый этап операции осуществлен удачно. Убрали важных свидетелей. Особенно молодую Уманскую. Теперь папа, если и тявкнет в сторону верхов, да кто ему поверит? Чья дочь рассказывала, и где она теперь? Говорят, что её застрелили в результате несчастной любви? Какая жалость! Кем? Её возлюбленным! А он? Тоже застрелился! Ну, что ж? Пусть уголовный розыск занимается этими Ромео и Джульеттой.

Кстати, и Лев Романович именно на это и напирает. Зачем кричать на весь мир, когда поняли…кто? и за что? Опытный Уманский сразу попытался повернуть события под нужным углом.

Он «вел себя сдержанно, подходил и каждому грозил учительским пальцем: «Только не плакать», и напоминал: не проговоритесь, Раиса Михайловна должна думать, что Нину сбил автомобиль, дочь ударилась виском о камень мостовой».

Засекреченный «генерал НКВД» знал как себя вести. Всем надо показать, а Шахурину особенно, чтобы не догадались, что Уманский в курсе, откуда засквозило. Отсюда и телеграмма с нужным содержанием. Если и покажет Шахурин эту телеграмму кому надо, пусть подумают, что Константин Александрович в неведении о случившемся. Лев Романович, тоже будет дуть в трубу о Ромео и Джульетте. Уманский же не глупым был, по выстрелам вычислил, что «пролетел» с Алексеем Ивановичем. То-то, и Новиков не обозначился на дне рождения Софьи Мироновны. Иначе, с чего бы телеграмма Шахурину? Уманский, вполне, мог и позвонить по телефону? Да, но телефонный разговор не покажешь, в качестве вещественного доказательства «нужным» людям? А телеграмма – документ!

«Утром вылетаю за границу. Передаю привет и крепко жму руку Алексею Ивановичу и Софье Мироновне. О плохом прошу не думать, так как не время этим заниматься. Горе и печаль общая. Супруга моя о свершившемся факте подробностей не знает. Я ей сказал, что дочка шла по лестнице, споткнулась и от сильного сотрясения мозга умерла. В письмах к нам об этом факте прошу не писать. Супруга моя от сильного расстройства находится в плохом состоянии. Уманский».

Не думаю, чтобы Константин Александрович испугался. Вся его жизнь, связанная с разведкой, это хождение по лезвию бритвы. Подумаешь, одной опасностью больше. Жену, Раису Михайловну отодвинул на второй план – «находится в плохом состоянии». Главное – хотел сохранить ей жизнь: «Супруга моя… подробностей не знает». Дает понять той, «вражьей» силе, и напомнить, заодно, Шахурину, что дочь поделилась информацией только с ним.

А Лев Романович ему, действительно, мог подсказать, что надо выждать и оглядеться. Думаю, что Уманский и сам мог подготовить ответную операцию. Связи тоже имелись немалые в НКВД.

Почему же «вражья сила» не «грохнула» Уманского в Союзе? По вышеуказанной причине: очень подозрительно: сразу отец и дочь. Кроме того, вдали от Родины с «генералом НКВД» легче разобраться. Меньше будет любопытных.

Может быть, дело и завершилось бы по сценарию Льва Романовича, но в события вмешался «черный бомбардировщик».

«СОФЬЯ МИРОНОВНА ШАХУРИНА, ДОМОХОЗЯЙКА, 35 ЛЕТ: Произошла ужасная катастрофа... Прошу любой ценой найти убийц, так как пущенную кем-то версию о том, что Володя застрелил Нину, а потом себя, категорически отвергаю на следующих доказательствах...»

Как мать, ее понять можно. Потерять горячо любимого сына. Что же Шахурин не удержал Софью Мироновну от необдуманного поступка, – кричать во весь голос? Испугался и спрятался за широкую спину жены. Не мог же он разговор с Уманским выложить, как на блюдечке, клокочущей от негодования и ярости жене. Да, и вряд ли бы она поверила в сказанное? Читайте, что выводило раскаленное от гнева перо жены наркома:

«В итоге могу сказать не только как горем убитая мать единственного горячо любимого сына, но и как член партии... Володю и Нину убили. Найдите убийцу, это важно для будущего других детей и снимите со светлой памяти моего сына это ужасное дело».

Думаю, бессмысленным было бы также убеждение Софьи Мироновны в том, что состоялась дуэль на пистолетах и прочая детская забава с оружием.

Хорошо ли, плохо ли получилось, трудно сказать. Но Софья Мироновна так ударила в набат, что его шум достиг кабинета Всеволода Николаевича Меркулова, и дело из Следственного отдела прокуратуры переползло в госбезопасность. Там, сказками про Ромео и Джульетту, трудно было, кого-либо убедить, даже такому опытному, как Лев Романович. За что и получит «по шапке», но позже. Разумеется, детишек из «Четвертой империи» «примерно» наказали: сначала посадили в тюрьму. Пусть посидят, подумают. А взрослые дяди, что-нибудь придумают.

Глава 36. Дело «волчат»
 

Часть вторая. Бескрылая авиация.

Если наложить это происшествие на события войны, то столкнемся с еще одной историей, отголосок которой долетит, как мне думается, до марта 1946 года. Сначала слово известному авиаконструктору Александру Сергеевичу Яковлеву, где он в своей книге «Цель жизни» так описывает заканчивающийся день 3 июня 1943 года. Москва, Кремль. Время по журналу приема – 22.30.

«…Меня и заместителя наркома П.В.Дементьева, ведавшего вопросами серийного производства, вызвали в Ставку Верховного главнокомандования. В кабинете кроме Сталина находились маршалы Василевский и Воронов. Мы сразу заметили на столе куски потрескавшейся полотняной обшивки крыла самолета и поняли, в чем дело. Предстоял неприятный разговор…».

Суть происшествия, в изложении Яковлева, такова. Производственный брак, не обнаруженный на авиационном заводе, дал о себе знать в процессе эксплуатации, то есть в зоне боевых действий истребительной авиации. Что же конкретно произошло с нашими истребителями?

«Дело в том, что на выпущенных одним из восточных заводов истребителях ЯК- 9 обшивка крыльев стала растрескиваться и отставать. Произошло несколько случаев срыва полотна с крыльев самолета в полете. Причиной этому явилось плохое качество нитрокраски, поставляемой одним из уральских химических предприятий, где применили наспех проверенные заменители».

Как и многие мемуаристы, слегка лукавит. Не думаю, что только в кабинете Сталина, он и узнал о происшествии с обшивкой. Как всегда, понадеялся, по-русски – «авось пронесет». Но это по мысли Яковлева. То же, скорее всего, можно сказать и о Дементьеве. Оба знали, зачем их вызывают, поэтому были готовы с ответными предложениями. Единственное, что их беспокоило, так это реакция Сталина на полученное известие от военных.

Продолжим о случившемся. Брак химиков поставил под удар производственников, т.е. предприятия авиационной промышленности (по версии Яковлева дефект был связан только с одним из «восточных заводов» по производству истребителей Як). Поэтому становится понятным появление Александра Сергеевича, как конструктора известных самолетов, в ночное время в кабинете Сталина. Хотя Яковлев, старается принизить количество выявленного брака, (почему? – поймем ниже.) сводя все к «нескольким случаям», Сталин, однако, придал серьезное значению этому факту, и как выяснилось, в дальнейшем, был более осведомлен о случившемся.

Что усугубляло чрезвычайное происшествие с самолетами, так это то, что все происходило накануне грозного сражения наших войск в районе Курска. «Никогда не приходилось видеть Сталина в таком негодовании.

- Значит, на заводе это не было известно?

- Да, это не было известно.

- Значит, это выявилось на фронте только перед лицом противника?

- Да, это так.

- Да знаете ли вы, что так мог поступить только самый коварный враг?! Именно так и поступил бы, – выпустив на заводе годные самолеты, чтобы они на фронте оказались негодными! Враг не нанес бы нам большего ущерба, не придумал бы ничего худшего. Это работа на Гитлера!

Он несколько раз повторил, что самый коварный враг не мог бы нанести большего вреда.

- Вы знаете, что вывели из строя истребительную авиацию? Вы знаете, какую услугу оказали Гитлеру?! Вы гитлеровцы!

Трудно себе представить наше состояние в тот момент. Я чувствовал, что холодею. А Дементьев стоял весь красный и нервно теребил в руках кусок злополучной обшивки…».

Читатель, вправе подумать, что вождь, несколько, сгущает краски, преподнося случившееся, как нечто из ряда вон выходящее. Не правда ли? Но в дальнейшем, из рассказа Яковлева, выясняется, что, действительно, речь шла не об отдельных дефектных самолетах, а о нескольких сотнях, поэтому и становится понятной резкость Сталина, в разговоре с нашими «героями». А то, как пишет вначале Яковлев, «поняли, в чем дело». Он (вместе с Дементьевым) знал, в чем дело, о чем и напишет ниже. А по поводу дефекта, как всегда, старается выгородить себя и производственников: «всеми мерами стремились ликвидировать его», т.е. дефект.

Разумеется, Дементьев обещал в самые наикратчайшие сроки выправить положение и устранить не только допущенный брак, но и не допускать новый. И Яковлеву Сталин попенял, как главному конструктору: «Как это тот не в курсе дел? Чей самолет? Должен знать! Данное происшествие – это ведь событие не одного дня».

Но, как следует из написанного, вроде бы, «гроза» прошла стороной и «молния» не поразила виновников. Особо строгих оргвыводов не последовало.

«Срок был принят. Однако Сталин приказал военной прокуратуре немедленно расследовать обстоятельства дела, выяснить, каким образом некачественные нитролаки и клеи попали на авиационный завод, почему в лабораторных условиях не проверили в достаточной степени качество лаков. Тут же было дано указание отправить две комиссии для расследования: на уральский завод лаков и красок и на серийный завод, производивший Яки…».

Видите, с какой оперативной быстротой решались возникающие проблемы. Чадаев, наверное, с трудом успевал записывать постановления, а Поскребышев звонить по нужным инстанциям. Для уточнения. Речь шла об авиазаводе № 166 находившемся в Омске. Это было объединенное предприятие местного автосборочного завода № 6 и эвакуированных московских авиазаводов № 156 и № 81, а также авиамастерских ГВФ.

« Проведенная работа оказалась ко времени. Буквально через два-три дня началось знаменитое сражение на Орловско-Курском направлении».

Надо же, на «удивление», совпасть такому случаю с самолетами с началом Курской битвы? Не хуже, чем получилось у В.Жухрая, когда Сталин «заболел» перед самым началом войны.


Итак, мы видим, что этот внеплановый вызов в Кремль, двух специалистов НКАП произошел 3-го июня в 22.30 по московскому времени, т.е. через несколько часов после выстрелов на Каменном мосту в наших «героев-подростков». Если бы не трагедия с сыном, то вместе с Яковлевым, должен был бы стоять и Шахурин-отец, но Александр Сергеевич, не указал присутствие наркома в кабинете Сталина. Журнал посещений, тоже не дал положительного ответа на присутствие в данном месте, убитого горем отца. Почему? Действительно, получилась весьма щекотливая ситуация для Шахурина. Мог ли он отказаться от приглашения в Кремль, в связи с тяжелым ранением сына? Ведь, в тот момент, как уверяют многие, Шахурин-младший еще был жив, хотя и находился в критическом положении. Если отказался, то, как объяснил Сталину, свою невозможность присутствовать? Сынишка, дескать, неудачно пострелял из пистолета, так что ли? Момент конечно интересный! Возможно ли отсутствие Шахурина в Кремле на том момент? Или как всегда, «подчистили» Журнал, убрав наркома и заменив его заместителем? Сам Яковлев, в своих воспоминаниях выгородил Шахурина, объяснив его отсутствие простым умолчанием, а для любознательных пояснил, что «вопросами серийного производства» самолетов, дескать, ведал его заместитель Дементьев. Хочу отметить, что Яковлев в дальнейшем, в своих мемуарах, так и ни разу не упомянул фамилию – Шахурин, отделавшись нейтральным словом – нарком. О привлечении же Алексея Ивановича к уголовной ответственности «по делу авиаторов» в 1946 году, тоже не рискнул упомянуть. Просто, вместо упоминавшегося слова нарком, появилось слово министр, с новой фамилией Хруничев Михаил Васильевич. Вот и все, что было в дальнейшем.

Но мы остановились на 3-ем июне. Явилось ли случайным совпадением убийство подростков и привезенными в кабинет Сталина кусками «потрескавшейся полотняной обшивки крыла самолета»? Не было ли это выявленное на фронте «безобразие» целью отвлечь Сталина от случившегося на мосту? Или наоборот: убийство на мосту сглаживало остроту выявленного безобразия с обшивкой самолета? Разумеется, у Яковлева об инциденте на мосту ни единого слова. И об отце-Шахурине-то, как сказал выше, тоже, молчок. Хотя и здорово переплелись эти два происшествия, но Александр Сергеевич благоразумно промолчал о московском. Ему, лично, под завязку хватало и случившегося фронтового ЧП, тем более и оно, как выяснилось, имело «двойное дно».

Во всяком случае, Яковлев, довольно правдиво, как мне кажется, передал свое психологическое состояние по поводу вспышки гнева Сталина: «Я чувствовал, что холодею». Хотя, надо признаться, основной удар, все же пришелся на Дементьева. Однако услышать из уст Сталина: «Вы гитлеровцы!» – думаю, мало не показалось обоим. Теперь по поводу «выявленных» безобразий. Почему я ставлю это все под сомнение? А потому что это не стенограмма беседы в Кремле, а воспоминания авиаконструктора, написанные после XX съезда партии, к тому же прошедшие, как и многие, военно-партийную цензуру. Обратите внимание на «слова Сталина» о том, кто мог сделать подобный выпуск продукции: «самый коварный враг», – разумеется, в редакторской правке. И кто же, «по мысли» Сталина, да и Яковлев догадался тоже, иначе бы не похолодел, – был этим коварным врагом? Наша «пятая колонна»! – вот о ком, прямо намекнул нашим «друзьям, Сталин. Заговорщики, изменники Родины, пособники врагу, – одним словом, забрезжила статья уголовного кодекса РСФСР 58-1б, которая не имела снисхождения к подонкам подобного рода. Только расстрел с конфискацией имущества. Иначе, с чего бы это Александр Сергеевич, вдруг похолодел? Выходит, что те военные, которые привезли «куски потрескавшейся полотняной обшивки крыла самолета» в кабинет Сталина, подставляли Дементьева и Яковлева под расстрельную статью? Выходит так. Неужели такое возможно? Как видите, да.

Разумеется, военные отдавали себе отчет о том, какие могли быть последствия, но, думается, знали также и о хорошем отношении вождя к авиаконструктору. Потом обстоятельства дела еще не вышли на «пик» трагических последствий. Поэтому Сталин вряд ли бы отдал под арест Яковлева и Дементьева (или Шахурина), именно в этот момент, хотя, Берия присутствовал в Кремлевском кабинете, и слова о «военной прокуратуре» скорее всего, относились к его ведомству НКВД, которое вместе с ним, цензура решила «опустить» в этом деле. Зачем привлекать повышенный интерес, к какой-то там обшивке? А Лаврентий Павлович, вообще, не упоминался в то время в советской мемуарной литературе.

Тогда, может, наши военные, решили сделать этот факт, с отлетающей от плоскостей обшивкой, достоянием гласности руководствуясь своими патриотическими чувствами? Тоже не совсем ясно? Уже, только единичный факт, выявленного заводского брака на фронте, должен был вызвать тревогу, так как связан с жизнью летчика, а здесь дефектные самолеты насчитывались десятками и сотнями!!! Смысл содеянного поступка нашими военными (о доложенном факте вождю), может быть только в том, о чем я сказался выше: отвести Сталину глаза на прозвучавшие выстрелы на мосту. К тому же, в первом случае, т.е. 3-го июня, военные могли просто указать на факт дефектной продукции, и в этот день, вполне возможно, еще не были известны масштабы содеянного. Сталин, вполне мог, лишь поручить ГКО создать комиссию, которая могла бы более тщательно разобраться с этими дефектными самолетами и доложить в Ставку. И действительно, 9-го июня, как гласит запись в Журнале посещений, в Кремлевском кабинете появился член ГКО Маленков, курировавший авиационную промышленность. Кроме того к старым знакомым Яковлеву с Дементьевым прибавились нарком Шахурин (наконец-то!), и руководство ВВС, в лице начальника штаба Г.А.Ворожейкина и, снова всплывшего, но уже, как видим, в новой истории, командующего ВВС Александра Александровича Новикова. Так мы, с этой троицей, сталкивались «по делу авиаторов», а Новиков, так это наш «лучший» друг. Кого, явно не хватает, для полной компании, как вы, думаете, уважаемый читатель? Правильно, «лучшего стратега» Красной Армии, Георгия Константиновича Жукова. Яковлев его не упоминает в мемуарах о 3 июне, как и не упоминает свой визит в Кремль 9 июня. Да и Жуков, тоже отделался молчанкой в своих мемуарах не только о своих визитах к Сталину 3-го и 9-го июня, но и ни словом не обмолвился в своих обширных мемуарах о происшествии с обшивкой самолетов перед Курской битвой. К чему бы это? Наверное, посчитал, что не барское это дело генералу сухопутных войск с большими звездами на погонах, самолетами заниматься.

А мне подумалось, что именно, в этот день 9-го июня, стал известен масштаб случившегося с самолетами и, именно в этот день, Александр Сергеевич похолодел, так как на 10 июня (по сведениям разведки) было запланировано наступление Гитлера на Курской дуге. Как всегда, нелюбимая Жуковым разведка, доложила точно. Оно не состоялось в этот день, по причине, о которой будет сказано ниже, но этого из присутствующих, пока никто не знал и поэтому угроза Сталина о статье «Измена Родине», реально витала в воздухе. Скорее из-за этого и пожелали остаться неизвестными в данной истории и Новиков, и Жуков, и даже Василевский, который, якобы, в паре с Вороновым и доставил сие изобличающие производственников улики к Сталину. Мы, как-то забыли, что в кабинете 3-го июня, находились, кроме означенных страдальцев, еще пара будущих маршалов. Если последний был ни хуже, ни лучше других, то с Александром Михайловичем Василевским мы уже имели честь познакомиться в ранних главах. И он не показал себя уж очень большим сторонником вождя и ярым патриотом. А если учесть, откуда они прибыли, то мы увидим лысоватую голову Никиты Сергеевича Хрущева. Василевский был представителем Ставки и вполне мог побывать на Воронежском фронте, где наш «дорогой» Никита Сергеевич «крутился» тамошним членом Военного совета. А «рулил» на посту командующего Ватутин Николай Федорович. С добавлением Георгия Константиновича, получается, что хоть снова рассказывай о начале войны в 1941 году. Вся компания в сборе. И что? Эти «друзья», только вчера обнаружили, что обшивка отлетает с плоскостей на нескольких сотнях(!) самолетов? Чего же раньше ждали или просто выжидали, когда можно об этом сказать? Или как могли, тормозили всплывшие огрехи, но когда стало невмоготу сдерживать, то нашли подходящий момент, чтобы «выпустить пар» и этим смикшировать московское происшествие на мосту. Приурочили всё, как раз к наступлению немцев, но те, как и 1941 году подвели наших «героев». Так что ли выходит? Снова вопросы, вопросы, вопросы…

Теперь, попытаемся раскрыть существо дела, связанное с этим некачественным покрытием плоскостей крыльев и прочих поверхностей самолета. Оно относится к секретному мероприятию, связанному с Курской битвой, но почему-то никто из перечисленных выше военных, не удосужился написать о нем, ни строчки в своих мемуарах. Даже, Яковлев промолчал. Правда, Новиков, вскользь упомянул, но перенес действие на 1944 год, когда уже никакой секретности, в этом деле, не было. А почему же такая боязнь? Гордиться этим делом надо было бы, а они все, рот на замок. Один, правда, Новиков «не побоялся», но и то, очень осторожно упомянул, и совсем по-другому поводу.

Не буду долго интриговать читателя, так как многие уже, видимо догадались, что речь идет о противотанковых авиационных бомбах (ПТАБ), которые применило советское командование в Курской битве против немецких танков. Не хочу обидеть других авторов, занимающихся этой темой, но мне более знакомы статьи Ю.Мухина, посвятившего ПТАБам, и все, что связано с ними и Курской битвой, большой материал. Существо дела таково. Наша «пятая колонна» – куда же мы, опять, без нее в данной главе, – всё сделала для того, чтобы оставить Красную Армию в войне с Германией без настоящей противотанковой артиллерии. По сорок первому году обходились, так как у немцев не было серьезной бронетехники. Зачем она им была, когда планировали войну закончить через пару месяцев. Когда же гитлеровское командование поняло, что война принимает затяжной характер, то вплотную занялись выпуском тяжелых танков. И только теперь вдруг выяснилось, что встречать немецкие танки «Тигр», «Пантера» и самоходное орудие «Фердинанд» на Курской дуге, практически нечем.

Если и смогла бы 76-мм пушка ЗИС- 3 пробить толстую лобовую броню данных танков с близкого расстояния, то кто бы ей мог позволить, из немецких танкистов, сделать это. А на безопасном расстоянии от танка, сила снаряда нашей пушки была лишь годной для поражения более легкой бронированной техники врага. Если, конечно, она доживала до этого момента. Немецкое командование, разумеется, знало об этом, поэтому и решило устроить нашим войскам своеобразную «мясорубку» на дуге. Но, изобретение конструктора Ларионова оказалось вовремя и свело бы на нет, все усилия германской промышленности по производству танков с мощной броней, при условии, что это изобретение, как и упомянутая выше пушка, дожило бы до своего звездного часа.

Маленькая кумулятивная бомбочка разных модификаций весом в 1,5 и 2,5 кг оказалась самым эффективным средством против немецких танков. Испытания, проведенные весной, дали превосходный результат. Наверное, вздох облегчения вырвался из груди, честных генералов, обеспокоенных судьбой Отечества. Есть, что противопоставить немецкому бронированному «зверинцу»! Легкость изготовления и дешевизна производства позволяли произвести ПТАБ в большом объеме, что являлось ее большим достоинством. А самым важным ее показателем было то, что достаточно было только одного попадания бомбочки, чтобы танк загорелся. То есть противодействие немецким танкам было найдено. Разумеется, в дальнейшем будет запущена в производство, снятая, «в свое время» деятелями из «пятой колонны», Грабинская 57-мм противотанковая пушка ЗИС-2, на Т-34 установят 85-мм пушку, на самоходках поставят пушки большего калибра, но это будет потом. А на июнь 1943 года главным было устоять на Курской дуге, в противостоянии с «Тиграми» и «Пантерами» с тем, что есть, и новинка ПТАБ, была главной надеждой и хорошим подспорьем.

Давайте познакомимся с очерком П.Я.Козлова «Штурмовики», где автор подробно рассказывает об этой бомбочке-малютке поступившей на вооружение в части ВВС. Павел Яковлевич поясняет:

«В самый канун Курской битвы во 2-й гвардейской авиадивизии прошла военно-техническая конференция. Причем с докладом выступил командующий 16-й воздушной армией генерал С.И.Руденко. Обрисовав обстановку на этом главном теперь участке борьбы с гитлеровцами, генерал настоятельно потребовал тщательно готовится к предстоящим боям. Командующий подчеркнул, что максимум внимания необходимо сосредоточить на отработке действий больших групп штурмовиков, налаживании радиосвязи с КП и между самолетами. Следовало учитывать и то, что в предстоящих сражениях наряду с повседневной поддержкой наземных войск штурмовая авиация будет участвовать в массированных ударах по соединениям врага.

В заключение Руденко сообщил, что в ближайшие дни во все штурмовые полки поступят новые противотанковые авиабомбы, обращению с которыми необходимо срочно научиться. Он распорядился, чтобы от каждого полка были выделены один-два экипажа и группа оружейников для освоения новой авиабомбы на учебном пункте».

На удивление, сам, маршал авиации С.И.Руденко, довольно скромно, в своих мемуарах «Крылья Победы», описал применение ПТАБов в Курской битве, уделив данной военной новинке не более десяти строк. Понятно, что существовала установка партии, не очень сильно привлекать внимание читателей к данной теме о новом авиационном оружие. Таким, как Жуков и компания, хвалиться перед читателем о кумулятивной авиабомбе не было особого желания. Скорее, это была их недоработка, чем успех.

«Когда инструктор подвел представителей авиаполков, прибывших на учебу, к столу, на котором аккуратными рядами лежало с десяток маленьких, прямо игрушечных бомбочек, все явно разочаровались.

- Вот эти огурчики и есть грозная новинка военной техники? – не скрывая иронии, спросил (один из летчиков), вызвав смех товарищей.

- А вы погодите смеяться. Недаром ведь говорят: мал золотник, да дорог, – заметил инструктор. – Противотанковая авиабомба – ПТАБ – конструкции инженера Ларионова принята на вооружение вот в таком виде. Вес ее всего полтора килограмма (В дальнейшем будет разработана модификация и 2,5 кг, о чем говорил выше. – В.М.). В основе секрета эффективности ПТАБ лежит кумулятивное, то есть направленное действие заряда, горящего при очень высокой температуре. Все мы знаем, что луч солнца, сфокусированный с помощью стеклянной линзы или зеркального рефлектора, легко прожигает лист бумаги. Вот и здесь струя раскаленных газов ПТАБ, сфокусированная внутренним рефлектором – специальной выточкой в ее заряде, – прожигает броню танка, растолковывал инструктор. – Действие ПТАБ можно сравнить с действием газосварочной горелки, которая своим пламенем режет толстые листы металла. Только струя раскаленных газов этой бомбочки много мощнее пламени газовой горелки. Если кого-то заинтересуют данные, скажу, что газовая струя ПТАБ имеет скорость, близкую к первой космической, и удельное давление во много тысяч атмосфер. В течение нескольких секунд такая бомба способна прожечь насквозь броневой лист в два, а то и в три пальца толщиной».

Именно, верхнее броневое покрытие корпуса танка, имеющее меньшую толщину, и возможно прожечь с помощью данной бомбочки без особого усилия. Лобовую броню немецкого танка, равную 80-100 мм, не каждый снаряд мог в состоянии пробить. Но именно, против ПТАБов, немецкие танки – особенно «тигры» и «пантеры», и оказались бессильны. Ну, кто из немецких танковых конструкторов мог предположить, что русский инженер Ларионов подложит им такую свинью, найдя уязвимое место у танка там, где никто не ожидал - наверху!

«Инструктор разрешил слушателям осмотреть ПТАБы, к которым у них уже начало меняться отношение, а затем продолжил:

- В бомбоотсеки штурмовика Ил-2 ПТАБ загружаются в несколько рядов на створки бомболюков. На одном самолете размещается около двухсот таких бомб. Высыпаются они сразу же после открытия створок бомболюков. Один штурмовик, летящий на высоте порядка ста метров, накрывает ПТАБами на земле полосу шириной пятнадцать – двадцать и длиной около семидесяти метров. Как видите, вероятность попадания в танк, находящийся в этой полосе, хотя бы одной бомбочкой – довольно высокая. Ну, а тактику наиболее эффективного применения ПТАБов вам придется отрабатывать самим в боях, - закончил пояснения инструктор».

Справились наши летчики с тактикой применения новинки военной инженерной мысли. Очень даже здорово у них получилось!

Но это мы на радостях от свершившегося события, забежали несколько, вперед по времени, описывая уже применение ПТАБов. Пока у нас время было весеннее. Только прошли испытания по применению данной бомбочки. Как говорил выше, честные генералы радостно потирали руки: «Утрем немцам нос этой новинкой!». Осталось разработать тактику применения. Но, как понял читатель, на нашем небосклоне появились грозовые тучи. План применения ПТАБов оказался под угрозой срыва.

Хрущев и компания из «пятой колонны», тоже ведь, стали думать, как сорвать данное мероприятие и помочь Гитлеру? И выход был найден. Сталин, сразу «раскусил» почерк незримого врага. Вывести из строя авиацию и лишить советское командование главного козыря в предстоящей схватке. Это Яковлев, приглушил «шум прибоя» доносившийся из Сталинского кабинета, говоря, что дело свелось лишь к истребителям ЯК- 9, да авиазаводу, в далеком сибирском городе. Нет, дело высветилось в более неприглядном виде, о чем я и сказал, указывая на 9-е июня. Значительное количество самолетов было поражено этим недугом: отслоением покрытия на плоскостях крыльев и в других местах фюзеляжа. К истребителям ЯК, а он был самым массовым истребителем в Красной Армии, добавился и «Лавочкин». Но более всего, Сталина, видимо, взорвало то обстоятельство (а это главное!), что и штурмовик не обошла стороной эта зараза. Ил-2 ведь был основным поставщиком ПТАБов на поле боя с немецкими танками.

Обратимся к исследованиям Виталия Горбача в его книге «Авиация в Курской битве».

«Количество дефектных машин оказалось велико, составляя 358 единиц (100 Як -7/9, 97 Як-1, 27 Ла-5, 125 Ил-2 и 9 других машин других типов). В частности на истребителях Ла-5 были отмечены массовые случаи отставания обшивки и срыва полотна с плоскостей центроплана в полете и на земле, а также коробление фанеры, трещины шпона обшивки фюзеляжа вследствие плохой просушки и оклейки».

Это конечно не все данные по дефектным самолетам. Автор приводит в последующем, что «к 10 июля в районе Курского выступа удалось отремонтировать 577 самолетов. Эта работа продолжалась и во время напряженных боевых действий, по мере поступления из запасных полков новых машин».

Приведенные данные, надо полагать, отражали состояние восстановленной дефектной техники только в районе данных боевых действий и не затрагивали количественный состав дефектной техники на других участках советско-германского фронта. Цифры могли достигать угрожающих размеров.

Недруги советского народа воспользовались тем обстоятельством, что авиационная промышленность, была еще не в состоянии, конкурировать с передовыми странами в области авиастроения, как США, даже, с той же Германией. Поэтому и возможно было применить у нас данную диверсию. Нельзя, конечно, буквально, воспринимать факт не достижения определенных высот в области самолетостроения в данной войне, как некую техническую отсталость Советского Союза. Сказался и фактор, что многие предприятия по производству самолетов, были эвакуированы, нарушились технологические связи с поставщиками, наконец, некоторые виды производств были просто захвачены и уничтожены врагом. Поэтому техническая сторона, данного дела, выглядела так, что многие элементы самолета приходилось делать деревянными, а для сохранения прочности и жесткости изделия пришлось жертвовать весом самолета. Острая нехватка алюминиевых сплавов привела к изменению технологических операций, что не могло не сказаться на качестве изделия авиационной промышленности. Но не надо забывать и тот положительный фактор, что при всех недостатках применения деревянных конструкций, они были сравнительно дешевы и менее дефицитны, что в условиях войны, как это не покажется странным, имело и свои преимущества. Почему-то некоторые исследователи, и данный автор тоже, упорно считают причиной появления дефектной продукции на фронте перед Курской битвой, результатом следующих факторов:

«Некачественная сборка и нарушение технологии на авиазаводах, использовавших недостаточно квалифицированную рабочую силу, приводили не только к снижению летных данных вновь выпущенных машин, но также к авариям и катастрофам…

На многих штурмовиках и истребителях, выпущенных в январе – марте 1943 года, было обнаружено растрескивание и отставание обшивки, ставшие причиной нескольких катастроф и аварий в строевых частях. Причина крылась как в плохом качестве клея и лакокрасочных покрытий, так и порой в низком качестве используемой древесины».

Если использовать логику причинно-следственных связей, то можно придти к выводу, что у следствия плохого качества клея и лакокрасочных покрытий, как и используемой древесины, тоже была своя причина. Кроме того, как отнестись вот к такому фрагменту из работы данного автора, где он дает такую оценку случившемуся:

«Все дефектные самолеты принадлежали сериям, выпущенным в феврале – марте 1943 года. Аналогичная ситуация сложилась во 2-й воздушной армии, где осмотр нескольких десятков машин выявил недостаточно прочное крепление обшивки к поверхности крыла у Як- 1 и Як- 7б, выпушенных в марте 1943 года».

А теперь внимание! Продолжение абзаца.

«На ранее построенных истребителях подобных дефектов обнаружено не было».

Как же все это объяснить и состыковать с ранее высказанным? Что, в этот период с февраля по март, изменилась технология сборки? Нет! Изменилось качество клея и лакокрасочных изделий, – вот что было выявлено в результате проверки. А после того, как работники НКВД «прошерстили» деятельность химических предприятий, сразу резко снизилось число брака в производстве самолетов. Что-то после этого, проведенного органами внутренних дел мероприятия, подобные явления, как отслоение обшивки, не наблюдалось ни на заводах авиационной промышленности, ни тем более, на фронтах. Кроме того, более пристальное внимание уделили военной приемке в системе ВВС Красной Армии. Не потому ли притянули к ответу после войны в 1946 году начальника главного управления заказов ВВС Селезнева, главного инженера ВВС Репина, и за компанию члена военного совета ВВС Шиманова? Не было ли мотивом в данном расследовании, что за преступления перед своим народом, нет срока давности?

Теперь давайте, рассмотрим подготовку к Курской битве схематично, зная, что к авиации приложили свои «грязные руки» наши Мазепы. Все происходит как в шахматной партии. Сильные противники, сильные ходы.

В январе 1943 года мы были поставлены перед фактом, что у немцев появился «Тигр» с толстой лобовой броней, которая не «по зубам» нашей артиллерии и танкам. Но найден выход с применением ПТАБ – авиационных кумулятивных бомб. Использование – штурмовая авиация.

Ответные действия немцев, через «пятую колонну». Снижение качества клея и лакокрасочных изделий для отделки поверхностей самолетов, что привело к массовому выходу из строя, как истребительной, так и штурмовой авиации.

Сильный ход Сталина. Помните, похолодевшего Яковлева и красного Дементьева, нервно теребящего злополучную обшивку? В дальнейшем Александр Сергеевич вспоминал, что, Петр Васильевич проявил «невероятную энергию и инициативу». Кто бы сомневался в этом!

«Благодаря экстренным мерам, принятым наркоматом, действительно удалось в течение двух-трех недель на многих сотнях самолетов укрепить обшивку крыла, полностью устранить опаснейший дефект, который в критический момент войны мог обречь нашу истребительную авиацию на бездействие и лишить воздушного прикрытия наши войска».

Хорошо, что успели, так как, первоначально, именно, на 10-е июня было запланировано наступление немцев на Курской дуге. Разведка доложила об этом. Но Гитлер сам протянул со сроком наступления (получилось в июле): хотел как можно больше подготовить тяжелых танков, что невольно сыграло нам на руку (у немцев не было стахановского движения и ударников социалистического труда, вот и не потели сверх нормы). А ведь предатели в погонах рассчитали все точно. Начни германское командование наступление в намеченный срок, т.е. 10-го июня, то нам, практически, нечего было бы поднимать в воздух.

Но немцы тоже, как понимаем, не сидели, сложа руки. Снова их неожиданные ответные действия. Видимо, узнали, как досталось Дементьеву (Шахурину) в Кремле от Сталина. Последовала немедленная реакция немецкого командования. Снова читаем у Виталия Горбача:

«…В течение июня было совершено до 14 налетов на Ярославль, Саратов и другие промышленные города. Попытка командования ВВС Красной Армии сбить активность немецких бомбардировщиков путем организации повторных ударов по аэродромам результата не дала».


До Омска далеко, руки коротки для немецкой бомбардировочной авиации, не достать. Значит, умно поступил Сталин, эвакуировав важные предприятия далеко вглубь страны. Тогда немцы решили нанести бомбовый удар по авиазаводу № 292 производящий истребитель ЯК-1. Город Саратов, в котором и находился данный авиазавод, был в зоне досягаемости немецкой бомбардировочной авиации. В ночь с 23 на 24 июня 1943 года немецкие бомбардировщики прорвались сквозь систему ПВО города и обрушили бомбовый удар по авиазаводу. Урон, нанесенный заводу, был страшный: практически он был разрушен. Также сгорела документация и заготовительные цеха. В 7 часов утра 24 июня на завод прилетело московское начальство. Среди них был и многострадальный Петр Васильевич Дементьев. Опять в центре событий оказалась наша истребительная авиация.

Теперь слово за Сталиным и советским народом. Директор завода И.С.Левин вспоминает, что прибывший замнаркома, увидев масштабы катастрофы, предложил эвакуировать остатки промышленных мощностей, оснастку и работников завода в Сибирь (надо полагать в Омск, где делали Як- 9). Но, он, посоветовавшись с руководящим составом своего завода, отверг доводы высокого начальства и предложил в свою очередь, силами заводчан, восстановить завод в наикратчайшие сроки. Сталин, выслушав по телефону Левина, ответил:

«Внимательно все подсчитайте, посоветуйтесь с товарищами на заводе, в обкоме, с Дементьевым и доложите ГКО. Передайте коллективу, что мы поможем саратовцам. Нужно только быстрее организовать выпуск истребителей».

Левин, в своих воспоминаниях, отражает факт ликования Германского командования. Видимо, директору сообщили, что Берлинское радио трубит о победе доблестной авиация фюрера: она смела с лица земли Саратовский авиационный завод. Представляете, какую важную роль играл данный завод в тот момент, в сложившихся условиях войны! Невозможно описать словами подвиг заводчан. Как это возможно было, чтобы после жуткого бомбардировочного погрома, через пять дней!!! начать выпуск продукции. А уже несколько недель спустя выпуск самолетов составил около 25% от планового выпуска!!! Разумеется, в этом деле заводу помогала вся страна. А выпуск недостающих истребителей фронту, как повышенное обязательство, взяли на себя другие авиазаводы. Уже к середине сентября саратовцы вышли на плановые показатели выпуска продукции. Конечно, результат бомбежки сказался на выпуске самолетов. Но если бы не трудовой подвиг саратовцев, в самые «жаркие» дни Курской битвы, то, несомненно, на фронте было бы еще тяжелее. Но, а мы, опять чуть-чуть, но все же, забежали вперед.

Небывалый трудовой героизм советского народа – вот сильнейший ответный ход Сталина, который в очередной раз сорвал подлые планы нашей «пятой колонны». По теме Курская битва можно привести не один пример негодяев-хрущевцев, которые отодвигали нашу победу, как могли. Не все из них получили заслуженную «награду» от Сталина. Жуков, как уже знаете, все же избежал Лубянских посиделок. А жаль! История нашей страны могла бы повернуться в лучшую сторону.

В продолжение темы можно сказать следующее. Вызывает удивление некое пассивное поведение службы ПВО страны. Немцы, почти в течение нескольких недель июня, безраздельно хозяйничали в нашем глубоком тылу, нанося бомбовые удары по важным производственным объектам. Ведь службы ВНОС фиксировали же перелет линии фронта, большой группы бомбардировщиков врага. Почему же не были приняты меры по перехвату самолетов или по активной обороне важных объектов? Разумеется, если гитлеровцам были переданы безопасные маршруты проникновения в обход постов наблюдения, то, тогда, другое дело. Иначе, чем объяснить такой безнаказанный разбой? Кроме того, в нашем тылу действовали и разведывательно-диверсионные группы, которые наводили на цели вражеские бомбардировщики. Мне довелось, в свое время беседовать со свидетелями воздушных налетов на Саратов в 1942-43 годах. Они отмечали, что когда немецкие самолеты подлетали к городу, то довольно большое (с их точки зрения) количество вражеских агентов пускали ракеты в сторону авиазавода и нефтеперегонного завода Крекинг. Вполне возможно, что это была часть нашей «пятой колонны», которые помогали Гитлеру. По рассказу одного свидетеля, который, во время налета был наблюдателем, ему с товарищами удалось обнаружить и схватить ракетчика, который прятался на склоне одного, близлежащего от завода, оврага. Задержанный был передан в руки районной милиции, от которой все наблюдатели получили благодарность.

А вот несколько строчек официоза из «Истории второй мировой войны» (т.7) по нашей теме:

« В июне немецкие бомбардировщики совершили ночные налеты на крупные промышленные центры – Ярославль, Горький, Саратов. В общей сложности противником было произведено свыше 1200 самолето-вылетов. Семь раз звучал сигнал воздушной тревоги в Горьком, девять раз в Саратове. При отражении налетов истребители и зенитная артиллерия сбила более 40 немецких самолетов. Однако отдельные налеты немецкой авиации средствами противовоздушной обороны отразить не удалось, и часть промышленных объектов пострадала. В связи с этим ГКО принял специальное решение о дальнейшем укреплении Войск ПВО страны».

Ну, как? Очень похоже на то, что изложено выше? Поэтому, видимо, и называется, официальная точка зрения. Ни правых, ни виноватых. Ни горько, ни сладко. Так, серединка, на половинку. Зато, теперь знаем, что, если от семи до девяти раз прозвучит сигнал воздушной тревоги, в каком-нибудь тыловом городе, то одного крупного промышленного объекта мы лишаемся.

Сильно отклонились мы от Каменного моста с убитыми подростками, но зато узнали о проблемах нашей авиации перед битвой на Курской дуге и познакомились с героическим прошлым авиазавода № 292 на берегах Волги в Саратове. Кроме того узнали и о деятелях нашей «пятой колонны».

Подводим итоги. Наступило 5-е июля, и начались дни тяжелейших сражений на Курской дуге. С самой лучшей стороны проявили себя штурмовики ИЛ- 2 со ПТАБами. Здорово пожгли немецкие «тигры» с «пантерами». Истребители тоже не остались в стороне от этого дела. Прикрывали с воздуха штурмовые группы «Илов». Снова возвратимся к очерку П.Я.Козлова «Штурмовики».

Началось немецкое наступление и « … ПТАБ обрушили на танковые колонны гитлеровцев летчики 291-й штурмовой авиадивизии полковника А.Н.Витрука. За день эта дивизия уничтожила до 30 «тигров» и «пантер».

В 225-й штурмовой авиадивизии первым «испробовать» действия ПТАБов поручили старшему лейтенанту Григорию Рогачеву. Опробование прошло успешно, вскоре он со своей группой «илов» обрушил уже многие сотни этих бомбочек на скопление вражеских танков в районе Саймонова. Фотоконтроль штурмовки зафиксировал полтора десятка танков, горящих жаркими смоляными кострами…

Конечно, в первые дни боевого применения нового оружия всех особенно интересовала его эффективность. Полученные данные тщательно фиксировались и докладывались командованию. Вот примеры таких донесений из штаба штурмовой авиадивизии:

«15 июля 1943 г. 4 экипажа 614-го Курского авиаполка штурмовали танки противника (среди них 8 «тигров»), которые контратаковали наши войска на юго-западной окраине Подмаслова. Экипажи сбросили ПТАБ. На земле горело 7 танков, в том числе 4 тяжелых».

«16 июля 1943 г. 23 экипажа 810-го авиаполка в районе Подмаслова, Федоровки, Филатова помимо других типов бомб сбросили 2700 ПТАБ. Уничтожено 17 танков».

В считанные дни боевая эффективность ПТАБов была заслуженно признана весьма высокой. Тактика боевого применения этой бомбочки особенно удачно сочеталась с тактикой боевых действий штурмовиков Ил-2. Начиная с Курской битвы два этих вида оружия с неизменным успехом действовали «сообща» до самого конца войны».

Но это, как говориться, хорошо то, что хорошо кончается. Если бы не крутой разговор в Кремлевском кабинете Сталина, еще не известно было, как повернулись бы события на Курской дуге. К победе многие могут примазаться.

Помните, как хитрый Новиков, якобы, сам провернул дело по разгрому немецких танков, а Сталину, просто, напомнил об этом? Так вот, в самый напряженный момент битвы, когда земля горела в районах Белгорода и Орла, неужели люди Хрущева решились подсунуть вождю дело о «Четвертой империи»? Тут не только, в сердцах, волчатами назовешь, подобных детенышей, а как-нибудь и покруче, и покрепче. К счастью, для Микоянов на фронтах все закончилось крупной победой наших войск, и наступил перелом в войне. А то бы, под горячую руку, «дело волчат» могло бы завершиться и более суровым приговором.

В завершении темы о Саратовском авиационном заводе. Директор Левин выезжая на фронт по делам о выпускаемых самолетах, оказался свидетелем допроса пленного немецкого летчика бомбардировочной авиации. По иронии судьбы он был одним из тех, кто бомбили завод в июньские дни и были удостоены высоких наград Германии. Ему, видимо, намекнули, что он сбит истребителем Як-1 выпущенным с разбомбленного им завода. Когда ему представили Левина, то он заметил, что «директор, может быть, и есть, но завода нет. Нет завода. Мы его полностью уничтожили. Мы его превратили в груды пепла и щебня».

Его разум тевтона, был не в состоянии оценить произошедшее и понять силу духа советского человека, его высокие морально-волевые качества. Чтобы разбомбленный завод выпускал продукцию?! Нет! Нет! И еще раз, нет! С допроса он ушел преисполненный уверенностью, что русские водят его за нос.

Ну, а в Москве вождь проявил милость к задержанным «волчатам». А может, отложил на потом, дескать, после войны разберемся, кто есть ху? Все-таки, сказку о Ромео и Джульетте оставили, видимо, с дальним прицелом, но прозрачно намекнули, что все знаем. Отсюда, и соответствующее по духу, решение властей.

«1943 года, декабря 18 дня, мы, Народный Комиссар Государственной Безопасности Союза ССР тов. Меркулов и Прокурор Союза ССР тов. Горшенин, рассмотрев материалы расследования в отношении арестованных МИКОЯНА Вано, МИКОЯНА Серго, БАРАБАНОВА Леонида, (В данном месте у автора А.Терехова стоит знак «инкогнито». Он дал слово интервьюеру, что не будет использовать их фамилию при публикации своей книги. Возможно, что это ХАММЕР Арманд. – В.М.), БАКУЛЕВА Петра, РЕДЕНСА Леонида, ХМЕЛЬНИЦКОГО Артема и КИРПИЧНИКОВА Феликса, НАШЛИ: в конце 1942 года и в начале 1943 года ученик 7-го класса 175 школы гор. Москвы Шахурин Владимир предложил некоторым из своих товарищей по школе создать тайную организацию. Вначале организация носила характер игры, но затем под влиянием Шахурина Владимира, начитавшегося переводов фашистских книжек, выродилась в явно антисоветскую организацию. Участники организации в своих беседах восхваляли немецко-фашистскую армию и немецко-фашистских лидеров. Участникам организации были присвоены звания, заимствованные у немецких фашистов, ‘‘рейхсфюрер’’, ‘‘фельдфюрер’’ и ‘‘фельдмаршал’’, а сама организация была названа ‘‘Четвертая империя’’. В беседах между собой участники организации обсуждали вопросы о способах ведения пропаганды, направленной к подрыву советского строя, о свержении после войны Советской власти. Некоторые из участников организации предавались любовным развлечениям, заводя ‘‘романы’’ с девочками. В итоге всей этой уголовщины и морального разложения создалась обстановка, приведшая к тому, что 3-го июня с. г. руководитель организации Владимир Шахурин на романтической почве убил из револьвера, принадлежавшего Вано Микояну, свою знакомую ученицу той же школы Уманскую Нину, после чего застрелился сам. Сообщники Шахурина Владимира, понимая антисоветский характер организации ‘‘Четвертая империя’’, никому не сигнализировали о существовании организации и сохраняли ее в тайне, а Микоян Вано не сообщил о факте убийства Шахуриным Нины Уманской. Поведение участников организации тем более преступно, что оно имело место в условиях Великой Отечественной войны, когда весь советский народ напрягает свои силы в борьбе с немецким фашизмом. Считаем необходимым... выслать из гор. Москвы в разные города Сибири, Урала и Средней Азии сроком на один год под поручительство родителей... срок высылки считать со дня освобождения из-под стражи.

Народный комиссар государственной безопасности Союза ССР Меркулов. Прокурор Союза ССР Горшенин».

Что сказать по поводу данного постановления? Уже много страниц потрачено на доказывание наличия антисоветского заговора, который проявил себя в самом начале войны, даже чуть раньше. Высвечены фигуры партийного, советского и военного руководства, замешенные в этом антинародном деле. Почему в антинародном? Так сколько загублено было бойцов Красной Армии ради того, чтобы с помощью Гитлера восстановить строй при котором, сохранялись бы династические привилегии родов «советской» элиты.

Автор, Александр Терехов, в своей книге и ряде интервью, давая оценку трагедии разыгравшейся на мосту, подчеркивал социальный фактор произошедшего. Дети хотели, чтобы их жизненный статус-кво сохранился навечно. Во всяком случае, при их жизни. Чтобы все было так, как в детстве: дачи, квартиры, машины, барахло и все прочие материальные блага. Яблоко от яблони недалеко падает. Родители, впрочем, с этим были солидарны. Взлетев на самый верх карьерной лестницы, и получив доступ в Кремлевскую кормушку, кто ж откажется от продолжения пиршества? А все эти высокие слова о служении народу останутся пустой трескотней с трибуны съездов, пленумов и разного рода партийных собраний. Работа отойдет на второй план, так как первой заботой станет упрочение своей позиции на этой иерархической лестнице. Плевать они хотели на весь этот социализм, с его человеческим лицом. При существующем строе, на страже которого стоял Сталин, им ничего «на халяву», не светило. Отсюда и такая лютая ненависть к нему. Сталин требовал от властной советской верхушки работы, работы и еще раз, работы. Почитайте воспоминания настоящих сталинских наркомов. Одна мечта – выспаться досыта. Все остальное время, только работа, т.е. служение советскому обществу. Были ли привилегии? Конечно, были. Не об этом речь. Меру надо было знать во всем, в том числе и в этом деле. У Терехова промелькнуло:

«Почему-то она (Шахурина – В.М.) тянулась к Вере, жене секретаря московского горкома Щербакова. Своего сына Вера растила в советской простоте – он плавал кочегаром и масленщиком на пароходе, учился в военно-морской школе. Она с удивлением слушала рассказы Софьи Мироновны про необыкновенную одаренность Володи – мальчика растили как барина, преподавательницы приходили к нему на дом».

Вот вам яркий пример настоящего советского воспитания: я имею в виду семью А.С. Щербакова. Кстати, многие из партийно-советской элиты о самом Александре Сергеевиче отзывались нелицеприятно. Оно и сразу видно: деспот и тиран. Родного сына отправить в кочегарку?! Нет, таким не место на партийном верху. Еще чего доброго, заставит других сыновей стоять, к примеру, у станков или прочей железной «глупости». И что вы, думаете? Есть «правда» для верхов! На праздничном вечере 9 мая 1945 года, посвященном окончанию войны, Щербакову что-то, поплохело с сердцем и он, в одночасье скончался. Уверяют, что какого-то яркого следа, в истории партийной жизни страны не оставил. Или постарались, чтоб не оставил. Действительно, сын самого Щербакова – работает масленщиком?! Не звучит. Другое дело, занятие иностранными языками дома, с частными преподавателями. Почти, как в песне. Первым делом, первым делом – за границу (осваивать местные диалекты), ну, а самолеты, как у папы? – Самолеты, мы оставим на потом. На приватизацию.

Часть 3. Истории о сыновьях Кремлевских богов.

Как причудливы, порой, переплетаются судьбы людей? Вот и в нашем исследовании, о трагическом событии 1943 года с детьми высшей номенклатуры, надо рассказать еще об одном чаде. С его отцом в данной главе мы расстались на Курской дуге, на Воронежском фронте, а вот о его старшем отпрыске, не упомянули, нигде ни разу. А ведь занятная получается история, если ее тоже наложить по времени на предыдущие события, о которых говорилось в данной главе, в том числе и о Каменном мосте. Речь пойдет о Леониде Хрущеве – летчике, «пропавшем без вести» в одном из воздушных боев, на Западном фронте.

Статья «О сыновьях Хрущева без румян» (http://www.stalin.su)

«Правду, полную и документированную, о старшем лейтенанте Леониде Никитиче Хрущёве никто и никогда не узнает, так как его папаша в 1953 и 1954 годах, получив(?) доступ к архивам, провёл их чистку и изъял из личного дела сына протоколы допросов в немецком плену и другие компрометирующие Леонида документы. Об этом говорят авторы публикаций о сыне Хрущёва, в частности, Николай Над, которого интересует: «Почему из «личного дела» его сына так внаглую выдраны страницы, касающиеся тех военных лет, когда в судьбе его Лёньки появились вопросы? А взамен, хотя и наспех, но уверенно выдранных (от которых, правда, остались клочки) через 10 – 15 лет после войны вдруг возникли новые, датированные уже 60-ми… Выходит, в нём было что-то такое, что не давало Хрущёву покоя до конца жизни».

Однако, как всегда бывает в подобных случаях, версий – хоть отбавляй! Одна из них представляется наиболее правдоподобной. Это версия генерал-майора КГБ в отставке, прослужившего в контрразведке 37 лет, участника Великой Отечественной войны Вадима Удилова, написавшего книгу «За что Хрущёв отомстил Сталину», фрагмент которой был опубликован в «Независимой газете» 17 февраля 1998 года. А уже 4 апреля того же года та же газета публикует материал, полученный из США от внучки Леонида Хрущёва, - Нины Хрущёвой «За что сталинисты мстят Хрущёву?» Но доводы, которые приводила из-за океана 27- летняя выпускница Принстонского университета, были малоубедительны и не опровергали версию осведомлённого бывшего старшего офицера госбезопасности.

Речь идёт о том, что Леонид Хрущёв в начале 1941 года совершил уголовное преступление на почве злоупотребления алкоголем, он должен был предстать перед судом, но благодаря отцу избежал не только наказания, но и суда. Вторым преступлением Леонида Хрущёва было убийство сослуживца во время попойки, после чего, по свидетельству Степана Микояна, который дружил с Леонидом, его судили и дали восемь лет с отбытием на фронте».

Глава 36. Дело «волчат»
 

Остановимся на время с чтением данной публикации. Те же события, но в изложении автора Н.Добрюхи представлены «Аргументами и фактами» в 2007 году и смотрятся немного по-другому. Из двух уголовных дел уже получается, как бы, одно. Каким образом оказался причастным ко второму событию Степан Микоян, один из сыновей Анастаса Ивановича, приходится только догадываться. Не стоит удивляться этому в отношении данных семейств Микоянов и Хрущевых. По делу «волчат» так накручено, Агата Кристи, в подметки не годится. Итак, новая версия случившегося в изложении упомянутого автора Н.Добрюхи.

«Точную дату случившегося в Куйбышеве назвать мне никто не смог. Всё-таки столько лет прошло! Но то, что это действительно было, утверждают два известных в Москве человека. Первый, от кого я это услышал, — Герой Советского Союза лётчик Степан Анастасович Микоян. Именно он посоветовал мне разыскать артистку Большого театра Валентину Филипповну Петрову, которая, по его словам, об этой истории расскажет точнее и больше — ибо она находилась, что называется, рядом с местом событий… Однако начну с рассказа, который я получил из рук самого Степана Микояна.

«В Куйбышеве я ходил на процедуры в поликлинику, где познакомился с двумя старшими лейтенантами, тоже проходившими амбулаторное лечение после ранения: Рубеном Ибаррури, сыном вождя испанской компартии знаменитой Долорес, и Леонидом Хрущёвым…

Вот так живешь, живешь в Москве и не знаешь, что у приятеля отца – Хрущева, есть взрослый сын Леонид. Спасибо войне, что свела и познакомила в Куйбышеве, а то бы никогда в жизни и не встретились бы. Описываемые события, скорее всего, произошли до августа 1942 года, так как Рубен Ибаррури, погиб 3 сентября под Сталинградом. Испанский юноша отдал свою жизнь за нашу Родину, а наш герой из Кремлевской элиты что-то не поспешил за ним на фронт, чтобы продолжить дружбу в боевых условиях, пока в дело не вмешался отец.

«Леонид Хрущёв был хороший, добрый товарищ. Мы с ним провели, встречаясь почти ежедневно, около трёх месяцев. К сожалению, он любил выпить. В Куйбышеве, в гостинице, жил в это время командированный на какое-то предприятие его товарищ, имевший «блат» на ликёро-водочном заводе. Они покупали там напитки в расчёте на неделю и частенько распивали их в гостиничном номере. Я, хотя почти не пил, часто бывал там. Бывали там и другие гости, в том числе и девушки. Леонид, даже изрядно выпив, никогда не буянил, он становился ещё более добродушным и скоро засыпал.

Мы познакомились и подружились тогда с двумя молодыми танцовщицами из Большого театра, который был там в эвакуации, — с Валей Петровой и Лизой Остроградской…

Когда меня уже в Куйбышеве не было, там произошла трагедия, о которой я узнал от одного приятеля Леонида, приехавшего в Москву, а потом рассказ подтвердила и Валя Петрова…»

Что же это за «товарищ» Микояна, который приехал в Москву из Куйбышева? Не тот ли, у которого был «блат» на ликеро-водочном заводе? Потом, очень трудно понять, что именно подтвердила Валя Петрова, потому что ее рассказ смахивает, вроде, как бы на другую историю? Получается, прямо таки еще один «Каменный мост», правда с одним трупом. Но закончим читать версию Степана Микояна плюс то, что поведал ему приятель из Куйбышева.

«По его рассказу, однажды в компании оказался какой-то моряк с фронта. Когда все были сильно «под градусом», в разговоре кто-то сказал, что Леонид — очень меткий стрелок. На спор моряк предложил Леониду сбить выстрелом из пистолета бутылку с его головы. Леонид долго отказывался, но потом всё-таки выстрелил и отбил у бутылки горлышко. Моряк счёл это недостаточным, сказал, что надо попасть в саму бутылку. Леонид снова выстрелил и попал моряку в голову. Его осудили на восемь лет с отбытием на фронте (это тогда практиковалось в отношении осуждённых лётчиков). Он не долечив ногу, уехал на фронт, добившись переучивания на истребитель Як-7Б. Когда он был проездом в Москве, мы с ним встретились, но об этой истории я ещё не знал, а он мне ничего не сказал».

Не находите, что получается, какой-то осовремененный пересказ сюжетов повестей из русской классической литературы со стрельбой по мишеням из живых людей? Почему могла взбрести в голову, пусть и хмельного моряка, мысль, что горлышко от бутылки, не есть сама бутылка? Тем более что попасть в горлышко, значительно труднее, чем в саму бутылку. Занятнее выглядело бы, если Леня первый раз попал бы в пробку, которой была бы заткнута бутылка. Это было бы все же более весомой причиной для «моряка», при повторной стрельбе. А так, все это как-то затеняет событие и невольно обеляет Леонида Хрущева. По рассказу выходит, что «моряк» сам настоял на повторном выстреле? Какие могут быть в таком случае претензии к нашему «герою»? Также не ясны обстоятельства, в силу чего, «моряк» оказался на фронте, а не на море? И что побудило его добровольно согласиться исполнять роль сына Вильгельма Телля? Но, в данной истории получается, что Степан Микоян распивал-распивал с Леонидом Хрущевым «блатное» спиртное, а как дошло дело до стрельбы – вдруг, оказался в столице нашей Родины Москве и говорит, что Валя Петрова, дескать, лучше его эту историю знает. А сам Леонид Хрущев, наверное, как набрал в рот хмельного в Куйбышеве, так с полным ртом и ходил, в дальнейшем, по Москве? Иначе, почему не поделился с собутыльником своим горем? Пришлось Степану «пытать» постороннего человека, чтоб узнать о Куйбышевских «новостях». У Николая Добрюхи тоже возникли сомнения по данной истории, но, несколько по другому поводу.

«Забегая вперёд, скажу, что мои знакомые из прокурорской среды слова о «восьми годах с отбытием на фронте» сочли крайне сомнительными — дескать, в военную пору за подобный дебош с кровавым исходом виновному точно присудили бы «вышку». И смягчение приговора вряд ли могло произойти без вмешательства первых лиц государства. Собственно, это подтверждают и другие свидетели…»

Теперь та же история, но в изложении другого лица. Почему-то эта история рассказанная Валей Петровой, не убеждает меня в своей правдивости. Понятное дело, что столько лет прошло после войны? Потом на память налегли отпечатки послевоенных политических событий, что тоже, согласитесь, деформирует сознание, не так ли?

Николай Добрюха продолжает.

« Выйти на Валентину Петрову получилось не сразу. Удача пришла лишь через 7 лет (!) после того, как был записан приведённый выше рассказ С. Микояна. Выяснилось, что Валентина Филипповна не только здравствует, но и готова рассказать всё, что знает. А знает она немало, так как была женой старшего сына кандидата в члены Политбюро сталинских лет А. Щербакова (москвичи, скорее всего, помнят, что его именем называлась станция метро «Щербаковская»). Вот почти дословная запись её воспоминаний.

«…Шла Великая Отечественная война. И я, тогда 20-летняя танцовщица, с театром эвакуировалась в Куйбышев. Теперь это город Самара. В конце 41-го или в начале 42-го познакомилась со Стёпой Микояном и Лёней Хрущёвым, которые находились там в то время. Несмотря на страшную войну, с октября 41-го года театр продолжал напряжённо работать в Куйбышеве. Утром были репетиции, вечером — спектакли. Но были и свободные дни, в которые мы и встречались… Всё началось с того, что меня на сцене увидел Стёпа Микоян. И, наверное, я ему понравилась, потому что он захотел познакомиться. Он часто ходил на наши спектакли и увидел, как я танцую джигу в балете «Дон Кихот». Стёпа знал Ольгу Васильевну Лепешинскую и попросил её познакомить его со мной. Но это у неё никак не получалось. И тогда, когда однажды я шла в столовую по улице Некрасова, вдруг рядом со мной остановилась машина, из неё выскочил человек, схватил меня в охапку и… втолкнул в машину…»

А нас все время уверяют, что хорошеньких девушек на улицах все время вылавливали, то сластолюбец Лаврентий Павлович Берия, то садист Виктор Семенович Абакумов. Теперь ясно, откуда они этого набрались? Отец Степана, Анастас Иванович, видимо, похвалился «успехами» сына в своем узком кругу, а его товарищам, стало завидно? Решили тоже, попробовать. Кроме того, а как же с ранением наших героев и последующим амбулаторным лечением? Судя, по всему, что схватил в охапку – ранение не помеха?

Дочь Никиты Сергеевича Рада Аджубей вспоминает, что их семья Хрущевых жила в эвакуации, тоже в этом приволжском городе.

«Жизнь в Куйбышеве была мирной, город ни разу не бомбили. Но там были тыловые госпитали — очень страшные. Мы, школьники, дежурили в палатах раненых — писали письма под диктовку, читали вслух, приносили гостинцы. Это были тяжелые раненые — без рук, без ног, слепые. Навещала я в госпитале и своего старшего брата Леонида, который был сбит и получил тяжелый перелом бедра».

Судя по тому, как куролесил ее брат, ранение было все же не таким тяжелым, как хочет нам представить его единокровная сестра? Рада Аджубей вспоминает, что впоследствии,

«нам сообщили, что Леня пропал без вести. Я долгие годы надеялась, что он вернется. Шла из школы и думала: а вдруг я сейчас приду, а там висит его шинель. Но этого не случилось. Конечно, он погиб. И этому есть свидетели».

Правда, она так и не назвала ни одного. А из ее рассказа выясняется, что брат Леонид все же жил дома, коли там висела его шинель. Может, вместе с ним в семье Хрущевых жил и Степан Микоян? То-то, рассказывает, что проходил амбулаторное лечение в близлежащей поликлинике.

Продолжаем рассказ Вали Петровой.

«В машине ждало меня невероятное знакомство… с сыновьями сразу двух членов Политбюро. В ней сидели Стёпа Микоян и Лёня Хрущёв. Интересные оказались ребята… Сами они встретились друг с другом в поликлинике, куда попали долечиваться после тяжёлых ранений на фронте. Так мы познакомились. Потом я познакомила с ними свою подругу Лизу Остроградскую. И она стала встречаться с Лёней Хрущёвым. Мы… как бы… со Стёпой были пара, а она — с Лёней. (Кстати, в то время у него уже была жена и двое маленьких детей. — Авт. Н.Д.) Лёня и Стёпа любили нас катать на машине. А когда наступила весна 1942 года, они стали возить нас гулять за город. В лесу мы развлекались, как могли. У Лёни Хрущёва был пистолет. И вот Стёпа и Лёня подбрасывали вверх дощечки, а мы в них стреляли. Я хорошо стреляла и попадала в эти дощечки, потому что у нас в балетной школе было военное дело, и мы ездили в тир стрелять. Я так хорошо стреляла, что мне вручили даже знак «Ворошиловский стрелок»… Стёпа оказался почти непьющим. Зато Лёня, хотя и был очень тихий и спокойный, выпить любил. Правда, никогда я его напившимся не видела. Никогда! Но о том, что он сильно и часто напивается, слышала много. У Лёни был приятель Петя, у которого в гостинице был номер. Этот приятель работал на ликёро-водочном заводе. Он привозил оттуда в таких… керамических бутылочках ликёр. И угощал нас в своём номере… Когда Степан и Лиза Остроградская уехали в Москву, Лёня связался с цирковой актрисой. Она на лошади в цирке каталась… После такого поворота событий мы с Лёней, конечно, уже не встречались, как прежде, когда были Стёпа и Лиза. Я осталась одна…
http://www.izstali.com/images/zagovor36-4.JPG
Лиза Остроградская (слева) и Валя Петрова.

И вдруг прибегает ко мне Петя (друг Лёни) и говорит: «Беда! Трагедия! Произошёл жуткий случай… Лёню окружили эти циркачи… Они его постоянно спаивали… И вот у них вышел спор — собьёт ли Лёня из пистолета бутылку с головы какого-то там товарища. Ну… Лёня сбил, но… только горлышко бутылки. Сказали: не считается! Поставили другую. Лёня выстрелил и… попал в этого человека. Он убил его…».

Но всё это влияние вот этих вот цирковых артистов. Втянула его в их круг наездница. Особенно неприятный тип был клоун…

Всё это произошло, насколько я помню, в цирке. Сам бы Лёня до этого не дошёл! Я хорошо знала его: он был очень тихий и спокойный. Муху не обидит. Но тогда про этот жуткий случай говорил весь город. Дальше, как мне рассказывали, Лёня уехал в Москву. И отец послал его на фронт. Где он и погиб».

Ну, этот Петя, у которого «блат» на ликеро-водочном заводе, и врун! Так запутать историю. Степану Микояну рассказал одно (о моряке), а Вале Петровой – совсем другое (о циркачах). Так как же было дело в действительности? Ведь, и со второй историей, рассказанной Валей Петровой, не все так гладко. Это где же нашли такое место в цирке, чтобы можно было палить боевыми патронами? Неужели на манеже, в качестве нового оригинального трюка? И почему это Степан Микоян был так уверен, что Валя Петрова больше знает об этой истории, чем он сам? Ведь, по ее рассказу получается, что и она сама, только со слов приятеля Пети, узнала подробности о стрельбе Леонида?

Автор Николай Добрюха, пытается досказать историю о Леониде Хрущеве, но мы пока приостановим и его рассказ. Поговорим о летном деле и событиях весны 1943 года.

Кем же в действительности был Леонид Хрущев? Говорят, карьеру летчика начинал в бомбардировочной авиации. Интересно, кем? Командиром корабля? Получил тяжелое ранение ноги. Неужели, что случилось, когда спрыгивал на землю из бомбового люка? Понятно, что в справке могли написать и про инвалидность, но, наверное, это было сделать сложнее, так что ограничились «тяжелым ранением». Уголовное дело, со стрельбой на поражение в голову «моряка», поставило Леонида Хрущева в тяжелую ситуацию. Если от «вышки» еще можно было увернуться, с помощью отца, то штрафной эскадрильи было не миновать. Вопрос, как избежать войны, где стреляют? На переднем крае пуля, ведь, не разбирает кто ты: простой офицер или сын члена Политбюро? Видимо, вместе с папой разработали такой план, что надо перейти из бомбардировочной – в истребительную авиацию? А вот зачем, станет понятно из последующих событий?

Но, закончим с историей о Леониде Хрущеве в изложении Н.Добрюхи. По его рассказу бравому летчику сыну Никиты Сергеевича не дали по немцам пальнуть из пулеметов истребителя, а сразу заломали руки за спину и к стенке. Расстрельная команда по приказу Сталина не стала уподобиться знаменитому Теллю, а сразу все пули уложила в грудь бывшего старшего лейтенанта Красной Армии Леонида Хрущева.

« А теперь — о том, чего не могла знать в те годы актриса Большого театра, но знал и рассказал мне занимавшийся охраной высшего руководства замначальника «девятки» известный генерал КГБ Михаил Докучаев».

У нас получается, прямо таки, рассказ на рассказе сидит и рассказом погоняет. Кроме того, выясняется, что этот генерал КГБ противоречит высказываниям другого генерала КГБ, о котором мы упомянули ранее, В.Удалове. Сам Н.Добрюха тоже высказывает сомнения в повествовании своего генерала, о чем и доводит до читателя:

«Согласно архивным документам, после всего, что было в Куйбышеве, сын Хрущёва действительно оказался на фронте в эскадрилье лётчиков-истребителей. В связи с этим возникает вопрос: если Л. Хрущёву грозила высшая мера наказания, то за что именно? Было ли это случайное убийство или что-то ещё?».

А генерал КГБ Михаил Докучаев все из той же статьи Н.Добрюхи рассказывает:

«Однажды, во время войны, Сталину позвонил с фронта Хрущёв. Хрущёв настоятельно просил Сталина принять его. Получив согласие, Хрущёв вылетел в Москву. Перед этим Сталину сообщили, что сын Хрущёва Леонид, военный лётчик, совершил тяжкое преступление, за которое полагается высшая мера наказания. Как и полагалось, Поскрёбышев доложил, что товарищ Хрущёв прибыл и ожидает в приёмной. Когда Поскрёбышев вышел, Хрущёв решил изложить свою просьбу. Говоря, Хрущёв заплакал, а потом стал рыдать. Мол, сын виноват, пусть его сурово накажут, только не расстреливают…

Все, как-то деликатно сказано, по поводу свершившего преступление Леонида Хрущева. Изложено, так гладко и обтекаемо, что трудно понять, за что конкретно, нашему герою определили высшую меру. То ли за «моряка», то ли еще что-то нашел Леонид на свою… горемычную голову? Можно ли понимать генерала КГБ М.Докучаева так, что в деле Леонида Хрущева, Сталин воспользовался формулировкой кровь за кровь, смерть за смерть. То есть, за гибель «моряка» Леонид Хрущев должен был заплатить своею жизнью? Вот такая непростая жизненная ситуация сложилась у Кремлевских богов, а Сталин должен был разбираться.

Наших генералов из КГБ впору сажать за стол, чтоб занялись армреслингом, а если сказать по-русски, кто кого пережмет? То есть, чья сила возьмет, у того и рассказ правдивее.

Тем временем наступает 1943 год со своими проблемами. Помните, в предыдущей части, данной главы, мы только что говорили о наших проблемах с немецкими танками, у которых увеличили лобовую броню. А также радовались нашей новинке ПТАБах и их удачных испытаниях.

Но еще не вспучилась краска на плоскостях самолетов, и не стала отслаиваться перкаль, так как еще не наступило лето с ожиданием трудного сражения на Курской дуге. К тому же, еще не прозвучали выстрелы на Каменном мосту.

Обратимся к книге бывшего летчика Станислава Грибанова «Хроника времен Василия Сталина», где автор уделил несколько страниц и сыну Хрущева.

«О его судьбе, последних месяцев боевой работы мне рассказал бывший командир 303-й авиадивизии Герой Советского Союза генерал-майор авиации Г.Н. Захаров. К Георгию Нефедовичу Захарову летчик Хрущев попал сразу после трибунала… И вот в готовности искупить свою вину – кто за что – в дивизии собрались штрафники В.Брык, Л.Хрущев, П.Шевцов… Каждый день военная прокуратура запрашивала комдива, как ведут себя проштрафившиеся.

«- Помню, прибыл к нам Леня в бекеше, папахе. Определили мы его в восемнадцатый полк. И началась боевая работа. Хрущева поставили ведомым к лучшему летчику полка Ивану Заморину, который насбивал уже тогда восемнадцать самолетов противника. Леня из бомберов, ему не так-то просто было на истребители перейти, и командир полка майор Голубев под разными предлогами старался удерживать его от воздушных боев…».

Понятно, что по делу об убийстве моряка Леонид Хрущев попал в военный трибунал, но ему, как сыну члена Политбюро, дали всего лишь, штрафбат. Но и в войсковой летной части ему оказывалась поблажка, поэтому здесь трудно судить о том, кто кого удерживал от боя? Не просто же так, каждый день звонили из военной прокуратуры. Комдиву и так проблем хватало, а здесь штрафник, сын Хрущева. Правда, сколько не сдерживай, но все равно летать Лёне Хрущеву придется. И наступил тот судьбоносный день 11 марта 1943 года, когда летчик Хрущев отправился на боевое задание.

«В составе девятки под командой комэска капитана Мазурова он вылетел на боевое задание в район севернее Жиздры. Предстояло отразить налет бомбардировщиков, не допустив бомбометания по наступающим войскам 16 армии. Когда подошли «фоккеры», Заморин и Хрущев вступили в бой. Вскоре Иван сбил одного ФВ-190, а Леонид прикрывал своего ведущего и был атакован вторым «фоккером». Заморин закрутил машину на помощь ведомому. Сверху камнем бросился отбить атаку противника Герой Советского Союза Василий Барсуков. Но самолет Хрущева вдруг сорвался в штопор…».

Читаем похожее сообщение (ВИЖ № 11 за 1989 год). Видимо, из объяснительного документа тех лет, вышестоящему начальству. Недаром же военная прокуратура беспокоилась так часто.

«11 марта 1943 г. в 12.13 группа из 9 Як-7б, ведущий капитан Мазуров, вышла на боевое задание с задачей уничтожения бомбардировщиков противника в районе Кожановка, Ашково, Ясенок, Дынное, Жеребовка.

Группы для выполнения боевого задания пошли эшелонировано по высоте, т.е. одна группа в 5 самолетов, ведущий Мазуров, шла на Н-2000 м и другая группа – 4 самолета, ведущий гвардии младший лейтенент Ляпунов, шла на Н-2500 м. Придя в район действий, группы из-за плохих метеоусловий ( дымка до 20000 м) стали действовать самостоятельно.

В момент прихода на линию фронта летчики справились о воздушной обстановке, станции наведения ответили: «Самолетов противника пока нет, но будьте осторожны».

После 3-5 минутного пребывания над линией фронта появились истребители противника, которые, пользуясь дымкой, начали производить атаку наших самолетов, приняв бой, разбились на три группы.

Два наших самолета, ведущий гвардии старший лейтенант Заморин и ведомый гвардии старший лейтенант Хрущев, были атакованы 2 ФВ-190, в результате завязался воздушный бой пары на пару на Н—2500 м. Закончился воздушный бой в районе Мужитенский (восточнее Жиздры 6 км). Сам воздушный бой происходил следующим образом: гвардии старший лейтенант Заморин производил атаку одного ФВ-190 и с дистанции 50-70 м открыл огонь и сбил самолет противника. Хрущев шел с правой стороны…

Заморин сбил самолет противника и увидел, что к хвосту машины Хрущева пристроился один ФВ-190 и вел по нему огонь. Заморин открыл огонь по самолету противника под углом, немецкий летчик, видя свое невыгодное положение, отвалил от Хрущева и с пикирования пошел на юг, Заморин продолжал атаковать. В момент, когда истребитель противника отвалил от Хрущева, Хрущев с переворотом под углом 65-70 градусов пошел к земле и, когда Заморин возвратился, то Хрущева не нашел и считает, что сбитым он не может быть, так как снаряды рвались далеко в хвосте, а перетянул ручку и сорвался в штопор.

В момент, когда вели воздушный бой Заморин и Хрущев, все остальные 7 на различных высотах и в районах вели воздушный бой с истребителями противника, которых было 8-10 штук, а именно: гвардии лейтенант Ходаковский вел воздушный бой в районе Жиздра с 2 ФВ-190, из которых по докладу летчика оба были сбиты.

3-я группа из 5 самолетов вела воздушный бой с 4 ФВ-190 в районе Акимовка, в результате которого по докладу летчиков младшим лейтенантом Замковским сбит один ФВ-190.

Командир 18 гиап гвардии майор (Голубев)

Начальник штаба 18 гиап гвардии подполковник (Вышинский)

П р и м е ч а н и е. За время нахождения тов. Хрущева в 18 гиап им произведено 6 боевых с налетом 4 ч и 26 мин и проведено 3 воздушных боя. Кроме боевых вылетов, произведено 28 учебных полетов с налетом 13 ч 01 мин».

Пока о дальнейшей судьбе пропавшего летчика не сказано ни слова. И лишь через месяц Никита Сергеевич получил официальную бумагу. Фронтовое начальство не нашло ничего лучше, как направить нарочным к Хрущеву, с этим сообщением, самого Ивана Заморина, ведущего пары. Дескать, сам выкручивайся, как можешь? Но, когда Станислав Грибанов «спустя годы, обратился к Ивану Заморину по поводу давнего боя, из которого он вернулся без своего ведомого», Заморин на его письмо не ответил. Видимо, в силу того, что это «темная» история.

Теперь по поводу содержания официального ответа Хрущеву. Приводится в сокращении.

«…Организованные мною самые тщательные поиски с воздуха и через партизан пока не дали результатов. В течение месяца мы не теряли надежду на возвращение Вашего сына, но обстоятельства, при которых он не возвратился, и прошедший с того времени срок заставляют нас сделать скорбный вывод, что Ваш сын гвардии старший лейтенант Хрущев Леонид Никитич пал смертью храбрых в воздушном бою против немецких захватчиков. Первая воздушная армия потеряла молодого талантливого летчика-истребителя, а Вы лишились сына. Сообщая Вам эту тяжелую весть, прошу принять мое искреннее соболезнование».

Знаете, кем подписано это официальное сообщение? Командующим 1-й воздушной армией генерал-лейтенантом Худяковым. А это наш старый знакомый Ханферянц! Тот самый товарищ, который принял от боевого друга саблю и стал Худяковым! Помните? А поисками, о которых упоминает в сообщении «Худяков», занимался лучший друг Никиты Сергеевича, член Военного совета Западного фронта, будущий министр обороны, Николай Александрович Булганин. Не правда ли, что только Новикова не хватает в этой компании? Чуточку терпения. Скоро в нашей истории появится и Александр Александрович с приказом.

Что меня удивило в этом сообщении? Во-первых, если летчик «с переворотом под углом 65-70 градусов пошел к земле» и исчез, то почему это надо считать «пал смертью храбрых»? Во-вторых, почему полетело девять самолетов Як-7? По-моему, давно уже наши летчики летали парами? Ясно же читается, что «ведущий старший лейтенант Заморин», а его «ведомый старший лейтенант Леонид Хрущев». В чем же тут дело? Может быть, Леонида Хрущева «пасли» двое наших истребителей: один спереди – Заморин, другой – сзади? На начальство авиаполка, возможно, давили сверху и оно, видимо, очень боялось ответственности за жизнь сына члена Политбюро, даже, если он и числился штрафником. Может, поспособствовали в дополнительной защите важного штрафника, отсюда и такое сочетание самолетов в воздухе – нечетное?

Правда, у Грибанова читаем, что когда немец попытался зайти в хвост Хрущева, то «сверху камнем бросился отбить атаку противника Герой Советского Союза Василий Барсуков». Хоть это и не официальный отчет, тем не менее, можно понять и так, что Барсуков пресек атаку немецкого летчика зайти в хвост самолета Хрущева. Конечно, это не убеждает, но недаром же, Заморин отказался отвечать на вопросы писателя С.Грибанова.

Теперь, зная высказанную мою точку зрения, сумейте понять объяснение старшего лейтенанта Замонина, о том, что произошло в полете, которое отражено в рапорте полкового начальства:

«когда Заморин возвратился, то Хрущева не нашел и считает, что сбитым он не может быть, так как снаряды рвались далеко в хвосте, а перетянул ручку и сорвался в штопор».

Как понимать данный ребус по русскому языку: «Хрущёв сбитым быть не может»?

Может быть, в этом деле нам поможет друг Леонида, Степан Микоян? Правда, его высказывание прозвучало значительно позже, по окончанию войны и они, к тому же, не летали вместе. Ко всему прочему, Степан Анастасович стал уже начальником в авиации, но все же? Пусть оценит ситуацию, по-генеральски.

Степан МИКОЯН, генерал-лейтенант авиации, Герой Советского Союза: «Но это же, чушь! Дело в том, что авиационные снаряды не могут рваться, не доходя до цели, они могут рваться, только попав в цель».

В этом случае, трудно что-либо возразить генерал-лейтенанту. Тем более, когда говорят, что краткость – сестра таланта. Но они (снаряды) могут рваться, попадая в самолет, прикрывающий хвост самолета Леонида Хрущева, не так ли?

Хотелось, правда, услышать мнение о поведении Леонида Хрущеве в том бою, но Степана Анастасовича больше интересовали авиационные снаряды, чем его бывший друг, той суровой поры.

А что скажет другой военный, по поводу вышеизложенного рапорта?

Иван МОЛЧАНОВ, полковник, однополчанин Леонида Хрущёва:

«То, что вот Заморин рассказывал – перетянуть ручку, – я не знаю, как это можно. Я перетягивал часто, и Як-7 (Седьмой) в штопор очень трудно входил. Сколько перетягивал, что переворачивался, и перетягивал, и в штопор никак не загоню. Не мог он быть в штопоре, просто его сбили. Сбили, где-нибудь упал».

Как видите, все факты, вроде указывают, что Леонид Хрущев погиб при боевом вылете 11 марта 1943 года. А вот генерал КГБ М.Докучаев в этом не уверен, в чем, видимо, убедил Н.Добрюху. Поэтому его статья с рассказами Степана Микояна и Валентины Петровой заканчивается не гибелью на фронте Леонида Хрущева, а тем, что он «совершил тяжкое преступление, за которое полагается высшая мера наказания». Согласитесь, что это несколько иная трактовка событий. Генерал Докучаев (в статье Н.Добрюхи) поясняет:

«Этот случай(?) дал повод хождению разговоров среди работников Кремля о трагедии в семье Хрущёва и отказе Сталина в просьбе о помиловании сына. Происшедший инцидент на встрече Хрущёва со Сталиным до сих пор всплывает в разговорах сотрудников госбезопасности, особенно когда речь заходит об отношениях между Сталиным и Хрущёвым. В частности, утверждается, что в этом заключается главная причина всех нападок Хрущёва на Сталина и одна из главных причин разоблачения культа личности. При этом делаются ссылки на неосторожное заявление Хрущёва в присутствии своих приближённых, когда он сказал: «Ленин в своё время отомстил царской семье за брата, а я отомщу Сталину, пусть мёртвому, за сына». Хрущёв до самой смерти не мог простить Сталину того унизительного положения, в котором он оказался на глазах у всех по воле вождя. Своё слово Хрущёв сдержал…».

Эти слова хорошо информированного генерала наводят на мысль: если бы не то случайное убийство, история СССР могла быть совсем не такой, какой мы ее знаем…».

Опять, какая-то загадка века? О каком случайном убийстве ведет речь Н.Добрюха? Об убийстве «моряка», в результате, чего Л.Хрущев попал на фронт и «погиб»? Или о том, что Сталин, якобы отдал приказ о расстреле Леонида Хрущева за «тяжкое преступление»? Тогда как понимать слова автора «случайное убийство»? Неужели Леонид Хрущев и спикировать удачно не смог, в результате чего убил падающим самолетом еще одного «моряка»? Может быть, уже эти «два моряка» переполнили чашу терпения Сталина, и составили то, самое, «тяжкое преступление»?

Давайте-ка, на время, оставим историю с Леонидом Хрущевым в неопределенности. Он, вроде бы погиб, но, как видите, со странностями. Этот вялотекущий инцидент с сыном Хрущева приближается к июню 1943 года. Как помните, из рассказанного ранее, 3-го июня вечером, раздались выстрелы на Каменном мосту. Ночью, в половине одиннадцатого Сталин заслушал объяснения по поводу дефектных самолетов. 9-го июня, уже сам Шахурин объяснялся в Кремле, как там, с самолетами. А что же главком ВВС Новиков, о котором мы упомянули выше?

Александр Александрович не остался в стороне и от данного дела. Чтоб Никите Сергеевичу подсластить горечь утраты подписал бумагу, из которой следует, что « 12 июня 1943 года приказом командующего ВВС маршала авиации А. Новикова гвардии старший лейтенант Хрущев Леонид Никитович «за образцовое выполнение боевых заданий командования... и проявленные при этом доблесть и мужество» был награжден орденом Отечественной войны Первой степени».
http://www.izstali.com/images/zagovor36-5.JPG
Сын Н. С. Хрущёва Леонид

Вы спросите: за что наградили? Наверное, за то, что «достаточного опыта в боевой работе на скоростном истребителе Як-7… не имел» и налет на истребителе составлял «всего 4 часа и 26 минут». Или может за что иное, недоступное нашему пониманию?

С другой стороны, целая куча детей из высшего советско-партийного руководства в фашистов играет, так пусть хоть сын Никиты Сергеевича Хрущева будет достоин боевого ордена! Тогда выходит, что «второго моряка» не зашиб самолетом, если орден дали? За что же тогда на него так Сталин «озлобился», если «вышка» засветила?

Давайте, вернемся к тому, с чего начали. Что нам вначале третьей части, втолковывал первый упомянутый генерал КГБ о Леониде Хрущеве? Вот продолжение статьи с его пересказом.

«По свидетельству В. Удилова, подтверждаемому другими источниками, самолёт-истребитель, пилотируемый сыном Хрущёва, ушёл в сторону расположения немцев и бесследно пропал. Так Леонид оказался в фашистских лапах. Скорее всего, он пошёл на это добровольно, так как ему терять было нечего».

Очень неудачное словосочетание автора по поводу фашистских лап. Если к ним, немцам, переходят добровольно, то перебежчики никак не могут оказаться в «фашистских лапах». Правильнее сказать, Леонид Хрущев оказался в немецко-фашистских объятиях. А как в таком случае понять другую фразу: «он пошёл на это добровольно, так как ему терять было нечего». Что же такое, растерял Леонид Хрущев на советской земле, собираясь найти на территории врага? Думается, главное, что мог потерять советский офицер, это его честь. Если она утеряна, то тогда, точно, можно сказать, что «ему терять было нечего». Все потери материального плана могут быть восполнимы, кроме, – нравственной. Как же оценить поступок Леонида Хрущева с этих позиций? Ведь, кроме того неясно, был ли этот поступок летчика скоропалительным решением или к данному мероприятию готовился заранее? Не оказывал ли кто помощь в осуществлении задуманного? Как нашел вражеский аэродром и осуществил посадку? Или немцы его загодя ждали? Если же выпрыгнул с парашютом, то при каких обстоятельствах оказался у немцев? И главный вопрос: «Не был ли, санкционирован перелет к немцам самим отцом, Никитой Сергеевичем Хрущевым?» Такие вопросы, вполне возможны при ведении следственного дела в отношении бывшего старшего лейтенанта летчика Хрущева. А насчет папаши удивляться не следует?

У А.Мартиросяна в книге «Трагедия 22 июня…» приведена, и по сей день, неразгаданная история с таинственным перелетом в Мценск, занятый немцами, командующего 48 армией, бывшего резидента ГРУ в Белграде «Софокла» – генерал-майора А.Г.Самохина. События произошли, тоже весной, но ранее, в 1942 году. Мне, думается, что это было грамотно организованное похищение нашего генерала. Сам, Арсен Беникович, тоже склоняется к мысли, что с этим «перелетом» не все чисто и замечает, что впоследствии, мы потерпели очень тяжелое поражение под Харьковом. Разумеется, так как с Самохиным «улетели» важные карты и документы. Напомню, что командовал войсками Юго-Западного направления, небезызвестный нам маршал Тимошенко, а членом Военного Совета у него был наш «горячо любимый» Никита Сергеевич Хрущев. Этим «героям» посвящено немало страниц в данной работе. То есть, летнюю кампанию 1942 года наша Красная Армия провалила. Впоследствии будут тяжелые бои, и война прикатится на Волгу и на Кавказ.

Что мы имели весной 1943 года? Вновь таинственный перелет к немцам, теперь уже сына самого Хрущева. Вполне возможно, что Леонид полетел к немцам не с пустыми руками? Может, перед дальней дорогой папаша засунул ему в карман пирожки, завернутые в Директивы СВГК? Скажет, потом на Политбюро, что мол, обознался в темноте блиндажа – перепутал, дескать, бумаги?

А теперь сопоставьте с замаскированной массовой диверсией по самолетам, о которой говорили в предыдущей части. И всё это в преддверии Курской битвы, где опять же решалась судьба очередной летней военной кампании.

Как вы думаете, фронтовая контрразведка забыла обстоятельства «перелета» генерала Самохина? Может, поэтому и заставила суетиться многих?

А как повели себя «герои» предыдущих глав данного исследования? Все наши послевоенные подельники по «пятой колонне» внесли свою «положительную» лепту в дело о Леониде Хрущеве. Булганин был в курсе всех событий на Западном фронте и, якобы, руководил поисками «погибшего» летчика. Худяков выразил «соболезнование» папаше и представил сынка к ордену. Новиков подмахнул наградной лист в нужное время. А сколько их, безымянных «героев», «трудившихся» на Хрущева, скрылось в тени?

Кроме того, так и остался открытым вопрос о том, как же Леонид Хрущев оказался у немцев? Вряд ли Л.Хрущев участвовал в бою? Очень высока была вероятность, что его могли сбить немецкие истребители. Скорее, это был разведывательный полет. Могли, случайно, наткнуться на пару немецких «охотников», типа Хартмана с товарищем. Те произвели атаку на самолет Хрущева, но, уже его «ведомый» подставил себя. Так, видимо, надо понимать, рвущиеся снаряды далеко в хвосте самолета Леонида, в описании Заморина. Немцы улетели, так как ввязываться в маневренный бой «охотникам» было не с руки. Как же события, могли развиваться в дальнейшем? Оказавшись над вражеской территорией, летчик Хрущев изменил курс и направил свой самолет вглубь, от линии фронта. Что стали делать его сопровождающие? Полетели вслед за ним, не понимая его действий. Не будут же они сбивать сына члена Политбюро, даже, заподозрив неладное? Остановить сложно – самолет, не машина. Если и обгонишь, то поперек движения самолет не поставишь! Время идет, а бензин кончается. Достигнув максимальной точки удаления от базы, вынуждены были вернуться на свой аэродром. Сели писать рапорта о случившемся. Как на старшего в группе, вся тяжесть вины от случившегося, легла на старшего лейтенанта Ивана Заморина. А что он мог написать в объяснение? Что летчик Леонид Хрущев к немцам перелетел? Ему что, жить спокойно надоело? А полковое командование, узнав о случившемся, точно, за голову схватилось! Да, за такое происшествие замотают по инстанциям с непредсказуемыми последствиями. Вернее всего, что начальство, вполне могло и выдумать воздушный бой, с рвущимися далеко в хвосте самолета Хрущева снарядами. Главное, слова Заморина: «Что Хрущёв сбитым быть не может». Вот ключ к пониманию загадочного происшествия. Он же ясно видел, что Хрущев не сбит, а улетел в сторону противника до упора. Как это скрыть и не подставить под удар ни себя, ни товарищей, ни местное начальство? Трудно даже упрекнуть в этом боевого летчика сбившего немало вражеских самолетов в воздухе, но попавшего в непростую ситуацию на земле, к тому же, у себя в части.

Как же стало известно о перелете к немцам Леонида Хрущева? Шила, как говорят, в мешке не утаишь. Свою территорию прочесали, но место падения самолета не обнаружили. Тогда подключили партизан и отряды спецназначения подчиненные НКВД. Надо же понимать момент случившегося? Исчез не просто летчик, а сын члена Политбюро. Зная, по 1941 году Хрущева, Лаврентий Павлович с помощью Павла Судоплатова «землю рыли», чтоб найти следы «без вести пропавшего». Ведь, Леонид мог захватить с собой и важные документы. Хотя бы, по – ПТАБ. Ведь в ней был использован кумулятивный эффект, новинка по данному виду вооружения. Не думаю, что перелет сына был спонтанным и отец был не в курсе его дел, о чем и сказал выше? У читателя, есть сомнения в обратном?

Еще один момент, трудный для понимания. Что мешало Леониду Хрущеву перелететь к немцам в сорок первом году или сорок втором? Почему перелет произошел, только в сорок третьем? Только ли те обстоятельства, что служил в бомбардировочной авиации, затрудняли выполнение задуманного? Если смотреть с таких позиций на свершившееся, то именно переход из бомбардировочной авиации в истребительную, дал возможность реализовать задуманное. Потом, в 41-ом, «пятая колонна» надеялась, что Красная Армия вот-вот, рухнет. Но, к их несчастью, устояла. Затем в 42-ом под Сталинградом, все ведь, у наших на волоске висело. Немец уже к самой Волге вышел. Касками воду черпали. Как мы выстояли в данной ситуации, диво дивное?

Хрущев, поэтому и «забеспокоился» весной 1943 года. Все должно было решиться этим летом, в боях на юге. Если бы не ПТАБы, немцы точно пробили бы насквозь Воронежский фронт, где как раз и суетился наш «дорогой Никита Сергеевич». Можно сказать, что и пробили, но резервный Степной фронт заткнул брешь. Кроме того, был еще Центральный фронт, а Рокоссовский – не Ватутин, с Хрущевым в придачу. Дал немцам прикурить! Поэтому и выстояли! Еще не вся, правда, известна о битве на Курской дуге.

Конечно, это всё предположения по Леониду Хрущеву, что «не пустой» к немцам полетел, но папаша Хрущев, не просто же, так озаботился уничтожением документов по делу сына. Явно, заметал следы. Но это мы, немного, залетели вперед…

Поиски «пропавшего» Леонида Хрущева велись активно, но что сказал по этому поводу его брат Сергей Никитич Хрущев:

«Потом, как я слышал, отец запретил, сказав, что никого вы там всё равно не найдёте: если он погиб, то он погиб, если он ушёл к партизанам, то мы об этом рано или поздно узнаем, если его немцы захватили, то что вы будете зря рисковать людьми».

Ясное дело, что отец-Хрущев, рад был бы, запретить поиски сына, знал, где тот, но к счастью, в этом деле у него оказались руки коротки.

В общем, ситуация с Леонидом проясняется. Он, все же не погиб в полете 11 марта. Не зря Иван Заморин всех убеждал, что «Хрущёв сбитым быть не может», и он оказался прав.

Давайте закончим с повествованием Станислава Грибанова и его изложением событий по Леониду Хрущеву, тем более что у него есть с чем ознакомить читателя.

« Вот что рассказали мне – со слов Вячеслава Михайловича Молотова – Феликс Чуев и Евгений Джугашвили.

Летчик Хрущев в штопорящем самолете не разбился, а попал в плен к немцам и стал с ними сотрудничать, агитировать наших бойцов за сдачу врагу. Тогда специально подготовленная группа выкрала сына Хрущева, затем партизаны сообщили об этом в Москву и запросили самолет, чтобы переправить «агитатора» через линию фронта. Из Москвы последовал ответ: «Не будем рисковать жизнью другого летчика, – самолет не дали, а по поводу пойманного распорядились: – Решайте сами…».

Сына Никиты расстреляли».

Трудно сказать, кто кому «вешал лапшу на уши»? То ли Молотов – Чуеву и Джугашвили, то ли они оба, соответственно – Грибанову? Начнем, как говориться, с разбора «полетов». Значит, абсолютно точно, Москве стало известно, что Леонид Хрущев попал в плен, так как агитацию на стороне немцем не скроешь. Видимо, были выпущены листовки, и было обращение к нашим бойцам по радио. Что решило, в этом случае Московское начальство, тот же Молотов, входящий во все властные структуры: ГКО, Политбюро, правительство? Разумеется, дали задание по линии НКВД, если была создана «специально подготовленная группа». Но Вячеслав Михайлович, не был бы Молотовым, если бы, не стал юлить и выкручиваться, как он делал, ни раз, до этого. Смешно читать, что после поимки Леонида Хрущева, Москва потеряла к нему всякий интерес. Значит, создавая спецгруппу и забрасывая её в тыл врага, привязывая к партизанскому отряду – это конечно, не риск для бойцов, а просто прогулка по пересеченной местности. Да и перелет через линию фронта, для летчика транспортной авиации, надо полагать, своего рода разнообразие в полетах. Смотрите, однако, как изменились у Молотова приоритеты, связи с поимкой предателя Хрущева-младшего, – «не будем рисковать жизнью другого летчика». Трудно понять, о жизни какого летчика вел речь Молотов? Того, кто перебросил спецгруппу через фронт или того, кто будет его доставлять оттуда? А может Молотов имел в виду самого Леонида Хрущева? Тоже, ведь, бывший летчик?

Всё знал о судьбе сына Хрущева Вячеслав Михайлович, бессменный член Политбюро, по тем годам, да не рискнул приоткрывать завесу таинственности над этим делом. Как всегда, перевел стрелки в другую сторону, на партизан. Те, надо полагать подумали, подумали и решили, что незачем за зря хлеб переводить на похищенного «невозвращенца», все равно в отряде самолетов нет – летать не будет, к тому же, может обратно к немцам улететь, – взяли, да и расстреляли сына члена Политбюро и руководителя правительства Украины – «дорогого» Никиты Сергеевича Хрущева. Таким образом, что же тогда получается? Могилка «расстрелянного» Леонида Хрущева затерялась, где-то в лесной чаще, даже, безо всякого упоминания об убитом. Какая жалость! Некуда будет родителям и цветочки принести, и негде слезу уронить.

Данную версию расстрела у Станислава Грибанова «подтверждает» генерал-полковник И.А.Кузовлев, заместитель начальника Главного управления кадров Министерства обороны СССР, но переносит расстрел беглеца, все же, на Большую землю:

«…сын Н.С.Хрущева, Леонид, в 1943 году попал в плен к немцам. По настоятельной просьбе Н.С.Хрущева И.В.Сталин дал согласие на обмен его сына на немецкого военнопленного. Обмен состоялся, но, как установили работники КГБ, когда Л.Н.Хрущев находился в фильтрационном лагере для бывших военнослужащих, в плену он вел себя плохо, работал в интересах гитлеровской Германии. По совокупности совершенных преступлений Л.Н.Хрущев военным трибуналом был осужден и приговорен к расстрелу».

Глава 36. Дело «волчат»
 

Рассказ, не хуже, чем у Молотова. Ясное дело, что Сталин «дал согласие» на обмен Леонида Хрущева. Это же был не его сын, Яков, которого он не желал обменивать, согласно легенде, на фельдмаршала Паулюса. На кого же из пленных немцев обменяли сына члена Политбюро Хрущева? Неужели от немцев, тоже, кто-то на самолете «по ошибке» к нашим перелетел, являясь ближайшим родственником, какой-нибудь «шишки» из нацистской партии? Вообще, представляет определенный интерес, такого рода обмен пленными. Хотелось бы подробностей (кто? где? когда?), но, к сожалению, информация до крайности скудна – «обмен состоялся».

Наверное, это происходило как в фильме «Мертвый сезон». Видимо, нашли на обширном ТВД, где германские войска вели сражения пограничную реку с мостом и произвели обмен. На той стороне моста, где немцы – полный раскаяния плачущий Леонид, а на этой, нашей – Никита Сергеевич, с солдатским ремнем в руках. Не с Леонида ли Хрущева, идут истоки подобного обмена пленными? Но генерал-полковник Кузовлев не стал посвящать читателя в детали такой «ответственной» операции «по обмену». Вопросы: «Для чего это надо было делать?», а также, «Был ли согласен с обменом сам Леонид Хрущев и окружавшие его ответственные лица из состава немецкого командования?» – как и всегда, повисли в воздухе. Также не укладывается в логическую схему папа-Хрущев. Он что же не знал о проделках сына в плену, коли согласился на его обмен? За такие «шалости», при возвращении, по головке не погладят. Минимальное, что светило Леониду за пособничество врагу – это расстрел, без конфискации имущества. Получилось, не хуже, чем у Тараса Бульбы в одноименном произведении Н.В.Гоголя: «Я тебя породил, я тебя и убью!». Ведь, так и читаются данные события, например, по тому же Кузовлеву. Никита Сергеевич-то – обмишурился, получается. Сынишку, дескать, после состоявшегося обмена «потерзали» в фильтрационном лагере особисты, и выудили из него всю компрометирующую информацию. Военному трибуналу ничего другого не оставалось, как вынести решение о расстреле неверного сына нашей Родины. Аналогии с «Тарасом Бульбой», в какой-то степени проскальзывают. Там, сына-изменника настигла карающая пуля, и в нашем случае, не обошлось без применения огнестрельного оружия.

Но это все очередные перепевы на тему о злобствованиях советских военных трибуналов и вождя. Больший интерес представит комментарий самого Станислава Викентьевича Грибанова о проделках Хрущева-старшего.

«В доме на Лубянке, известном своей революционной крутостью, мне рассказывали, как в годы правления Никиты основательной ревизии подвергались там многие «дела». Беспощадно были подчищены и протоколы допросов советских военнопленных. Не случайно в них остались записи: «изъято… 180 листов», «изъято … 36 листов». Особенно ударную чистку специалисты компетентных органов провели в 1953 и 1954 годах – с восшествием на престол «нашего дорогого Никиты Сергеевича». Что делать, в Кремле любят, чтобы во всем был порядок…».

Аналогичные данные привел и историк А.Н.Колесник, подготовиший публикацию о Леониде Хрущеве в Военно-историческом журнале.

«Работая в архивах, я обратил внимание на то, что многие страницы из личного дела сына Н.С.Хрущева оказались замененными уже в послевоенный период. Было ли это сделано для большего «удобства» самого Н.С.Хрущева или с какой другой целью, ответа на этот вопрос я не нашел».

Вот главный аргумент по делу Леонида Хрущева и прочих пособников по «пятой колонне». Архивы подверглись нашествию «паразитов» и утратили свое предназначение: сохранение Истории. Трудно, по пришествию многих лет попытаться разобраться с каким-нибудь делом об очередной «жертве сталинских репрессий», когда из материалов следствия, например, изъято 180 страниц. Зато появилось раздолье всяким любителям неуемных фантазий освещать данные события. Попробуй, опровергни, когда в деле зияют огромные проплешины, словно на зерновом поле резвился комбайн, не соблюдающий правила жатвы: то здесь скосил, то там.

Наконец-то, приблизились к развязке данного события в изложении генерала КГБ В.Удилова. В целом, то же самое, но есть некоторые подробности, отсутствующие у предыдущих товарищей.

«Итак, Леонид пошёл-таки на сговор с германскими фашистами. Убедившись в этом, И.В. Сталин поставил перед военной контрразведкой «Смерш» задачу выкрасть Л. Хрущёва и доставить его в Москву. Спецзадание Верховного Главнокомандующего было выполнено. Вместе с Л.Хрущёвым были доставлены в Москву документальные данные, свидетельствовавшие о его предательской деятельности. Военный трибунал приговорил его к высшей мере наказания – расстрелу. Узнав о приговоре военного трибунала, Никита Хрущёв обращается в Политбюро с просьбой отменить суровую кару. И.В. Сталин согласился обсудить вопрос о судьбе Леонида Хрущёва на заседании Политбюро. Начальник контрразведки «Смерш» генерал-полковник Абакумов изложил материалы дела, приговор военного трибунала (?) и удалился. Первым на заседании выступил секретарь Московского обкома и горкома, он же начальник Глав ПУРа Красной Армии и кандидат в члены Политбюро Александр Щербаков, который в своём выступлении сделал упор на необходимости соблюдения принципа равенства всех перед законом. Нельзя, заявил он, прощать сынков именитых отцов, если они совершили преступление, и в то же время сурово наказывать других. Что тогда будут говорить в народе? Щербаков предложил оставить приговор в силе.

Затем слово взял Берия, который был в курсе прежних проступков сына Хрущёва, напомнил о них и о том, что сына Хрущёва уже дважды прощали. После чего выразили свои точки зрения Молотов, Каганович, Маленков. Мнение у всех членов Политбюро было едино: оставить приговор в силе».

Не могу согласиться с уважаемым генералом, вот связи с чем? Дела такого уровня, особенно, связанные с членами Политбюро, вначале решал не суд, какой бы высокой инстанции он не был, а само Политбюро. Только принятое решение на Политбюро давало возможность суду, как правило, Верховному или Военной Коллегии при нем, выносить решение в соответствии с действующим законодательством. Поломать, эту сложившуюся традицию, не мог даже сам Сталин. Что, в дальнейшем, стоило ему жизни. Поэтому решение о судьбе Леонида Хрущева решалось келейно на заседании Политбюро, а уже по итогам решения высшего партийного органа суд от имени государства закреплял итог содеянного. Почему в данной ситуации, автор В.Удилов, решил по другому?

Скорее всего, на заседании Политбюро было рассмотрено представленное заключение следственного отдела (управления) СМЕРШ, если упомянут Абакумов, которое должно быть направлено в Военную Коллегию Верховного Суда СССР, с ходатайством о применении наказания к обвиняемому соответствующей статьи УК. Скорее всего, статья была расстрельная, так как шла речь о суровости наказания. Вы же, обратили внимание, о чем вел речь Щербаков? О предполагаемом наказании Леонида Хрущева! Как же они могли рассуждать об ответственности Хрущева-младшего, когда уже, якобы, было решение Военной Коллегии Верховного Суда? Скорее всего, как я и предположил выше, разбирались представленные Абакумовым материалы следствия. Хрущев-старший, как всегда мог схитрить, что, дескать, надо тщательнейшим образом проверить все обстоятельства данного дела. Пусть этим делом вновь займется, например, не Абакумовская контрразведка, а, предположим, прокуратура. Главное, потянуть время и увести материалы следствия от Абакумова к своим людям.

Генерал В.Удилов не представил же нам ни одной строчки из заседания Политбюро. Так, вольный пересказ своими словами.

Вот и возникает вопрос о поведении Никиты Сергеевича Хрущева на заседании Политбюро. Нам пытаются навязать мнение, что Хрущев, дескать, в ногах валялся у Сталина, вымаливая прощение о сыне. У того же М.Докучаева, из статьи Н.Добрюхи, можно прочитать:

«Хрущёв упал на колени. Умоляя, он стал ползти к ногам Сталина, который не ожидал такого поворота дела и сам растерялся. Сталин отступал, а Хрущёв полз за ним на коленях, плача и прося снисхождения для сына».

Отсюда, с этих позиций, легко можно перекинуть мостки на месть Хрущева, по отношению к Сталину и его окружению. А это ложный путь в понимании происходящего? Хрущев главный заговорщик, скрытый враг Советской власти. Это матерый волк, рядящийся в овечью шкуру. Те, кто хочет представить плачущего Хрущева в роли горем убитого отца, или сами не понимают сути дела, или пытаются обмануть нас, в понимании происходящего. Во-первых, нам не показывают даты поимки Леонида Хрущева и его осуждения. Во-вторых, мы не знаем, когда же произошло и само заседание Политбюро. В-третьих, скрывают и сам факт перелета Леонида Хрущева к немцам и что, именно, он там делал? В-четвертых, что конкретно ставилось в вину Хрущеву-младшему?

А слезы папаши Хрущева можно истолковать, как искусно выполненный спектакль. Кроме того, Хрущев мог вполне правдоподобно возмущаться полученными сообщениями о действиях сына Леонида, типа: «Как же я не углядел? Как же я не досмотрел? Кто бы мог подумать?» и т.д. и т.п. Затем, вполне, мог инсценировать нервное потрясение с обмороком. Читаем далее, у М.Докучаева. Тот, словно сам присутствовал на данном заседании и подносил Хрущеву стаканчик с водой.

«Сталин просил Хрущёва встать и взять себя в руки, но тот был невменяем. Сталин вынужден был вызвать Поскрёбышева и охрану. Когда те влетели в кабинет, то увидели всю эту неприглядную картину. Сталин попросил вынести Хрущёва в одну из соседних комнат, пригласить врачей и привести Никиту Сергеевича в чувство, после чего сопроводить до места, где он остановился».

Должна ли у нас быть уверенность в том, что на Политбюро было принято решение о вынесении Леониду Хрущеву смертного приговора? Лично у меня такой уверенности нет. На основании, какого документа, мы должны удостовериться, что с сыном Хрущева поступили так и не иначе? Так документов же нет! – возразят скептики. Правильно, в начале данной статьи мы же прочитали, что по приказу Хрущева

«из «личного дела» его сына так внаглую выдраны страницы, касающиеся тех военных лет, когда в судьбе его Лёньки появились вопросы? А взамен… после войны вдруг возникли новые, датированные уже 60-ми…».

И Грибанов подтверждает, что «беспощадно были подчищены и протоколы допросов советских военнопленных».

Да и Колесник говорил о том же самом, что «многие страницы из личного дела сына Н.С.Хрущева оказались замененными уже в послевоенный период».

Что же тогда получается? Получается то, что Политбюро приняло какое-то другое решение в отношении Леонида Хрущева, нежели расстрел? Если бы существовали расстрельные документы по Леониду Хрущеву, то отцу-Хрущеву на ХХ съезде, сам бог велел трясти ими перед делегатами, показывая кровожадный характер тирана Сталина, по отношению к его сыну. Не пощадил, дескать, сына, – злодей! О причинах, по привычке мог и наврать. Итак, весь его доклад на съезде лживый. Однако, о расстреле сына делегатам съезда, ни гу-гу. И в дальнейшем, тоже. А зачем уничтожил все документы по сыну? Боялся, как бы, не всплыла правда. Да, но вот вопрос, какая?

Я предполагаю, что Леонида Хрущева не расстреляли, хотя по законам того времени, вины у него было, выше крыши. Сначала его взяла в разработку контрразведка СМЕРШ, так как был упомянут Абакумов. Затем, думается, им занялись органы госбезопасности. Видимо, к этому был причастен, вначале Меркулов, как руководитель данного ведомства (Связи с «делом волчат» оно и выделилось в самостоятельную структуру). А вспомните, ничем, вроде бы, не обоснованный арест Всеволода Николаевича при Хрущеве, состоявшийся после смерти Сталина и ликвидации Берии, – с последующим смертным приговором ему?

После войны, всеми подобными делами вновь заведовал Абакумов. Тот, тоже сложил свою голову на хрущевской плахе. Уверяют, что в 1954 году, но это маловероятно. И какова была дальнейшая судьба Леонида Хрущева – тайна! Думаю, что его ожидала участь Михаила Кагановича. Потому что о сыне Хрущева, туман еще плотней, чем о старшем брате Лазаря. Главное, неизвестно, во всяком случае, мне, когда же было это заседание Политбюро? Ведь В.Удалов ссылается на него, но дату не приводит. Может приведенные данные этого заседания очередная фальшивка, чтобы опять направить исследователей по ложному пути, якобы, «мести» Хрущева?

Хочу напомнить, что 12 июня 1943 года главком ВВС Новиков наградил сына Хрущева орденом Отечественной войны первой степени. Если Леонида Хрущева приговорили бы к расстрелу, то по закону его лишили бы государственной награды, автоматически, как изменника Родины. А вот если ему дали тюремный срок или, что самое интересное – он, длительное время находился под следствием, то, что стало бы с его орденом? Он (орден), вполне возможно, подлежал бы конфискации, как на период следствия, так и при отбытии заключения. Но по завершению того или другого, должен был быть возвращен владельцу. Конечно, смотря, какое решение вынес бы суд? Но, что мы видим?

Сын Леонида Хрущева, Юрий Леонидович Хрущев вспоминал, что «…это был единственный орден, который имело право хранить семья. И этот орден, которым был награждён отец, его вручили Никите Сергеевичу. И уже после смерти Никиты Сергеевича, Нина Петровна этот орден отдала мне, сказала: «Пускай будет у тебя».

Как жаль, что уходят из жизни важные свидетели прошедших событий. Юрий Леонидович Хрущев умер совсем недавно, в 2003 году в больнице при проведении операции на сердце.

Но мы еще не закончили о Леониде Хрущеве, его отце. Есть ссылка на свидетельство писателя Ивана Стаднюка (он нам уже приводил важные показания), что комиссия по реабилитации жертв сталинских репрессий под председательством Н.Шверника, пыталась польстить «дорогому Никите Сергеевичу» и обратилась в Военную коллегию Верховного Суда СССР с предложением пересмотреть дело летчика Леонида Хрущева. Речь шла о том, чтобы снять с него, якобы, необоснованное обвинение. И что же ответила Военная коллегия достопочтимой комиссии?

Я же говорил, какой красивый «реабилитанс» можно было бы сделать из расстрела Леонида Хрущева? Однако надеждам творцов из комиссии Шверника не суждено было сбыться. Представьте, себе, что Военная коллегия не захотела дуть в одну дуду с данной комиссией по поводу Леонида. Она, видите ли, «не нашла возможным снять с него судимость». Как вам это нравится? Военная коллегия, что? – побоялась, разумеется, по указке сверху самого Хрущева, обнародовать сам факт наказания или, все же, расстрелом там и не пахло, так как не было никакой судимости, по причине того, что Леонид находился под следствием? Отсюда, видимо, и вытекает отписка Военной коллегии: как же можно снять судимость, если ее нет? Хрущеву было выгодно представить дело именно так, как его сейчас и трактуют: Сталин приказал расстрелять Леонида Хрущева. Кроме того, не указывая или скрывая, мотивы наказания. Значит, факт награждения Леонида Хрущева орденом остался за рамками судебного решения. И хотя его перелет к немцам не оспорим, до суда дело, как видите, не дошло. Причина может быть банальной – смерть подследственного. Не хуже, чем в истории Михаила Кагановича – все концы в воду.

Работая над этой темой, наткнулся на интересный факт: в книге «Воспоминания» Н.С.Хрущева помещена фотография его сына с надписью: «Леонид Никитич Хрущев, летчик, погиб в боях за Родину». Держу в руках более позднее, 2007 года, издание данных мемуаров Хрущева. Под интересующей нас фотографией, видимо, отредактированные данные: «Сын от первого брака Леонид, погиб в 1943 г. в воздушном бою».

Во-первых, убрали слова « в боях за Родину», заменив нейтральными «погиб в воздушном бою». Чтобы не было, видимо, двоякого толкования, за какую именно Родину погиб и, ограничив его героизм одним боем? К тому же семья Сергея Никитича Хрущева давно сменила Родину на Америку. Через двадцать лет книгу о Леониде Хрущеве в Германии можно спокойно издавать под рубрикой «Герои Третьего рейха». Пойми, в каком бою и с кем, погиб герой книги? Во-вторых, сократили срок проживания на «белом свете», ограничив 1943 годом? Почему? Ведь, расстрела-то, не было. В-третьих, убрали отцовство. Согласитесь, что Леонид, звучит менее полновесно, чем Леонид Никитич Хрущев? Все это можно понимать так, что наследники, и по сей день, стоят на страже интересов «дорогого Никиты Сергеевича» отца и деда, поэтому и следят за подвижками в прессе.

Кому же, по мысли тех, кто придерживается версии «мести Хрущева», сильно «насолил» впоследствии Никита Сергеевич? Список довольно солидный. Сам Сталин, в первую очередь, за ним остальные: Берия, Абакумов, Судоплатов и т.д. При внимательном изучении списка, версия мести рассыпается ввиду ее несостоятельности. Месть к людям вынесшим, якобы, необоснованно-жестокий, с точки зрения Хрущева, приговор его сыну, должна была носить форму смертельного исхода, по отношению к намеченным жертвам. Но почему-то она, месть, приняла странный избирательный характер? Кроме того, мера Хрущевского наказания балансировала в довольно размытых границах установленных пределов. Одни официальные лица были, действительно, подвержены смерти, другие – суровому наказанию, третьи – всего на всего, лишились только насиженных мест в правительстве. А например, Анастасу Ивановичу Микояну, входящему в состав того Политбюро, якобы, вынесшего смертный приговор, Хрущев не повредил, видимо, даже, прическу. Также вызывает удивление, почему согласно версии о мести, ряд лиц, как бы остались без внимания Хрущева, но настигшая их скорая смерть носила, явно, загадочный характер? Я имею в виду руководителя службы госбезопасности Меркулова, председателя Военной коллегии Ульриха и начальника ГлавПУРа Красной Армии Щербакова. Кроме того, вызывает удивление, когда в качестве жертвы мести упомянут, сын Сталина – Василий? Он то, с какой стати? Разве, Василий входил в состав Политбюро или в состав Военной коллегии?

Значит, видимо, было за что! Василий Сталин, скорее всего, был свидетелем по делу смерти отца, поэтому и был обречен на забвение и скорую смерть от рук хрущевцев.

А ведь это историческое лицо стоит того, чтобы ему уделить немного места в нашем исследовании. Он, ведь, косвенно, тоже имеет отношение к нашему делу.

Придется, снова вернуться к книге Станислава Грибанова. А то, в названии упоминается имя Василия Сталина, а мы говорили, только о Леониде Хрущеве. Надо исправить, это досадное упущение.

«О боеспособности своего 32-го истребительного полка Василий Сталин, вчерашний инспектор, вполне мог судить с первых дней работы. Враг не ждал. Воевать надо было, и полк включился в боевые действия сначала на Великолукском направлении, а с 10 февраля на Демянском плацдарме, куда были брошены все части дивизии. Здесь немцы сосредоточили большие силы и вклинились в нашу оборону. С аэродрома Заборовье и началась боевая работа 32-го гвардейского авиаполка…

Напряженность боевой работы все нарастала. В начале марта Василий вылетал на задания почти ежедневно, иной раз делал по три-четыре боевых вылета в день. Об этом рассказывают штабные документы и те же политдонесения.

…26 февраля Сталин вылетал на задание с Ореховым и был тогда ведущим пары… В тот же день Василий летал со Степаном Микояном – и опять ведущим. А Степан-то совсем молодой пилот… Были боевые вылеты командира истребительного авиаполка Сталина в паре с Власовым, Луцким, Якимовым. А то уходил на задание вообще один. Например, 8 марта, 9 марта 1943 года».

В заключительном абзаце нарушена хронология изложения, но это автор книги дает отповедь тем лицам, которые сомневались в боевом участии сына вождя. По их мнению, Василий Сталин не летал, а «отирался» при штабе авиаполка. Обратите внимание, что мелькнуло знакомое имя – Степан Микоян. Повезло сыну Анастаса Ивановича, что попал под надежное крыло Василия Иосифовича. Или знал отец Степана, куда надежнее отправить сына после Куйбышевских гулянок с Леонидом Хрущевым? Если бы Василий был сродни сыну Никиты Сергеевича, разве могли ему доверить авиаполк? Любое начальство, и авиационное, в том числе, не враг себе, чтобы авиаполком командовал, какой-нибудь, пусть и Кремлевский, но шалопай! Отвечать-то, в любом случае придется ему, начальству.

Воспоминание боевого друга Василия, Героя Советского Союза Сергея Федоровича Долгушина о своем командире авиаполка: «Мы его уважали, любили и даже немного гордились, что нами командует Сталин».

А вот донесение замполита полка майора Стельмашука от 9 марта 1943 года дивизионному начальству.

«С 1 по 7 марта было сделано на сопровождение самолетов Ил-2 в район цели, а так же прикрытие своих войск 227 боевых вылетов, проведено 10 групповых воздушных боев. Сбито 20 самолетов противника, из них ФВ-190 – 8 самолетов, Ме -109 – 12 самолетов… Один самолет ФВ-190 сбит лично гв. полковником Сталиным».

Между прочим, полк В.Сталина воевал рядом с Западным фронтом, где находился Л.Хрущев, – то на Брянском, то на Калининском, – фронтах. Приближаемся к знаковой дате.

11 марта 1943 года Василия Сталина наградили орденом Александра Невского. Вот такие разные судьбы детей Кремлевской элиты. Один получает заслуженную награду от Родины, другой, в данный момент, ее предает. Но это еще не вся «интересная» история о тех мартовских военных днях. Уже знакомый нам замполит полка майор Стельмашук пишет докладную, в которой мы воочию увидим звериный оскал врагов Советской власти и Сталина.

« 2 марта 1943 г. во время осмотра самолета Як-9, принадлежащего командиру 32-го гвардейского истребительного авиаполка гвардии полковнику Сталину В.И. (техник самолета – старший техник-лейтенант Поваренкин), обнаружено в соединении первой тяги от хвоста рулей глубины воткнутое техническое шило, которое заклинивало управление самолета.

Предварительным расследованием выяснилось, что самолет последний полет имел 26.2.43 г. (в феврале 1943 года было 28 дней. – В.М.), с тех пор на нем производилась работа по проверке шасси и съемка бензобаков… Считаю: совершен акт с диверсионной целью. Необходимо немедленно: для личной охраны гвардии полковника Сталина, штаба полка и самолетов Сталина и капитана Микояна прикомандировать к полку 2-го отделения по 10 человек автоматчиков из внутренних войск НКВД».

Как видите, Степан Микоян уже новую звездочку на погоны получил. Думаю, что не за красивые армянские глаза капитана дали. Хорошо, надо полагать, жал на гашетку. Это все же лучше, чем девочку в охапку, и грузить в машину. По-поводу бензобаков. Надо полагать, меняли баки не для того, чтобы установить «новые из нержавейки»? Предыдущие, видимо, были все в дырах от прошедших воздушных боев? А с авиационным бензином шутки плохи.

Теперь по поводу самого Василия Сталина. Вы поняли, что это был ядовитый укус хрущевцев, устроивших данную диверсию? Трагедия заключалась в том, что если бы В.Сталин поднялся бы в воздух и обнаружил дефект, то он не только не смог бы посадить самолет, но и не смог бы покинуть его. Во время войны Василий Сталин совершил акт гражданского мужества! Чтобы не запятнать свою честь, как сына вождя – пленом, и тем самым не бросить тень на своего отца, как Главнокомандующего Красной Армии, он принял ответственное решение. Ведь, уже гуляла немецкая байка о том, что старший сын Сталина – Яков, якобы, находится у них в плену и сотрудничает с ними. Читаем у Ю.Мухина «Асы и пропаганда»:

«Поэтому,… было совершенно недопустимо, чтобы и Василий попал в плен. Неужели Василий этого не понимал? Понимал.

И поэтому Василий Сталин боевые вылеты делал без парашюта! В случае если его подобьют, он не оставлял себе никаких шансов остаться в живых. И этот факт никогда и нигде не публиковался!»

Недаром, говорится, что враг коварен. Враг был рядом и точно знал, что Василий летает без парашюта. Отсюда, видимо, и воткнутое в соединение тяги «техническое шило». Тихо и без взрыва можно было отправить на тот свет сына Сталина. И это планировалось в преддверии Курской битвы. Значит, получалось бы, что один сын члена Политбюро (может все же с документами?) перелетает к немцам, а другого «убирают», чтобы побольнее ударить по Сталину? Все-таки, какие мерзавцы, эта самая «пятая колонна»!

Но, по Василию Сталину необходимо сказать еще немного. Предвижу колкости оппонентов по «рыбалке», где с сыном Сталина произошла неприятность. Поясню суть данного дела и дам соответствующий комментарий. Группа летчиков из авиаполка, вместе с командиром Василием Сталиным получила возможность отдохнуть несколько дней от войны, так как шло переформирование полка. Решили расслабиться на природе, у реки, где занялись глушением рыбы. Трагедия произошла из-за взрыва, то ли гранаты, то ли самодельного взрывного устройства, в руках одного из участников. Были жертвы и ранения, в том числе и самого Василия. Сталин-отец строго наказал сына, отстранив от командования полком. Резолюция была грозной и её до сих пор ставят в укор сыну вождя.

Я, лично, не стал бы так сгущать краски в этой истории. Не произойди этот нелепый случай на «рыбалке», практически нечего было бы поставить в вину боевому офицеру Василию Сталину на войне. Кроме того, он сам оказался жертвой в этой истории, получив осколочное ранение в ногу. Что боевые офицеры-летчики, молодые парни, не заслужили несколько часов отдыха у реки весенним днем? Они что? притащили к себе в компанию своих ППЖ, как это делали их старшие товарищи командиры с большими звездами на погонах? Так за что же, все время мусолят эту трагическую историю с неудавшимся глушением рыбы и ёрничают по адресу Василия Сталина связи с отстранением от должности? Не проявляется ли в этом, своеобразная месть хрущевцев? Хоть так-то, мазануть черной краской в отместку, боевого офицера, сына Сталина.

Вот выше, упоминали отца Леонида Хрущева. Горевал, говорят Никита Сергеевич, по своему старшему сыну. Почему же отказано в этом Сталину, у которого погиб старший сын Яков. Многие ли поверили в немецкую фальшивку о пленении Якова Джугашвили? Всего-то, одна единственная «приличная» фотография и была у немцев, которую сподобились воткнуть в листовку-фальшивку. Видимо или фотопленка у геббельсят кончилась, или химреактивы подвели, или Яков, рожи корчил перед фотокамерой, чтобы снимки не получились? Эта размытая фотография и есть, весь тощий «улов», якобы, по «пленению» старшего сына вождя.

Глава 36. Дело «волчат»
 

Да и дело Василия Сталина, в отличии о Леонида Хрущева, не разбирали на закрытом заседании Политбюро о предательстве по отношению к своей Родине. Неужели Сталин, как отец, не воспользовался этой трагической ситуацией на «рыбалке», чтобы, хоть на время, поберечь своего младшего сына Василия от войны? Знал же, ведь, что сын летал без парашюта. А совокупи с докладной о диверсии с самолетом, все легло в копилку отцовской заботы о сыне. Мог бы, в конце концов, отправить сына служить, на безопасный в то время, Дальний Восток. Однако же не сделал этого. Стало поспокойнее в небе, в сорок четвертом (если, можно такое сказать о войне), и вернул сына в действующую армию. А ведь, кругом были враги: как с той стороны фронта, так и с этой.

А с аналогом, такой же, «тихой» авиакатастрофой, мы еще раз столкнемся в следующей части данной главы.

Часть четвертая. Гибель Уманского.

Читатель вправе задать вопрос об Уманском. Что там случилось с ним в Мексике?

На разгром «Четвертой империи», по Уманскому был нанесен ответный удар. Как нам пояснял А.Терехов:

«25 января самолет с Константином Уманским, сорока трех лет, взорвался на взлете, направляясь в Коста-Рику… Мексиканский военный самолет перенес их в царство Плутона раньше, чем в несчастную Коста-Рику, которую Уманский рассматривал как отдушину русской разведки».

Здорово «ломать» голову по поводу катастрофы самолета, на котором полетел Уманский, не приходится. Почему полетел рано утром, еще затемно? В условиях разряженного высокогорья, вылет, желательно производить в ночное время суток, когда воздух более плотный, чем днем. Как устроить катастрофу самолета, без применения взрывчатых веществ? Одно из основных факторов успеха – это расцентровка самолета, т.е. неправильное распределение груза.

В показаниях: «самолет взлетел в Коста-Рику примерно в пять тридцать и взорвался через четыре минуты, развалившись на две части. Взлет происходил сразу за другим самолетом... Пробег как в учебнике пилотирования – на две трети полосы. Погасли сигнальные огни на крыльях, что происходит при отрыве от земли, пилот убрал шасси. Эксперты считают: набранная скорость составила сто сорок четыре километра в час, высота восемь-десять метров. Полет продолжался полминуты».

Самое страшное для устойчивости самолета тогда, когда груз находящийся в нем, не закреплен, и может переместиться во время полета, особенно, при взлете или посадке. Это перемещение груза, может сильно повлиять на изменение угла подъема самолета, что в свою очередь, приведет к срыву воздушного потока на крыле, и, как следствие, к резкому снижению подъемной силы. А там и рукой подать до катастрофы.

Представим, что на борту самолета, на котором полетит Уманский, находится груз, который может легко переместиться вдоль фюзеляжа. «Кто-то видел, что в самолет поднимались подозрительные лица и грузили ящики в хвостовую часть». Самое «лучшее» для аварии – слегка закрепленные металлические бочки, например, с горючим или чем-нибудь другим, прикрытые для маскировки брезентом. Что происходит при начале движения самолета: «Пробег как в учебнике пилотирования – на две трети полосы», т.е. все по правилам. Затем, груз начинает перемещаться назад (бочки покатились), в хвост самолета, так как его нос начинает задираться при начале взлета и наличии подъемной силы на крыле. Далее: «Погасли сигнальные огни на крыльях, что происходит при отрыве от земли, пилот убрал шасси». Все! Это наступил критический момент. Шасси убрались под фюзеляж, и неустойчивое равновесие перешагнуло свой критический порог. Бочки собрались в кучу в хвосте и он, вдруг, резко проседает, а угол подъема, в ответ на это, резко возрастает. Происходит, как говорилось выше, срыв с крыла воздушного потока. Подъемная сила, вместе с самолетом, резко падает. Звучит финальный свисток. Полет окончен.

Нам подсовывают официальное заключение министерства обороны страны, которое проводило расследование: «ошибочный расчет в пилотировании. Видимо, пилот решил уменьшить угол подъема для быстроты набора скорости и в темноте потерял ориентацию».

Только что, перед «нашим» самолетом, взлетел предыдущий. Его пилот, на удивление, «в темноте», не «потерял ориентировку».

Но, и «наш» летчик действовал абсолютно правильно, в условиях высокогорья, и начал набор высоты с малым углом подъема, чтобы не сорвать с крыла поток, и так, разряженного воздуха. К самолету, на удивление, претензий нет:

«Накануне самолет испытывали на земле и в воздухе летчиком Кероном – у него большой опыт ночных полетов и полетов вслепую, общий налет 3755 часов, ни одного взыскания».

О летчике, мы высказали свое мнение, а вот о самолете, пока никакой конкретики. Значит, заключение «липа»? В акте следственной комиссии основной акцент сделан, как сейчас модно говорить, на человеческий фактор. Видимо, чтобы меньше внимания было уделено самому самолету. Понимать их надо так, что если, дескать, шасси убрано, значит, самолет был в полном порядке, коли полетел. А уж, что там с ним произошло в полете, это уже проблема летчика: «потерял ориентацию». Прозвучало, словно на железнодорожном транспорте все произошло – поехал не по тем рельсам.

Следует обратить внимание, еще вот на что? «Также сбиты и повалены несколько столбов ограды. На земле, внутри аэродромного ограждения найдены следы лопастей винта – метров семьдесят примерно самолет ковырял землю одним винтом, а потом небольшое расстояние – другим… По расстоянию между метками установлено, что мотор работал в полную мощность. Следы продолжились опять в ста шестидесяти метрах за оградой и найдены на протяжении девяноста трех метров – там самолет загорелся и взорвался. Установлено: при падении самолет разорвало пополам в районе грузового отсека. Баки с горючим правого крыла разорвало, бензин вытек, воспламенился, пламя охватило левое крыло, и баки левого крыла взорвались».

Это все надо понимать так, что шасси, все-таки, еще не успели убрать, когда самолет «клюнул» носом и свалился на землю. Не мог же он «проползти на брюхе» такое большое расстояние? Взлетная полоса уже закончилась, и самолет «заковылял» по пустоши, которая всегда сопутствует аэродромам, с немалой скоростью и для автомобиля, – сто сорок четыре километра в час. Рельеф местности, как правило, разительно отличается от взлетной полосы, поэтому самолет мотнуло, сначала в одну сторону, затем, в другую. Отсюда и следы от ударов лопастей о землю. Метраж «земляных работ», впечатляет. Самолет был обречен на гибель, так как топливные баки всегда полны при взлете и малейшая утечка легковоспламеняющегося авиационного бензина, плюс искра от любого удара, приводит к грандиозному пожару, что подтверждается материалами следственной комиссии. К тому же самолет, как правило, разламывается от чрезмерных деформаций фюзеляжа и крыльев, что еще больше способствует распространению пожара от разливающегося бензина.

Есть еще один фактор, который мог привести к катастрофе самолета, это выход из строя одного из элементов крыла – щитка-закрылка. Если посмотреть на профиль крыла, то его подвижная задняя часть, проходящая вдоль крыла, и есть данный элемент. Назначение: изменяя профиль крыла, регулирует подъемную силу. Воздушный поток, обтекая крыло, ввиду различия профилей верхней и нижней плоскости создает на них разницу давлений воздуха. На нижней – больше, а на верхней плоскости крыла, соответственно, меньше. В результате образуется подъемная сила, которая и поднимает самолет в воздух и удерживает его в полете. Если с этим (или этими) щитком-закрылком, что-либо произойдет: жди беды. Предлагаю читателю ознакомиться с эпизодом, описанным в книге Игоря Шелеста «Лечу за мечтой», где присутствует наш «злополучный» элемент:

«…При испытании одного из опытных реактивных истребителей Семена Алексеевича Лавочкина, кажется, это был ЛА-15, у Ивана Евграфовича Федорова (летчик-испытатель. – В.М.) произошел такой феноменальный случай. Федоров планировал на посадку. Вдруг наблюдавшие со старта заметили, как истребитель стал быстро крениться. Больше, больше... «Конец!» - обожгла всех мысль, когда самолет и вовсе перевернулся на спину...

Но нет. Будто подхваченный горизонтальным смерчем, истребитель вертанул крылом еще резче и вышел в нормальное положение. Под ним оказалась бетонная полоса, и секундами позже он покатился по ней, как ни в чем не бывало. Захотелось протереть глаза: «Было, не было?» Но, переглянувшись, люди поняли: «Да, было!». Сперва никто не мог отделаться от мысли, что Женя-Ваня, как называли тогда Ивана Евграфовича товарищи, отчубучил на планировании перед самой посадкой непростительно дерзкий номер - бочку. Но выяснилось совсем иное. Он только нажал на рычаг выпуска закрылков-щитков, как тут же почувствовал: самолет резко устремился в крен. Федоров – отличнейший мастер высшего пилотажа, можно сказать, «воздушный акробат», не воспрепятствовал машине, уловив сразу же, что это не в его силах, а скорей рефлекторно помог ей без зарывания носа к земле закончить полный оборот.
Пока самолет «доворачивался» к нормальному положению, Иван Евграфович успел догадаться, что во всем виноват щиток-закрылок, и быстро перевел кран в исходное положение. Самолет тут же прекратил вращение.
Все это Федоровым было выполнено поразительно точно. И оказалось единственно правильным действием.

Когда самолет обрел послушность, летчик сосредоточился на посадке и выполнил ее по своему обыкновению очень хорошо. Он подрулил на стоянку, и устремившиеся к нему люди немного подивились, что Женя-Ваня выпрыгнул из кабины, как обычно, в своем веселом расположении духа. Правда, потом он дал себе волю и, смеясь, бранил подлый щиток-закрылок, говоря механикам: «Не будь я Женей-Ваней, из-за подлейшего, факта, сыграл бы в ящик!»

Механик забрался в кабину и повернул кран щитков на выпуск. Под правым крылом щиток-закрылок выпустился на весь угол, под левым - не шелохнулся. Техник поддел щиток отверткой, тот выпал и повис на петлях. Ушко тяги управления закрылком было сломано.

Мы поздравляли от души в тот день нашего Женю-Ваню. С везением? ... Нет, с умением ... За время испытаний упомянутого самолета Женя-Ваня, что называется, вжился в него, всем существом улавливал малейшие его настроения. Вот почему и «кульбит» этот, и последовавшая за ним посадка, казалось, выполнены были с точностью электронного робота. Но мы-то ведь знали: в кабине был наш товарищ с душой и сердцем, отнюдь не робот!

И вот что еще важно. Летчик доставил на землю неоспоримые доказательства едва не состоявшейся катастрофы и предотвратил в дальнейшем возможные неприятности из-за поломки этого ушка тяги».

Как читатель понял из случившегося, дефект ушка тяги управления щитка-закрылка, едва не привел к катастрофе самолета. И лишь благодаря мастерству летчика-испытателя полет закончился благополучно.

А могло ли подобное произойти в нашей истории? То есть, можем ли мы предполагать рукотворный характер, например, дефекта ушка? Очень даже возможно.

«Кто-то видел, что в самолет поднимались подозрительные лица и грузили ящики в хвостовую часть».

Конечно, груз мог быть виновником катастрофы, но, как правило, в обязанности второго пилота входит осмотр распределения и крепления груза в самолете. Не думаю, что он является врагом своего здоровья и ему безразлично его собственная судьба. Это что касается выполнения его обязанностей. А вот осмотр самолета лежит на совести механика, и действительно,

«на борту дежурили два аэродромных механика, по очереди, сменяя друг друга каждые два часа».

То есть, было вроде бы, и кому самолет осмотреть, и кому посторожить от проникновения в него посторонних лиц. Тем не менее, механик – это, все же, не второй пилот. Он, ко всему прочему, остается на земле. Вполне возможно, что за время подготовки к новому полету, некая «тварь», из семейства «мышиных», смогла проникнуть в самолет и надгрызть либо ушко тяги, либо регулировочный винт тяги, либо штангу тяги управления щитком-закрылком. Любой из этих элементов одинаково важен для управления. У подобных «грызунов» есть острые, как металлическая пилка, зубы, способные легко сделать надпил на стальных деталях тяг. Никаких нарушений систем управления самолетом, обслуживающим персоналом аэропорта, упомянутыми выше механиками, замечено не было. Да, и какие к ним могут быть претензии? Сколько лет все летали нормально, и никаких аварий не было. Почему в этот раз что-то должно произойти? Кроме того, эта «тварь» из семейства «мышиных», всё постаралась сделать незаметно для глаз проверяющих.

Итак, мы снова рассматриваем взлет самолета С-80 с Константином Уманским на борту. Самолет набрал необходимую скорость на земле, и подъемная сила на крыле подняла его в воздух. Нагрузка на шиток-закрылок, в момент подъема, уже достаточно велика и будет увеличиваться при подъеме до максимальных величин. Если из перечисленных выше деталей узла управления поворотом щитка-закрылка, хоть один был приведен в дефектное состояние, то он мог не выдержать данной нагрузки и сломаться. Это в описанном выше случае, все кончилось благополучно, так как это был все же истребитель; управлял им летчик-испытатель; и главное – была высота, столь необходимая для маневра. В нашем случае, ничего из этих факторов спасения, и близко не стояло. Что могло произойти и, скорее всего, произошло? Лопается ушко, регулировочный винт или штанга тяги, что выводит из строя щиток-закрылок. Он возвращает профиль крыла в первоначальное состояние, что катастрофически резко снижает подъемную силу на крыле. От этого самолет «клюет» носом вниз и начинает свое последнее «путешествие» за аэродромной пустошью. Как понимает читатель, достаточно вывести из строя одно крыло, чтобы произошла катастрофа. Малой высоты (8-10 метров), вполне достаточно, чтобы самолет при падении превратился в горящие обломки.

И заметьте, без всяких взрывчатых веществ, как видите, спокойно можно отправить пассажиров самолета не по тому адресу. Предполагать, каким другим способом диверсии отправили на тот свет семью Уманских не вызывает особого желания. Что мы имеем на данный момент – это останки погибших посольских работников в закрытых гробах, вместе с Константином Уманским и его женой Раисой Михайловной, а также молчание об Уманском на многие десятилетия. Для нас главное, попытаться найти связь между нашей «пятой колонной» и данной катастрофой. Если бы Уманский полетел рейсовым самолетом, то могло ли произойти то, что случилось с ним на аэродроме «Бальбуена»? Вполне возможно, что и нет. Почему же тогда Уманский принял предложение президента Мексики? А как он мог его не принять его? Эти дипломатические тонкости могут любого подсадить на крючок? К тому же, разве можно определить тот кирпич, и время, когда он упадет тебе на голову? Есть сомнения по поводу посла Коста-Рики, прибывшего на аэродром, но, якобы, отказавшегося, почему-то, лететь вместе с Уманским? Думаете, что «шестерка», которой поручили проследить, чем закончится дело? Да, но на следующий день все мексиканские газеты, только и говорили об этом происшествии на аэродроме. Тогда, смысл данного контроля? Отказался полететь? Вполне возможно, что это не входило в его планы. Скорее всего, исполнители задуманного, провернули это дело через президента с его самолетом? Не обязательно посвящать первое лицо государства в детали операции. Можно, просто ему «посоветовать», что неплохо было бы, если советский посол полетел бы в Коста-Рику именно на президентском самолете. Всего-то, нужно президенту произнести пару слов согласно этикету.

Обратите внимание, что стало твориться в столице Мексики после гибели Уманского, с небольшой поправкой, что это все же роман.

«Неизвестные лица» обыскали квартиру посольского завхоза Петра Кирмасова, а через три дня взломали дверь квартиры первого секретаря Гребского; «уличные хулиганы» избивали дипкурьеров, новый посол Капустин сидел тихо и все силы отдал строительству водопровода, гостей советского посольства прямо называли «шпионами ГПУ», полиция и суды обрушились на мексиканскую компартию; славянский клуб и «Общество друзей СССР» впали в ничтожество, печатались работы Троцкого и откровения перебежчиков под заглавиями «Ночь позади» и «Жизнь и смерть в СССР», наши испанские выкормыши под руководством американцев месили и выпекали мемуары «Я потерял веру в Москву», «Люди “сделанные” в Москве»; в месяц в Мексику въезжало до двухсот пятидесяти сотрудников ФБР и ЦРУ, искали подземные ручейки, по которым утекали атомные секреты, – запахло разрывом отношений, советское посольство обходили как лепрозорий даже восточноевропейские дипломаты – всего-то за считанные недели...».

Если бы западные спецслужбы задались целью «убрать» неудобного советского посла, стали бы они так громко шуметь, после удачно проведенной операции? Зачем навлекать на себя ненужное подозрение и озлоблять противника? Но в данном случае, все происходит, именно, вопреки сложившейся практике. Не является ли все это отвлекающим маневром, спрятать истинных заказчиков убийства? Что это за резкая вспышка шпиономании в Мексике со стороны США? Все-таки, хотя и не достаточно далеко до Аламогордо, что в штате Нью-Мексико, где расположен атомный центр США, но все же, такая «проверка» осуществляется, ведь, не на ее территории. До ядерного взрыва на полигоне еще было целых полгода. К тому же пик, нашей разведывательной активности по добыче «Манхеттенского проекта», еще не наступил.

И еще немного упрека в адрес американцев, – Уманский летел, все же в противоположную сторону от США.

Почему его не трогали почти два года? А что мы знаем о его ответных действиях? Тоже, ведь, абсолютная тишина. Но, если принять во внимание, что «осиное гнездо» все-таки разворошили, и мальцам, из элитной школы «надавали подзатыльников», с последующей дисквалификацией за пределы Московского кольца, то может и Константин Александрович внес, посильную лепту, в это дело? Не думаю, что он сидел, сложа руки в Мексике, у себя в посольском кабинете. Ну, не отдавать же, все лавры, темпераментной Софье Мироновне, бьющейся с завидной решимостью, за «честь» своего любимого сынка.

В дальнейшем, действительно, нашему герою Уманскому, не достанется, практически ни строчки внимания. Александр Терехов, в романе, словами одного из героев, отмечает:

«За шестьдесят лет – ни одной публикации лично о нем. В дневниках, мемуарах, письмах, комментариях к письмам – ноль. Ни иностранцы – кого он там сопровождал? Ни Горький на своих обедах. Ни друзья – Маяковский, композитор Р-ов (Шостакович. – В.М.) , Евгений Петров. Авангардисты – тоже ноль. И друзья промолчали, тот же Михаил Кольцов, а вроде дружили, как братья. Даже белая эмиграция... Мог бы Бунин хоть пару едких строк... А ведь наш клиент – редчайшего обаяния человек. Видный дипломат. Загадочная гибель в цветущем возрасте. Да еще трагическая история красавицы дочери... Как это могло не запомниться?!»

Видимо, те, кто захватил власть в 1953 году, прекрасно знали подоплеку дела на Большом Каменном мосту. Кто же позволит привлекать внимание, к личности Уманского, чью дочь застрелили в 1943-ем, а сам он погиб в авиакатастрофе на другой половине земного шара. Не плохая, получилась бы история о герое нашего времени.

А наши хрущевцы в Москве? Ведь, кто-то же в наркомате иностранных дел из отдела кадров подготовил, по чьему-то предложению, перемещение Константина Уманского сначала в Мексику, а затем и в Коста-Рику? Обратите внимание, что в НКВД обеспокоились авиакатастрофой, коли создали комиссию по расследованию. Значит, отреагировали на случившееся. Не так часто, видимо, гибли посольские люди, в самолетах транспортной авиации? Что же явилось толчком к убийству Уманского? Забытое «дело волчат» или новые обстоятельства? Месть за попытку разглашения секретов кремлевских отпрысков или новая тайна, в которую успел влезть, по характеру своей деятельности, Константин Александрович? Не покажется ли читателю странной, реакция властей после смерти Сталина на деятельность Льва Василевского, находившегося вместе с Уманским:

«По стечению счастливых обстоятельств он избег расстрела и тюрьмы: одного из лучших исполнителей Империи всего лишь исключили из партии «за связь с Берией».

Это надо понимать так, что он не представлял угрозы разоблачения? На счастье Василевского, посчитали, что до Мексики, видимо, не долетел шум выстрелов на Каменном мосту. Однако в органах, более, не задержался. А насчет того, что Константин Александрович «генерал НКВД», все же вернее, так как «за связь с Берией», не только, исключали из партии, но и расстреливали.

Обратимся к статье «Дипломат суровой поры» Александра Сизоненко в «Независимой газете» от 12.07.2000 года. Он обстоятельно занимался темой об Уманском, поэтому предоставим ему самому сказать о деятельности Константина Александровича.

«После Вены Уманский почти 10 лет работал корреспондентом ТАСС в Западной Европе. Владея феноменальной памятью, свободно говорил на английском, французском, итальянском. Талантливого журналиста замечает Литвинов и берет его в качестве заведующего отделом печати в НКИД. Нарком не раз поручал Уманскому составлять ответственные документы, потому что потом они легко проходили у Сталина. Впрочем, последний сам знал Уманского: тот не раз переводил беседы хозяина Кремля с иностранными гостями. Во время одной из них - с американским газетным магнатом Роем Говардом - Сталин подарил гостю свою фотографию. "И вам тоже?" - спросил он Уманского. Тот, конечно, согласился. Так у него появилась фотография с надписью "Уманскому. Сталин", которая всегда стояла на видном месте».

То, что Уманский лично был знаком со Сталиным, играло немаловажную роль. Мог, по случаю, и черкануть вождю пару строк о помощи по поводу гибели дочери. Дальше, тоже есть интересный момент.

«В конце 1942 г. были восстановлены дипломатические отношения с Мексикой, где учреждалось первое тогда в Латинской Америке посольство СССР. Выбор пал на Уманского, и, думается, не случайно. Мексика играла одну из ключевых ролей в том регионе, на новый пост нужен был опытный, умный, энергичный дипломат, который, кстати, мог бы сгладить неприятное восприятие Советского Союза, сложившееся в Мексике после убийства там Троцкого. Впрочем, сначала послом в Мексику назначили другого, почти никому не известного дипломата, но вскоре он подал в отставку, и последовало назначение Уманского».

За давность лет, разве можно узнать детали всей этой замены на Уманского? Согласитесь, что в связи с «делом волчат» эта замена выглядит очень подозрительной, о чем и сказано выше. Кроме того, как понимать: «подал в отставку»? Ушел с дипломатической службы, что ли? Если отказался лететь, уже интересно. Видимо, нашлись и причины, посерьезнее ангины? Ведь надо понимать, что ведь, кто-то же подсуетился об отправке, именно Уманского? Еще отрывок из статьи.

«К концу 1944 г. во многом благодаря деятельности Уманского климат советско-мексиканских отношений окончательно приобрел дружественный характер. Обе страны намеревались значительно расширить свои связи уже в послевоенный период, и, видимо, не случайно Сталин дважды в годы войны принимал в Кремле посла Мексики из СССР Кинтанилью. Отношения Уманского с мексиканским руководством носили такой же дружественный характер. Впрочем, не забывали его и в США. Об этом говорит хотя бы такой малоизвестный эпизод: в сентябре 1944 г. в Мехико неожиданно прилетел бывший посол США в СССР Дэвис. Через него Рузвельт счел нужным проинформировать Уманского, с тем чтобы тот довел до сведения Сталина детали встречи в Квебеке Рузвельта с Черчиллем. Запись этой конфиденциальной беседы в тот же день ушла в Москву».

Все, казалось бы, шло хорошо, Уманский видел скорую победу, мечтал и хотел поехать в Москву. Но в ночь с 25 на 26 января 1945 г. самолет, на котором он направлялся в Коста-Рику для вручения верительных грамот посла по совместительству, сразу после взлета неожиданно рухнул на землю. Погибли все пассажиры, в том числе Уманский и его жена. Словно какой-то рок висел над ними после гибели дочери. Причины этой катастрофы до сих пор не выяснены».

По тексту мелькнул знакомый нам Д.Дэвис, доверенное лицо президента Рузвельта. Не малая величина был Константин Александрович, коли ему доверялась тайна переписки глав великих государств.

Что касается расширения послевоенных связей с Мексикой, думается, что это конечно хорошо, но шла война и военная тема должна была превалировать в переговорах с послом Кинтанилью.

Всю Вторую мировую войну, о чем писал ранее, Германия испытывала определенные затруднения в нефти и продуктах ее переработки. Потребности, в большей степени, удовлетворялись добычей нефти в Румынии и Венгрии. Но этого, все же, не хватало. Американская нефтяная компания «Стандард ойл» на протяжении всей войны помогала Гитлеру в ликвидации все возрастающего дефицита топлива. Обходя законы США, которые запрещали торговлю с воюющими странами Тройственного союза, компания перенесла свою торговую деятельность в Мексику, страны Центральной и Южной Америки. Разумеется, наша разведывательно-диверсионная сеть не оставила без внимания транспортировку нефти в фашистскую Германию. Но там, в Мексике, и кроме нефти, хватало важных грузов перевозимых к немцам, которые следовало «тормозить». А срыв поставок, видимо входил в задачу К.Уманского, коли он был связан со Львом Василевским, руководителем диверсионной сети. Думаю, что после Испании, тот не забыл навыки данной работы?

Все же для Сталина, представляется, было бы важнее надавить через посла на президента страны, чтобы официально закрыть доступ американской и мексиканской нефти (как и прочих товаров) из данного региона в Германию. Но, не надо забывать, что Мексика, была все-таки «под боком» у своего грозного соседа США. Интересы американских нефтяных компаний наживающихся на торговле с Германией через Мексику, вполне могли быть причиной вмешиваться в политику соседнего государства. Особенно, острая ситуация с нефтью стала складываться в конце 1944 года, когда сначала от стран-сателлитов отлетела Румыния и зависла, в ожидании худшего, Венгрия. Каждый танкер, не дошедший до адресата, бил «под дых» немецкую экономику. Почему бы интересам немецких агентов и американских спецслужб нефтяных компаний, в отношении Уманского, было бы не совпасть? А если сложить все это с желанием наших гадов-предателей, которые тоже были очень заинтересованы, чтобы отправить Константина Александровича на тот свет, то, понятно, что сумма предпринятых действий утроилась.

Кроме того, нет ли связи с событием, которое произошло в середине января в Венгрии, т.е. до катастрофы Уманского 25 января. Это событие и до сего дня, не дает покоя историкам всех стран. О личности, чей арест состоялся в зоне боевых действий Красной Армии на территории Венгрии, мы поговорим в одной из последующих глав. А напоследок, читателю на раздумье.

В 1955 году, т.е. во времена Хрущева, «за выдающиеся заслуги в деле борьбы за сохранение и укрепление мира» была присуждена международная Сталинская премия "За укрепление мира между народами" – Ласаро Карденасу, бывшему президенту Мексики (1934-1940 гг.). В бытность на посту президента в 1937 году, он лично пригласил в свою страну Льва Троцкого. Так вот, министерство обороны, чья следственная группа проводила расследование катастрофы самолета, в котором полетел Уманский, возглавлял ни кто иной, как упомянутый выше, Ласаро Карденас.

Использую, модную сейчас на телевидении для ряда случаев, текстовую заставку: без комментариев.

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

http://www.izstali.com/statii/82-zagovor37.html
ЧАСТЬ 1
http://www.izstali.com/images/zagovor37.JPG
Так как, в процессе исследования появляются новые документы, автор вправе внести соответствующие дополнения, в ранее опубликованные материалы. Поэтому в данную главу, по сравнению с предыдущей публикацией, внесены некоторые уточняющие поправки. Это ни в коей мере не удаляет от основной направленности данной публикации. Мазепы из «пятой колонны» как были, так и остаются на своих местах. Просто, более яркими и четкими стали выглядеть. Только и всего!

1) Как Северный флот встретил войну?

В главе посвященной Черноморскому флоту читатель познакомился с обстановкой в Севастополе, с командующим флотом Ф.С.Октябрьским, с морскими минами лежащими под открытым небом и прочими безобразиями, как всегда сопутствующими предвоенным и первым дням войны. Но давайте перенесемся в, то же, самое время, с юга из Крыма, на север Кольского полуострова в Мурманск, штаб Северного флота во главе с контр-адмиралом А.Г.Головко. Как там, на Севере развивались события по началу войны?

Арсений Григорьевич в книге «Вместе с флотом», изданной еще в 1958 году (все ли сохранилось в последующих изданиях?), вспоминает:

«Когда было получено официальное сообщение о начале войны, в моем кабинете находились член Военного совета А. А. Николаев, начальник штаба флота С. Г. Кучеров, начальник управления политической пропаганды Н. А. Торик. Не помню, кому пришла мысль спросить о возрасте присутствующих, но выяснилось, что среди нас нет никого старше тридцати пяти лет и ни один из нас не имеет опыта управления флотом в военное время на таком обширном и трудном морском театре. В этот момент — так показалось мне тогда — мы прочли в глазах друг друга невысказанное вслух: по-настоящему осознанное беспокойство за все, что нам было поручено возглавлять и за что мы с тех пор больше, чем когда-либо, должны были ежечасно, ежеминутно в самых тяжелых условиях держать ответ».

После всего того, что читатель узнал о начале войны, он должен был бы поинтересоваться у адмирала Головко, что тот имел ввиду говоря об официальном сообщении о начале войны? То ли знакомое нам всем выступление Молотова по радио 22 июня, то ли оперативная директива, полученная из Москвы от Главного морского штаба, то ли какую иную бумагу Тимошенко с Жуковым прислали?

Так как этот вопрос был деликатным и в то время, в конце 50-х, то на этом моменте воспоминания автора по времени вдруг прерываются, и начинается рассказ о том, как Арсений Григорьевич попал в командующие Северным флотом. Несколько страниц посвященных его деятельности по прибытии на пост командующего флотом завершают первую главу его книги.

Но наш герой, несмотря на все препоны военно-партийной цензуры, пытается все-таки довести до читателя сведения о том, как в действительности встретил врага наш Северный флот. Насколько ему это удалось, читатель убедится, познакомившись с продолжением воспоминаний прославленного флотоводца. Как всегда мы поправим и дополним по тексту представленные мемуары, сравнив, к тому же, поведение командующих Черноморского и Северного флотов.

Разумеется, автор испытывает определенную симпатию к своему герою. И естественно, хочется верить в искренность его рассказа, но суровая действительность, в лице упомянутой цензуры, затрудняет проявление этих чувств. Если по первым публикациям, порою, где-то и бывал снисходительным к написанному Арсением Григорьевичем, то, в последующем, чем больше раскрывались проделки наших Мазеп, тем более жесткие требования пришлось предъявлять к тексту Головко. Ведь его книга с дополнениями издавалась, и после смерти адмирала. Поэтому пришлось по необходимости часть воспоминаний флотоводца еще более внимательно пересмотреть, особенно по части боевой подготовки флота к войне.

«Популярная всюду в нашей стране песня «Если завтра война» отзвучала на Севере уже 17 июня 1941 года, за пять суток до официального сообщения о нападении гитлеровцев. Именно в тот день всем на флоте стало ясно, что война из растяжимого понятия «завтра» переходит в область конкретного «сегодня». В тот же день всем стало ясно еще одно: мы не зря торопились с боевой подготовкой; не зря отрабатывали многое, что приучало людей быть собранными, бдительными в любой момент. В частности, не зря воспользовались возможностью, которую предоставили условия перевода всего флота из одной оперативной готовности в другую».

Арсений Григорьевич делает второй заход, чтобы снова подвести читателя к тем трагическим дням начала войны. Обратите внимание на дату: 17 июня. Значит, и на флота ушла Директива из Комитета Обороны при СНК, о приведении наших морских вооруженных сил в полную боевую готовность. Снова Головко ссылается на официальное сообщение, но сказать, откуда и от кого, именно, получил сообщение – не может. В то время, имя Сталина было – табу. Да и об известных нам теперь Главных направлениях, что тогда, что теперь, никто, особо не распространялся.

«Дело в том, что на всех флотах к весне 1941 года была введена система разных степеней оперативной готовности, очень продуманная и досконально разработанная. Каждая степень (всех насчитывалось три) предусматривала свои мероприятия, которые обеспечивали готовность той или иной части боевых сил флота к немедленным действиям. Такая система сыграла весьма положительную роль в боевой подготовке: она приучила командиров и личный состав обходиться без дополнительных распоряжений и приказов, всегда отнимающих лишнее и всегда драгоценное время. Короче говоря, система оперативных готовностей была подобна автоматическому переключению, предусматривавшему в конечном счете комплекс определенных действий всего флота.

Вот почему и не захватили нас врасплох действия гитлеровцев. Тем более что у себя на флоте мы напряженно присматривались к обстановке по ту сторону границы: и в море и на берегу. Особенно с тех пор, когда немецко-фашистские войска с помощью предателя Квислинга и его сообщников вторглись в Норвегию, оккупировали ее и захватили северные порты этой страны — Варде, Вадсе и Киркенес, расположенные в непосредственной близости к нашему Заполярью».

Как видите, Арсений Григорьевич не обошел молчанием «пятую колонну» предателей в Норвегии. Местный Квислинг со товарищами неплохо помогли немецким фашистам с меньшими потерями захватить страну. Это же было их прямое предназначение.

Кстати, адмирал Головко пытался рассказать нам о степенях боевой готовности на советском флоте, но бдительная цензура военных ведомств не позволила автору развить эту тему. Быстрый переход из одной боевой готовности в другую, это конечно, хорошо, особенно, когда речь идет в сторону повышения мощи обороняющейся стороны. Но может быть и другая сторона дела. Это когда наивысшая боевая готовность флота сходит по нисходящей линии на прежний уровень. А правильнее сказать – когда сверху приказывают это сделать. В этом и заключалась трагедия 1941 года начала войны.

Арсений Григорьевич, как мог, пояснил, что от тревожно развивающихся событий на германско-советской границе менялась и степень оперативной готовности вверенного ему флота. Но нам теперь известно, что такое положение дел было характерным не только для Северного флота, но, и всех остальных, как Балтийского, так и Черноморского флотов. К тому же оперативная готовность менялась, как в сторону ее повышения, так и возвращалась на прежние позиции.

Интересно, конечно узнать, а как военная советская энциклопедия, трактует такое понятие, как боевая готовность? Ознакомьтесь с этим шедевром военной мысли энциклопедистов в погонах.

«Боевая готовность, состояние, определяющее степень подготовленности войск к выполнению возложенных на них боевых задач.

Боевая готовность предполагает определенную укомплектованность соединений, частей, кораблей и подразделений личным составом, вооружением и боевой техникой; наличие необходимых запасов материальных средств; содержание в исправном и готовом к применению состоянии оружия и боевой техники; высокую боевую и политическую подготовку войск (сил), прежде всего полевую, морскую и воздушную выучку личного состава; боевую слаженность соединений, частей, подразделений; необходимую подготовку командных кадров и штабов; твердую дисциплину и организованность личного состава войск и флота, а также бдительное несение боевого дежурства».

Написано таким унылым языком, словно заповедь на скрижали. Не из архивов ли царского Морского ведомства позаимствовали? Может поэтому при Николае, и потерпели поражение при Цусиме? Да и в Первую мировую особых побед на море не снискали.

Конечно, эти записи не тех, прошедших предвоенных лет, а уже семидесятых годов, но дух формализма и казенщины ощущается в полной мере. И как же в послевоенное советское время звучал вопрос о степени боевой готовности в армии и на флоте? Для военной бюрократии нет проблем: слова есть – напишем.

«Степень боевой готовности войск в мирное время должна обеспечивать их своевременное развертывание и вступление в войну, успешное отражение внезапного нападения противника и нанесение по нему мощных ударов».

Почти по Г.Жукову. Если в то, предвоенное время, сразу предлагалось окружить противника, то есть немцев – в Польше, и уничтожить без промедления, то в советское послевоенное время, что собирались делать после мощных ударов по потенциальному противнику, которым являлось НАТО?

Кстати, никто не возражает, что боевая готовность «должна», вопрос лишь требует конкретики, что это такое «степень боевой готовности»?

«С нарастанием угрозы войны степень боевой готовности повышается путем увеличения количества войск (сил), способных немедленно начать военные действия, а также сокращения времени, необходимого для подготовки остальных войск (сил) к выполнению боевых задач. С началом боевых действий боевая готовность определяется способностью к немедленному выполнению поставленных боевых задач».

Я уже подчеркнул, что написано таким языком, чтобы, видимо, наш потенциальный враг не догадался, как мы собираемся готовиться к отражению внешней агрессии. Противник, ведь, изучает же нашу военную мысль, заключенную в энциклопедическую оболочку. Кстати, читателю, на полном серьезе, предлагается изучить опыт НАТО. Видимо, нам, по понятиям военных верхов, представляется без нужды готовиться к обороне. Только вперед, к Атлантическому океану!

«В вооруженных силах НАТО для поэтапного их проведения в полную боевую готовность установлена система тревог. В соответствии с ней 1-м этапе производится увеличение дежурных сил средств, частичное рассредоточение частей ВВС ВМФ; на 2-м этапе усиливаются группировки вооруженных сил в возможных районах военных действий, формируются новые соединения и части, усиливаются дежурные смены на командных пунктах и узлах связи, уточняются боевые задачи, проводится рассредоточение частей ВВС ВМС, на 3-м этапе осуществляется оперативное развертывание вооруженных сил и приведение их в наивысшую степень боевой готовности.

Боевая готовность каждого вида вооружения имеет свои особенности. Различным может быть и порядок их приведения в разные степени готовности...».

Видимо, рассуждать о чужой боевой готовности представляется более приятным занятием, чем о своей? Для чего внимание читателя переключают на другие армии мира? О своей боевой подготовке нельзя было писать честно, и открыто. Сразу появятся аналогии с Великой Отечественной войной, и что тогда прикажите делать фальсификаторам военной истории? Итак, «затемнили» для широкой читающей публики с приведением наших войск в полную боевую готовность в начальный период войны. Вот и приходится им ссылаться на забугорное НАТО. Дальше, в энциклопедической статье, много написано пустых слов военной терминологии, но приблизиться к пониманию степеней боевой готовности, как и значения, самой боевой готовности, так и не представилось возможным. Все было заменено дежурными словами о неустанной заботе партии о Советских Вооруженных Силах. И как апофеоз, выдержка из речи Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И.Брежнева от 5 июля 1967 года на приеме в Кремле в честь выпускников военных академий.

«…В боевой готовности войск, как в фокусе, сосредоточены огромные усилия и материальные затраты народа на оснащение армии, сознательность, боевая выучка и дисциплина всех военнослужащих, искусство командного состава в управлении войсками и многое другое. Это в конечном итоге, венец боевого мастерства войск в мирное время и ключ к победе на войне».

Теперь читатель «подкованный» знаниями о боевой готовности НАТО, и воспользовавшись наставлениями Генерального секретаря Центрального Комитета коммунистической партии, познакомится с настоящей подготовкой к войне, проведенной командованием Северного флота. И учтите сложные условия проведения, как природно-климатические, так и военно-политические. Плюс ко всему, подлые дела «пятой колонны» в Москве.

Адмирал Головко продолжает свой рассказ:

«Нам было известно (по данным разведки и по сведениям, получаемым от беженцев из норвежской области Финмарк), что немецко-фашистское командование непрерывно накапливало свои войска и технику в Северной Норвегии и в пограничных с нами районах Финляндии. В районе Петсамо находились части горнострелкового корпуса (не меньше трех дивизий) под командованием генерал-полковника Дитла, на аэродромах этого района уже было свыше сотни боевых самолетов, а вдоль норвежского и финляндского побережья значительно усилилось движение различных судов. Нам также было известно, что гитлеровцы накапливают в северных норвежских шхерах и фиордах значительные военно-морские силы, что уже создана военно-морская группа «Норд», что надводные корабли и подводные лодки гитлеровского флота продолжают прибывать в базы, находящиеся неподалеку от советско- норвежско- финляндской границы. Наши береговые посты отмечали в нескольких местах вблизи территориальных вод советского Заполярья перископы подводных лодок. Все убеждало, что фашистский зверь готовился к прыжку в нашу сторону».

Приятно читать, что командование Северного флота не зря штаны протирало, засиживаясь в штабе. Латинское выражение: кто предупрежден, тот вооружен, в полной мере можно отнести и к Арсению Григорьевичу. Это тем более важно, так как и Северный флот и 14-я армия, прикрывавшая весь Кольский полуостров, значительно уступали (количественно) немецким морским и сухопутным соединениям. Адмирал Головко и не скрывал этого. Грамотно распорядиться своими скромными ресурсами, вот достоинство военачальника любого ранга.

Он пишет, что «если брать соотношение сил лишь в абсолютных цифрах, по количеству и по оснащенности современными для того периода боевыми средствами, Северный флот и сухопутные войска, расположенные на участке, примыкавшем к государственной границе в районе Кольского полуострова, должны были оказаться в самом невыгодном положении с первого часа военных действий.

Помог нам, как это ни парадоксально, сам противник. Немецко-фашистское командование не отличалось дальновидностью в своих планах. Оно делало ставку на все то, что могло принести успех ему лишь на первых порах, — на вероломство, на психологическое воздействие внезапностью удара и на превосходство в силах, хотя бы и временное. Располагая войсками, уже привыкшими действовать в расчете на такие условия ведения войны — совокупностью этих приемов была оккупирована Европа, — гитлеровцы настолько уверовали в их неотразимость, что перестали соблюдать элементарную осторожность. Они сами же в течение нескольких суток, предшествовавших началу войны, дали нам понять, что нападение совершится если не с часу на час, то со дня на день. А это должно было, в свою очередь, служить предупреждением, что они обязательно попытаются захватить Мурманск — наш единственный в Заполярье незамерзающий порт, который дает выход в океан и вместе с тем связан железнодорожной магистралью со всей страной. Иначе немецко-фашистскому командованию не понадобилось бы сосредоточивать против нас на территории Финляндии свои войска и такую ударную силу, какой является горный корпус «Норвегия», состоящий из егерских частей, прошедших специальное обучение».

Товарищ Головко, чуть ли не возвращает нас в первую главу, где рассматривался вопрос о том, почему Гитлер напал на нашу страну? И Арсений Григорьевич отмечает, что ставка гитлеровцев на Севере была сделана только на кратковременность боевых действий. Полный успех лишь по первым дням войны, как впрочем, и везде.

Немного поясню положение дел на Кольском полуострове. До войны у нас не было общей границы с Норвегией. Наши страны разделяла небольшая полоса финской территории выходившей к Баренцеву морю, чуть западнее полуострова Рыбачий. На этой финской территории, особенно в районе Петсамо, как раз на Мурманском направлении, на данный момент, накапливаются немецкие войска (На норвежской территории, в районе Киркенеса, тоже). С этой территории, также летают и немецкие самолеты с разведывательными целями. Наша сложность заключается в том, что с Финляндией у нас мирный договор, но немцы, находящиеся на ее территории, провоцируют нас на боевые действия, чтобы Финляндия имела повод объявить нам войну. Об этом мы уже вели речь в одной из глав. Положение сложное, но как говорят, безвыходных ситуаций не бывает. Командующий ВВС Новиков со своими товарищами из Северо-Западного направления, как уже знает читатель, показали один из вариантов ее решения. Головко сдерживается, чтобы не допустить дипломатического конфликта, но на своей земле, мы, все же, хозяева.

Снова возвращаемся к 17 июня 1941 года. Дневниковые записи адмирала Головко.

«... 17 июня 1941 года. Около четырнадцати часов ко мне в кабинет вбежал запыхавшийся оперативный дежурный.

— Немецкие самолеты! — не доложил, а закричал он.

Первой мыслью было: гитлеровцы бросили свою авиацию для массированного удара по объектам Кольского залива — Мурманску, Полярному, аэродромам...

— Уточните, — сказал я, стараясь сохранить спокойствие и тем самым успокаивая взволнованного дежурного.

Придя в себя, он объяснил, что над бухтой и Полярным только что прошел самолет с фашистскими опознавательными знаками, и на такой высоте, что оперативный дежурный, выглянув из окна своего помещения, увидел даже летчика в кабине. По всем данным, самолет был разведчиком. Малая высота понадобилась ему, несомненно, чтобы сфотографировать гавань Полярного. Он успел беспрепятственно пройти над гаванью, затем над Кольским заливом и над аэродромом в Ваенге.

Моментально все стало ясно — начинается война. Иначе на такое нахальство — пройти над главной базой флота — даже гитлеровцы бы не отважились.

Ни одна батарея не сделала по фашистскому воздушному соглядатаю ни единого выстрела. И самолет благополучно ушел восвояси».

Смотрите, как военно-политическое руководство Германии уверенное в успехе предпринимаемого ими дела, нагло вело себя на наших границах. А чего стесняться-то? Все идет по их плану. Оборонительные действия противника будут парализованы «нужными» указаниями из Москвы.

Но ведь, Комитет Обороны при СНК своей Директивой привел войска западных округов и флот в состояние полной боевой готовности. Осталось получить сигнал боевой тревоги из Центра и приступить «к немедленному выполнению поставленных боевых задач». Именно таким действием и характеризуется завершающая фаза полной боевой готовности при начале военных действий. Но до этого, оказалось, очень и очень далеко.

Головко, видимо, поначалу руководствовался данной Директивой, пока не последовало новое указание товарищей из Ставки не поддаваться провокациям на границе, то есть, постепенное свертывание полной боевой готовности и дальнейшая ее отмена. Скоро мы с ним, с указанием, столкнемся.

Но прежде, ознакомимся с воспоминаниями адмирала Амелько Н.Н. «В интересах флота и государства». В них, аналогичные события, то есть, связанные с началом войны, происходят на Балтике.

Николай Николаевич рассказывает, что

«о приближении войны мы уже знали довольно точно. 18 июня я с кораблем и курсантами был в Таллинне. Вечером с преподавателем училища, который руководил практикой, капитаном II-го ранга Хайнацким мы были в ресторане «Конвик» что на улице Торговая. Вдруг приходит шифровальщик и шепчет мне, что пришла шифрограмма из Москвы, зашифрована моим командирским кодом. Срочно пошел на корабль, достал из сейфа командирский код и расшифровал: «Флотам боевая готовность. Всем кораблям немедленно возвратиться в свои базы по месту постоянной дислокации». Дал команду срочно готовить корабль к выходу. Механик Дмитриев доложил о готовности. Затем старший помощник командира корабля, в свою очередь, получив доклады от командиров боевых частей и боцмана Ветеркова, кстати, прекрасного специалиста сверхсрочника, старше меня по возрасту, доложил: «Корабль к бою и походу готов». Снялись с якоря и швартов и пошли в Кронштадт. Явился к командующему В.Ф. Трибуцу. Он говорит:

— У тебя постоянное место дислокации — Ленинград, около училища.

Я доложил, что мне нужно погрузить уголь.

– Хорошо, вставай к угольной стенке, грузи уголь под «завязку» и бань (чисти) котлы.

И добавил:

– Дело пахнет войной, можешь съездить домой и распорядиться по семейным вопросам».

Обратили внимание, как у Амелько, цензура «откусила» степень боевой готовности, о которых говорил нам Головко. Их же, было всего три. Если 18-го июня Николай Николаевич получил срочную шифрограмму, значит, в ней была указана боевая готовность № 1, то есть полная боевая готовность. Он и явился к командующему Трибуцу, а тот, что-то слишком кисло отдал последующее распоряжение.

Дальше, как всегда. Боевая готовность растворяется, как соль в воде.

И дело не в указанном корабле, мы еще с ним встретимся, когда будет вести разговор о гибельном Таллиннском переходе, а в том, что боевая готовность объявлялась и по Балтийскому флоту, о чем упоминает Амелько, но, в дальнейшем, была сведена к нулю. Фактически, вернулись к повседневной. И такое явление было повсеместным, на всех флотах.

Всё, однако, было в руках командующего флотом. Но как себя повести? С одной стороны – честно выполнить свой долг перед Родиной, а с другой – моя хата с краю, ничего не знаю?

Но, ведь, можно было и с потаенной радостью на сердце – наконец-то, в лице Гитлера, дождались спасителей Отечества от проклятых большевиков! Всяких людей хватало, облаченных в военные кителя со звездами в петлицах.

Вот и товарищ Трибуц дрогнул. Пошел на поводу недругов Советской власти. Неужели проведение на корабле профилактических работ (чистка котлов), соответствует подготовке к немедленному выполнению поставленных боевых задач»? А что же тогда означает отправка командира корабля домой – боевая тревога? Не кажется ли все это четко обозначенной схемой дезорганизации командного состава флота? Случись сигнал боевой тревоги, где прикажите искать командиров кораблей, вместе с товарищем Амелько? У тещи на блинах?

На Балтику мы еще вернемся, а сейчас, снова к событиям на Севере, к Головко. Речь идет, якобы, об указании Сталиным не давать повода противнику для начала войны. Дескать, не стреляйте по немцам. Такая установка была дана хрущевцами всем военным, пишущим воспоминания о начальном периоде. Да и в сорок первом московское высокое начальство, тоже, давало указание воздержаться от открытия огня по врагу, как бы чего не вышло непредсказуемого, со ссылкой на вождя.

«Поднятые в воздух по моему приказанию дежурные истребители не догнали гитлеровца: скорость его полета намного превышала скорость наших И-15 и И-16. Побывав на батареях, я задавал командирам один и тот же вопрос: почему не стреляли, несмотря на инструкции открывать огонь? Получал один и тот же ответ: не открывали огня из-за боязни что-либо напутать. То есть инструкции инструкциями, а сознание большинства продолжало механически подчиняться общей нацеленности последнего времени: не поддаваться на провокацию, не давать повода к инцидентам, могущим вызвать маломальский конфликт и послужить формальным предлогом для развязывания войны».

На флоты, как и в приграничные сухопутные части, пришел приказ Наркомата обороны, запрещающий открытие огня по вражеским самолетам. Поэтому И-15 и И-16 не догнали немецкий истребитель-разведчик. Кроме того, неясно, кому подчинялись зенитные батареи? Если они, конечно, не входили в состав военно-морской базы.

Но Головко уверяет читателя, что настоял на том, чтобы служба ПВО шугала немецкие самолеты от Полярного. Хорошо, если так было на самом деле.

Помните, как бездействовала авиация Черноморского флота, когда немецкие самолеты проводили налет на Севастопольскую военно-морскую базу? Почему-то Октябрьский не стал поднимать в воздух истребители, которых было более чем достаточное количество, чтобы отразить налет немецкой авиации, – «не рискнул», в пользу Отечества.

«Поскольку Северный флот по вопросам сухопутной обороны оперативно подчинен Ленинградскому военному округу, моей обязанностью было немедленно донести туда о происходящем у нас. Так и сделано. Командующий войсками округа генерал-лейтенант М. М. Попов находится, кстати, сейчас неподалеку: проводит учения в районе Кандалакши. Ответ на мою телеграмму получен незамедлительно, подписан начальником штаба округа: «Не давайте повода противнику, не стреляйте на большой высоте». Гадаю и никак не возьму в толк, что же это значит. Не стрелять, чтобы гитлеровцы не использовали сам факт стрельбы для конфликта? Или не стрелять, потому что большая высота?

На все мои запросы о положении и обстановке ничего определенного никто не сообщает. Понять это можно лишь так: извольте сложа руки сидеть у моря и ждать погоды. Нелепо и необъяснимо. Ведь гитлеровцы не сидят сложа руки. Приходится на свой страх и риск снова проявлять инициативу. Перевожу флот своим распоряжением на оперативную готовность № 2».

Здесь мы встречаемся с нашими знакомыми по Ленинградскому военному округу. Командующего округом Маркиана Михайловича Попова накануне войны, как видим, отправили на учения (?) в район Кандалакши. Когда же их проводить, как не за несколько дней до войны? Войска будут в хорошей физической форме, как спортсмены перед соревнованиями.

А начальник штаба округа Никишев Дмитрий Николаевич (неупомянутый здесь поименно), помните, как он оставил Новикова в Ленинграде – в данном случае преподносит Головко своеобразный исторический каламбур: «Казнить нельзя помиловать». Поставьте запятую по своему усмотрению и смысл написанного изменится на противоположный. Арсений Григорьевич, тоже в тупике: получил, оказывается разъяснения от начальства. Хорошо хоть то, что флот был в оперативном подчинении у ленинградцев, только по вопросу сухопутной обороны полуострова, в противном случае не избежать бы нам самых тяжелых последствий в Заполярье.

Как тяжело читать военные мемуары, даже Головко! С трудом приходиться постигать написанное автором? Командующий округом находится рядом, под Кандалакшей, но приходиться докладывать в Ленинград, чтобы разъяснили существо дела. А, как известно, с Поповым, в поездке, был и член Военного совета округа Н.Н.Клементьев. Интересно, что они, обо всем этом, вскоре скажут Арсению Григорьевичу при личной встрече?

Если Головко берет на себя ответственность и переводит флот «на оперативную готовность № 2», как пишет в мемуарах, то это надо понимать, что оперативную готовности № 1, указанием от 17 (18) июня, уже свели, как и на Балтике, к нулю. Но понимая ситуацию на границе, Арсений Григорьевич «на свой страх и риск» и пытается поддержать на флоте, хотя бы повышенную боевую готовность. Во всяком случае, это лучше, чем тупо выполнять невразумительное указание московского начальства.

Вот так и служим своему Отечеству, действуя согласно логике развития событий, а не как того требует воинский закон попранный Мазепами из Наркомата обороны.

Как проходил перевод флота на повышенную боевую готовность № 2 с 17 июня Арсений Григорьевич поясняет ниже.

«18 июня. Посты службы наблюдения весь день доносят о так называемых неизвестных самолетах повсюду — от Полярного до Кандалакши. Один из этих самолетов обстрелян зенитчиками 14-й стрелковой дивизии, прикрывающей подступы к Полярному и Кольскому заливу, после чего скрылся в северо-западном направлении.

Обстановка неясная и тревожная. Люди настороже, хотя держатся спокойно. Шутки почти исчезли, в глазах напряженная внимательность, особенно когда открывают стрельбу зенитные батареи и проносятся истребители, несущие непрерывный барраж.

Шила, как говорится, в мешке не утаишь. Все видят: перевод флота на повышенную готовность сопровождается большой приемкой оружия, боезапаса, продовольствия, сдачей учебных принадлежностей и всего имущества, ненужного для военного времени.

Предполагал, что получим кое-какие разъяснения непосредственно от командующего войсками Ленинградского военного округа генерал-лейтенанта Попова. Он сегодня прибыл в Мурманск. Отправился к нему вдвоем с членом Военного совета. Надежды не оправдались. Разговор шел о мероприятиях, не имеющих прямого отношения к тому, что происходит вокруг. Обсуждались и утверждались места строительства(?) различных укреплений, аэродромов, казарм, складов и т. п. в условиях и по нормам мирного времени. О том же, как складываются отношения между Советским Союзом и фашистской Германией, командующий округом ничего не сказал. Вероятно, знает не больше, чем мы. Печально. Ибо неопределенность — это и есть малоприятная перспектива попасть под внезапный удар. Вечером Попов уехал в Ленинград. Проводили его до Колы. Угостил он нас на прощанье пивом в своем вагоне, тем и закончилась наша встреча.

Из Москвы также ничего определенного нет. Обстановка остается неясной».

Командующим ЛВО Поповым манипулируют из Москвы. Из более ранней главы нам теперь известно, какую перед Поповым поставили задачу? На миноносце, который должен был предоставить Головко из состава флота – к далекому «Северному полюсу» аэродромы проверять.

Это все знакомо по тем делам, когда, к примеру, артиллерию из округов Западного направления, накануне войны приказом свыше отправили на полигонные стрельбы. У нас же, здесь, командующего Ленинградским военным округом отправили за тридевять земель на невесть, откуда взявшиеся учения (за несколько дней до войны!), и никак не хотели возвращать на место. Помните, из главы про Новикова, что Маркиан Михайлович и 22 июня отсутствовал в Ленинграде. Понятно, что из Мурманска дорога оказалась долгой.

По-поводу Москвы, «яснее ясного» – идут разборки властных структур. Предполагал, что автокатастрофу Сталину подстроили с 18 на 19 июня. Если Головко удерживает повышенную боевую готовность «на свой страх и риск» в эти дни, то, понятно, что «пятая колонна» приступила к реализации своего плана действий. Арсений Григорьевич понимает, что боевая подготовка сворачивается и пытается добиться от командующего четкого разъяснения – что делать? Но, к сожалению, Ленинградское начальство ничем не могло помочь: «Разговор шел о мероприятиях, не имеющих прямого отношения к тому, что происходит вокруг».

А в Севастополе, по воспоминаниям Кулакова, на Черноморском флоте, якобы, тоже, 18 июня объявили повышенную боевую готовность. Понятно, что и там, процесс о боевой готовности пошел в обратную сторону. Было бы неудивительным, если бы это происходило в глубинке, например, на Каспийской флотилии.

А к Черноморскому флоту мы, тоже, еще не раз вернемся.

«19 июня. Получена директива от Главного морского штаба — готовить к выходу в море подводные лодки. Задача: наблюдая за боевыми кораблями вероятного противника, отразить нападение, если оно последует. Приказал рассредоточить лодки по разным бухтам и губам, с тем чтобы вышли в море немедленно, как только будет дан сигнал».

Головко надеется, что как только из Москвы последует сигнал на флота – боевая тревога, то он сразу направит подводные лодки на боевые позиции к вражеским коммуникациям. Скоро узнаете, как Мазепы из Главного морского штаба «обрадовали» Арсения Григорьевича своим сообщением.

«Направил начальнику Главморштаба адмиралу И. С. Исакову доклад об изменении плана использования лодок на случай войны: лодки типа «щука» и часть лодок типа «малютка» послать в район морских сообщений гитлеровцев между северными норвежскими шхерами и Петсамо; остальные «малютки» направить для прикрытия входа в горло Белого моря.

Обосновал изменение плана следующим: «малютки» имеют пониженную мореходность, район их действия более ограничен, чем лодок других типов, стало быть, они по своим данным более пригодны для прикрытия наших коммуникаций. А все «щуки» целесообразнее, по-моему, использовать на морских сообщениях противника. Полагаю, что основной поток грузов и резервов для немецко-фашистских войск, расположенных на плацдарме против нас, будет направляться морем. Сухопутные дороги для этого мало приспособлены. Их всего две. Одна протяженностью шестьсот километров от Ботнического залива через всю Финляндию до Петсамо, другая — от Нарвика до Петсамо — проложена через Финмарк, но слишком узка. Снабжение по сухопутным дорогам потребует очень много автомашин, и конечно же гитлеровцы будут вынуждены производить перевозки морем, через норвежские шхеры, где конвои могут укрываться и отстаиваться в случае необходимости.

Дважды за сутки в главной базе объявлялась воздушная тревога. Сегодня фашисты летают не только для разведки. Один из их истребителей пытался напасть на И-153, но безуспешно.

Постепенно вводим в действие то, что должно в первую очередь обеспечить нужный нам оперативный режим на театре. Установлены дозоры на двух линиях, определяющих охрану подступов с моря к главной базе, а военно-воздушным силам вменено в обязанность производить авиаразведку вдоль побережья от мыса Нордкин до острова Харлова».

Теперь, зная, что Сталина в Кремле нет, и не будет долго – активно зашевелилась наша «пятая колонна». Не хочу бросить упрек в адрес И.С.Исакова, как начальника Главморштаба (в тот момент, его уже не было в Москве), но, тем не менее, из его ведомства – Главного Морского штаба, поступила директива контр-адмиралу Головко: перераспределить подводные лодки «Щ» и «М».

Это сделал тот, кто замещал его на время отсутствия. Более мощные по вооружению подводные лодки – «щуки», у которых четыре носовых и два кормовых торпедных аппарата и запас в десять торпед, отправить в тыл, а «малютки», которые брали на борт всего две торпеды, отправить на коммуникации противника. Неплохо для подставы немцам по началу. Высокое начальство решило «поберечь» наши «щуки». Знали, видимо, в сорок первом, что война продлиться долго.

Но Головко твердо отстаивал свои права и показал характер. Направил в Главный морской штаб изменения по использованию подводных лодок. Сразу видно, что не глядел в рот начальству. «Щуки» должны бить врага, а не прохлаждаться на своих внутренних коммуникациях. Обратите внимание, что Арсений Григорьевич установил морскую авиаразведку от мыса Нордкин, северной оконечности Норвегии (!), чтобы более оперативно реагировать на подвижки врага.

Кстати, начальника Главморштаба Исакова, «своевременно» удалили на учения в акваторию Черного моря. А ведь, война на носу! Но кто-то же, ведь, задумал провести эти учения! А что? Как говорил выше - своеобразная разминка перед боем.

Промелькнул в рассказе Головко самолет И-153 (Чайка). Об упомянутом выше самолете, сообщит нам, в своих мемуарах нарком Н.Г.Кузнецов. Запомните дату – 19 июня.

«20 июня. Обстановка прежняя. Над Ваенгой (пос. в Кольском заливе, будущий Североморск. – В.М.) пролетел и был обстрелян зенитчиками неизвестный самолет. Данные разведки еще раз предупреждают о накапливании гитлеровцами войск в приграничных пунктах — Петсамо, Киркенесе, Варде. Немецкий гарнизон Киркенеса насчитывает двадцать тысяч человек. Гитлеровцы решили избавить себя от лишних глаз: движение иностранных торговых судов от Тромсё до финской границы закрыто.

Сегодня в Полярном были командующий 14-й армией генерал-лейтенант В. А. Фролов и начальник штаба армии полковник Л.С.Сквирский. Части этой армии прикрывают границу вплоть до Кестеньги (Огромное расстояние протяженностью в сотни километров на юг. – В.М.) На участке, примыкающем к району Мурманска, Полярного и Кольского залива, по-прежнему находится только одна 14-я стрелковая дивизия неполного состава. Договорились, что армия для защиты этого участка выделит еще одну стрелковую дивизию, переброску которой в район Западной Лицы и Титовки (приграничные населенные пункты. – В.М.) должны обеспечить мы».

Обратите внимание, что командующий Северным флотом по собственной инициативе, как грамотный в военном отношении начальник, договаривается с командующим 14-й армией Фроловым, чьи стрелковые части прикрывают приграничную зону, заблаговременно выделить еще дополнительные силы на опасный участок Мурманского направления. Ведь, только что был командующий округом М.М.Попов, который должен был решать эти поставленные задачи, но видимо, у того были «связаны» руки. А может молчаливо дал согласие и благословил на ратные дела, тем более что рядом с ним был член Военного Совета округа Клементьев.

Головко и Фролов договорились, как говорят, «полюбовно» в интересах дела. Северный флот морем перебросит пехоту в район прикрытия.

В конце концов, в случае чего, спросили бы именно с них, но они не побоялись ответственности. На наше счастье, что именно Арсений Григорьевич, оказался на этом месте, в нужное время. Да и Валериан Александрович не подкачал в оказании помощи боевому другу.

Это ведь, тот самый В.А.Фролов, командующий 14 армией, до которого никак не мог дозвониться 26 июня товарищ Ватутин из Генштаба. Помните, приезд Сталина в Наркомат обороны, чтобы разобраться с военными по поводу Финляндии?

Наступает самый ответственный момент в нашей истории.

«21 июня. В течение суток над нашей территорией появились два фашистских самолета — один у полуострова Рыбачьего, второй в районе Териберки. Это значит, что гитлеровцы просматривают побережье Мурмана. Думаю, что они хотят выяснить, идут ли у нас перевозки из Белого моря и готовимся ли мы к отражению удара. Над Кольским заливом чужих самолетов не было, поэтому обошлось без воздушных тревог и стрельбы зениток…»

А что им там делать, немецким-то, самолетам? Уже авиаразведка выяснила, где находятся корабли и подлодки. Рассредоточил ли, на свой страх и риск, корабли по заливу Арсений Григорьевич, вот в чем вопрос? Судя, по твердости характера Головко, хочется верить, что это произошло.

Сейчас читатель столкнется с характерным явлением тех дней. Об этом упоминалось и в главе о Черноморском флоте. Сейчас на очереди – Северный.

«В Полярном находится на гастролях Московский музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко. Сегодня вечером состоялся очередной спектакль этого театра. Показывали «Периколу». Когда мы втроем — член Военного совета Николаев, начальник штаба Кучеров и я — пришли в театр, зрительный зал был переполнен: всем хотелось посмотреть игру москвичей. Наше присутствие сразу же было замечено.

«Похоже, что обстановка разрядилась, поскольку начальство здесь», — читал я на многих лицах. Если бы это было так...

Играли артисты хорошо. На какой-то срок, следя за игрой, отвлекся от навязчиво-тревожных мыслей. То же самое, судя по репликам, испытывали Николаев и Кучеров. Да и всю дорогу на обратном пути из театра в штаб мы толковали о спектакле. Возможно, потому, что хотели заглушить тревогу в себе».

Лишний раз приходится повторять, что это прибытие артистов во все части западных округов и, как видите, флотов, даже на Севере, – заранее спланированная акция, с целью рассеять внимание командного состава и отвлечь его от выполнения поставленных перед ним боевых задач оборонительного характера. Ничего другого вразумительного, по артистам, как по случившимся событиям тех лет, трудно придумать. Получилась, к тому же, лишняя головная боль для местного начальства. Среди прибывшего на спектакль руководства флотом отсутствовал по «уважительной причине» один человек. Об этом, чуть позже, он нам сам расскажет.

«Возвратились — и действительность неумолимо напомнила обо всем.

Просмотрел за чаем вечернюю сводку. Привлекли внимание данные воздушной разведки. В течение дня были обнаружены: на подходах к губе Петсамо тральщики; в самом порту, на рейде, пятнадцать тральщиков; на рейде Варде — транспорт; в Перс-фиорде — транспорт. В общей сложности за сутки из Петсамо вышли восемь транспортов и вошли в гавань три транспорта, два рыболовных траулера, один сторожевой катер. Пока размышлял над сводкой, принесли радиограмму особой срочности.

Николаев, Кучеров и заглянувший «на всякий случай» начальник управления политической пропаганды флота Торик забыли и про спектакль и про чай, когда я начал читать вслух радиограмму. В ней сообщалось, что немецко-фашистское командование стянуло войска (около двухсот дивизий) к нашей границе и что с часу на час надо ожидать их вторжения на территорию Советского Союза. Нам предписывалось перевести все части флота на боевую готовность № 1.

Фактически флот уже в готовности. Остается, как только последует сигнал о всеобщей мобилизации, принять положенные по мобилизационному плану различные вспомогательные суда и помещения, а также принять запасников, приписанных к флоту. Мало сил, недостаточно техники, но, по существу, мы готовы».

В данном случае боевая готовность № 1 означала полную боевую готовность, по которой личный состав кораблей должен находиться на боевых постах, а всё вооружение и технические средства готовы к немедленному использованию по отражению внезапного нападения противника.

Хорошо написано в радиограмме. Только не Жуковско-Тимошенковская ли это Директива, которую, якобы, сочиняли эти «друзья» весь вечер 21-го июня? Тогда, ничего путного в ней не было, а Арсения Григорьевича подправили в рукописи, чтоб весомо выглядело сообщение из Москвы. Дескать, Кремль, шибко обеспокоен, как там дела на границе? Нет ли, где поблизости врага?

В данной Директиве морякам, вообще, ничего конкретного, указано не было. Просто, с ее копией должен был ознакомиться нарком ВМФ Кузнецов. Вот и все. Поверьте, совсем «пустой» был документ. К счастью Головко мух не ловил от безделья. Во всяком случае, думается, его нахождение в штабе флота, соответствует действительности, в отличие от других морских военачальников. Что там было мудреного в этой «радиограмме особой срочности», читатель узнает, чуть позже, когда будем рассматривать балтийские дела. А вот как на нее отреагировало командование Северного флота, прочтет ниже.

Головко продолжает дневниковые записи.

«22 июня. Дата, памятная каждому советскому человеку, — начало войны с гитлеровской Германией. Ясно, что борьба предстоит беспощадная. Это смертельная схватка с фашизмом. Кто кого. Приказание наркома Военно-Морского Флота о немедленном переходе на оперативную готовность № 1, переданное в адрес Военного совета, исполнено прежде всего сигналом по флоту».

Редактура решила подыграть Наркому ВМФ. Помните, ранее, Н.Г.Кузнецов вспоминал, что он, как будто, послал Алафузова «дать тот самый условный сигнал, к которому мы в течение этих двух лет готовились». Написано топорным языком, оно и понятно, чтобы затушевать действия Москвы.

Читателя хотят заставить поверить в то, что наркомат ВМФ озаботился положением с флотами и успел передать сообщение об оперативной готовности № 1. Да флот уже находился в полной боевой готовности, еще 18-го июня, но ее отменили, вернув флот на повседневную, то есть оперативную готовности № 3. Теперь тужатся представить это дело так, как будто бы полная боевая готовность и явилась панацеей от всех бед, позволяющей встретить врага во всеоружии. Когда немцы нанесли бомбовый удар по нашим базам, то тут не шифрограмму о приведении флота в состоянии полной боевой готовности посылать надо, а поднимать флота по боевой тревоге. И в каком состоянии находились боевые экипажи кораблей, в таком они и будут встречать врага. Для чего отменили полную боевую готовность деятели из «пятой колонны»? Чтобы флот (как и войска) был(и) в разобранном состоянии. Смогут ли подводные лодки, если не были заправлены боезарядами, топливом, сжатым воздухом, питанием – выйти на боевые позиции в море? Конечно, нет! Также и в отношении кораблей, чьи экипажи отпущены в увольнительные на берег вместе с командованием слушать выступления артистов.

Сам нарком ВМФ Николай Герасимович Кузнецов, когда писал мемуары, то свою вторую книгу посвященную началу войны, так и озаглавил «На флотах боевая тревога». Но он в ней много понаписал вразрез с установкой военно-политического руководства страны. Пришлось срочно менять название книги и перерабатывать содержание. В новом варианте книга стала иметь бодрое название «Курсом к победе». Мы с Кузнецовым и его книгой встретимся чуть попозже.

Скорее всего, ни какой Наркомат обороны, ни сам нарком Кузнецов не поднимали ни войска, ни флота – по боевой тревоге.

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

А о чем же тогда писал адмирал Головко? Подразумевается, что именно то, что надо было военно-политическому руководству Вооруженных Сил и, соответственно, страны. Все, дескать, было в ажуре, дорогие наши товарищи и уважаемые гости страны. Врага встретили, как положено, во всеоружии и как результат, в мае 1945 года водрузили Победное Знамя над Берлином. Все нормально – Григорий, все отлично – Константин! – как говорил наш известный сатирик Михаил Жванецкий.

Хотя, сказать открыто ключевое слово – сигнал, по которому Черноморский, Балтийский и Северный флота, а также соответствующие флотилии поднимались бы по боевой тревоге адмирал Кузнецов не решился, или не дали возможности написать, как и не дали отправить сигнал на флота.

Тогда, что же печатать по этому поводу в книге Арсению Григорьевичу? Или точнее, что же отправили из Москвы на флота? Эту самую «радиограмму особой срочности», которую Головко и получил. Однако, о ней, адмирал Кузнецов, в раннем упоминании, не скажет ни слова. Но мы о ней узнаем из других источников.

Думается, что на Северном флоте была проявлена, в определенной мере, чистой воды, самодеятельность. Когда немцы утром 22-го начали бомбардировку города и его окрестностей, то Головко и безо всяких Директив из Центра стало ясно, что это война. Поэтому он, как командующий, не раздумывая, отдал по Северному флоту сигнал боевой тревоги.

Сигнал был такой: «Павлин – один». С автором воспоминаний, откуда почерпнута эта информация, мы столкнемся, чуть ниже, а пока продолжим рассказ самого Арсения Григорьевича.

«А пограничные посты доносят: в течение только первых полутора часов сегодняшних суток уже шесть самолетов (четыре немецких, один финский и один неопознанный) появлялись над нашей территорией на высоте около тысячи метров.

Другая директива наркома, адресованная Военному совету: к семи часам утра выделить для обороны горла Белого моря две подводные лодки (тип не указан), эскадренные миноносцы «Грозный» и «Сокрушительный», эскадрилью морских бомбардировщиков МБР-2».

По-поводу подводных лодок хотелось сказать следующее. Адмирал Головко, видимо, ранее вскрыл свое мобилизационное предписание, где и была указана несуразица по дислокации «Щук» и «Малюток». Заодно отправлялись в тыл и те, немногие разведывательные самолеты. Там, в тылу, видимо, были «нужнее».

По-поводу указанных в директиве самолетов. Само название, приведенного Арсением Григорьевичем самолета, расшифровывалось так: Морской ближний разведчик (МБР). Когда Головко доложил в Главморштаб, что он установил авиаразведку (см. его запись от 19 июня), то сразу последовало указание свыше – эскадрилью МБР-2 отправить в тыл. Его, ко всему прочему, лишали возможности следить за перемещениями немцев. Понятно, что данные самолеты были многофункциональны: могли при случае и немного побомбить, но в данный момент, они были нужны именно, как разведывательные самолеты.

Подправили мемуары, чтобы не бросалось в глаза, такое, ничем необъяснимое указание Центра, которое, явно, играло на руку врагу. Разумеется, запрос Головко в Главморштаб требовал от ведомства пересмотреть данное решение, с чем московское начальство никак не хотело соглашаться. Не желая проявлять себя, как явного пособника врага, отделалось молчанкой. Однако тихо спустило вниз еще одно дополнительное указание, не меняющее существа дела.

«Стиснув зубы, ведем счет неопознанных самолетов, проносящихся за облаками над Кольским заливом вплоть до рассвета (по календарному времени суток).

И вот около четырех часов утра первый раскатистый гул взрывов: в районе Полярного сброшены бомбы. Гул взрывов слышали все. По городу засновали люди в поисках убежищ. Многие из тех, кому не обязательно оставаться здесь, кинулись, несмотря на ранний час, к стоявшим у причалов буксирам и пароходам, чтобы переправиться в Мурманск и оттуда выехать поездами вглубь страны».

Отчего это стиснуло зубы командованием Северным флотом? Оттого, что им, этой «радиограммой особой срочности» запретили открывать огонь по немецким самолетам. А читатель, что подумал? Потому что, дескать, самолетов не видать за облаками? А как же тогда Головко с товарищами вели счет этим самолетам? Вот Арсений Григорьевич и зашифровал свою запись неопознанными самолетами за облаками. Стиснутые зубы командующего о многом говорят.

А вот когда на базу в Полярном сбросили бомбы, то ситуация сразу «прояснилась». Чего же гадать? Война! Как всегда вопрос: «Где были корабли?» Успел ли их рассредоточить, уважаемый Арсений Григорьевич? Хотелось бы верить в лучшее.

«Всполошились артисты-москвичи. В течение двух часов из Полярного выбрался весь состав театра, позабыв взять декорации и реквизит. Удивляться и досадовать не к чему: привыкнуть, вернее, приспособиться к бомбам сразу нельзя, для этого требуется известное время».

Сколько страданий выпало на долю этих артистов, горемык в гриме, которых явно подставляли с неблаговидной целью. Их вины, конечно же, не было в том, что они невольно отвлекали командиров и бойцов, в такой напряженный момент, от их основной задачи: обороны вверенного им уголка земли нашей Родины. Подло сыграли на лучших душевных качествах человека, его любви к искусству и людям, его представляющим.

«Отовсюду поступают донесения о фашистских самолетах, о неопознанных силуэтах надводных судов, о перископах подводных лодок. Береговые зенитные батареи и корабельная артиллерия то и дело ведут яростный, но все еще бесполезный огонь по самолетам: по чужим и по своим. Еще не умеют ни стрелять в боевой обстановке, ни различать типы самолетов».

Но, ведь, не напишешь же, что сидели и смотрели в небо? Когда немцы отбомбились по Мурманску, около четырех утра, тут уж, и дураку ясно стало, что надо стрелять, пока жив. А почему «бесполезный огонь по самолетам»? Это была уже стрельба вдогонку. Немцы-то, свое дело сделали, нанесли бомбовый удар по городу. Стрелять-то, нашим, сначала запретили. А уж, когда поняли, что немцы не шутят, тут и наша истребительная авиация, видимо, подоспела. Поэтому и получилась суматоха в воздухе. И немецкие самолеты в воздухе, и наши.

«На телефонные запросы нам отвечают из Главморштаба, что началась война, однако ничего другого пока сказать не могут».

Изумительная по значимости фраза Головко. Ну, прислали сообщение из Москвы, что Германия напала на страну. Дальше-то, что? Боевой тревоги по флоту – нет! Приказа о вскрытии «красных» пакетов – нет! Стрелять по немцам – видимо, по своему усмотрению? Слепо выполнять указания ранее присланных директив Главного морского штаба: все, что может нанести урон немцам – в глубокий тыл. Что же прикажите делать в таком случае командующему флотом?

Теперь-то, читателю, станет более понятной ситуация на Северном флоте. Это ему не Главморштаб «ничего другого пока сказать не смог», а товарищи из Ленинграда, где обосновалось Главное командование Северо-Западного направления. Теперь им, должен был подчиняться Арсений Головко. А те ответят, когда получат указание из Москвы. Куда спешить? Войны на всех хватит.

Головко думает, что товарищи из Ленинграда поймут его положение и отменят московский приказ по подводным лодкам. Дудки! Они сошлются на указание москвичей. Головко заставят плутать в трех соснах. Вот так мы отбивали первый натиск врага. В каждом начальственном кабинете – по «патриоту», с карандашом в руках.

«Тогда я запрашиваю относительно плана использования подводных лодок. И вдруг начинается перепалка. Главморштаб категорически настаивает, чтобы к входу в Белое море, вернее в горло Белого моря, были направлены большие лодки, то есть «щуки», а не «малютки». Никакие мои доводы не принимаются. Переговоры насчет лодок возобновляются несколько раз. Дело заканчивается тем, что Главморштаб категорически предписывает мне послать к горлу Белого моря «щуки», ссылаясь при этом на личное указание И. В. Сталина. Проще говоря, не сумев доказать свою правоту, мотивировали таким образом».

Ясно, что и повышенную боевую готовность на Северном флоте пытались свернуть, оставив повседневную. Да, но что делать при начале войны? Можно ли стрелять? Как, видите, ответа из Москвы нет. К тому же, по поводу использования подводных лодок – видимо, данное указание высокого начальства шло вразрез с мобилизационным предписанием, которое известно Головко. А вскрывать пакеты, о чем сказал выше, разрешения не давали.

Наверное, вместе с Жуковым утром Сталину звонил, еще и нарком Кузнецов? Если, как говорит Головко, было «личное указание И.В.Сталина» по поводу подводных лодок. (Шутка).

Понятна и реакция Головко на подобную присланную чушь. А как озлобились в Москве (а в Ленинграде?) на строптивого командующего Северным флотом! Фактически играют в пользу фашистов, позволяя тем безнаказанно перебрасывать морскими транспортами военные грузы и подкрепление на Мурманское направление. Это уже не саботаж высокого начальства, а нечто иное, за что, в военное время полагалось «к стенке». Тут же обозначился «товарищ Сталин со своим указанием». Чувствуете, иронию Арсения Григорьевича? Он же прекрасно понял, что никакой Сталин и близко не стоял около Главного морского штаба ВМФ.

Зная о созданных главных направлениях, с высокой степенью вероятности можно предполагать, что подобная «глупость» скорее всего, могла исходить и из Ленинграда, где обосновалось Главное командование Северо-Западного направления, во главе с Мерецковым. Оно и блокировало вскрытие мобилизационных пакетов на Северном флоте, а совокупи с Мазепами из Главного Морского штаба, срывало выход на боевые позиции подводных лодок «щук», отправляя их в тыловые районы.

После войны в 1948 году группу военных из высшего состава ВМФ передали Суду чести Министерства Вооруженных Сил СССР. Суд признал их виновным и постановил ходатайствовать перед Советом Министров СССР о предании виновных суду Военной Коллегии Верховного Суда СССР. Одним из осужденных был В.А.Алафузов, который на тот момент (22 июня 1941 года) был заместителем начальника Главного Морского штаба, а фактически, выполнял функции самого начальника.

Фигуранты послевоенного уголовного дела были осуждены по ст. 193 (Преступления воинские), за преступную халатность в отношении своих служебных обязанностей. Но это могло быть представлено, как бы, для широкой общественности, не более того. А что там было, на самом деле, «подчищала» реабилитационная комиссия, приступившая к работе, вскоре, после смерти Сталина.

Хрущевцы, чтобы замазать свои «темные» делишки во время войны, после взятия власти в свои руки в 1953 году, со временем «пересмотрели» и Уголовный Кодекс РСФСР. Они убрали ряд статей, а некоторые просто изменили. Короче, внесли определенную путаницу, чтобы было трудно понять, за что же были наказаны те или иные лица в, условно говоря, Сталинское время? Если бы в Уголовный Кодекс просто бы внесли дополнения, то взяв в руки УК РСФСР, изданный, например, после 1960 года, можно было бы, довольно легко определить, например, степень вины того же Алафузова. Но из Уголовного Кодекса изъяли главу « Преступления воинские» и был изменен ряд статей. Поэтому статья 193 в новом Кодексе уже содержит другое наполнение. По Алафузову, чуть позже, я приведу один «интересный» момент.

Но, снова, возвращаемся к трагическому дню 22 июня 1941 года на Севере. С болью в сердце Головко пишет:

«Не теряя времени, приступаем к массовой эвакуации детей и женщин из Полярного, а также из других гарнизонов. Когда пароход «Ост», переполненный женщинами и детьми, отвалил от причала, послышался гул самолетов и на гавань из облаков посыпались бомбы.

Четвертое приказание наркома(?) Военному совету принято в десять часов тридцать пять минут — выслать подводные лодки в район Варде с задачей вести решительную борьбу против боевых кораблей и транспортов противника, не допуская их к Варангер-фиорду».

«Четвертое приказание наркома» – а, где три предыдущих? Убрали из текста мемуаров, как несоответствующие действительности, так что ли? Время, уже 10-30 утра. Уже 7 часов прошло с начала войны, а из Москвы поступает «тупое» указание по выдвижению, всё тех же «малюток», на коммуникации врага. Много они навоюют с двумя торпедами на борту. К тому же неясно, какое количество подлодок приказали высылать? Неужели, для смеха – всего, две?

О какой «массовой эвакуации детей и женщин из Полярного» ведет речь командующий флотом Головко? Разумеется, это семьи командно-политического состава, которых наша «пятая колонна» подставила под удар немцев. Даже у Арсения Григорьевича написано, что когда переполненный пароход с семьями «отвалил от причала, послышался гул самолетов и на гавань из облаков посыпались бомбы». О судьбе парохода «Ост» автор тактично умолчал. Как и о том, чьи же семьи были погружены на пароход.

При переходе военного округа (или как в нашем случае флота) на полную боевую готовность из приграничных областей начинают вывозить в глубокий тыл семьи командно-политического руководства. Нечего им там делать под бомбами и снарядами противника в начинающейся войне. Хорошо знакомый нам Матвей Васильевич Захаров так описывал эту ситуацию, находясь в должности начальника штаба Одесского военного округа.

«В апреле (или мае), рассматривая план мобилизационных перевозок округа, я обратил внимание на то, что в плане нет расчетов на вывоз семей начсостава из приграничной зоны.

На мой вопрос, чем это вызвано, начальник ВОСО округа полковник П.И.Румянцев сослался на то, что в изданном в 1941 году Наставлении по мобилизационной работе раздел по эвакуации семей из приграничной зоны отсутствовал (в ранее имевшемся наставлении такой раздел был)».

Захарову ли не знать, что было в документах Генштаба, в бытность его заместителем начальника данного военного ведомства. Как вам нравится такая ситуация с семьями начальствующего состава? О них, вообще, преднамеренно забыли! Это наивысшая подлость мерзавцев из военных верхов по отношению к семьям военнослужащих командного состава Красной Армии и Военно-Морского флота. Население – из приграничной зоны эвакуируется до начала военных конфликтов вглубь страны – как бы ни пострадало! А здесь подставить под удар врага жен и детей своего же брата военного?

Впрочем, о чем мы говорим? На предателей Родины подобные нравственные принципы, как известно, не распространяются. Матвей Васильевич попытался «выкрутиться» из такой щекотливой ситуации.

«Этот пробел в плане был срочно ликвидирован. Начальникам приграничных гарнизонов немедленно были даны распоряжения о порядке вывоза семей в случае объявления мобилизации или начале боевых действий. В них указывались железнодорожные станции, к которым приписывались гарнизоны, порядок прибытия семей военнослужащих к месту посадки в эшелоны, какие гарнизоны куда эвакуировать. Главные пункты эвакуации намечались в районах Кировограда, Днепропетровска, Запорожья».

Не во власти было товарища Захарова отменять действия установленных воинских законов. Кроме того, из Москвы поступила отмена введенного в действие указания о приведении войск в полную боевую готовность. Как следствие, намечаемая эвакуация семей была свернута. А то, о чем пишет Матвей Васильевич – это размеренное течение жизни. Помните, когда была объявлена мобилизация по стране? Только 23 июня!? Целый день давали врагу издеваться над беззащитными женщинами и детьми, которые остались в военных городках вблизи границы. Счастьем было то обстоятельство, что на советско-румынской границе, поначалу, не было столь активных военных действий со стороны противника.

«Принятые меры, как показали дальнейшие события, себя оправдали. Большинство семей военнослужащих приграничных гарнизонов было после начала боевых действий эвакуировано».

Как понимать написанное – «большинство семей военнослужащих …эвакуировано»? А что же было с оставшимся меньшинством? И каким же количеством оно выражалось? Или написанное следует понимать так – лучшее, что удалось сделать в той ситуации, это спасти большее количество семей. На самом деле, всё могло обернуться значительно худшими последствиями.

По этой же теме. Из показаний на следствии бывшего командующего Западным фронтом Д.Г.Павлова:

«На мой вопрос – каково положение на его правом фланге, Кузнецов (Генерал-лейтенант, командующий 3-й армией данного фронта. – В.М.) ответил, что там положение, по его мнению, катастрофическое, так как разрозненные части в районе Козе (севернее Гродно) с трудом сдерживают натиск противника…»

Это 22 июня, Западный фронт – Белоруссия. Здесь не граница с Румынией. События сразу становятся угрожающими. Уже, намечается разгром войск 3-й армии под Гродно.

А как здесь обстояли дела с вывозом в тыл семей командиров и политработников данной армии и всего округа в целом? На удивление, показания Павлова поражают своим откровенным цинизмом.

«Наконец Кузнецов спросил: « Я чувствую, что нам придется оставить Гродно, в случае чего как быть со складами и семьями начсостава, многие из них уже остались у противника. Я ответил, что при оставлении каких-нибудь пунктов – склады и все добро, которое нельзя вывезти, уничтожить полностью. Кузнецов передал трубку члену Военного совета Бирюкову, который снова спросил – как же быть с семьями?

Я ответил: «Раз застал бой, сейчас дело командиров не о семьях заботиться, а о том, как ведется бой».

Не хуже, чем у Лермонтова: «Смешались в кучу, кони, люди…». У нас – склады и люди. Понятно, чтоб склады не достались врагу их необходимо уничтожить. Жаль, что вместе с ними нельзя было приказать уничтожить и семьи начсостава. И врагу не достанутся, и проблем станет меньше. Неужели Павлов не понимал, что говорит и пишет? Или снова, как всегда, немного подправили по тексту?

Ему командиры в два голоса криком кричат о семьях, а он вроде бы не понимает, о чем идет речь? Понятно, что легко рассуждать о судьбах чужих семей, когда своя – под боком в Минске. Ну, лицемер! Ну, умник! Командир, дескать, должен не о семье заботиться, а о воинском долге. Легко, так кивать, в чей-то адрес.

Кто же в таком случае отменил приказание о вывозе семей начсостава данной армии из приграничной зоны? Не из штаба ли Павлова пришел подобный приказ? И не надо кивать на Москву. Для этого существует честь офицера. Именно она является защитой от выполнения подлых приказов вышестоящего начальства. Не для щелканья каблуками в угоду начальству, ему звездочек в петлицу напихали. Сумей показать командирский голос не только в общении с подчиненными. Не захотел? Или был заодно с теми, кто отдавал подобные приказы?

А ситуация у Кузнецова, по сравнению с Захаровым на Южном фронте, сложилась куда, как более, трагичная. Если Матвей Васильевич написал, что большее количество семей им удалось вывезти, а значит, и спасти – то, в 3-й армии Западного фронта ситуация полна неопределенности. Павлов дал ясный ответ – семьи побоку. Скорее всего, часть их них, погибнет, часть сумеет вырваться из лап войны, – оставшиеся, вместе со складами будут захвачены врагом. Хорошо известно, что делали немцы с семьями начсостава. Не конфетами угощали. Да и оставшиеся семьи еще предстояло спасать от жестокостей войны.

Эти факты, к сожалению, не единичные, как и цинизм высшего командования. Хорошо нам знакомый К.А.Мерецков так отобразил похожий момент в своих мемуарах.

22 июня он уже восседал в кресле Главкома Северо-Западного направления в Ленинграде. Ему докладывает, заместитель командующего Северо-Западного фронта Е.П.Сафронов.

« Далее < он > сказал, что очень беспокоит судьба семей комсостава. За несколько дней до начала войны по указанию командования округа семьи комсостава вывезли в тыл. Но 20 июня из Наркомата обороны пришло категорическое распоряжение немедленно возвратить всех на старые места. И вот теперь судьба семей комсостава неизвестна. Скорее всего, они в плену у врага.

Е.П.Сафронов попросил у меня совета, как ему дальше действовать».

Зная Кирилла Афанасьевича, как «хитроватого ярославца» именно, по этой причине и назначенного на эту должность, трудно усомниться в «высоких морально-волевых качествах» данного товарища. Читайте, что написал человек с погонами Маршала Советского Союза.

«Я посоветовал прежде всего установить связь с войсками и наладить управление ими. Затем разыскать командующего и координировать все действия с Балтийским флотом и соседом слева – соединениями Западного особого военного округа. Однако, как вскоре стало известно, командование Прибалтийского особого военного округа действовало по-прежнему неуверенно».

А как же семьи командного состава: жены и дети, подлым образом возвращенные под снаряды немцев? О них лучезарный Кирилл Афанасьевич даже и не заикнулся. Свой-то сынишка, в дальнейшем в генералы выбьется по проторенной отцом дорожке. Другим мальчишкам из того предвоенного командного состава Прибалтийского округа будет отказано даже в праве на жизнь!

Вот такое начало войны уготовила нашим командирам «пятая колонна».

Так что пароход «Ост», приведенный у Головко, может о многом рассказать, не хуже, чем иной «сохранившийся» документ из архива президента. Кстати, в какую категорию по Захарову попал бы данный пароход, перевозивший семьи командиров и политработников? В большую или меньшую спасенную часть?

«Одновременно сообщается, что объявлена всеобщая мобилизация. Начальникам пароходств и Главсеврыбпрома даны указания сосредоточить весь транспортный флот в портах, предназначенных быть пунктами для мобилизации. Аварийно-спасательные отряды ЭПРОНа, а также корабли морпогранохраны включались в состав флота.

Наконец из Москвы поступает пятое приказание(?): в связи с вражескими диверсиями в непосредственном тылу объявить военное положение в базах, укрепленных районах и секторах; установить строжайший режим пропусков; принять меры, необходимые для охраны тыла, особенно средств связи.

К полудню положение в стране вырисовывается: немецко-фашистские войска вторглись в пределы Советского Союза и перешли в наступление на всем протяжении государственной границы. Немецко-фашистская авиация подвергла бомбардировке ряд наших городов. Первый налет совершен около четырех часов, тогда же, когда сброшены первые бомбы в районе Полярного; стало быть, бомбовый удар наносился фашистской авиацией одновременно по всей линии фронта.

Однако войска и корабли противника, сосредоточенные на исходных рубежах, примыкающих к районам Северного флота и 14-й армии, еще не ведут наступательных действий на море и на суше. Активничает лишь авиация. Весь день фашистские самолеты, одиночные и группами, стремятся к району Кольского залива и Мурманска. Их перехватывают и поворачивают вспять наши истребители. Один из гитлеровских бомбардировщиков перехвачен у Рыбачьего летчиками-истребителями Сафоновым и Воловиковым. Били они его как будто неплохо, он задымил, значит, имел прямое попадание, но все-таки оторвался и ушел. Оба летчика ручаются, что вражеский стрелок убит, но сказать, что же сталось с фашистским самолетом, не могут. А раз так, нельзя и заносить его на чей-либо счет. Судя по всему, гитлеровцы не сомневаются, что мы знаем о подготавливаемом ими ударе, и потому продолжают накапливать силы, чтобы затем одержать верх над нами численным превосходством. По данным разведок флота и 14-й армии, через Киркенес и фиорды поступает много вооружения и прибывают новые контингенты войск».

Судя по всему, Головко, все-таки, скрутили руки относительно подводных лодок типа «Щука», раз морем идет основной поток вражеских грузов. Ну, не может же, нормальный человек мириться с этим безобразием. Тогда Арсений Григорьевич просит оказать содействие авиацией. Читайте, что происходит в дальнейшем.

«В районах пограничной полосы на территории Финляндии происходит эвакуация населения, сосредоточиваются части финской армии, подтягиваются немецко-фашистские войска, перебрасываемые из Северной Норвегии, увеличивается количество самолетов на аэродромах. Понятно, что противник намерен и рассчитывает разделаться с нами одним ударом. Не исключено, что фашисты будут пытаться в первую очередь отрезать Кольский полуостров от остальной страны и захватить подступы к Мурманску и Полярному с моря, то есть полуострова Рыбачий и Средний, прикрывающие вход в Кольский залив. Учитывая это, прошу командарма 14 Фролова выделить часть армейской авиации, чтобы нанести совместно с авиацией флота удар по фиордам и по дороге Тана-фиорд — Киркенес, по которой доставляется вооружение и перевозятся войска противника. Увы, командарм не согласен. Армейский полк скоростных бомбардировщиков нацелен в другом направлении — на защиту Кандалакши. Сообщаю наркому и прошу помочь. Ответ получаю быстро: помочь пока нечем. Положение на Балтике и на Черном море (?) тяжелее. Нам надлежит стараться уничтожать вражескую авиацию на ее аэродромах ударами с воздуха и действовать подводными лодками у Варангер-фиорда, не позволяя противнику подвозить подкрепления. Финские войска не трогать, поскольку Финляндия с нами не воюет. Но как понимать и расценивать факт предоставления Финляндией своей территории гитлеровским войскам, ведущим войну против Советского Союза? В общем, теперь можно сделать вывод: хорошо, что неожиданность, которую мы ждали, не захватила нас врасплох».

Читатель, поставь себя на место командующего Северным флотом. Ты же, прекрасно понимаешь, что тебе твое собственное высокое начальство оказывает противодействие по выполнению твоего воинского долга – защите родного Отечества. Головко же не мальчик, чтобы не видеть, что твориться несправедливость по отношению к делу защиты Родины, ищет пути выхода. Как, видите, просит командарма Фролова помочь авиацией. Отказ. Я бы не стал сильно валить на Фролова, так как авиация была у 14 армии в оперативном подчинении и поэтому, вряд ли бы, лично Фролов мог жестко приказать действовать авиации вне предписываемых ей действий. Да, но Финляндия еще не находится с нами в состоянии войны, так зачем же бездействовать авиации, охраняя район Кандалакши, находящейся, к тому же, значительно южнее, в то время, как Норвегия для нас является вражеской территорией и там немецкие войска сосредоточивают свои силы. А кто у нас теперь командовал всей авиацией направления, в состав которой входила и Северная группировка войск? Новикова помните? Судя по всему, он был озабочен в тот момент совсем другими делами.

Ко всем тяготам, добавлен безрадостный ответ наркома Кузнецова из Москвы. Читателя, во всяком случае, он удивит, особенно, по части событий в акватории Черного моря. Да, на нем за всю войну у немцев не было ни одного крупного военного корабля. 22 июня был один воздушный налет на Очаков и на базу в Крыму. Война в Севастополь придет значительно позже, через много месяцев после начала войны. А по первым дням Румыния, как и Финляндия, выжидала и не вела особенно активных наступательных действий. По Балтике тоже много вопросов, в части, с чего бы это адмирал Кузнецов так сразу сгустил краски? Хорошо, хоть по Финляндии не подлил масло в огонь.

Кстати, обратил ли внимание читатель, что я выделил в начале рассматриваемого абзаца? Фашисты проклятые и то, свое население из прифронтовой зоны эвакуируют. Скоро предполагается вести там боевые действия и его (финский народ), естественно, надо поберечь. В какую же категорию нелюдей, надо отнести наше высшее командование, всех этих тимошенко, жуковых, мерецковых, октябрьских и прочих алафузовых, подставивших под вражеский удар, не только местное население приграничных районов, но и семьи военнослужащих Красной Армии и Военно-Морского флота? Да и чистюлю- скромницу робкого Кузнецова, вполне можно было бы отнести к этой компании. Не первый год военную лямку тянул и знал, что надо делать, когда война на носу.

Кстати, что сам-то Кузнецов написал по поводу начала войны? Я уже ранее приводил его интервью Г.Куманеву, где он «напугал» Маленкова, якобы, сообщением Сталину о начале войны. Возьмем в руки, упоминавшуюся ранее, его книгу «Курсом к победе». Какое яркое название, особенно в свете вышеизложенного. Направил «Малютки» курсом к победе в открытое Баренцево море, где им, отродясь, неуютно было.

Знакомимся с воспоминаниями наркома Кузнецова по данному моменту.

«На рассвете 22 июня 1941 года в 3 часа 15 минут мне позвонил из Севастополя командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф.С.Октябрьский».

Как же он мог не позвонить, когда ему Георгий Константинович Жуков лично приказал доложить морскому начальству. Он и позвонил. Только Георгий Константинович или сам соврал, может, и по забывчивости, или напраслину возвел на Филиппа Сергеевича по части «неизвестных» самолетов. Помните, как наши «герои» никак не могли узнать, кто же бомбил? У Кузнецова, в отличие от Жукова, память оказалась хорошая, все помнит.

«Он (Октябрьский) доложил, что на Севастополь только что совершили налет немецкие самолеты. Стало ясно – началась война: нападение на главную базу Черноморского флота не могло быть случайностью или даже крупной провокацией. И хотя всем ходом событий я в какой-то степени морально был подготовлен к возможному нападению фашистской германии на нашу Родину, это известие ошеломило меня».

А никто и не сомневался, что на Севастополь совершили налет немецкие самолеты. Это Жуков и другие мемуаристы, как например, Кулаков, «темнят» по поводу «неизвестных» самолетов. Вызывает улыбку «моральная подготовка» наркома Кузнецова к предстоящей войне. Хорошо, что не поделился с ней, хотя бы с тем же, Головко. Того, судя по его воспоминаниям, «неожиданность, которую мы ждали, не захватила… врасплох». Видимо, в отличие от Кузнецова, у него моральная подготовка проводилась по другой методике.

«Свора Гитлера ликовала: внезапность нападения, на которую фюрер возлагал большие надежды, в какой-то мере была достигнута. Вторжение немецко-фашистских войск в пределы нашей страны началась в четвертом часу утра, а уже в шесть часов Геббельс выступал по радио и оповещал весь мир о первых грандиозных успехах на Восточном фронте…»

После войны Германское командование можно и сворой назвать, не придут с претензиями. А насчет выступления Геббельса лишнее подтверждение, что Гитлер выступал по радио 21 июня и на данный момент был в своей Ставке в Восточной Пруссии, то есть никак не мог выступать по радио 22 июня.

Наконец, Николай Герасимович начинает рассказывать о том, как развивались события по началу войны.

«Итак, я ждал новых сообщений с флотов. Ждать пришлось недолго. Уже в первой половине дня заместитель начальника Главного морского штаба контр-адмирал В.А.Алафузов обстоятельно доложил о положении на флотах, о всех распоряжениях, отданных им от имени наркома, а также о своих предположениях на будущее.

Ничего особо существенного на флотах пока не происходило. Без подробностей было доложено о налетах на Либаву (Лиепая), поступили также уточненные данные о воздушно-минной атаке Севастополя. Спокойнее всего было на Севере».

Надо же! Написать такое о войне! Видимо, мало поубивало мирных жителей Мурманска и военнослужащих в первые часы немецких авиационных налетов на город, порт и военно-морскую базу, с точки зрения наркома Кузнецова, если сподобился написать такое. Понятно, что все в мире относительно! – любой философ скажет об этом. Поэтому, разумеется, нельзя сравнивать события на Севере с началом боевых действий, например, в той же, Белоруссии. Но на каких весах, прикажите, взвешивать спокойствие на войне?

В Москве, разумеется, пока не дрожали стекла от бомбежек в кабинете наркома, поэтому и был такой минорный тон в описании событий.

Вот так бы, потихонечку, и рулить бы флотами из Москвы всю войну. Жаль, что с немцами по данному поводу не договорились заранее.

Правда, после окончания войны, Кузнецов со товарищами, почему-то обижались, что их, дескать, наказали понапрасну. И действительно, за что?

Промелькнула фраза о налете на Либаву. Это как же надо было сообщать о вражеском налете, без подробностей? В-первую очередь, докладывают о результатах бомбежки. Чтобы и высокое начальство имело представление о понесенных потерях. Иначе, как же ставить боевую задачу морякам, если, вдруг, после бомбардировки военно-морская база приказала бы долго жить? Знаете, для чего так написано? Чтобы можно было сказать, что флот встретил налеты вражеской авиации подготовленным. В дальнейшем, Кузнецов будет хвалиться тем, что, дескать, в первый день войны флот никаких потерь не понес. Как будто от этого станет легче командованию на местах? Оно же знало истинное положение дел на флоте. Кому же тогда врали? Будущему поколению. Чтоб оно мемориальные доски на улицах развешивало в честь флотоводцев с большими звездами на погонах.

А как читатель оценит, вот такое адмиральское высказывание: «Я ждал новых сообщений с флотов». К счастью, дождался.

Но ведь, по связи сверху, сообщения не ждут от подчиненных, а получают, поддерживая непрерывную связь, как в данном случае, со штабами флотов. Обратите внимание, что Кузнецов все время общается с заместителем начальника штаба Алафузовым. Тот и рулит активно всеми событиями. А где же сам начальник штаба И.С.Исаков? Скоро появится.

Интересно следующее сообщение адмирала Кузнецова.

«Не знаю, по своей инициативе или по поручению Сталина вечером говорил со мной по телефону В.М.Молотов, спрашивал об обстановке на флотах. Пока что я не имел оснований(?) докладывать о плохих вестях. Воздушный налет на Севастополь был отражен, черноморцы начали контрольное траление фарватера, чтобы обезвредить сброшенные немецкими самолетами мины. Организованно, в полной готовности встретила яростный шквал огня с румынского берега не менее сильным огнем своих кораблей Дунайская флотилия. Не было потерь и в Полярном. Что касается Балтийского флота, то мины, сброшенные с немецких самолетов возле Кронштадта, были замечены постами наблюдения и связи и поэтому особой опасности не представляли, их легче было тралить. От военно-морских баз противник был еще сравнительно далеко. Правда, жестоким воздушным атакам подверглась Либава, но данных о значительном продвижении немцев на сухопутном фронте еще не было».

Неплохой отчет наркома ВМФ перед читателями: пора давать орден за первый день войны!

А все-таки, Либаве здорово досталось, если так написано. Световой день был самым длинным в году. Было время немцам порезвиться в воздухе.

Но и нарком ВМФ, как бы то ни было – лицо подчиненное. Пришло время и ему по настоящему отчитаться о проделанной им работе. Значит, доложить Сталину о том, что началась война, Кузнецов не постеснялся, а пояснить вождю, сложившуюся ситуацию на флотах, в результате налета вражеской авиации, поскромничал. Дождался, когда Молотов побеспокоится. Обратите внимание, что и в этот раз Кузнецов не видел Сталина 22 июня. Да и в интервью Г.Куманеву о звонке, якобы Сталину, отделался короткой фразой: « …взялся за телефонную трубку и доложил Сталину о том, что началась война». А как отреагировал Иосиф Виссарионович на то, что Николай Герасимович «взялся за телефонную трубку»? Понимайте, как хотите. Даже, в данном случае, (ну, что делать?) приходится соглашаться, в какой-то степени с версией В.Жухрая. У Сталина действительно были проблемы со здоровьем. Только, думается, у него была не ангина, со сложным названием, а кратковременная потеря слуха. То, что ему мог сказать в телефонную трубку Кузнецов, он все равно бы не услышал. Поэтому Сталин и попросил Молотова позвонить командующему ВМФ Кузнецову, а затем содержание разговора написать на листке бумаги, чтобы можно было прочесть. Шутка, конечно. А то, действительно, особо доверчивые читатели могут поверить, что Сталин оглох на оба уха.

Довольно высоким стилем пишет высшее военное руководство страны о событиях войны. Ведь, врут же наши военные о событиях тех трагических дней, то себе друг другу, то нам, читателям. Всегда вопрос: «Зачем?». Видимо, чтобы оправдать полученные награды при «защите» Отечества?

Но продолжим выяснять положение на Кольском полуострове. Как же, Николай Герасимович вывернулся в истории с Северным флотом? Ведь Головко же криком кричал об оказании и помощи, и об изменении мобилизационного предписания.

«Около шести часов вечера позвонил командующий Северным флотом А.Г.Головко. Его беспокоили наши отношения с Финляндией. «Все по-старому», – ответил я ему, оставляя в силе разрешение атаковать лишь аэродромы, занятые гитлеровцами на норвежской территории».

Нашим военным с большими звездами на погонах, надо было бы почаще собираться и писать свои мемуары в одной комнате. Была бы возможность, хотя бы, договориться по ряду вопросов. Головко просит помочь бомбардировочной авиацией, а ему отвечают из Москвы (через Ленинград), что можете бомбить только норвежскую территорию. С другой стороны, Головко пишет, что попросил оказать содействие по бомбежке норвежской территории. Отказали. А вдруг Финляндия нападет. И смех, и грех. Я думаю, что и без комментариев читателю все ясно, как «руководили» из Москвы (и Ленинграда).

Теперь, наконец-то, дошла очередь до еще одного важного свидетеля, тех памятных дней, о котором говорили выше. Это бывший заместитель командующего Северным флотом, в то время, капитан первого ранга Василий Иванович Платонов. Всю описательно-лирическую часть его мемуаров мы опускаем и сразу приступаем к существу дела. Хотя признаться, всё в рассказах Василия Ивановича интересно, даже, лирика.

«Уже наступил июнь, а штаб флота все тянул с объявлением сроков выхода в район учений. Объяснялось это двумя причинами. Дело в том, что у командиров плавающих соединений не было единого взгляда на методы боевой подготовки кораблей. Одни считали, что готовиться к войне следует не в тепличных беломорских условиях, а в своем суровом районе, там, где предстоит встреча с противником, и учиться надо не только летом, но и круглый год. Другие им возражали, утверждая, что начинать погружаться на больших глубинах Баренцева моря для молодых подводников слишком опасно, и в подтверждение приводили примеры аварий и даже гибели подводных лодок. Новый командующий флотом контр-адмирал А.Г.Головко был склонен к компромиссному решению: молодым командирам подводных лодок проводить отработку первых задач на малых глубинах в Белом море, а артиллерийские стрельбы и торпедные атаки надводных кораблей перенести к берегам Мурмана.

Однако отпускать в глубокий тыл даже небольшой отряд флота, ослабляя силы главной базы, было рискованно ввиду подозрительного поведения гитлеровцев у наших границ».

Мне, думается, что Василий Иванович, немного не договаривает, как всегда по причине, как бы, не сказать чего лишнего. Кроме того, не надо забывать советскую военную цензуру. Мало ли что было пятьдесят лет назад? Нельзя подвергать сомнению официальную точку зрения на начало войны. Все было хорошо, прекрасная маркиза, только товарищ Сталин, как всегда вносил диссонанс в правильно играющий военный оркестр наркомата обороны.

Что такое – проведение военных учений в открытом море накануне войны? Думается, командующий Головко понимал, в каком состоянии вернутся военные корабли из предстоящих июньских учений на свою базу. Что ответят главные механики на вопрос: «Будут ли данные корабли в состоянии сразу выполнять поставленные перед ними боевые задачи?» Поэтому и тянул с учениями: не лучше ли поберечь ходовую часть кораблей перед предстоящей схваткой с врагом? Тем более что перед этим не сидели же, сложа руки. Платонов и подтверждает сказанное.

«Как всегда, и 1941 год мы начали с отработки зимних задач боевой подготовки, а как только унялись февральские штормы, корабли соединений флота вышли в море для выполнения стрельбовых задач. Противолодочные корабли охраны водного района (ОВР) приступили к напряженным тренировкам по поиску подводных лодок, торпедные катера учились выходить в атаки по надводным целям, которые имитировал минный заградитель «Мурман», тральщики отрабатывали траление в заданном районе и проводку кораблей за тралами. Учились выходить в торпедные атаки эскадренные миноносцы и подводные лодки. Май был особенно напряженным для бывалых командиров-подводников М.И.Гаджиева, В.Н.Котельникова, Н.А.Лунина и экипажей их лодок. Они отрабатывали задачи по выходу в атаку по боевому кораблю, идущему двадцатиузловым ходом в охранении катеров МО, по скрытному прорыву противолодочной завесы. Командиры дивизионов И. А. Колышкин и Н. И. Морозов могли гордиться успехами своих воспитанников. Пристально следил за результатами боевой подготовки командующий флотом А. Г. Головко».

Примерно, как у генерала Рокоссовского. Новой танковой техники в его, 9-й мехкорпус, не поступало, а начальство свыше, требовало проведение учений. Понимая поставленные перед ним, как воином-защитником своего Отечества боевые задачи, Рокоссовский отказался следовать в русле вышестоящего указания. Он решил поберечь моторесурс старых танков. Иначе с началом войны, не на чем было бы воевать. Новых танков нет и не предвидится (видимо, часть осталась в Одессе?), а старые – встали бы «на прикол».

И Рокоссовский, как показали события, оказался прав. Может и Арсений Григорьевич, по мыслям, был сродни Константину Константиновичу?

Обратите внимание, что и «май был особенно напряженным». Почему же тогда настаивала Москва на проведение новых учений? Или в отличие от Головко Главный морской штаб не понимал того, что прекрасно понимало низовое командное звено?

Можно было бы написать, что это было странное поведение высокого морского командования. А так, как читатель уже осведомлен о многих «странностях» учиненных нашей «пятой колонной», стоит ли вновь удивляться представленному факту.

Насчет атак подводных лодок «по боевому кораблю, идущему двадцатиузловым ходом в охранении катеров МО», думается, Платонов подыграл нашим подводникам. Примерно с такой скоростью шла немецкая эскадра во главе с «Тирпицем». По транспорту, идущему в охранении с вдвое меньшей скоростью, попали бы торпедой и то, как говориться, большая удача. А попасть в боевой корабль, да, к тому же, идущий на сложном противолодочном зигзаге – большая редкость. Это уж, Василий Иванович, написал для красного словца. Но не будем слишком строги к адмиралу Платонову, тем более в отношении себя, он был, на мой взгляд, достаточно честен.

«10 июня 1941 года, когда в Мотовском заливе корабли ОВРа отрабатывали задачи траления, командующий прибыл на мой флагманский корабль. Он был очень озабочен. И немудрено: иностранная печать и радио назойливо сообщали о подготовке гитлеровской Германии к войне с русскими, предсказывали скорое нападение на Советский Союз. Командующего флотом больше всего беспокоило отсутствие по этому поводу исчерпывающих инструкций».

Опять видим, чтобы не раздражать московское начальство Головко провел в июне, частично, морские учения. Мотовский залив, вроде бы уже и Баренцево море, но близко, под боком. Тральщики, тоже корабли, и к тому же, неплохо лишний раз потренироваться на предмет того, что немцы могут с началом войны набросать мин на фарватер Кольского залива. Конечно, Арсений Григорьевич лавировал, как дипломат. Поневоле им станешь, в дополнении к основной профессии моряка.

«Особенно его тревожила близость главной базы флота – Полярного к советско-финляндской границе, где были сосредоточены немецко-фашистские войска, и то, что незамерзающий океанский порт Лиинахамари превращен гитлеровцами в военно-морскую базу.

— Жаль, что мы не добили прошлой зимой этого старого прихвостня российского трона Маннергейма, — сказал Арсений Григорьевич. — А теперь видишь, как ловко он снюхался с Гитлером.

Беседа была долгой, нас угнетало отсутствие информации по поводу действительных намерений немцев, но мы утешали себя мыслью, что в Москве лучше нашего знают и оценивают военно-политическую обстановку и не допустят просчета в таком серьезном деле. Однако твердо сошлись во мнении, что порох надо держать сухим».

Конечно, это в определенное мере повторяет сказанное самим Головко, но мне хотелось показать боевое содружество командиров отвечающих за жизнь тысяч людей и главное, понимание ими поставленных задач и их реализация вопреки всему. Об этом ниже.

«Северный флот вел интенсивное строительство и оборудование военно-морских баз, аэродромов и береговых артиллерийских позиции. Их нынешнее состояние пока еще не в полной мере обеспечивало базирование и боевую деятельность сил флота. Несмотря на открытый характер морского театра, Северный флот не имел ни линкоров, ни крейсеров, которые, по понятиям того времени, олицетворяли морскую мощь.

Перед Великой Отечественной войной он насчитывал только три плавающих соединения: отдельный дивизион эскадренных миноносцев, бригаду подводных лодок и бригаду охраны водного района главной базы. По корабельному составу и вооружению эти соединения равнялись нынешним дивизиям и тесно взаимодействовали друг с другом. Однако кораблей, предназначенных специально для плавания в северных широтах, тогда еще не строили, а корабли, подобранные с других флотов, не полностью соответствовали особенностям театра и сложным условиям океанского плавания. Так к нам попали новые эсминцы проекта «7», один из которых разломился на волне, а подводные лодки типа «М» из-за их малой мореходности мы остерегались выпускать дальше 100 миль от базы. К сожалению, Северный флот по сравнению с другими флотами имел и самую слабую морскую авиацию.

Большая часть ОВРа состояла из торговых и рыболовных судов, призванных по мобилизации во время финской кампании. Они обладали высокими мореходными качествами, но были малопригодны для боевого использования либо из-за малых скоростей, либо из-за большой осадки.

Соединения ОВРа в то время представляли собой новые формирования не только на Северном, но и на других флотах. В их задачу входила борьба с минами, подводными лодками и торпедными катерами для обеспечения безопасного плавания транспортов и боевых кораблей в прибрежной зоне моря. Реализация этой задачи требовала большой затраты сил и средств.

Для действий против подводных лодок в районе, прилегающем к базе, предназначались малые охотники — быстроходные и маневренные корабли с деревянными корпусами. Они были вооружены двумя универсальными 45-мм орудиями, двумя 12,7-ми зенитными пулеметами, большими и малыми глубинными бомбами. Командовали охотниками только что выпущенные из училища лейтенанты — молодые, жизнерадостные и смелые люди. К сожалению, катера МО имели на вооружении довольно-таки несовершенную гидроакустическую аппаратуру типа «Посейдон» и плохо «слышали» лодки, находящиеся под водой. Выходить из Кольского залива они могли при волне не свыше трех баллов, так как проектировались для закрытых морских театров как корабли погранохраны, предназначенные для действий в прибрежных водах».

Подчеркнул по тексту чтобы показать: слабоваты были малые охотники для океанской волны. Но, ведь, воевали же! Да, еще как!

К ранней редакции решил сделать небольшое дополнение. Военному кораблю с деревянным корпусом, не страшны электромагнитные мины. Перед самой войной у нас было свернуто производство тральщиков с деревянными корпусами против подобной немецкой заразы. Хотелось бы заметить, что данные мины удобно было применять, именно, в мелководном Балтийском море. В таком случае и малые охотники с деревянными корпусами, целесообразно было бы использовать на мелководье. Однако, почему-то, отправили на Север в глубоководное Баренцево море под напор могучих волн. Видимо, посчитали, что везде, мол, вода соленая.

«Для борьбы с подводными лодками в более удаленных районах моря предназначались переоборудованные из рыболовных траулеров сторожевые корабли. Все их вооружение составляли два 45-мм орудия и два пулемета, они могли брать на борт до трех десятков глубинных бомб. Никаких гидроакустических устройств у них не было. (Значит, бомбили подлодки на авось, лишь бы отпугнуть. – В.М.) Правда, были у нас три сторожевика типа «Ураган» — корабли специальной постройка и с хорошим вооружением, но мы не решались выпускать их далеко в море из-за большого износа механизмов и корпусов…».

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

Понятна озабоченность и Арсения Григорьевича и Василия Ивановича. Перефразируя высказывание царя Пирра, можно было сказать, что еще одно морское учение Северного флота и воевать будет не на чем. Кроме того, Василий Иванович сетует, насколько не была продумана структура управления организацией боевых кораблей. Это, ведь, все он приводит по мобилизационному предписанию, которое вступило в силу с началом войны.

«Для создания позиционных противолодочных преград на подходах к базам использовались сетевые и минные заградители. Поскольку сети предназначались только для защиты от подводных лодок, то отнесение сетевиков к силам противолодочной обороны и подчинение их ОВРу споров не вызывало. Другое дело минные заградители, в боевом использовании которых нуждались многие соединения флота. Однако и они организационно входили в состав нашего соединения. Случалось, что в ОВР включали корабли, заведомо не имеющие отношения к выполнению функций охраны водного района главной базы. Так было с пассажирским теплоходом «Кооперация» и с ледокольным пароходом «Дежнёв». Включали только потому, что для решения задач, ставившихся перед другими соединениями, они подходили еще меньше.

Кроме противоминной, противолодочной и противокатерной обороны на ОВР возлагалось и оповещение флота о появлении сил противника в границах вод главной базы и о налетах его авиации со стороны моря. Для этой цели на побережье была развернута сеть постов наблюдения и связи. На ОВР возлагалась также задача по охране транспортов и боевых кораблей, стоящих на рейде и в гаванях. Для этого предписывалось выставлять противокатерные боновые заграждения, а к ним подвешивать плетенные из стальных тросов противоторпедные сети, держать закрытыми входные ворота, регулировать движение кораблей и судов по фарватерам».

Это все наболевшее, бывший в ту пору, капитан первого ранга Платонов сообщает нам неспроста. По мобилизационному предписанию с началом военных действий, он, как заместитель командующего флота становился командующим ОВР (Охрана водного района). Поэтому и перечисляет все те просчеты высшего и местного руководства, в том числе, которые выявились с началом войны. Но это только преддверие той истории, которая произошла с Василием Ивановичем.

«Вечером 15 июня меня срочно вызвал А. Г. Головко. Выяснилось, что час назад заместитель наркома корпусной комиссар С. П. Игнатьев сообщил ему, что начальник управления кадров полковой комиссар А. В. Зорин уходит на учебу. На его место предлагалась моя кандидатура. Арсений Григорьевич пытался возражать, мотивируя отказ сложностью оперативной обстановки на морском театре, но его доводы не были приняты во внимание. Мне было приказано на следующий же день выехать в наркомат для предварительных переговоров».

Дело, конечно же, не в сложности оперативной обстановки, хотя её, тоже нельзя сбрасывать со счетов, а в том, о чем сказано выше. Платонов с момента начала боевых действий становится командующим ОВР. На него возлагается огромный круг обязанностей, с которыми только он, как заместитель командующего флотом, в состоянии справится. И об этом, конечно же, знает Головко, и всячески противится решению Москвы. Кем он должен заменить внезапно выдернутого из обоймы командования Северным районом подготовленного человека, каким являлся Василий Иванович Платонов. И это накануне грозных событий – на что особо напирал Головко. Но с московским начальством много не поспоришь. Платонов убывает в Москву.

«Уже тогда из Мурманска в столицу ходил фирменный экспресс «Полярная стрела»… Мысли снова и снова возвращались к цели неожиданной командировки. Я пытался найти ответы на мучившие меня вопросы: кто предложил мою кандидатуру, почему именно меня, а если осуществится предполагаемое, справлюсь ли я? Так и не найдя подходящего ответа, решил положиться на совет старинной русской поговорки «утро вечера мудренее».

На следующий день после приезда состоялась беседа с заместителем наркома по кадрам С. П. Игнатьевым. Мы служили вместе в бригаде подплава на Балтике в начале 30-х годов. Он был тогда инструктором политотдела этого соединения. Бывший сослуживец говорил о значении лозунга «Кадры решают все», о моей будущей работе, об ответственности вверяемого мне управления за подбор, расстановку и подготовку командирских кадров. О нашей прежней службе на подводных лодках не вспоминал, то ли забыл, то ли счел это неуместным. Заканчивая беседу, мой будущий непосредственный начальник сказал, что командование настоятельно рекомендует мне сразу же отправиться в очередной отпуск, а после него мне надлежит прибыть к новому месту службы. Остаток дня ушел на предварительное знакомство с новыми делами и обязанностями.

Начальник управления А. В. Зорин, которого мне предстояло сменить, прежде служил на Северном флоте инструктором политуправления. Ему хотелось, чтобы я не испытывал затруднений в первые дни пребывания в незнакомой должности, и он откровенно, обстоятельно и добросовестно вводил меня в курс дела. Служебные разговоры нет-нет, да и прерывались воспоминаниями о штормовых походах, о кораблях, о друзьях-североморцах».

Вам не показалась странным, читатель, некое раздвоение реального положения дел. На Северном флоте Головко думает, как отбиться от предстоящего нападения врага, тем, малым составом сил, что имеется в наличии. А у него отбирают грамотного и подготовленного заместителя, который в самое ближайшее время должен приступить к выполнению поставленных перед ним боевых задач. Здесь же, в наркомате ВМФ как будто, другая жизнь. Словно предстоящее нападение Германии не суровая действительность, стучащаяся в дверь, а некая надоедливая муха, жужжащая на оконном стекле, и которую при желании легко прихлопнуть подвернувшейся под руку свернутой газетой с Заявлением ТАСС от 14 июня.

Видимо, больше нечем заняться высокому московскому начальству, как накануне грозных событий отправлять из наркомата на учебу в академию начальника по кадрам? В конце концов, могли бы продвинуть по службе его заместителя? Нет! Подавай служивого из Северного флота, который, ко всему прочему, находится на острие удара немцев в Заполярье. И в завершение всему, – это неожиданный очередной отпуск для нашего героя. Флот же приведен в состоянии повышенной боевой готовности, как уверяет нарком Кузнецов (тоже пишет и Головко), то есть, со дня на день ожидается нападение немцев. Какой может быть отпуск на пляжах Крыма?! Кто скажет, как все это, называется по-русски?

«В Полярный я возвратился 20 июня. Начальник штаба соединения капитан 3 ранга Б. И. Мещеряков доложил, что над главной базой чуть ли не каждый день летают фашистские самолеты-разведчики и по ним разрешено открывать огонь, что с 19 часов 30 минут 19 июня флот переведен на боевую готовность № 2 и мы уже выставили в море три линии корабельных дозоров. Подытожив доклад кратким «добро», я поспешил к командующему флотом. Внимательно выслушав отчет о поездке в столицу, Арсений Григорьевич дал разрешение отправляться на отдых в Гурзуф.

— Будем надеяться, что ты полностью отгуляешь свой отпуск, — сказал он на прощание, — но, если обстановка потребует, я тебя потревожу».

Представляю, какими словами они оценивали действия московского начальства. Уже по немецким самолетам открывали стрельбу, а Василия Ивановича насильно отправили в отпуск. Значит, 17 июня флот по Платонову, привели в боевую готовность № 2 (пусть будет так), но 18 июня все вернули на свои места. Поэтому Головко и обратился за разъяснениями к командующему округом Попову, так как, видимо, приказ об отмене прошел по каналам наркомата обороны через Генштаб. Флотские, были же у них в оперативном подчинении. Головко, каким-то образом (сам пишет), все же возвращает флот в прежнее состояние боевой готовности № 2 (?). Говорил, как помните, что сам, лично, проявил инициативу.

Да, но инициатива командующего – это, конечно, хорошо, но стыкуется ли она, реально, с боевой готовностью флота? По бумаге-то, выходит, всегда хорошо. Кроме того, и Василий Иванович мог выдавать желаемое за действительность. Думается, что по немецким самолетам не стреляли, а открывали предупреждающий заградительный огонь, чтобы не допустить пролет над акваторией морской базы.

Что можно сказать в оправдание Платонова? Военные, люди подневольные, то есть, обязаны выполнять приказ начальства, каким бы абсурдным он не показался подчиненному лицу. Те же события предвоенных дней, как и у Головко, но другим взглядом.

«21 июня в небе над Полярным трижды появлялся на небольшой высоте немецкий самолет Ме-110. Корабли вели по нему интенсивный огонь. Без привычки некоторые артиллеристы зря горячились».

Понятно, промазали. Ни за что, не попадешь во вражеский самолет, если дан приказ «Огня не открывать!».

«Положение «необъявленной» войны иногда приводило к недоразумениям. Стоявшему в гавани тральщику по вине вахтенного сигнальщика не было передано приказание стрелять по неопознанным самолетам. Вызываю командира корабля:

— Почему ваши орудия молчали, когда над нами кружил воздушный нарушитель?

— Не получал разрешения стрелять.

— Но вы же видели, что в базе тревога, что все корабли ведут огонь?

— Видел, это точно, но ничего не понял. Смотрю, летит самолет, то ли наш, то ли нет, мишени вроде не буксирует, а все палят. Куда палят — не разберу.

Субботний вечер ушел на сборы в дорогу. Жена хлопотала над чемоданами, счастливые дети примеряли белые панамки, готовясь ехать: сын — в Артек, а дочь — в Евпаторию. Летний отпуск, да еще всей семьей, — явление в жизни военного моряка чрезвычайно редкое. Наконец семейство угомонилось. Заказав на 10 часов утра катер к дневному поезду, я лег спать. Завтра воскресенье, 22 июня, — первый день отпуска».

Поэтому и не было Платонова вместе с начальством на спектакле московского театра, что готовился к отъезду на юг.

Смотрите, как озаботилось высокое начальство о семействе Платонова. Сынишке предоставило путевку в Артек, а дочке дали возможность подлечиться в Евпатории. А папа и мама этих детишек, видимо, по мысли московского начальства, должны были отдыхать по близости в санатории для военных моряков.

По данной теме, об отдыхе в Крыму, есть интереснейшее воспоминание Нины Константиновны Забродиной (в девичестве Колесниковой) о своем пребывании в пионерском лагере «Артек» накануне войны (СИ № 10 от 5 марта 2011 года, «Детство без инфантильности»).

«Мне дали путевку в «Артек», с 5 июня по 14 июля 1941 года, я была счастлива, но пробыла там всего 2 недели. Когда ехали в лагерь, я на пересыльном пункте заболела, у меня температура, я отстала от своих сверстников, лежу в изоляторе. В изоляторе меня навещает Светлана Иосифовна с подругой Наташей, не знаю её фамилии до сих пор. Дочка Сталина Светлана не хотела в «Артек», ей надоело каждый год ездить, она в том году, по-моему, 11-й класс кончила (Всего лишь 8-ой, но для Нины она казалась старше; так всегда бывает в детстве. – В.М.), но поехала в «Артек» только из-за того, чтобы увидеть меня…

Ей разрешили меня забрать в «Артек», она же и вывезла меня из «Артека».

«Артек» начали бомбить раньше, чем была объявлена война. С 19 июня немец нещадно бомбил Черноморское побережье. И все местное мужское население сразу пошло на фронт. У нас один мальчик сломал ногу, к нам из Алупки шел катер с врачами. Налетел немецкий самолет, стал бомбить, с катера махали белым халатом. В результате бомбежки в катер было прямое попадание, и только один хирург выплыл с поврежденной рукой. Он приплыл в лагерь и потерял сознание. Только успел сказать: «Это война».

Когда объявили войну 22 июня, мы уже три ночи вставали в 4 утра и шли под кроны огромных деревьев в горах, туда нам приносили еду. Немцы с утра начинали бомбить. Ходили в специальных комбинезонах темно-синего цвета, даже белые воротнички велели запрятать. Был тихий час, я взяла с кровати покрывало и подушку и ушла спать в розарий – очень любила розы. В это время дали один автобус для вывоза элитных детей. Надо садиться в автобус, Светлана с Наташей должны ехать, а они кинулись меня искать, меня нет нигде, автобус задержали на 40 минут. Но они меня нашли, я упиралась, а Светлана и Наташа, подхватили меня под рученьки, сунули в автобус. Почему я так четко запомнила, потому что в лагерь приехала с именным портфелем, а там была эмблема: «Дочери путевого обходчика Ниночке Колесниковой за предотвращение крушения пассажирского поезда 20 марта 1941 г.». остальных детей вывели пешком через перевалы».

Даже, если и ошиблась Нина Колесникова на пару дней, память, штука не очень надежная, то все равно жуткая история. И это все под боком командующего Черноморским флотом. Недаром о начале войны, ни какой правды от большого начальства не дождешься.

По-поводу Светланы Сталиной. Откроем ее зрелые воспоминания «Двадцать писем другу».

«Когда началась война, у всех людей проснулось чувство общности, всякие разногласия отступили перед лицом общей опасности. Так произошло в нашей, уже развалившейся семье. Сначала нас всех отослали в Сочи: бабушку, дедушку, Галочку (Яшину дочку) с ее матерью, Анну Сергеевну с детьми, меня с няней. К сентябрю 1941 года мы вернулись в Москву…».

Отредактировали, будь здоров! О Сталине, как отце – ни слова. Откуда она приехала в Сочи? И почему? Что на подмосковной даче в Зубалово, вдруг, тесно стало? Все оставшиеся летние каникулы провела на правительственной даче в Сочи и вернулась в Москву к началу учебного года. Неужели в июне столица была более опасная, чем в сентябре, на пороге грозных событий в Подмосковье?

В рассказах Молотова писателю Чуеву, есть маленький штришок о Жданове: « Он в Сочи был, когда началась война... Упрекают: «О чем они думали? О войне? Нет, они в Сочи сидели!» Оптимисты, мол, какие, члены Политбюро».

Если сопоставить эту информацию, с приведенной выше, то вырисовывается занятная картина. Значит, Светлану из Крыма перевезли на дачу в Сочи под крыло Жданова? Видимо, Сталин посчитал, что у своего друга Андрея Александровича, в Сочи, ей будет безопаснее, чем возвращение в непредсказуемую Москву? Светлана, могла оказаться в роли заложницы в руках у заговорщиков, что мало привлекало Сталина, как отца. То-то, Жданов задержался с прибытием в Москву, а, в последующем, и в Ленинград. Организовывал надежное охранение дочери вождя. После войны, пытались породниться Сталин и Жданов. Но не удалось в полной мере. Хотя их дети Светлана и Юрий, поженились после смерти Андрея Александровича, и даже родилась дочка, но по ряду причин, не сумели удержать семейный корабль на правильном курсе.

Возвращаемся к нашему капитану первого ранга Василию Ивановичу Платонову, готовившегося отправиться в отпуск к Черному морю.

«Только успел забыться, как зазвонил телефон. В трубке взволнованный голос дежурного по штабу ОВРа:

— Товарищ капитан первого ранга, получен сигнал «Павлин-один»!

— Исполнить «Павлин-один» всем кораблям и частям соединения.

Вскочил, стал поспешно одеваться. Ни о чем не спрашивая, жена тревожно глядела то на меня, то на спящих детей. Откуда ей было знать, что этот сигнал, по которому флот переводится в боевую готовность №1, сейчас означал непосредственную угрозу войны или ее начало».

Вот мы и подошли к сигналу по Северному флоту, объявлявшему боевую тревогу на флоте. Никакого отношения к птице, это слово-сигнал, не имеет. Думается, что большевик Павлин Федорович Виноградов, который в 1918 году был избран заместителем председателя Архангельского губернского исполкома, дал свое имя этому кодовому сигналу. Виноградов был создателем и командующим Северо-Двинской военной флотилии давшей начало будущему Северному флоту.

«В штабе флота удалось узнать лишь то, что высшая степень готовности объявлена Москвой. Сразу же распорядился, чтобы работники штаба проверили подготовку кораблей к бою. Правда, те уже давно стояли готовыми, все, что от нас зависело, мы уже сделали: приняли боезапас, топливо, питьевую воду и продовольствие, рассредоточили корабли дивизионов по заливу.

В четвертом часу ночи позвонил А. Г. Головко:

— Василий Иванович?

— Да, я слушаю вас, товарищ командующий.

— Началась война! Немцы на западе перешли нашу границу. Нанесли удары с воздуха по ряду городов, в том числе и по Севастополю. Надо ждать налета и на Полярный. Прикажи усилить дозоры, лично проверь расстановку по гавани катеров МО. Сам проинструктируй командиров и проконтролируй, чтобы дружно вели огонь и прекратили стрелять, когда воздушный бой завяжут наши истребители. Да, вот еще. Тебе придется возглавить эвакуацию населения.

Помнится, я и сам удивился тому, что воспринял это страшное известие со спокойствием и твердой уверенностью, что мы отобьем любое вражеское нападение, не допустим какой-либо оплошности…».

В отличие от Черноморских товарищей, и Головко, и Платонов не испытывали сомнения по поводу «неизвестных» самолетов. Кроме того, Головко, как видите, в случае авиационного налета немцев приказал, в отличие от Октябрьского, поднимать в воздух свою скромную, по военным меркам, истребительную авиацию. Простим, Василия Ивановича, за маленькую ложь: сигнал по флоту прозвучал, все же, как думается, после того, как узнали, что немцы границу перешли. Видимо, как сказал чуть ранее, Головко, скорее всего, не стал дожидаться решения московских товарищей из штаба, когда, те раскачаются. А может, верный человек позвонил: «Так, мол, и так, Арсений Григорьевич. Бери ответственность на себя. У тебя, самое сложное положение. До границы, вместе со штабом флота, несколько десятков километров. Упустишь время, пиши – пропало».

Разве узнаешь, теперь, все подробности за давностью лет? Вполне возможно, что и редактура военного издательства могла подыграть официозу: «Москва не дремала и вовремя подала сигнал о полной боевой готовности. Знай враг, наш доблестный советский флот!»

«Следя за боевыми действиями, которые вела фашистская Германия в Европе, мы отчетливо представляли мощь и разрушительную силу современной авиации. Флотские строители принимали все меры к тому, чтобы зарыть в землю жизненно важные объекты флота.

К началу войны у нас имелся хороший склад боеприпасов, выдолбленный в скале. Полным ходом шло строительство подземного хранилища и ремонтных мастерских торпед».

В сравнении с командованием Черноморского флота, расположившим свои морские мины на открытом воздухе, и при первом же налете вражеской авиации, чудом не взлетевшим на воздух вместе со всем боезапасом флота, товарищи на Севере оказались более дальновидными и расторопными, если не сказать больше. Наверное, понимали разрушительную силу морских мин и торпед, коли упрятали склады в подземном хранилище в скале. Также обеспокоились на будущее и ремонтными мастерскими. Реально понимали, что война продлиться не один день. С командованием флота, и в частности ОВР, даже случился небольшой казус, от чрезмерного усердия по службе. За делами по укрытию боезапаса и прочего военного имущества забыли о себе, как о людях, которые в случае вражеского налета могли бы пострадать при бомбардировке. Головко Платонова, даже, в шутку, пожурил за это. К счастью, подземные хранилища смогли вместить в себя и флотские штабы.

«Воздушные налеты немцы начали с Мурманска, где бомбили главным образом рыбный порт. Вначале урон был невелик. Частично пострадали производственные предприятия и причалы, получили повреждения и два траулера, но потопленных судов не было. Рубленые деревянные жилые дома не боялись взрывной волны фугасок, им были страшны только прямые попадания да пожары, которые возникали мгновенно…

Немцы, встретив над городом упорное противодействие истребителей 14-й армии, в первом же воздушном бою потеряли три бомбардировщика. Отличились и флотские артиллеристы.

23 июня батареи старших лейтенантов А. И. Казарина, А. П. Исаева и лейтенанта Б. А. Сацука сбили два самолета.

24 июня немецкая авиация вновь совершила налет, но теперь уже на Полярный, полуострова Средний и Рыбачий, остров Кильдин. Над главной базой флота вражеские самолеты появились около восьми часов утра. Шестерка Ю-87, не торопясь, по всем правилам, как на учениях, зашла со стороны солнца и, разделившись на пары, камнем свалилась в пике на корабли, стоявшие у причалов и на рейде…

Стрельба не давала видимых результатов, хотя мешала немецким летчикам прицельно атаковать, — бомбы падали вокруг кораблей в воду и на берег…

По второй шестерке самолетов моряки стреляли уже уверенней. Боевые расчеты крупнокалиберных пулеметов и 45-мм орудий на катерах МО терпеливо и, как мне показалось, даже хладнокровно выжидали момент, когда немецкие самолеты, выходя из пике, зависали в воздухе, и открывали ураганный огонь с выгодных дистанций. Один Ю-87, так и не сбросив смертоносного груза, просвистел над нашими головами и врезался в воду…

Другой самолет стал в воздухе разваливаться на части, третий ушел на запад, оставив за собой черный шлейф дыма».

Как видите, командующий 14 армией Фролов, если и не дал бомбардировщиков, но все же, помог своими истребителями отбить вражеский налет. Кроме того, ПВО флота поубавила активности немецким летунам.

Снова зададимся вопросом: «Что было бы при отсутствии Платонова, как заместителя командующего»? Где бы мог найти Головко такого человека, каким был Василий Иванович на своем месте, и который мог бы в состоянии справиться с таким колоссальным объемом работ по планам мобилизации?

Видимо, отпуск Платонова в планах Москвы был более важным моментом в предстоящих событиях, чем реализация требований Головко. Оцените масштаб проводимых работ, с которыми столкнулся Василий Иванович.

«Мобилизация была объявлена уже в конце первого дня войны. Были вскрыты сургучные печати на красных неприкосновенных до поры до времени пакетах, в которых находились мобилизационные планы и планы боевого развертывания сил флота».

Как и везде, Москва задерживала вскрытие «красных» пакетов. Флот бездействовал, если не считать открытия огня с кораблей по вражеским самолетам и прочие мелкие дела, проходившие по инициативе местного руководства. Как видите, только «в конце дня» 22 июня было разрешено поломать сургучные печати. Наконец-то, были сброшены путы бездействия, и у командования флотом появилась реальная свобода рук в отношении боевого использования кораблей. Но проблем, к этому времени, накопилось по самое горло, как бы, ни захлебнуться.

«Соединения эскадренных миноносцев и подводных лодок и в мирное время почти полностью укомплектованы кораблями, а экипажи кораблей людьми. Иное дело — соединение ОВРа. В его состав должны были влиться прежде всего 1-й Северный отряд пограничных судов Морпогранохраны НКВД вместе с береговой базой в Кувшинской салме. Это было довольно крупное «хозяйство», в которое входили мастерская, слип, жилые дома, клуб и даже пекарня. Из призываемых рыболовных траулеров, дрифтеров и мотоботов необходимо было сформировать два дивизиона траления, два дивизиона сторожевых кораблей, дивизион катеров-тральщиков и дивизион сторожевых катеров. По числу вымпелов ОВР увеличился в три с лишним раза, примерно во столько же раз увеличилась и численность личного состава. Нужно было назначить командиров дивизионов, сформировать их штабы, подобрать места базирования, демонтировать на судах промысловое оборудование и установить вооружение, расписать специалистов и командиров по должностям и тревогам, провести учет коммунистов, создать партийные и комсомольские организации, обучить мобилизованных бойцов владеть оружием, а командиров на первых порах хотя бы элементарным тактическим приемам. Снизу сыпались вопросы и требования, сверху — распоряжения и приказания. Работники штаба и политотдела соединения валились с ног от усталости, ходили голодные, небритые, засыпали на ходу».

В двойне приятно рассказывать о хороших людях. Так бы и продолжался рассказ о мужестве и героизме моряков Севера, но рамки данной работы не позволяют «растягивать» материал до бесконечности. Тем не менее, еще несколько моментов из воспоминаний адмирала Платонова, я все же, приведу.

«Уместно рассказать об одном эпизоде, характеризующем высокий патриотизм советских людей.

В губе Титовка перед войной начали строить аэродром. На земляных работах было занято несколько сот заключенных. В бою с немцами погибла вся вооруженная охрана лагеря. Несмотря на отсутствие стражи, репрессированные организованно отступили вместе с войсками к Западной Лице. Ни один из них не сдался в плен, не остался у врага. Прибыв на кораблях в Полярный, они обратились к командованию с просьбой разрешить им сражаться против фашистов и честно воевали всю войну».

Это по поводу злопыхательства о заградительных отрядах и штрафных ротах. На данный момент, пока не было ни тех, ни других. Но были советские люди, которые защиту Родины поставили выше своих личных обид, пусть, даже, как они могли полагать, к несправедливо обидевшей их, исполнительной власти.

«3 июля 1941 г. по радио выступил И. В. Сталин. Его волнение передалось нам через тысячи километров. В репродукторе было слышно, как тяжело дышит оратор, как наливает в стакан воду. Первые же слова, обращенные к народу — «Братья и сестры!» — заставили всех содрогнуться. Так говорят, когда Отечество в смертельной опасности...

Много раз я возвращался к этому эпизоду в своих воспоминаниях. Меня тревожило, что читатель может неправильно понять то состояние души, которое было не только у меня, но и, не боюсь слишком сильного обобщения, у подавляющего большинства воинов. Мы ничего не знали о преступлениях, которые совершил И. В. Сталин против партии и народа, и беззаветно верили его словам».

И не знали бы до самой своей смерти, но в 1956 году Никита Сергеевич Хрущев с трибуны XX съезда партии «раскрыл» народу глаза на «преступления» Сталина и эту эстафету подхватили и несут все новые и новые обличители. Число «жертв» продолжает расти. «Демократическая» бухгалтерия скрупулезно ведет подсчет страдальцев. Цифры зашкаливают за все допустимые пределы человеческой глупости и подлости.

Возвращаемся к адмиралу Платонову. Василий Иванович продолжает вспоминать эпохальное выступление вождя.

«Забыть этот день и эту речь невозможно. Невозможно хотя бы потому, что в сознании каждого советского человека наступил крутой перелом, до этого момента мы тешили себя мыслью, что отступление наших войск явление временное, а военные неудачи всего лишь недоразумение. Теперь же наивные надежды уступили место суровой действительности. Стало ясно, какая ужасная опасность нависла над нами, какой ожесточенной и длительной будет эта война. После прослушивания речи мы долго молчали. Каждый думал о том, что он может сделать для победы, что еще, кроме жизни, отдать Родине».

Это на Севере, немецкая группировка, получив по зубам, не сможет в дальнейшем, развить наступление и немного продвинувшись вперед, по первым дням – до конца 1944 года зароется в полярных сопках в ожидании неотвратимости наказания. На Восточно-Европейском же театре военных действий ситуация для наших войск была далеко не радужной, поэтому и задумались североморцы о том, «какой ожесточенной и длительной будет эта война».

И последний эпизод из воспоминаний, который наиболее ярко высвечивает все то, что мы в этой главе разбираем.

«Война выявила, насколько неудачно было выбрано осенью 1933 г. место главной базы флота. Екатерининская гавань Кольского залива невелика и могла вместить лишь плавающий боевой состав кораблей начального периода развития флота. Отсутствовало и железнодорожное сообщение с тылом флота в Мурманске и аэродромом в Ваенге (ныне Североморск). Правда, еще председатель Кабинета министров в правительстве Николая II С. Ю. Витте, облюбовавший Екатерининскую гавань для строительства порта, планировал соединить Александровск-на-Мурмане (так тогда назывался Полярный) железной дорогой с поселком Кола, что лежал близ Мурманска. Но намерению этому не суждено было осуществиться. К сожалению, и в проекте строительства главной базы Северного флота прокладка железной дороги также предусмотрена не была, то ли в силу сложности того времени, то ли в результате просчета.

О том, насколько трудно представить базу флота без железной дороги, говорит такой случай. Как-то зенитчики сбили самолет Ю-88, а катера МО подобрали из воды летчика.

На отобранной у него топографической карте я с удивлением обнаружил несуществующую железнодорожную ветку из Колы в Полярный.

По-видимому, противник не мог даже предположить, что военно-морская база обходится без железнодорожной транспортной связи со страной. Когда я показал оригинальный трофей командующему флотом, тот только тяжело вздохнул».

Василий Иванович привел в своей книге столько вопиющих фактов, противоречащих здравому смыслу по защите Родины, со стороны руководства наркомата ВМФ, что трудно не усомниться в истинном патриотизме деятелей из Москвы считающих себя знатоками морского дела.

Не думаю, что Арсений Григорьевич Головко отреагировал только тяжелым вздохом, увидев «оригинальный трофей». Немцы не могли фантазировать с чужими картами, поэтому вряд ли им в голову могла придти мысль о нанесение на свои карты несуществующей обстановки. Кстати, откуда у них взялась такая подробная карта Советского Заполярья? Разумеется, своя разведка постаралась. Железная дорога в сторону Полярного, это перспективное строительство важных, в военном отношении, объектов.

Вполне возможно, что строительство в Полярный было заморожено на неопределенное время. Но может статься и так, что проволочка со строительством важной, в военном отношении железнодорожной ветки в Заполярье, было, своего рода, актом саботажа. Ковалев же писал, как ему было тяжело проталкивать дела, которые являлись прямой обязанностью самих военных.

В чем «изюминка» данного трофея? У немецкого командования были карты, полученные из самых верхов управления Красной Армией и Военно-Морского Флота, вот в чем вопрос. Не могло же наше Главное управление геодезии и картографии печатать карты с несуществующей железной дорогой? Враг коварен, в чем мы убеждаемся лишний раз. Да, но с нашей стороны это было разгильдяйство или все же злой умысел? Если читателя и в конце работы обуревают сомнения, что подумать по этому поводу, то жаль! Тогда ему придется подбрасывать монету. «Орел» – разгильдяйство, а «решка» – негодяи из «пятой колонный». Хотя военный трибунал плакал по тем и другим.

В отношении высказанного нашими героями – Арсением Григорьевичем Головко и Василием Ивановичем Платоновым по поводу начального периода войны, можно поставить и точку. Они честно выполнили свой воинский долг, несмотря на различные козни московского начальства. Что, само по себе, конечно же, удивительно, не правда ли?

По-поводу Арсения Григорьевича Головко добавлю несколько слов: его смерть во времена Хрущева в 1962 году и, по сей день, загадочна и необъяснима.

Рассмотрим еще некоторые моменты, связанные уже с самим наркомом ВМФ Н.Г.Кузнецовым.

Болезненный вопрос, это его, якобы, встречи и телефонные звонки со Сталиным в период, когда по моей версии, вождь отсутствовал в Кремле, на своей постоянной работе, примерно с 19 по 24 июня. Ну, телефонный звонок, это понимаете, не глаза в глаза с вождем: Сталин же не умер? Вопрос стоит о личных встречах. Кузнецов, в своих мемуарах удачно лавирует, как лыжник на слаломе. Трудно понять его игру слов. По Журналу Кузнецов был в Кремле в кабинете Сталина с 21 по 24 число, стало быть, должен был видеть вождя, по официальной версии. Но, как видите, отделывается от своего читателя «телефонными звонками». Даже в день нападения, 22 июня, Молотов ему, видите ли, позвонил по поручению Сталина. Так по Журналу Кузнецов был в Кремле 22 июня. Видел он или нет Сталина? Вот вопрос? Однако, молчок. Я уже писал ранее, что все те, кто по статусу должен был видеть Сталина в эти дни, не мог внятно написать, что видел, дескать, товарища Сталина и разговаривал с ним на такую-то тему. Эту незримую черту – «лично видел Сталина», не мог перешагнуть никто, у кого была, конечно, совесть. Еще один маленький кусочек из воспоминаний наркома Кузнецова.

«На совещании в кабинете И.В.Сталина вечером 24 июня я докладывал о полетах финских и немецких самолетов над Ханко, о бомбардировке наших кораблей в Полярном и не только о сосредоточении немецких войск на финско-норвежской границе (об этом правительство знало раньше), но и о том, что они продвигаются по финской территории к нашим границам».

Написано по пословице: «И волки сыты, и овцы целы». Уже говорил, что кабинет Сталина, ни есть сам Сталин. Кому докладывал нарком – опять молчок? Образована же была Ставка, и был ее председатель Тимошенко? Что в Сталинском кабинете летом прохладнее было, что ли, если собрались там? А реакция Сталина на сказанное Кузнецовым в докладе? Или как у В.Жухрая, Сталин, и в этот момент, находился в горячечном бреду и не реагировал на происходящее? Трудно сфантазировать то, чего не было. Поэтому Николай Герасимович и отделывается такими предложениями, типа «догадайся сам».

Давайте, вот что? Переключимся на его заместителя Владимира Антоновича Алафузова. Я уже заострял вопрос на его чрезмерной «активности» по отношению к нашим героям Заполярья. Вновь вернемся к беседе Кузнецова с историком Куманевым.

Николай Герасимович обронил такую фразу: «Бывший со мной адмирал В.А.Алафузов, исполняющий обязанности начальника Главного морского штаба, был немедленно послан в штаб…».

По каким причинам у нас должностное лицо исполняет, чьи либо обязанности? Когда сам не утвержден в данной должности – раз. Когда замещаемое должностное лицо находится в длительной командировке, исключающей возможность его личного руководства вверенного ему подразделения – два. Или, например, отсутствует по болезни, или находится в очередном отпуске – три. Последний вариант самый интересный. Думаю, что читатель, вместе с Головко, негодовал по поводу отпуска Василия Ивановича Платонова за два дня до войны. Со дня на день ждут нападения немцев, а заместителя командующего Северным флотом отправляют в отпуск, вопреки желанию командующего. Неплохо, по началу войны.

Вообще, по мемуарной литературе, можно найти много случаев, когда руководителей любого уровня, будь то военное или гражданское лицо, отправляли в отпуск, даже, с 22 июня. Самый яркий пример, с Платоновым, приведен выше. Как это понимать? Можно согласиться, в какой-то степени, с низовым звеном гражданского руководства, но военные-то, руководители? Неужели, не знали, что враг уже у границы? Трудно в это поверить, но как это объяснить? Помните, про паралич власти при воздействии «пятой колонны»? Только таким образом можно пояснить все, на первый взгляд, нелепицы с необъяснимым отправлением в отпуск должностных лиц, особенно высшего военного командного звена. Все это так, но почему не было, в ту ночь с 21 на 22 июня в Главном морском штабе И.С.Исакова? Мы же, знаем из воспоминаний члена Военного Совета Черноморского флота Н.М.Кулакова, что на Черном море накануне войны было учение.

«18 июня учение закончилось, и корабли стали возвращаться в Севастополь. Однако на флоте была сохранена оперативная готовность номер два. Разбор маневров планировался на 23 июня. Адмирал Исаков объявил, что задерживаться не может, и, поручив проведение разбора Военному совету флота, отбыл в Москву».

В дальнейшем, в своем повествовании, Кулаков нигде словом не обмолвился в том, что в Севастополе, в штабе Черноморского флота находился начальник Главного морского штаба Исаков. К тому же, Ивану Степановичу, в такие тревожные дни, благоразумнее всего было бы находиться, именно, в своем штабе в Москве, куда стекались важные сообщения со всех флотов и быть в курсе всех дел. Но он, удивительным образом пропал в неизвестном направлении. Не в Гурзуф ли его отправил нарком Кузнецов, отдыхать на пару с Платоновым? Заодно и в теннис бы размялись на корте, пока немецкие самолеты еще не подлетели? Поэтому и руководил всеми штабными делами заместитель начальника Главного морского штаба, Владимир Антонович Алафузов.

Кузнецов, в своей упомянутой выше книге «Курсом к победе» пишет, что 22 июня «в вечерней сводке, доложенной мне начальником Главного морского штаба (ГМШ) адмиралом И.С.Исаковым, который вернулся из Севастополя, отмечалось значительное продвижение противника к Либаве…».

Нет, уважаемый Николай Герасимович, тут что-то не так. Как-то хитро написано. Надо, видимо, воспринимать приведенное так, что лишь к вечеру 22 июня адмирал И.С.Исаков вернулся в Москву.

А как в таком случае понимать написанное главным коммунистом Черноморского флота Кулаковым, который по партийному твердо и уверенно убеждал читателя, что 18-го июня, после окончания учений Иван Степанович отбыл в Москву? Как же это он умудрился, почти целых пять (!) дней добираться из Севастополя до Москвы. Уж, не на конном ли экипаже двигался до первопрестольной?

Однако умеют же врать наши военачальники, что в большом деле, что по мелочам. И ведь не скажешь же про них, что горек хлеб, потом и кровью заработанный.

Адмирал Исаков не оставил воспоминаний, хотя пристрастие к литературной деятельности имел. Но ряд интервью дал. В частности, с ним беседовал известный военный писатель Константин Симонов. И не удивительно, что, именно, о начале войны, Иван Степанович не сказал, ни слова. А ведь, это самая злободневная тема, которую затрагивают писатели в беседе с известными людьми в погонах. Тем, не менее, кое-что интересным, Исаков все же поделился.

«За две недели до войны я докладывал Сталину по разным текущим вопросам. Это были действительно текущие вопросы, и некоторые из них даже не были срочные. Я помню это свидание и абсолютно уверен, что Сталин был тогда совершенно убежден в том, что войны не будет, что немцы на нас не нападут. Он был абсолютно в этом убежден. Когда несколькими днями позднее я докладывал своему прямому начальнику о тех сведениях, которые свидетельствовали о совершенно очевидных симптомах подготовки немцев к войне и близком ее начале, и просил его доложить об этом Сталину, то мой прямой начальник сказал:

- Да говорили ему уже, говорили… Все это он знает. Все знает, думаешь, не знает? Знает. Все знает!

Я несу тоже свою долю ответственности за то, что не перешагнул через это и не предпринял попытки лично доложить Сталину то, что докладывал своему прямому начальнику. Но, чувствуя на себе бремя этой вины и не снимая ее с себя, должен сказать, что слова эти, что Сталин «все знает», были для меня в сочетании с тем авторитетом, которым пользовался тогда в моих глазах Сталин, убедительными».

Интервью дано в 1962 году, когда по инициативе Никиты Сергеевича Хрущева началось стирание имени Сталина со страниц истории нашей страны. Так что ничего особо выдающегося в адрес вождя, в тот момент, сказано не было. Кстати, с легкой руки Константина Михайловича, из-под пера которого вышло это интервью, и сложилось мнение о прострации Сталина впервые дни войны. Но не в упрек ему будет сказано, так как и над ним было бдительное око цензуры. Желающих мазнуть черной краской умершего вождя хватало.

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

Что в этом отрывке интересного? Значит, «за две недели до войны» Исаков лично докладывал Сталину (это, примерно 8-10 июня) «по разным текущим делам» и не считал обращение зазорным. Однако, позднее, когда стало известно о близком начале войны, почему-то стушевался идти на прием к Сталину и стал просить своего прямого начальника, чтобы тот доложил обо всем том, о чем наболело у самого Ивана Степановича? Не находите, данное поведение, странным? Кроме того, Исаков, почему-то, не называет фамилию своего прямого начальника. Что это за военная тайна такая? Кроме того, этот прямой начальник, отмахивается от Исакова с его просьбой доложить вождю, как от назойливого комара: «Все это он знает. Все знает, думаешь, не знает? Знает. Все знает!». Еще, что смущает, так это прекрасное знание внутреннего мира вождя: Сталин убежден, Сталин знает! Не приведена ни одна реплика Сталина, но есть твердое убеждение, что это, сказанное выше, именно так. Не военные, а прямо таки, психологи-экстрасенсы.

Но вернемся к прямому начальнику Исакова, которого он никак не хотел называть. Читатель, наверное, подумал, что это Николай Герасимович Кузнецов? Нет, Кузнецов был непосредственным начальником Ивана Степановича Исакова. Наркомат ВМФ организационно входил в структуру наркомата обороны и Николай Герасимович Кузнецов, как нарком ВМФ был заместителем наркома обороны. Таким образом, прямым начальником Исакова был сам нарком обороны Семен Константинович Тимошенко. Вот кому докладывал Иван Степанович «о совершенно очевидных симптомах подготовки немцев к войне и близком ее начале». Но, ведь, мог же, Исаков пойти сам к Сталину и доложить, как сделал это «за две недели до войны»? Почему же не пошел? Потому что не хорошо прыгать через голову своего начальства. Пришлось идти к Тимошенко. Тому, видимо, не понравилась горячая напористость представителя солнечной Армении и наверху решили (может уже и в Ставке?), что будет лучше, если надоедливый Иван Степанович немного отдохнет от работы в Москве. Пусть поедет на учения Черноморского флота. Там, ласковое море и жаркое солнце. А то, везде, носится, со своей боевой готовностью по флоту и поднимает, никому не нужную шумиху по данному вопросу. Так будет спокойнее всем, и в Генштабе, и в Главном морском штабе.

Что «начудили» в Главморштабе, при отсутствии Исакова, нам уже известно из горестных воспоминаний Головко и Платонова. Хотя фамилия Исакова фигурирует в воспоминаниях Арсения Григорьевича. Оно и понятно. Какую роль играл маршал Тимошенко, по первым дням войны, читатель знает из предыдущих глав.

В данном интервью опубликованным Симоновым, есть небольшой рассказ о том, как Исаков, однажды, шел вместе со Сталиным по Кремлю и тот сказал такую зловещую фразу, имея в виду кремлевских охранников:

«Заметили, сколько их там стоит? Идешь, каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо. Вот так идешь мимо них по коридору и думаешь…».

Исаков сказал Симонову, что «этот случай меня потряс». И не только его, но и любого, кто прочитает эти строки. Вот так, порядочек был в Кремле, подумает читатель! Сам Сталин (!) опасался за свою жизнь. Кстати, он же, читатель, может и поинтересоваться: «А в какие годы произошел этот разговор?» Симонов, вроде, со слов самого Исакова уверяет читателя, что это было еще во времена свирепого Генриха Ягоды, то есть в середине 30-годов, после убийства Кирова. Такая, мол, царила атмосфера в Кремле. Но это, не совсем так.

В 1967 году Иван Степанович дал единственное и последнее интервью перед смертью своему соплеменнику Леониду Гурунцу. Маленький рассказ армянского журналиста так и называется «У адмирала Исакова». Леонид Гурунц, почему-то, не с особой симпатией относился к вождю, поэтому в тексте читатель не встретит восторженных эпитетов в адрес Сталина. Тем более, стоит с определенным доверием отнестись к изложенному материалу.

«Я знал, что Сталин хорошо относился к Ивану Степановичу, и хотелось узнать, что он думает о вожде. Иван Степанович не сразу ответил на мой вопрос.

— Давайте лучше попьем кофе, – сказал он. Жена его принесла на подносе две чашки, и мы принялись пить молча, обжигаясь, маленькими глотками. Мне казалось, что адмирал откажется от разговора о Сталине, и после кофе решил переменить тему. Но Иван Степанович начал рассказывать.

— Я встречался со Сталиным сорок два раза...

— Сорок два раза? И все сорок две встречи помните? Не больше и не меньше? – спросил я.

Иван Степанович грустно улыбнулся.

— Мы с Кузнецовым и уцелели потому, что разгадали его характер... Человек он был знающий, – продолжал адмирал, – мы с ним разговаривали по делу как со специалистом, и он во многом разбирался. Но Сталин и нам не верил. В разговоре вдруг возвращался к беседе, которая произошла три–четыре года назад, задавал те же вопросы. Надо было вспомнить и ответить так же, как тогда. Мы с Кузнецовым вели записи о наших встречах. Прежде, чем идти к Сталину по вызову, мы вызубривали вопросы, которые были заданы нам при последней встрече, при предпоследней...

Однажды он вернулся к разговору, который имел место чуть ли не десять лет тому назад. Я сказал то же самое, что десять лет назад. Сталин улыбнулся в усы: “Слово в слово повторили, ничего не забыли”. Я спросил у адмирала, можно ли посмотреть эти записи. Иван Степанович замешкался с ответом.

— Я их сжег, – сказал он, – в годы Хрущева. Он не очень миловал нас, меня и Кузнецова. Не хотелось, чтобы эти записи попали в его руки».

Что значит, по отношению к Сталину: «верил – не верил»? Верить, просто, как человеку – это одно. Сталин и относился с Исакову хорошо, о чем и подтвердил сам Гурунц. Другое дело, доверять, как специалистам, государственным людям – это другое. Сталин обладал феноменальной памятью, которую развил в процессе длительной работы. Он задал вопрос Исакову, как тот говорит, десятилетней давности, и получил ответ его удовлетворивший. Сталин проверил Ивана Степановича, насколько тот помнит существо дела? Только и всего. Согласитесь, как бы выглядел Исаков в глазах Сталина, если бы дал иной ответ? Человеком, который не твердо знает свое дело. В какой мере можно доверять компетенции такого специалиста? Сомнения такого рода, всегда были присущи Сталину, как руководителю государства. Иного, как говориться, и не дано.

Да, но не худшей памятью, надо полагать, обладал и сам Исаков, коли помнил, о чем его спрашивал вождь десять лет назад?

Теперь к вопросу о записях. Так кто же больший тиран-деспот? Сталин, при котором Исаков безбоязненно вел записи или Хрущев, при котором эти записи о прошлом пришлось уничтожить? В какое же время Исаков испытывал больший страх за свою жизнь? И кстати, а вел ли он дневниковые записи при Никите Сергеевиче?

«Сталин не был ни профаном, ни дилетантом, – продолжал адмирал Исаков. – О чем бы ни шел разговор на заседаниях, во всем он основательно разбирался и вносил свои дельные коррективы. И не знал усталости! Заседание могло длиться четыре–пять часов! Однажды оно затянулось, и конца не было видно. Сталин хотел начать обсуждение нового вопроса, которое могло занять еще несколько часов, но вдруг, улыбнувшись, сказал мне:

— На сегодня хватит! Вы, наверное, устали. Я лучше покажу вам новый фильм Чарли Чаплина. Я его еще не смотрел, вместе посмотрим.

Присутствующие стали подниматься со своих кресел. Ногу свою я, наверное засидел, она не послушалась меня, и я не мог сразу подняться на костыль. Сталин с удивительным проворством подошел ко мне, помог подняться и, держа меня за руку, направился к заднему выходу из кабинета, за которым начинался длинный–длинный коридор с высокими глухими стенами, залитый обильным светом так, что ничего вокруг нельзя было видеть. Я шел неуверенно, не видя пола, казалось, вот–вот провалюсь в бездну. Коридор этот под прямым углом ломался, по углам едва угадывались застывшие как изваяния силуэты охраны. Коридор ломался несколько раз то вправо, то влево, пока мы не дошли до небольшого зала с экраном. Я первый раз оказался со Сталиным один на один, и пока мы шли по коридору, не знал, о чем с ним говорить. Было мучительно от обильного света, от того, что идешь, как слепой, не видя ничего под ногами. Я спросил, не слишком ли много света. Сталин не сразу ответил…

— Вы хотели сказать: не слишком ли много охраны?

— Да, пожалуй, и это.

Сталин снова задержался с ответом. Потом медленно, едва слышно, выцедил:

— Не в том беда, что много света или много охраны. Беда в том, что я не знаю, когда и кто из этих негодяев пустит мне в затылок пулю.

— По-моему, – заключил свой рассказ Иван Степанович, – мнительность и подозрительность Сталина к людям были вне всякой меры.

Не трудно было догадаться, что и ослепительный свет в коридоре тоже имел свое назначение, был вызван его подозрительностью.

— Что касается его “особой любви” ко мне или Кузнецову, – продолжал адмирал, – это заблуждение. Любой из нас мог стать жертвой, допусти в обращении с ним хотя бы малейшую оплошность. Мы с Кузнецовым были крайне осторожны и предупредительны. И немного подумав, добавил: — А может быть, обжегшись на многих просчетах, на ощутимых потерях, поредевших рядах военачальников, он берег нас как военных специалистов?»

Чтобы читателю было более понятно, что произошло на заседании в кабинете Сталина, необходимо дать небольшое пояснение. Контр-адмиралу Исакову, бывшему в должности заместителя командующего и члена Военного совета Закавказского фронта (с августа 1942 года) было поручено координировать действия Черноморского флота, Азовской и Каспийской флотилий с операциями фронтов. Исаков стал одним из руководителей битвы за Кавказ. 4 октября 1942 года, когда немецкие войска рвались к Туапсе, Иван Степанович попал под бомбежку на Гойтхском перевале и был тяжело ранен в бедро. В суете боевой обстановке только через двое суток удалось доставить его в госпиталь. Из-за начавшейся гангрены потребовалось ампутировать левую ногу. После тяжелого ранения в 1942-1943 годах адмирал находился на лечении. Есть утверждение, что уже в мае 1943 года он вернулся в Москву, в свой кабинет. Таким образом, его посещение Сталина в Кремле состоялось, чуть позже.

Может, стоит сравнить осколочное ранение Исакова, который только через двое суток был доставлен в госпиталь и в результате гангрены, ему вынуждены были ампутировать ногу, – с пулевым ранением в ногу генерала Ватутина? Первый, даже в результате начавшейся гангрены остался жив, правда, потеряв ногу, другой же, в более «тепличных» условиях расстался с жизнью от раны, которая, по мнению академика Н.Бурденко, не представляла особой опасности. Видимо, Ивану Степановичу повезло больше от того, что рядом не оказалось Хрущева?

Таким образом, Исаков, кстати, по просьбе самого Сталина, имея инвалидность, продолжал службу в рядах ВМФ. По-поводу физического недостатка Ивана Степановича, Сталин заметил, что некоторые военные и на двух ногах не имеют такой умной головы, какую имеет Исаков, стоя на одной ноге.

Поэтому Сталин с учтивостью, и помог Исакову подняться со своего места и, поддерживая под руку, шел с ним по коридору. И когда же, по мнению читателя, в действительности, произнес Сталин, ту, страшную фразу о кремлевской охране? Неужели, в середине 30-х годов? Судя по характеру поведения вождя, я предполагаю, что встреча состоялась после Курской битвы, так как Сталин был в приподнятом настроении. А если наложить на это событие «дело волчат», то вождю, действительно, имело смысл опасаться за свою жизнь, даже, в Кремле. Как он был прозорлив!

Подошло к завершению еще одно небольшое исследование о действиях советского флота в начальный период войны. Несколько слов о начальствующем составе ВМФ, который получил после войны тюремные сроки. Как и все послевоенные события, эта история окутана плотным туманом. По сведениям в открытой печати известно, что суду были привлечены нарком Кузнецов и ряд высокопоставленных военных из руководства ВМФ: Алафузов, Галлер и Степанов. Есть сведения, что они были осуждены по статье 193-17а. Но есть определенные странности, так как по данной статье и пункту 17-а, наказание определялось сроком не ниже шести месяцев. Почему Военная коллегия Верховного Суда так высоко задрала верхнюю планку наказания, оценив халатное отношение подсудимых сроком в десять лет? Не буду, особо придирчив, к нашим судебным органам, тем более, что по этой же статье, но пункту 17-б, была высшая мера социальной защиты. С другой стороны, по пункту 17-в – вообще требовалось применять к виновным, лишь, дисциплинарный устав РККА. Да, но и состав обвиняемых был разделен по степени наказуемости. Алафузов и Степанов получили по 10 лет, Галлеру определили только 4 года, а Кузнецов отделался только понижением в должности и звании.

Но смотрите, что получается? Иван Степанович Исаков выпал из общего списка репрессированного руководства ВМФ, хотя и после войны, до 1947 года занимал пост начальника Главного штаба, в последующем, связи с болезнью, занимал немалую должность, будучи заместителем Главнокомандующего ВМФ. Видимо, не нашлось грехов, в славной карьере одного из руководителей флота, а может быть, еще и не сказалась непричастность к тем, «темным» делам, по началу войны. Не зря же наградил его Сталин собственной премией за благие дела перед Отечеством.

2) Нарком ВМФ Кузнецов вспоминает…

Мы уже обращались к воспоминаниям адмирала Кузнецова изложенные в его книге «Курсом к победе», а также, приводили его интервью, данное историку Куманеву. Но у него есть еще книга «Накануне». Она тоже представляет определенный интерес, так как в ней, материал по началу войны, изложен более полно. Если и будут встречаться известные нам сведения, не беда: кашу маслом не испортишь!

«На июнь было запланировано учение на Черном море. Но международная обстановка так накалилась, что у меня возникло сомнение: не лучше ли отказаться от учения? Поскольку проводить его предполагалось совместно с войсками Одесского военного округа, мы запросили мнение Генерального штаба. Оттуда не сообщили ничего, что дало бы основание изменить наш план. В целях предосторожности мы дали флоту указание держать оружие в полной готовности. Руководить учением выехал начальник Главного морского штаба адмирал И. С. Исаков. Перед отъездом мы с ним договорились, что я немедленно поставлю его в известность, если обстановка примет чрезвычайный характер. Он на месте должен был дать указание командующему применять в случае необходимости оружие».

Здесь мы сталкиваемся, один в один, с тревогой Головко о том, как бы поберечь ходовую часть кораблей флота перед нападением немцев. Кузнецов же, ясно пишет: «не лучше ли отказаться от учений»? Это были не чисто морские учения по отработке боевого взаимодействия кораблей и экипажей, а совместное учение, с привлечением ОдВО. Это намечалось провести после Сообщения ТАС от 14 июня. Решили что, немцев «обмануть» своей миролюбивостью, что ли? Кузнецов, естественно, запросил начальство, того же Тимошенко. В силу взаимосвязи с сухопутными войсками из Генштаба, через Жукова, получил приказ выполнять ранее принятое решение. Опять, мы видим, что с высоким начальством, много не поспоришь. Да и был ли, спор-то? Здесь обозначился Исаков. По-русски, читаем, насчет применения оружия на кораблях, в случае военного конфликта. Значит, Кузнецов, как уверяет, даст, мол, знать Исакову о боевой готовности № 1, чтобы враг не застал врасплох корабли флота на море. Тогда снова вопрос: «А зачем же тогда учения, когда со дня на день ожидается военное столкновение с Германией?»

Но, что так сухопутное начальство обеспокоено, именно, морскими учениями Черноморского флота? Даже, вынудили отправить туда начальника Главного морского штаба. Вроде, «Тирпица» с эскадрой на Черном море и близко не видать, а румын за серьезного противника, отродясь, не считали. Турки же, соблюдали нейтралитет, и без нужды, ввязываться в войну с нами планов не строили. Кого же было бояться-то? Если все это было устроено с целью удалить Исакова из Главного морского штаба? Тогда другое дело.

«Я пригласил к себе контр-адмирала В.А.Алафузова — он замещал уехавшего на Черное море адмирала И.С.Исакова. Не прервать ли учение в районе Одессы? Но одно соображение удержало нас: флот, находящийся в море в полной фактической готовности, не будет застигнут событиями врасплох. Это было 16 или 17 июня…».

Теперь понятно, с какого времени, убывшего на учения Исакова, замещал в его должности начальника штаба Владимир Антонович Алафузов?

«Я видел И.В.Сталина 13 или 14 июня. То была наша последняя встреча перед войной. Доложил ему свежие разведывательные данные, полученные с флотов, сказал о большом учении на Черном море, о том, что немцы фактически прекратили поставки для крейсера «Лютцов».

Кузнецов, в данных воспоминаниях более точен по дате встречи со Сталиным. 13 июня готовилось к выпуску в эфир, то, самое известное заявление ТАСС с разъяснениями относительно советско-германских отношений и Сталин, видимо, давал пояснения высшему командному составу, в чем суть этого дипломатического демарша с нашей стороны.

« Никаких вопросов о готовности флотов с его стороны не последовало. Очень хотелось доложить еще о том, что немецкие транспорты покидают наши порты, выяснить, не следует ли ограничить движение советских торговых судов в водах Германии, но мне показалось, что мое дальнейшее присутствие явно нежелательно. Для меня бесспорно одно: И.В.Сталин не только не исключал возможности войны с гитлеровской Германией, напротив, он такую войну считал весьма вероятной и даже, рано или поздно, неизбежной. Договор 1939 года он рассматривал лишь как отсрочку, но отсрочка оказалась значительно короче, чем он ожидал. У него, конечно, было вполне достаточно оснований считать, что Англия и Америка стремятся столкнуть нас с Германией лбами. Такая политика западных держав не являлась секретом, и на этой почве у Сталина росло недоверие и неприязнь к ним. Все сведения о действиях Гитлера, исходившие от англичан и американцев, он брал под сомнение или даже просто отбрасывал. Так относился он не только к сообщениям из случайных источников, но и к донесениям наших официальных представителей, находившихся в этих странах, к заявлениям государственных деятелей Англии и Америки. «Если англичане заинтересованы в том, чтобы мы воевали с Германией, значит, все, что говорится о возможности близкой войны, сфабриковано ими» — таким приблизительно представляется мне ход рассуждений И.В.Сталина. Он, конечно, понимал, что отрезвить агрессора можно только готовностью дать ему достойный ответ — ударом на удар. Агрессор поднимает кулак, значит, надо показать ему такой же кулак».

По-поводу приведения флотов в боевую готовность № 1, то есть в полную боевую готовность, то 13-14 июня Сталин, разумеется, счел это мероприятие преждевременным. Он же, вроде, дал команду 17-18 июня, как явствует из мемуаров наших флотоводцев, о приведении в повышенную боевую готовность всех вооруженных сил и флота в том числе. Так что, зачем же шпорить коня? Во всем остальном, в адрес Кузнецова можно, прямо, раздавать овации. Четко и толково изложил существо дела. Даже, не верится, что советский адмирал способен на такое.

«В те напряженные дни ко мне зашел заместитель начальника Генерального штаба Н.Ф.Ватутин. Он сказал, что внимательно читает наши оперативные сводки и докладывает их своему начальству. Ватутин обещал немедленно известить нас, если положение станет критическим».

Вот и Ватутин появился с недоброй вестью. Оказывается, Оперативный отдел Генштаба «внимательно читает» бумаги, присланные от моряков. С ума можно сойти от такой новости. Правда, Николай Федорович успокоил Кузнецова. Если, мол, что случиться, сразу крикну, свистну – предупрежу, не волнуйтесь. Однако, Николай Герасимович, что-то засомневался в лучших качествах работника Генштаба. Иначе, с чего бы это так его потянуло на самостоятельность?

«Мы решили однако больше не ждать указаний, начали действовать сами. Балтийский флот 19 июня был переведен на оперативную готовность № 2. Это в какой-то мере оберегало его от всяких неожиданностей. На Северном флоте было спокойнее, чем на Балтике, но и его мы перевели на ту же готовность.

18 июня из района учений в Севастополь вернулся Черноморский флот и получил приказ остаться в готовности № 2. Большая часть матросов и командиров кораблей так и не сошли на берег. Многие из них потом еще долгие месяцы не видели своих близких».

Моряки, по суше еще не успели соскучиться, как их, вроде бы, вернули назад. Опять ребусы-кроссворды. Видимо, приказ о полной боевой готовности, поступивший к наркому обороны Тимошенко от Сталина, то есть, из Комитета по обороне СНК, стал волокититься в структурах Генштаба и вскоре был окончательно отменен. Кузнецов, знавший о приказе, потребовал объяснений. С успокоениями и пришел к ним Ватутин, пообещавший, что «как только, так сразу». Иначе, трудно было бы понять Кузнецова, в силу каких же обстоятельств «мы решили однако больше не ждать указаний»? Не от Сталина же? Он их уже дал. Значит, остается Генштаб со служивыми, типа Ватутина или Жукова? Но ведь, не будешь же, писать, что за день до войны на флотах царила беспечность. Даже о боевой готовности № 2, как мы теперь знаем, приходилось мечтать. Была, как обычно, повседневная боевая готовность, с ковырянием в носу. Читатель с этим явлением встретится попозже, и не у Кузнецова. Нарком «оберегал» честь мундира.

Хочу напомнить, что книга «Курсом к победе» заменила собой, выпущенную ранее его же книгу «На флотах боевая тревога», содержание которой, вполне возможно, могли немного подправить. Поэтому и появилась дата 18 июня, когда, дескать, корабли Черноморской эскадры вернулись в Севастополь. В защиту Николая Герасимовича хочу сказать, что он честно написал, когда эскадра вернулась к себе на базу. Это было указано еще в книге «На флотах боевая тревога». Но бдительное око цензуры каким-то образом просмотрело сей момент, и эта информация, чудесным образом перекочевала и в книгу «Курсом к победе». Там она выглядела не броско, по этой причине, видимо, и сохранилась.

Когда дойдем до событий на Черном море, мы к этому утверждению Кузнецова еще вернемся. А пока все оставляем без изменения, предоставляя право властвовать буйной фантазии «добровольных» помощников адмирала.

«Субботний день 21 июня прошел почти так же, как и предыдущие, полный тревожных сигналов с флотов…

Мои размышления прервал заместитель начальника Главного морского штаба В.А. Алафузов. Как всегда, он пришел с вечерним докладом. Обстановка как будто не изменилась: по-прежнему была очень беспокойной на Балтике, на Черном море — спокойнее; на Севере не происходило ничего особенного...».

Как, видите, уже вечер 21 июня, а Ивана Степановича Исакова в штабе нет. Его, и на данный момент, все еще замещает Алафузов. Но ведь Исаков, как уже указывал ранее Кулаков с Черноморского флота, 18 июня убыл с учений. И Кузнецов уверяет нас, что учения закончились 18 июня. Где же Исаков? Он должен, по идее, давно приступить к выполнению обязанностей начальника штаба. Уж, не надоела ли ему штабная служба? А то, получается, как в «Кавказской пленнице»: «Всё кабинет, кабинет…».

Читатель, теперь уже знает, что Германская нота давно вручена. Сталина нет. Военные ушли на сходку в Ставку. Но, Кузнецов же, нам об этом не мог сказать, в то, время.

«Снова оставшись один, я позвонил Наркому обороны.

— Нарком выехал,— сказали мне. Начальника Генерального штаба тоже не оказалось на месте. Решил связаться с флотами. Поговорил сначала с командующим Балтийским флотом В.Ф. Трибуцем, затем с начальником штаба Черноморского флота И.Д.Елисеевым, с командующим на Севере А.Г.Головко. Все были на местах, всё как будто в порядке. Командные пункты развернуты, флоты уже в течение двух дней поддерживают оперативную готовность № 2…».

То есть, как все были на местах? Командующие Северным и Балтийским флотами, действительно, находились на местах. Трибуцу можно было бы, к тому же, переадресовать упрек Галлера, по части, не рассредоточения крупных кораблей, той же «Октябрьской революции». А вот с Черноморским флотом большой вопрос: «Почему командующий Ф.С.Октябрьский, на тот момент, отсутствовал в штабе флота»? Что за причина вынудила Филиппа Сергеевича покинуть командный пункт? В связи, с чем, его замещает начальник штаба? Кузнецов, как видите, не придал этому значение.

«В 20.00 пришел М.А. Воронцов, только что прибывший из Берлина.

В тот вечер Михаил Александрович минут пятьдесят рассказывал мне о том, что делается в Германии. Повторил: нападения надо ждать с часу на час.

— Так что же все это означает? — спросил я его в упор.

— Это война! — ответил он без колебаний».

Воронцов прилетел из Берлина. Слышал выступление по радио Гитлера. Деканозову вручили аналогичную бумагу о разрыве дипломатических отношений. Воронцов был в курсе всех дел, поэтому и сказал, что ожидается нападение.

Вот откуда такая осведомленность товарища Кузнецова, по части, знания, что вскоре начнется полномасштабная война. Только непонятно, почему целый час военно-морской атташе в Берлине Воронцов, который выполнял функции разведки от военно-морского ведомства, в приватной беседе, потчевал Николая Герасимовича такой важной информацией о нападении немцев? Или поделиться было не с кем, поэтому и зашел к морякам по старой дружбе?

Почему Кузнецов не сказал читателю, кем в действительности был Воронцов и откуда у него такая важная информация? Дверь в кабинет наркома, наверное, устала открываться и закрываться от посетителей?

«Едва ушел Воронцов, явился адмирал Л.М. Галлер. Он тоже не уехал домой. Уже около года Л.М.Галлер занимался судостроением. Он завел разговор о каком-то документе, касавшемся приема кораблей. Дело было неспешное и не бог весть какое крупное. Я понимал, что Льва Михайловича привело не это. Заговорил о напряженной обстановке, о готовности флотов.

— «Октябрьская революция» все еще в Таллине и на открытом рейде,— осторожно напомнил он. За этим стоял невысказанный вопрос: все ли сделано, чтобы обеспечить безопасность линкора?

Мы поговорили о положении на Балтике, особенно в Либаве — она беспокоила меня более других баз…».

По-поводу, указанного линкора «Октябрьская революция» остроумно замечено, что его переход из Таллина в Кронштадт, в последних числах августа 1941 года, был самым длительным боевым походом за всю войну. Практически он простоял всю военную компанию у стен Ленинграда, являя собой плавучую артиллерийскую батарею крупного калибра, и был, к несчастью, заманчивой мишенью для немецкой авиации.

Так и осталась невысказанная тревога о Либаве. Почему она более всего тяготила Кузнецова?

«Я успел выслушать еще один, внеочередной доклад В.А.Алафузова. С флотов поступали все новые донесения о неизвестных кораблях, появляющихся вблизи наших берегов, о нарушениях воздушного пространства. Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала С. К. Тимошенко:

— Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне. Быстро сложил в папку последние данные о положении на флотах и, позвав Алафузова, пошел вместе с ним. Владимир Антонович захватил с собой карты. Мы рассчитывали доложить обстановку на морях…

Наши наркоматы были расположены по соседству. Мы вышли на улицу…

Через несколько минут мы уже поднимались на второй этаж небольшого особняка, где временно находился кабинет С. К. Тимошенко (Вот где было месторасположение председателя Ставки. В дальнейшем предполагалось, видимо, переместиться в помещении штаба МВО? – В.М.) .

Маршал, шагая по комнате, диктовал…

Генерал армии Г.К.Жуков сидел за столом и что-то писал. Перед ним лежало несколько заполненных листов большого блокнота для радиограмм. Видно, Нарком обороны и начальник Генерального штаба работали довольно долго. Семен Константинович заметил нас, остановился. Коротко, не называя источников, сказал, что считается возможным нападение Германии на нашу страну».

Обратите внимание, что Кузнецов поначалу не указал должность ни Тимошенко, ни Жукова, приведя только их звания. Нам-то, теперь известно, кем они были на тот момент. Тимошенко – Председатель Ставки, а Жуков – Главком Юго-Западного направления и заместитель Председателя Ставки, по совместительству.

Как они все, корчат из себя заботливых благодетелей. Лучше бы побеспокоились о семьях советских командиров и политработников. Да мысли крутились в голове, видимо, в другую сторону.

«Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной — на трех листах. В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии. Непосредственно флотов эта телеграмма не касалась (Это как понимать!? – В.М.). Пробежав текст телеграммы, я спросил:

— Разрешено ли в случае нападения применять оружие?

— Разрешено.

Поворачиваюсь к контр-адмиралу Алафузову:

— Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть о готовности номер один. Бегите!

Тут уж некогда было рассуждать, удобно ли адмиралу бегать по улице. Владимир Антонович побежал, сам я задержался еще на минуту, уточнил, правильно ли понял, что нападения можно ждать в эту ночь. Да, правильно, в ночь на 22 июня. А она уже наступила!..

Трудно комментировать фантазии и разного рода глупости, а может и подлости. Знали, ведь, что собираются сдавать армию и флот. Отсюда и фраза: «Разрешено ли в случае нападения применять оружие? То есть, если немцы нападут, можно ли стрелять по ним? Дяденька Гитлер, случайно, не обидится? Или же, при первых выстрелах, сразу руки «в гору» и стройными колоннами в плен сдаваться?

Это, какое же надо иметь сознание, чтобы такое сказать и тем, более, написать в книге? Хрущевцам такие слова бальзам на сердце, поэтому все это и проскочило в печать.


В данном случае, наркому Кузнецову не поаплодируешь. Еще, хотелось бы заметить, что телефон изобрели не для того, чтобы он красовался на столе у начальства. Все то, что сказал Тимошенко Кузнецову, можно было передать и по телефону, а не заставлять Алафузова бегать по улице. Кроме того, всю информацию, услышанную от Тимошенко, дорогой наш Николай Герасимович, часа полтора назад узнал от Воронцова. Однако не обеспокоился позвонить, тому же Тимошенко, чтобы забить тревогу.

Читатель, уже прекрасно знает, что давным-давно, Молотову вручена нота о разрыве дипломатических отношений Германии с нашей страной. Так что нечего строить из Тимошенко провидца, который, дескать, осведомлен о многом. Все всё знали, в том числе и сам Кузнецов, только место каждого разделила незримая баррикада. По одну сторону настоящие патриоты своего Отечества, а по другую те, кому тугой кошелек дороже всего на свете. Подача сигнала боевой тревоги на флота (как и в войска) состоит из одного слова, а наш «доблестный» Георгий Константинович три листа бумаги изрисовал. Помнится, что некоторые из штабов Западного направления, до самого утра бились с расшифровкой Жуковской трехстраничной телеграммы, пока им гитлеровцы бомбовым ударом не указали без всяких кодированных депеш – война.

Кроме того, непонятны фальшивые хлопоты флотоводцев. Ведь Директива, а это была, именно, она – «непосредственно флотов…не касалась». Отчего всполошились-то? Хотя, как сказать! Николай Герасимович заметил, что содержание было на ТРЕХ листах. Значит, Жуков многое понаписал в данной Директиве. Вполне возможно, что скрутили руки и морякам, чтоб и те, по немцам, лишний раз, не стреляли.

Сравните объем написанного в Директиве № 1 – пол-листа, и тот объем - трехстраничный, о котором говорил Кузнецов? Как говорят: почувствуйте, разницу.

Впоследствии, после 1953 года, содержание данного документа могли и переработать, как нежелательное свидетельство. Если это не так, то почему Алафузов так резво побежал к себе в штаб? Не оттого ли красные пакеты разрешили вскрыть в конце дня, 22-го июня? Дальше тянуть было опасно! Как бы, не переусердствовать от старания! Сталин-то был живой.

Но и это еще не все. В других, более поздних воспоминаниях «Крутые повороты: из записок адмирала», Кузнецов эти события преподносит несколько по-другому.

«Генштаб совсем не занимался флотскими вопросами, иначе от него поступили бы хоть какие-нибудь запросы или указания о боевой готовности флота. Не интересовалось и не давало никаких указаний и высшее руководство…

Даже в канун войны, 21 июня 1941 года, я не был вызван никуда в правительство, а только вечером был приглашен в кабинет к Тимошенко, который информировал меня (и не больше) о том, что возможно наступление немцев в эту ночь. Судя по тому, что делалось в его кабинете, указания были здесь получены еще днем, но флот никто не считал своим долгом даже поставить в известность».

Как видите, решения были приняты еще днем, что лишний раз подчеркивает время получения германской ноты протеста. Судя, по всему, новорожденная Ставка, просто, не захотела посвящать Кузнецова в свои дела. Видимо, по причине его осторожности, как человека, или по иным своим причинам. Алафузов, поэтому и являлся основным проводником идей новоявленных полководцев Тимошенко и Жукова. Поэтому и пошли разными дорогами от Тимошенко Владимир Антонович и Николай Герасимович.

Но что это? Видимо, Кузнецов никак не может решиться: или идти врозь с Алафузовым или вместе с ним? Как же состоялась эта встреча у Тимошенко в действительности?

Новый вариант из другой главы этих же самых воспоминаний. Речь шла о Жукове. Пришло указание свыше: можно хвалить «Маршала Победы»!

«Канун войны, 21 июня, когда я наблюдал его пишущим телеграмму округам о серьезном положении и возможном нападении немцев, оставил у меня неизгладимое впечатление. Как сейчас вижу Жукова без кителя, сидящим за столом и пишущим что-то, в то время, как нарком Тимошенко ходит по кабинету и диктует ему…

Из отрывочных разговоров я уловил, что писалась телеграмма по тому же вопросу, по которому был приглашен и я с заместителем начальника штаба ВМФ Алафузовым.

Моя попытка подробнее поговорить об обстановке и возможных действиях со стороны нас, моряков, не увенчалась успехом: они были слишком заняты своим чисто армейским делом, чтобы сейчас уделить внимание флоту. Я это понял, и мы быстро ушли заниматься своими делами по приведению флотов в полную готовность, ожидая ежеминутно докладов о их состоянии».

Судя по всему, никакой Тимошенко Кузнецова к себе не вызывал, так как ясно читается, что попытка Николая Герасимовича «подробнее поговорить об обстановке и возможных действиях со стороны нас, моряков, не увенчалась успехом». Это была его личная инициатива. Скорее всего, вызывали одного Алафузова, ведь он же отправлял Директиву на флота? Кузнецов, пошел со своим «заместителем», чтобы выяснить обстановку. Выяснил, называется. Да, на него просто не обратили внимания: «я это понял». Вот и хорошо. Вместе с Алафузовым и Директивой вернулись к себе в наркомат. В книге «Накануне», чтобы придать значимость своей фигуре, Кузнецов сделал вид, что задержался у Тимошенко, чтобы, дескать, еще посекретничать с глазу на глаз. Надо же, что-то сказать, чтобы оправдать свое появление в наркомате обороны.

Читатель! Какая версия наркома ВМФ Кузнецова, понравилась вам больше всего? А какая – на ваш взгляд, более правдоподобная? К сожалению, здесь не математика, где можно было бы сложить числа и, разделив на их количество, получить искомое среднее. К счастью, Правда не бывает в среднем значении. Она или есть, или ее нет. Вот так у нас пишутся и редактируются мемуары.

Снова, возвращаемся к событиям по книге «Накануне». Николай Герасимович вспоминает:

«Позднее я узнал, что Нарком обороны и начальник Генштаба были вызваны 21 июня около 17 часов к И.В.Сталину. Следовательно, уже в то время под тяжестью неопровержимых доказательств было принято решение: привести войска в полную боевую готовность и в случае нападения отражать его. Значит, все это произошло примерно за одиннадцать часов до фактического вторжения врага на нашу землю».

Прошли годы. Теперь можно и написать, что «очень жаль, что оставшиеся часы не были использованы с максимальной эффективностью...». Где уж там, если вместо телефонов использовали курьеров. Хотелось еще поправить адмирала Кузнецова и сказать, что принятие решения наверху, еще не означает его своевременное доведение до исполнителя внизу. На данном примере видно, как короткий путь приказа о полной боевой готовности (а надо было о боевой тревоге) превратился в дистанцию огромного пути. Жуков, и так, не мереное количество времени потратил, сочиняя поэму на трех листах, под красочным названием Директива, хотя и без этого нравоучения было понятно, что Германская дипломатическая нота о разрыве отношений была не шуткой. Нам-то, теперь ясно, что скрывалось за фразой «под тяжестью неопровержимых доказательств». Аналогичная фраза встречается и в Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945, т. 2. (издание 1963 года).

«Только 21 июня, когда поступили неопровержимые данные о том, что 22-23 июня немецкая армия нападет на нашу страну, Советское правительство приняло решение предупредить(?) командование приграничных военных округов и военно-морских флотов о грозящей опасности и привести Вооруженные Силы в боевую готовность…

Однако из-за неправильной организации передачи директивы непосредственным исполнителям многие из них узнали о содержании этого документа уже после начала боевых действий».

Все Советское правительство, как видно из пояснений Кузнецова, и состояло из Тимошенко и Жукова. Последний и черкал предупреждение, от которого было ни жарко, ни холодно нашим войскам.

Какая жалость, что организация передачи Директивы оказалось неправильной. Видимо, буквы перепутались, слова слиплись, а подписи ответственных лиц под документом, оказались не разборчивыми и похожими на немецкие. Как же в таком случае могло состояться предупреждение наших приграничных военных округов? Ясное дело, что грозящая опасность воплотилась в реальное поражение наших войск.

Итак, причину установили. Осталось только найти виновников неправильной организации передачи Директивы. Увы! Сколько лет прошло, а воз и ныне там. Никто так и не обеспокоился данной проблемой. На удивление, пресловутый человеческий фактор, в данном моменте, оказался, ни при чем. Как же Наркомат обороны и Генеральный штаб выпали из расследования о виновности? Кто же тогда организовывал передачу подобной информации в низовые военные структуры? Или вся ответственность данного дуэта: Тимошенко – Жуков свелась к проставлению подписей под документом. Не хуже, чем по пословице: «Отзвонил – и с колокольни долой».

Вот и разберись в этой Истории с войной. Кто дает указания? – то правительство, то Сталин. К Тимошенко с Жуковым вопросов у наших историков никогда не возникало. Они, почти, как святые, с той лишь разницей, что в военных мундирах.

К тому же, не совсем понятно, почему, как видно по данным воспоминаниям, якобы, к Сталину на прием пошел нарком Тимошенко с начальником генштаба Жуковым, а не с двумя своими заместителями: Мерецковым (по сухопутным войскам) и самим Кузнецовым (по морским делам)? Ладно, Мерецкова, в случае чего, мог заменить и сам Тимошенко, но флотские-то дела, нельзя же, было перепоручать кому-либо, кроме моряков? Ведь, явная же «липа» с визитом Жукова. Неужели флот отстранен от выполнения поставленных перед ним боевых задач на море? А что прикажите писать в своих мемуарах наркому ВМФ Кузнецову? Дескать, Сталин исчез, по непонятным причинам, а его самого не пускали на порог Наркома обороны.

Кроме того, как его, Николая Герасимовича, понять? Журнал посещений, вроде бы, говорит, что Кузнецов должен был со Сталиным встретиться в Кремлевском кабинете 21 июня, а нарком клянется, что Сталина увидел только через несколько дней после войны. И ведь, действительно, прав-то, оказался Николай Герасимович: кабинет, ни есть, сам Сталин! Но нам-то, от этого, не легче.

Небольшое пояснение к дальнейшему. Значит, Алафузов убежал отдавать приказ на флота. Вслед за ним, пешком, после ночного променада, возвратился на свое рабочее место и Николай Герасимович. Если читатель не знаком с элементарными законами физики в области электричества, то ему будет трудно уловить юмор в происходящем. Как правило, мемуары людям с большими звездами на погонах (со средними, тоже) пишут литераторы, которых не зря относят к определенному типу людей, называемых лириками. У них своеобразное восприятие окружающего их мира. Они считают себя очень «умными», поэтому могут поверить в любую чушь. Что им скажет интервьюер, то и запишут, не утруждая себя напрягом мысли по данному предмету. Впрочем, я, может быть, и чрезмерно придирчив к пишущей братии. А ведь, это же их кусок хлеба.

Продолжаем дальше читать ночные бдения флотоводца.

«В наркомате мне доложили: экстренный приказ уже передан. Он совсем короток — сигнал, по которому на местах знают, что делать. Все же для прохождения телеграммы нужно какое-то время, а оно дорого».

То, что сигнал состоит из кодового слова, мы уже знаем на примере Северного флота. Но нарком Кузнецов так и не сказал, какой сигнал был отдан по всем флотам? Неужели эту тайну нельзя было раскрыть и через тридцать лет? А может быть никакого сигнала на флота, вовсе, и не поступало из Главного морского штаба, а была отправлена некая Директива, примерно такого же объема, какую писал Жуков? Может быть, даже, еще более «разбавленную водой» – специально, для моряков? То-то, Тимошенко и не позвонил, а вызвал Алафузова (с Кузнецовым заодно) к себе. Это чтобы вручить ему многостраничный «меморандум» Жукова. По телефону такой объем информации трудно передавать: слова слипнуться. Вот эту Директиву, которую скромно назвали телеграммой, и побежал отправлять Алафузов.

Еще раз перечитаем, приведенный отрывок Кузнецова. Такое ощущение, что описывается работа почтового ведомства Наркомсвязи. Для полноты картины не хватает письмоносицы Стрелки, которая доставила бы телеграмму, товарищу Бывалову, на флот.

Вы о какой телеграмме ведете речь, уважаемый Николай Герасимович? Ваш сигнал по флотам даже не надо шифровать – само слово является кодом. Кроме того, телеграфный аппарат отправил бы ваше кодовое слово со скоростью движения электрического тока, которое и по сей день неизменно, и равно скорости света – 300 000 км/час. А то, что вы нам вешаете лапшу, извините, на уши, по поводу какого-то времени прохождения телеграммы, то это и есть ваша цель (правильнее, советского официоза), запутать своего читателя так, чтобы он не понял существа дела. А оно представляется таким. Тимошенко и Жуков, заставили вас, Кузнецова (вместе с Алафузовым) или Алафузова (вместе с Кузнецовым) отправить на флота Директиву, подобную той, какую отправляли в военные округа. Её, только кодировать надо было, часа два. Столько же – раскодировать. Цель одна – сорвать приведение флота в полную боевую готовность; не допустить рассредоточение боевых кораблей находящихся в базах; предотвратить выход на боевые позиции подводных лодок и прочие необходимые, на тот момент, мероприятия.

И главное, по возможности, как можно дольше протянуть с отдачей приказа войскам (и соответственно флотам) сигнала боевой тревоги.

Поэтому Кузнецов, заранее зная, что данная Директива, действительно, не скоро доберется до исполнителя, вполне мог по телефону, быстрее дозвониться до своих штабов все трех флотов западного направления.

Понимаю, в каком трудном положении оказался Николай Герасимович Кузнецов в звании адмирала и в должности наркома ВМФ. Если честный человек, то, что предпринять, в такой ситуации? Думаю, что он не забыл телефонный номер предыдущего наркома обороны, тем более что тот входил в состав Комитета обороны при СНК. Я говорю о Ворошилове. Ему, как известно, из ранних глав звонили многие. Уважаемый читатель, на ваш взгляд, что посоветовал бы Кузнецову Климент Ефремович? Впрочем, его точку зрения, вполне, мог бы разделить и Вячеслав Михайлович Молотов. Недаром же, как уверял нас, ранее нарком, тот, в свое время, звонил ему по поручению Сталина. Интересно, могла ли придти на ум Кузнецову, такая мысль о звонке этим товарищам? К сожалению, не пришла.

«Берусь за телефонную трубку. Первый звонок на Балтику — В.Ф.Трибуцу:

— Не дожидаясь получения телеграммы, которая вам уже послана, переводите флот на оперативную готовность номер один — боевую. Повторяю еще раз — боевую».

Кузнецов выгораживает себя. Знал же, что флот, только что, закончил проводить учения. Кроме того, как понять сказанное об оперативной готовности № 1? Это же полная боевая готовность, как в армии, так и на флоте. Неужели она может быть не боевой?

«Он, видно, ждал моего звонка. Только задал вопрос:

— Разрешается ли открывать огонь в случае явного нападения на корабли или базы?

Сколько раз моряков одергивали за «излишнюю ретивость», и вот оно: можно ли стрелять по врагу? Можно и нужно! (Нам, это ясно. Неясно другое. Сказаны ли были эти слова Трибуцу? – В.М.)

Командующего Северным флотом А.Г.Головко тоже застаю на месте. Его ближайший сосед — Финляндия. Что она будет делать, если Германия нападет на нас? Есть немало оснований считать, что присоединится к фашистам. Но сказать что-либо наверняка было еще нельзя.

— Как вести себя с финнами? — спрашивает Арсений Григорьевич.— От них летают немецкие самолеты к Полярному.

— По нарушителям нашего воздушного пространства открывайте огонь.

— Разрешите отдать приказания?

— Добро.

В Севастополе на проводе начальник штаба И.Д.Елисеев.

— Вы еще не получили телеграммы о приведении флота в боевую готовность?

— Нет,— отвечает Иван Дмитриевич.

Повторяю ему то, что приказал Трибуцу и Головко.

— Действуйте без промедления! Доложите командующему.

Ни он, ни я еще не знали в ту минуту, что от первого столкновения с врагом Севастополь отделяло менее трех часов…

Снова заглянул Л.М.Галлер. «Что нового?» — читаю на его лице. Рассказываю об указаниях, полученных от Наркома обороны. Меня больше всего тревожило положение на Балтике, а Лев Михайлович — старый балтиец. Обсуждаем с ним, в каком состоянии там наши силы, смотрим карту...»

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

Теперь, я думаю, читателю становится понятным, что Кузнецов действует, как бы, параллельно действиям Алафузова, который на данный момент исполняет обязанности начальника Главного морского штаба. Тот, видимо, готовит к посланию многостраничную Директиву Тимошенко – Жуков, с неясным содержанием, а Кузнецов, с его слов, телефонным звонком, якобы, будоражит командный состав флотов, не давая тому заснуть на своих постах в ту, тревожную ночь с 21-го на 22-е июня. И вновь, на удивление, в штабе Черноморского флота нет командующего Октябрьского. Кузнецов об этом знает, поэтому приказывает начальнику штаба доложить о своем приказе командующему флотом. Куда же подевался Филипп Сергеевич Октябрьский? Уж не пошел ли проверять склад морских мин хранящихся на открытом воздухе? Видимо, подумал, как бы чего не случилось с ними, связи с войной?

«Как развивались события в ту ночь на флотах, я узнал позднее. Мой телефонный разговор с В.Ф.Трибуцем закончился в 23 часа 35 минут. В журнале боевых действий Балтийского флота записано: «23 часа 37 минут. Объявлена оперативная готовность № 1».

Люди были на месте: флот находился в повышенной готовности с 19 июня. Понадобилось лишь две минуты, чтобы началась фактическая подготовка к отражению удара врага».

По-поводу двух минут, можно сказать, что Николай Герасимович очень уж «расщедрился» по времени. Вполне, мог бы ограничиться и одной; все равно, ведь, неправда.

«Северный флот принял телеграмму-приказ в 0 часов 56 минут 22 июня. Через несколько часов мы получили донесение командующего А.Г.Головко: «Северный флот 04 часа 25 минут перешел на оперативную готовность № 1». Значит, за это время приказ не только дошел до баз, аэродромов, кораблей и береговых батарей — они уже успели подготовиться к отражению удара».

Вроде, все военачальники уверяли, что немцы прилетели бомбить нас в 3часа 15 минут. Кузнецов же утверждает, что и в 4 часа 25 минут самое время, чтобы «своевременно» начать дать отпор врагу. Нам же, русским, надо время на раскачку. Хотя бы часок: на всё про всё. Мы же не немцы, чтобы все делать по минутам.

«Хорошо, что еще рано вечером — около 18 часов — я заставил командующих принять дополнительные меры. Они связались с подчиненными, предупредили, что надо быть начеку. В Таллине, Либаве и на полуострове Ханко, в Севастополе и Одессе, Измаиле и Пинске, в Полярном и на полуострове Рыбачий командиры баз, гарнизонов, кораблей и частей в тот субботний вечер забыли об отдыхе в кругу семьи, об охоте и рыбной ловле. Все были в своих гарнизонах и командах. Потому и смогли приступить к действию немедленно».

К теме, как командиры забыли об отдыхе в кругу семьи, мы еще вернемся, а насчет отпусков накануне войны уже вели речь. К тому же, всегда, если нет реальных дел, приходится фантазировать. Дополнительные меры, по Кузнецову, это, как видите, «надо быть начеку». Наверное, взято из инструкции: «Памятка адмирала Советского ВМФ» – Как себя вести в начале войны?

А как бодро перечислил все те места, где «смогли приступить к действию немедленно». Хорошо, что пальцев хватило на руке.

Давайте, внимательно проследим по времени за отправкой телеграмм. Северный флот получил 22 июня, как пишет Кузнецов, «телеграмму-приказ в 0 часов 56 минут, и в 4 часа 25 минут перешел на оперативную готовность № 1», таким образом, затратив на переход к полной боевой готовности 3,5 часа.

Германия, как известно, напала на нас в 3 часа 15 минут. Таким образом, получается, что и Северный флот попадал под удар вражеской авиации, находясь лишь в стадии повышенной боевой готовности, как уверял сам Кузнецов (хотя и того, не было). Правда, как мы теперь знаем, на Северном флоте, после сообщения Москвы о нападении Германии, там сами подняли флот по боевой тревоге. В каком состоянии находился флот, Кузнецов, может только догадываться, так как он (флот) до начала военных действий поступил в оперативное руководство сухопутных сил. Что с ним сотворили Тимошенко-Жуков своими Директивами легко можно догадаться исходя, даже из воспоминаний Арсения Головко. Кузнецова просто ставили в известность о свершаемом. Недаром, в Директиве было указано, что копия направляется в наркомат ВМФ. Вот и все.

Так и в данном случае. О какой, тогда, полной боевой готовности флота (или оперативной готовности № 1) может идти речь, когда уже больше часа идет немецкое вторжение? Просто красивые слова.

По идеи, рассылка приказа о полной боевой готовности по флотам должна происходить веером, в одно и то же время. Иначе, что это за сигнал? Никаких звонков Кузнецова о том, что он якобы, своим личным приказом взбудоражил весь Советский флот, просто-напросто, не было. Были его телефонные звонки-предупреждения: мол, смотрите в оба и ждите срочное указание из Главного морского штаба, – и всё. Это видно невооруженным глазом, хотя бы по Северному флоту. Не на телефонный же звонок Кузнецова отреагировал штаб Северного флота, а на телеграмму, о чем и сообщил в Москву Арсений Головко. Кстати, обратили внимание, как построен разговор Кузнецова с Головко? Всем он, якобы, отдает распоряжения о приведение флота в готовность № 1, а с Арсением Григорьевичем, отделывается разговором о Финляндии. Дело в том, что мемуары Головко были изданы ранее, чем опусы Кузнецова, и, как, наверное, заметил читатель, в них ни коем образом не была отражена отеческая забота Николая Герасимовича, с целью предупреждения угрозы о начале войны. Поэтому и ограничился адмирал Кузнецов, в своей книге расхожими фразами о финнах. И безо всяких там, высоких слов о защите Родины.

Теперь посмотрим, что у нас получается с Балтийским флотом? Если штаб флота получил телеграмму-приказ, как и Северный флот в час ночи, плюс, примерно 3,5 часа, как у североморцев, на переход к полной боевой готовности, то не удивительно, что немцы набросали им мин на фарватер, что у Либавы, что в Финском заливе. Наша авиация-то, наверное, на аэродромах отстаивалась? То-то Кузнецов пишет, как за Либаву родимую, волновался. В каком часу, на той базе были готовы встретить вражеские самолеты в полной готовности? Промолчал. Если Северный флот, как пишет, был готов, почти к половине пятого, что говорить о Либаве, которая была в подчинении штаба Балтфлота, того же Трибуца? Её накрыла вражеская авиация, к отражению которой база не была готова. Её и не приводили в состояние полной боевой готовности.

Наркому Кузнецову в данном случае надо было говорить, уже, не о боевой готовности № 1 (это необходимо было сделать заранее, и не по телефону), а о подаче сигнала БОЕВОЙ ТРЕВОГИ на флота. Того самого сигнала, к которому готовились два года. Сам же книгу написал с подобным названием: «На флотах боевая тревога». Или это было желание, выдаваемое за действительность?

Но приходится повторяться, что отданный Комитетом Обороны при СНК приказ о приведении всех войск и флота западного направления в полную боевую готовность, в дальнейшем был отменен. Кузнецов в обход официального отмена боевой готовности, пытается, каким-то образом, привести флота в состояние, способное, хоть как-то, отразить внезапное нападение врага. Флот, ведь, находится только в повседневной боевой готовности. О каком выходе кораблей на боевые позиции в море можно вести речь, когда, как известно, одни командиры кораблей вместе со своими экипажами слушали выступления артистов, другие распивали чаи в окружении жены и домочадцев.

Кузнецов же был не настолько глуп, чтобы не понимать происходящее. Видимо его здорово подмяла под себя сухопутная братия, что не решился «взбрыкнуться». Взял бы, да и послал бы от своего имени грозную бумагу командующим флотами. Хотя, кому посылать? Не Октябрьскому же, с Трибуцем? А Головко и без бумаги сверху сообразил, что надо делать. Кроме того, как сказал выше, флота у Кузнецова Ставка выдернула из рук. И ему ничего другого не оставалось, как отделываться телефонными сообщениями. Так как, он понимал пагубность всего происходящего. Как бы ни подшучивай над его мемуарами, все ж таки, он был наркомом ВМФ и по идее, должен был неплохо соображать. Другое дело, что не дали ни сказать, ни написать!

Но вернемся к нашим балтийцам, на Либаву. Обратимся к мемуарам командира-подводника Петра Денисовича Грищенко (правильнее было бы, Петра Дионисиевича Грищенко).

Для начала, несколько строк из его книги «Мои друзья подводники» изданной в далеком 1966 году.

«Война застала нас в Лиепае (Либаве). В ночь на 22 июня все офицеры, находившиеся на квартирах в городе, были вызваны посыльными на корабли и в части. Команды подводников из казарменных помещений перешли на подводные лодки. Все корабли были приведены в полную боевую готовность».

Это, прямо, по Кузнецову, тем более, что обе книги были изданы, примерно, в одно и то же время. Но в более позднем издании в воспоминаниях П.Д.Грищенко был, видимо, частично восстановлен первоначальный вариант, и мы смогли прочитать, что там, в Либаве было на самом деле. Правда, с учетом того, что и в последующие годы, многого, не больно-то, и скажешь, и напишешь. Цензуру же никто не отменял. Однако содержание разительно отличается от первоначального варианта.

«Нападение фашистской Германии было для нас настолько неожиданным, что, когда в четыре утра над нами появились самолеты со свастикой, мы подумали: это продолжается учение. Накануне, в субботу вечером, все обратили внимание на то, что громкоговорители на территории военно-морской базы часто повторяли: «Граждане, проживающие в городке! Учение по местной противовоздушной обороне Либавы продолжается, следите за светомаскировкой».

Однако в 23 часа 37 минут 21 июня по Балтийскому флоту была объявлена оперативная готовность № 1. в два часа личный состав из береговых казарменных помещений перешел на подводные лодки.

Первый час мы стояли с замполитом Бакановым на мостике, курили, гадали, что будет дальше. То же происходило на соседних подводных лодках: все с нетерпением ждали сигнала «отбой», но его не было. Спустившись в центральный пост, я решил не терять зря времени, провести учение по живучести и непотопляемости корабля…».

То, что написано в последнем абзаце и есть «оперативная готовность № 1» или полная боевая готовность флота (Шутка).

Чтобы читатель ясно себе представлял, что такое боевая готовность корабля и, как в нашем случае, это должно было происходить с подводной лодкой «Л-3», приведу соответствующую цитату.

«Боевая готовность корабля, это состояние корабля (соединения), характеризующее способность вступить в бой с противником (в том числе к отражению его внезапного нападения).

По боевой готовности корабля № 1 (Как в нашем случае. – В.М.) весь личный состав корабля находится на боевых постах, а всё оружие и технические средства готовы к немедленному использованию».

А так как речь у нас идет о подводной лодке, то состояние полной боевой готовности для нее означало «под парами» ожидать приказа о выходе в море на боевую позицию. Как же тогда объяснить, что командир со своим заместителем по политической части курили на мостике? Очень просто. Это была, просто, учебная тревога, по проведению противовоздушной обороны базы, отмену которой, как пишет автор, все с нетерпением ожидали. Трагикомичность данной ситуации заключался в том, что через несколько минут начнется настоящий налет немецких самолетов на базу.

Кроме того, подводная лодка стояла у пирса в надводном положении и, судя по всему, никакого рассредоточения боевых кораблей на базе в Либаве, и не предусматривалось. А то нам, везде трубят! Да, в 23 часа, аж, в 37 минут, да, все как один плечом к плечу, да, все глазоньки проглядели, пытаясь обнаружить крадущегося врага и прочая чепуха, подобного рода.

Кстати, хотите прочитать отрывок из того, что наскребал по бумаге пером Георгий Константинович в кабинете Тимошенко, а затем, подредактировал Алафузов, может, и с помощью Кузнецова. Это отрывок из той самой Директивы № 1, о которой Жуков раструбил на всю страну, изображая из себя защитника Отечества. Подлинный текст, разумеется, утаили от читателя, но с отдельными фразами можем познакомиться. То, что выставлено на широкое обозрение публики содержит от силы пол-листа текста. А Кузнецов нам подсказал, что документ был на трех страницах.

Вряд ли бы, Трибуц взял бы на себя, целиком, такую ответственность, как сильно отступать от официального документа? Скорее, скопировал распоряжение московского начальства. Конечно, многие вопиющие безобразия, как всегда, скрыты за многоточиями. Вместе с Грищенко прочитаем:

«В 3 часа 30 минут, в самый разгар наших учений, получив радиограмму с адресом: «По флоту», я быстро прочел вслух:

«…последнее время многие командиры занимаются тем, что строят догадки о возможности войны с Германией и даже пытаются назвать дату ее начала…

Вместо того чтобы…

Приказываю прекратить подобные разговоры и каждый день, каждый час использовать для усиления боевой и политической подготовки…

Комфлот Трибуц».

Все облегченно вздохнули».

Ну, как? Все ли стыкуется со всем тем, что нам расписывал нарком Кузнецов, сидя у себя в кабинете? А то, командующий Балтфлотом Трибуц обеспокоился, можно ли палить из пушек по супостату? А Николай Герасимович ему открытым текстом по телефону (как не испугался прослушивания немецкими диверсантами): «Можно и нужно!».

Это уж потом, ему, отлученному от флота, в уютной домашней комнате, в шерстяных носочках, да в теплых тапочках, легко было водить пером по бумаге, по поводу того, как мы здорово дали немцам «прикурить»! В действительности было, как раз всё наоборот, и не по вине низового командного звена и матросов.

Да, и адмирал Трибуц после войны, в своих мемуарах, внес изменения в каракули Георгия Константиновича, чтоб приятней читалось. Давайте, сравним по содержанию с предыдущим текстом. Заранее, можно сказать, что таким приказом, немцев не испугаешь. Взято из книги В.Ф.Трибуца «Балтийцы сражаются».

«В течение 23 июня возможно внезапное нападение немцев. Оно может начаться с провокационных действий, способных вызвать крупные осложнения. Одновременно быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников. Приказываю: перейдя на готовность № 1, тщательно маскировать повышение боевой готовности. Ведение разведки в чужих территориальных водах категорически запрещаю. Никаких других мероприятий без особого разрешения не производить».

В этот раз, адмирал Трибуц, свою фамилию под «приказом», поставить почему-то, постеснялся. Вы обратили внимание, когда ожидалось нападение немцев? В воскресенье, дескать, все отдохнут от напряженной недели, а уж, в понедельник 23-го – на войну, как на работу.

Видимо и в московской Директиве подписанной Жуковым, стояла дата возможного нападения – 23 июня? Представляете какой «сюрприз» подготовили нашим командирам на границе! Поэтому на корабли, той же Балтики, немецкие самолеты и свалятся, как снег на голову.

Особенно умилила фраза о тщательной маскировке боевой готовности. Она, видимо, было необходима для командиров кораблей курящих на мостике папиросы. Надо, чтобы они их прятали в рукаве кителя и не демаскировали себя. И все это на фоне изготовившегося к удару врага. Сплошная подлость, выдаваемая за миролюбие.

Но продолжаем читать воспоминания подводника Грищенко.

«Но уже через минуту-две штурман Петров доложил с мостика:

- В гавани над подводными лодками на высоте пятьсот – шестьсот метров пролетели три самолета-бомбардировщика с черными крестами и фашистской свастикой.

Даю команду – «воздушная тревога». Готовим к бою зенитное орудие. Но никто из командиров подводных лодок, памятуя указание комфлота – «Огонь не открывать», не решается взять на себя смелость и нарушить его. Между тем самолеты третий пролетают над нами. Где-то в стороне не то взрывы бомб, не то стрельба из орудий».

Хороша, однако, полная боевая готовность – «Огонь не открывать!». Петра Денисовича, тоже, заставляют врать по-маленькому. Но его читать, надо по-умному. Не будет же он писать, что стояли и глазели, не зная, что делать, когда немец прилетел? Ну, скрылись по отсекам. Не станешь же объявлять стоя у пирса: «Срочное погружение!» Пишет, что открыли огонь из зенитного орудия. Точнее, это была полуавтоматическая пушка (21-К) - 45 мм, крайне, не эффективная по своему предназначению. Попадание в быстро летящий самолет противника одним снарядом было весьма проблематичным, а дистанционные взрыватели на снарядах отсутствовали. Вот такую боевую технику заказывал наркомат обороны, в том числе и наркомат ВМФ. Адмиралам же, не стрелять из пушки, ни при каких обстоятельствах. Дистанционные взрыватели натолкнули меня на одну очень интересную историю, которую приведу ниже, по окончанию воспоминаний подводника П.Д.Грищенко.

А то, что немцы отбомбились по Либавской базе – факт. И конечно, самолетов было не три, а, наверное, все тридцать три, так как, на базе было что побомбить. Да и подлодочки, как на подбор, в надводном положении стояли. Вот так и встречали «подготовленными», начало войны. Как следствие, началась сумятица.

«Все телефоны на пирсах заняты. Звоним во все инстанции, но ответ один: ждите указаний. И мы ждали. Только в шесть часов утра до нас дошла весть: «Германия начала нападение на наши базы и порты. Силой оружия отражать всякую попытку нападения противника…».

Надо же! А Грищенко с товарищами и не знали, кто их бомбил сверху? Оказывается, Германия напала. Что же теперь делать нашим морякам?

«Мне показалось тогда несколько странным: почему в столь ответственной телеграмме – по сути, об объявлении войны – такое осторожничанье: «отражать попытки нападения»? враг бомбит наши базы и порты, а командование все еще не уверено, что это и есть настоящая война. Но, видимо, это было не в компетенции и командования флотом…

Все ждали указаний…»

А я, так хорошо подумал о Кузнецове при всех его прегрешениях. И всего-то, дал, по примеру Северного флота 3,5 часа на раскачку по Балтийскому флоту. А смотрите, что получается? Никому верить нельзя из высшего московского руководства. Они и в шесть часов утра, оказывается, умудрились водить за нос балтийских моряков. Для чего же тогда Алафузов бегом бежал к себе в штаб? Кстати, а прибежал ли он туда? Ведь, Кузнецов пишет, что он отправил его в штаб, но не сообщил читателю, видел ли он сам Алафузова, по возвращению к себе в наркомат, и что тот делал, с полученным от Тимошенко сообщением? К тому же, такое ли было на самом деле содержание приказа наркома обороны, о котором говорил Кузнецов? И можно ли, после всего этого, ему верить? И последнее. Как Нарком Военно-Морского флота, должен ли был адмирал Кузнецов подписывать составленную Алафузовым телеграмму? Или чернила, в ответственный момент кончились?

Теперь, предстоит узнать, что было в «красных» пакетах командиров подводных лодок на Балтике? Петр Денисович вспоминает.

«Вскоре из штаба подводных лодок прибыл командир дивизиона Анатолий Кузьмич Аверочкин. Вручив мне пакет с грифом особой важности он минуту или две постоял, посмотрел, помолчал, пока я читал, затем спросил:

- Задача ясна?

- Так точно, товарищ капитан третьего ранга, но…

- Что – но? – строго прервал он меня.

- Ничего, - ответил я недоумевая.

Обидно было читать такой приказ: командиру «Л-3» предписывалось выйти в море и не далее как в пятнадцати милях от Либавы занять место в ближнем базовом дозоре. Это означало погрузиться под воду и ждать, когда появятся корабли противника, чтобы донести о них командиру Либавской военно-морской базы. Только после донесения разрешалось атаковать врага торпедами».

Вместо того чтобы подводному минному заградителю идти к фашистским берегам и там на выходах из вражеских портов и военных морских баз ставить мины, им поручают роль обычных подлодок «Малюток». Комдив, на вопрос Грищенко о данном безобразии, видимо, только развел руками. А что делать, если сам командующий флотом запретил покидать свои территориальные воды? В приказе приведенным самим Трубуцем, косвенно подтверждается запрет выхода наших подводных лодок на коммуникации противника. Это все отголоски той Директивы № 1, парализующей ответные действия наших войск и флота.

Но не будем, столь придирчивы к Петру Денисовичу. Он рассказал, что мог. У него с самим приказом и то, целая история.

Как правило, боевой приказ, находящийся в запечатанном пакете, командир корабля имеет право вскрывать только по выходу в море. Будем считать, что написанное относилось, только, к мобилизационному пакету и, как думается, его принес из штаба, сам же командир 3-го дивизиона Аверочкин. Вполне возможно, что из-за любви к ближнему, он и заставил Грищенко, при нем, вскрыть пакет, чтобы убедиться, правильно ли поймет командир лодки поставленную перед ним задачу, а заодно и сам узнает, что там сверху, наприказывали командирам подлодок? Здесь, мы узнаем о таких же безобразиях, какие нам рассказал Головко. Использование боевого корабля не по назначению.

Этот тип подводной лодки «Л», ко всему прочему, являлся минным заградителем и нес на борту, кроме 12 торпед для своих 6 носовых торпедных аппаратов, еще и 20 морских мин для 2-х кормовых минных труб. Вопрос в том, имелись ли мины на борту Л- 3, в тот момент? Ведь, по требованию боевой готовности № 1 лодка должна была быть в полном боевом снаряжении и по боевой тревоге, уже, должна была выйти на боевые позиции в море, а она, судя по всему, все еще пребывала в состоянии флотских учений. Поэтому Грищенко и возмущается, видимо тем, что его «полупустого», скорее всего, без мин отправляют в море. Он и говорит, что его используют вместо «Малюток», у которых только торпеды. Балтийское море, действительно, мелководное и поэтому использование подводных лодок «М» здесь, в какой-то мере, оправдано, в отличие от глубоководного Баренцева. Но, все равно и здесь, пакостничают нелюди из Главморштаба, изменяя целевое предназначение подлодок. Перед самым началом войны 1-й дивизион подводных лодок (капитан 3 ранга Трипольский), вроде бы, переводят с передовых позиций у Либавы, в тыл, Усть-Двинск (под Ригу). Данный дивизион состоял из более мощных подводных лодок серии «С», чем «Малютки». Но это сомнительно, так как по документу командующего 1-ой бригады Египко Н.П., вроде бы эти дивизионы подводных лодок находились на тот момент в Либаве. С этим же явлением, не использованием на передовых позициях более мощных подлодок, мы столкнулись и на Северном флоте. Таким образом, на острие удара нашего подводного флота остался, практически один 3-й дивизион «Малюток» плюс четыре подлодки «Калев», «Лембит», «Ронис» и «Спидола», которые достались в наследство от прибалтийских стран, вошедших в наш Советский Союз незадолго до войны. Но были ли, две последние подлодки готовы к выходу в море, тоже под большим вопросом.

Кстати, подводная лодка «Лембит», тоже была минным заградителем, но по началу войны, также как и Л-3 не получила задание на постановку мин. Первый боевой поход она осуществит лишь 12 августа. На оживленной коммуникации около шведского побережья в проливе западнее о. Борнхольм советские моряки удачно поставят минную банку.

Теперь, по поводу того, что хотел сказать Грищенко своим, «НО»? С этим явлением, мы столкнемся еще не раз. Командир подлодки Л-3 вскрыл пакет, который, на удивление, ему принесли из штаба??? Даже, пусть его принес непосредственный командир Петра Денисовича. Тем не менее, это вызывает определенное подозрение, так как подобные пакеты хранятся лично у командира корабля и должны быть вскрыты по особому сигналу. Что же удивило Грищенко, если он произнес это загадочное «НО»? Изменение поставленной перед ним боевой задачи. Вот что! Он же знал, какие боевые задачи возлагаются на его подлодку, как минный заградитель и эти требования, ранее, были вложены в его мобилизационный пакет. Представьте его состояние, когда он вскрыл принесенный Аверочкиным пакет из штаба(?) и обнаружил несоответствие. Он об этом и поведал читателю позднее, а в момент вскрытия пакета, выразил недоумение прочитанным приказом, и своим возмущением, в виде «НО». На что Аверочкин понимая, что ничем не может помочь своему подчиненному потребовал выполнять поставленную боевую задачу.

Предполагаю, что накануне войны, в штабе Балтфлота, как и во многих местах, была произведена подмена мобилизационных пакетов, с целью изменения поставленных боевых задач, в частности подводным лодкам, так как именно они должны были быть на острие удара по врагу. С подобным мы уже встречались на Северном флоте у Головко, когда мощные «Щуки» приказом свыше (могли и по предписанию мобпакета) были удалены с передовых позиций в глубокий тыл.

Но могло и быть простое запрещение на вскрытие красных пакетов, и такие факты, тоже, имелись. Скорее всего, Грищенко принесли приказ из штаба по выполнению поставленной перед ним боевой задачи, и он, зная, что надо вскрыть мобилизационный пакет по началу войны, выразил этим свое недоумение командиру Аверочкину. Отсюда и его – «НО».

Получается, что если Платонов по Северу вспоминал, что им было разрешено вскрыть «красные» пакеты лишь в конце дня 22-го июня, то почему на Балтике условия должны были быть другими? Ведь, Северо-Западное направление включало в себя оба флота: Северный и Балтийский. Значит, и время вскрытия «красных» пакетов должно было примерно совпасть.

Видимо, так оно и было на самом деле. Отсюда и такая реакция Петра Денисовича на подобное «тупое» решение.

Но это, еще не вся подлость высшего командования по отношению к подводным лодкам, назовем их условно, «ударной группой». Дело в том, что для подачи радиосигнала в то, далекое время, подводная лодка должна была всплывать. Радиоволны в воде не распространяются. Да, но всплытие подводной лодки перед кораблями противника, теряло всякую скрытность для атаки, если не сказать хуже. Раннее обнаружение, давало кораблям вражеского охранения просто напросто дополнительную возможность быстро её уничтожить. Понятно возмущение Грищенко полученным приказом, но чем мог помочь ему командир дивизиона? Только солидарностью с разведенными руками. Чтобы читатель не подумал, что я сильно сгущаю краски относительно флотского начальства, читаем далее.

«Увидев на мостике стоявшего рядом с замполитом курсанта Николая Синицына, Аверочкин как бы с сожалением добавил:

- А курсантов надо списать на берег, они будут отправлены в Ленинград.

- Есть списать на берег.

Жаль было расставаться с этими прекрасными людьми, но ничего не поделаешь…

Не пришлось нам больше увидеться с Анатолием Кузьмичом, которого любили не только офицеры, бывшие его ученики, но и матросы – к ним он относился с редким дружелюбием и душевностью. В сентябре мы узнали, что Аверочкин погиб при переходе из Таллина в Кронштадт на подводной лодке «С-5».

Очередное всплывшее безобразие. На проводившихся учениях Балтийского флота, на боевых кораблях были, в качестве стажеров, курсанты военно-морских училищ. Оно, вроде бы, и понятно. Готовятся будущие кадры, моряки военного флота. Да, но после этих, пусть и странных учений закончившихся, как нас уверяют, 18 июня, курсантов необходимо было отправить к месту учебы. Что получилось? Началась война, экипажи военных кораблей уходят в море, и что теперь, прикажите делать с парнями-курсантами под бомбами? Кстати, почему их не использовали на подводных лодках учебного отряда в Финском заливе? О дальнейшей судьбе, мальчишек с курсантскими нашивками на рукаве, история, почему-то, умалчивает.

О гибели любимого командира Гришенко Анатолии Кузьмиче Аверочкине будет подробнее рассказано чуть ниже.

А Петр Денисович поясняет далее обстановку на базе:

«Л-3» была почти готова к выходу в море…

В 18 часов 22 июня мы вышли в аванпорт для полного погружения…»

Ничего удивительного, что вышли только в шесть часов вечера. Подлодка до этого была же пустая. Пока загрузились, то, да сё, и вечер подоспел. Или что? Все таки, выпустили полупустую только для разведывательных целей?

Последнее, скорее всего, более правдоподобно. Над базой непрерывно висела вражеская авиация. О какой погрузке мин и торпед на подводную лодку днем могла идти речь? Это было возможным только ночью, но Л-3 выпихнули из базы, засветло. В 6 часов вечера 22 июня солнце еще стоит высоко и светит, будь здоров.

«Задача была проста – находиться на подступах к Либаве и ждать вражеских кораблей. Если появятся – сообщить командиру базы и только после этого атаковать…

А зачем сообщить командиру базы? Чтобы тот по цепочке связи доложил самому Трибуцу, испрашивая разрешение на торпедный залп? А до получения ответа Л-3 должна будет находиться на поверхности и визуально наблюдать за курсом немецких кораблей. В случае задержки сообщения из штаба флота, со спокойной совестью принимать бой в надводном положении? Да и атаковать, у Грищенко, видимо, написано для красного словца.

«Шли третьи сутки войны, а мы не имели точных сведений о том, что делается в стране, на фронтах и даже в Либаве, которая была видна нам в перископ. Когда всплывали для зарядки аккумуляторной батареи, то с мостика отчетливо было видно, что порт и город в огне. Горели топливные склады, завод «Тосмари», штаб военно-морской базы и казармы».

Как становится понятным, 24 июня руководства Либавской базы, уже точно, не было на месте. Связь подлодки Л-3 была в одну сторону: как в ниппеле.

Приведу еще одну трагическую историю, связанную с Либавой. Трудно назвать первоисточник, так как история встречается в ряде изданий и отличается лишь незначительными деталями.

Как упоминал ранее, от убывшего в Усть-Двинск 1-го дивизиона на ремонтной базе в Либаве, якобы, остались две подводные лодки С-1 и С-3. Уже к вечеру 22 июня немцы вплотную подошли к нашей военно-морской базе. Чтобы подлодка С-1 не досталась врагу, её 23 июня взорвали, а экипаж перешел на подлодку С-3. Но беда заключалась в том, что подлодка С-3 могла идти только в надводном положении и с очень малой скоростью около 5-ти узлов. В районе Ирбенского пролива (чуть-чуть осталось, чтобы дойти до цели) ее настигли немецкие торпедные катера. Несмотря на отчаянную попытку отбиться артиллерийским огнем, ничего не получилось. Подводная лодка С-3 погибла.

Что меня смущает в этой истории? Какой дефект на подводных лодках С-1 и С-3 не позволил им уйти из Либавы со своим 1-м дивизионом? Не думаю, что на Либавской базе, накануне войны, было целесообразно проводить капитальный ремонт ходовой части подлодок? Для этих целей лучше всего подходит глубокий тыл. Что же явилось причиной, побудившей командира 1-го дивизиона Трипольского оставить подлодки в Либаве? А может начальство настояло оставить эти подлодки в Либаве? Ни в этом суть.

По боевым потерям за второй день войны 3-й дивизион «Малюток» Аверочкина, потерял четыре лодки. 23 июня их пришлось взорвать, чтобы не достались врагу, так как они, якобы, находились в «ремонте» и не смогли бы покинуть базу, а она уже была в окружении немецких войск. По той же причине, якобы, взорвали и подлодку С-1. О неспособности подлодки С-3 погружаться мы уже говорили. К чему я клоню? Вспомните, рассказ Грищенко о первом вражеском налете на Либаву. Была ли база готова к отражению вражеского воздушного налета? Разумеется, нет. Более того, подводные лодки спокойно стояли у пирса в ожидании команды «отбой» по окончанию учебной тревоги. Базу подставили под удар вражеской авиации, в результате которого сразу недосчитались четырех подлодок 3-го дивизиона и плюс серьезные повреждения получили подлодки С-1 и С-3, из 1-го дивизиона. На С-1, после бомбежки сразу поставили крест, а на С-3 пытались спастись. Смотрите сами. С-3 не смогла погружаться. Она что, такой с учений пришла? Видимо получила повреждение балластной (и топливной) цистерны, потому и не смогла нырять под воду. Кроме того, смущал ее тихий ход. На дизелях, она спокойно могла дать свыше 16-17 узлов, имея, при паспортных данных, 19. На одном дизеле и то, скорость должна была быть выше, чем 5 узлов. Может, шла на аккумуляторах? Видно, сильно помяли ее бомбами, что еле двигалась.

Если к этим потерям приписать погибшую, якобы, 25 июня М-83, тоже, кстати, как и предыдущие подлодки, взорванную экипажем, то список потерь подлодок уничтоженных собственными руками, просто, потрясает. Понятно, что обстоятельства были такими. Но, причина – явная неготовность к вражескому нападению. Вот вам и боевая готовность № 1, о которой распинались наши адмиралы. Если это не подстава врагу, то, как называется данное безобразие? Неужели все это и есть суровые будни военно-морского флота, готовящегося встретить врага? За такие вещи мало срывать погоны с руководящего командного состава: расстрел, и то, должен быть для них мягкой карой, за гибель тысяч советских моряков, а также, и граждан страны, доверившим для защиты свои жизни.

Теперь небольшой рассказ о гибели командира 3-го дивизиона подлодок Аверочкина. Как говорил ранее, на этой подводной лодке «С-5» из Таллина отправлялся, видимо, командный состав подплава бывшей Либавской базы. Об этом, чудовищном по тупости и подлости перехода кораблей из Таллина в Кронштадт, на данный момент имеется достаточное количество исследовательского материала. По ряду обстоятельств караван судов пошел через минные поля. Подводная лодка «С-5» не избежала судьбы многих кораблей. Она подорвалась на мине. Вот как описывает этот трагический поход заместитель командира подводной лодки «Лембит», на тот момент, Алексей Михайлович Матиясевич.

«Вечером 27 августа получили распоряжение о перебазировании. На лодку должен был прибыть командир дивизиона капитан 3 ранга А.К.Аверочкин, но уже перед самым выходом нам передали, что он пойдет вместе с комбригом Н.П.Египко на С-5, которая отойдет от наружной стенки гавани последней».

Вот судьба у человека. Я имею в виду Аверочкина. Плыви он на «Лембите» и остался бы жив, хотя бы, на этом переходе. Но и над подлодкой С-5 судьба, в виде начальства, поиздевалась. Останься она последней в кильватерном строю, еще были бы шансы уцелеть. А так, все беды для Анатолия Кузьмича собрались в кучу. А почему?

«В 23 часа ошвартовались у пирса в бухте острова Нарген. Над Таллинном высоко в небо поднималось яркое зарево. Враг вступал в город.

28 августа, в 16 часов, заняли свое место в кильватерной колонне кораблей, направляющихся на восток. За крейсером «Киров» (командир капитан 2 ранга М.Г.Сухоруков) на котором держал свой флаг командующий вице-адмирал В.Ф.Трибуц, шла подводная лодка С-5, за ней С-4, «Лембит», «Калев», далее следовали «щуки» и «малютки». Затем параллельными кильватерными колоннами шли транспорты и небольшие военные корабли – сторожевики, охотники за подводными лодками, катера. Собрались сотни судов разных классов, все двигались в одном направлении. Военные корабли шли с параван-тралами. Тральщики прокладывали дорогу в густых минных полях».

Трибуц-то, морское командование Либавской базы, почему-то решил держать поближе к себе, поэтому и шла С-5 за флагманским кораблем. А зачем, вообще, нужно было тащить в Кронштадт подводные лодки в надводном положении вместе с военными кораблями? Чтобы лучше было их топить авиацией врага? Мало, наверное, им было бомбежки на Либаве? Или была какая-то иная причина, недоступная нашему пониманию?

«Противник начал обстрел с берега из дальнобойных орудий. Появившиеся фашистские самолеты, боясь зенитного огня военных кораблей, беспорядочно сбрасывали бомбы».

А зачем немецким летчикам особенно было лезть на зенитки военных кораблей, когда, практически, беззащитных транспортов – хоть отбавляй, тем более что они всегда более лакомая цель. К тому же, они шли отдельно, своей колонной. Даже сманеврировать толком не могли, так как вокруг одни мины. Плыли, как в аду. Снизу рвутся мины, сверху падают бомбы.

«В нескольких метрах от борта лодки проплывали мины, подсеченные тралами впереди идущих кораблей. На палубе и булях лодки мы приготовили шесты, чтобы в случае необходимости отталкивать мины от корпуса лодки. На минах подорвалось уже несколько транспортов. Военные корабли шли строго в кильватер по протраленной полосе. Но и это не всегда помогало.

Все внимание Полищука (командир подлодки «Лембит». – В.М.), мое, сигнальщиков было сосредоточено на водной поверхности. Боцман Переточно держал лодку в кильватер С-4.

Мы заметили, что миноносец «Яков Свердлов», шедший впереди «Кирова», вышел влево и стал разворачиваться почти на обратный курс. Мы продолжали движение. Когда по нашему курсовому углу 45 градусов левого борта до миноносца оставалось меньше двух кабельтовых, мы увидели взрыв по его правому борту в районе грот-мачты. Корма сразу стала погружаться в воду, а нос неестественно быстро поднимался вверх. На палубе было много людей, они пытались бежать к носу, но дифферент на корму нарастал молниеносно. Люди срывались и падали в воду. Не прошло и двух-трех минут, как «Яков Свердлов» навсегда скрылся под водой. На поверхности, в густом липком слое мазута, плавали десятки людей. Много я видел страшных картин, но такой еще не видывал. Мурашки забегали по спине. Самым мучительным было то, что мы ничем не могли помочь нашим товарищам. Подбирать людей бросились катера и тральщики».

Либо миноносцу «Якову Свердлову» при бомбежке, заклинило рули, и он на циркуляции вывалился из строя, либо иная веская причина заставила его покинуть кильватерный строй, что его тут же, и погубило – попал на не протраленную от мин акваторию моря.

Отклонились от темы. Забежали вперед по событиям. Но трагедия Таллиннского перехода должна остаться в сердцах честных людей на века. Помни, товарищ войну и предателей, которые сделали подставу врагу. Тысячи советских людей погибли на том, гибельном курсе. Матиясевич, еще немного затушевал трагедию, показав что, дескать, катера и тральщики бросились спасать людей. Очень сложно было организовать спасение на минном поле. Останавливаться кораблям было нельзя, равно, как и выходить из кильватерной колонны, – равносильно самоубийству. Вправо – влево, мины, а неподвижный корабль, тут же превращался в привлекательную цель для немецких самолетов.

Продолжаем горестный рассказ офицера-подводника Матиясевича, о котором можно сказать одно: действительно, его воспоминания – не сладкий мед.

«…Вдруг глухой сильный взрыв потряс воздух. На месте подводной лодки С-5, шедшей за «Кировым», поднялся огромный черный, с медно-красным отблеском столб. Он немного сместился вправо и обрушился на воду. По-видимому, лодка подорвалась на подсеченной мине и ее боезапас сдетонировал. Людей, находившихся на мостике и палубе лодки, взрывом выбросило в воду…

Нам удалось поднять из воды лишь краснофлотца-комендора Антоненко, который проплывал близко от борта «Лембита». Кильватерная колонна продолжала движение. Для того чтобы оказать помощь остальным товарищам, выброшенным взрывом в разные стороны, нужно было выйти из протраленной полосы и специально проводить поиск, а это грозило подрывом на минном поле или на плавающей мине. Между тем на борту «Лембита» было двадцать мин и полный запас торпед.

Только в Кронштадте мы узнали, что катера, тральщики, шлюпки подобрали пятнадцать человек с подводной лодки С-5».

Немного спаслось из начальства, находящегося на мостике – командир бригады Египко, да командир подлодки Бащенко. В отношении Анатолия Кузьмича Аверочкина, можно сказать, что поговорка: «Начальству – всегда везет», в этот раз, к сожалению, почему-то не сработала.

А вот военный корреспондент Николай Михайловский отказался, не смотря на все уговоры, от предоставленной возможности плыть на С-5 с командным составом и остался на транспорте «Вирония». Представляете, после ожесточенной бомбежки, со страха от взрыва бомбы рядом с кораблем, сиганул за борт. К его удаче, с несколькими товарищами по несчастью был подобран катером и доставлен на борт «Ленинградсовета», которым командовал, упомянутый ранее, адмирал Н.Н.Амелько (На тот момент он был, всего лишь старшим лейтенантом). К сожалению, как мы знаем, «Вирония» тоже погибла от мины. Вот вам и судьба. Сумел же Михайловский увернуться от двух смертей.

Петр Иванович Макеев, в должности начальника походного штаба первого отряда транспортов, находящийся на борту, все того же «Ленинградсовета», так вспоминал, тот гибельный переход.

«Когда стало уже совсем темно, за кормой увидел ослепительную вспышку и поднявшийся высоко огненный столб ярко-белого цвета высотой не менее 100 метров, который продержался несколько секунд, осветив вокруг силуэты кораблей, и погас. Потом мы услышали глухой звук взрыва, и через несколько мгновений все вокруг снова погрузилось в полную темноту.
Выясняю, что подорвался на мине и затонул транспорт «Ярвемао». Боевые торпеды, погруженные на него при отходе из Таллина, сдетонировали при взрыве мины.
… Действие такого взрыва страшно, – представить себе его не в силах ничье воображение. Вот прошло уже более 50 лет, а я до сих пор не могу забыть эту ужасную картину.
Не успело отхлынуть катившееся над водой эхо взрыва, как его подхватила серия глухих ударов, доносившихся далеко сзади нас. Это еще ряд кораблей из других конвоев подорвался на минах. Иногда то один, то другой корабль совершенно исчезает из виду, скрытый высокими столбами воды, брызг и черного дыма.
Яркие вспышки, глухие взрывы, столбы пламени и дыма поднимались за нами на горизонте, зловеще возвещая об очередной гибели кораблей».

Поступила команда: «Всем кораблям встать на якорь». И вот караван судов ночью остановился в Финском заливе, посередине минного поля «Юминда».

«Машины перестали работать, и сразу вокруг наступила полная тишина. Теперь отчетливо стали слышны крики плавающих в воде людей: «Спасите нас», - кричали в одиночку и хором из темноты. На стихнувшей поверхности моря плавала масса обломков с кораблей и среди них люди. Наши катера осторожно идут на крики, подбирают плавающих и доставляют их на корабль. Отыскивать людей в воде, ночью при затемненных огнях кораблей было трудно, приходилось ориентироваться по зову и крику. Но у многих в холодной воде и от волнения быстро пропадал голос. Поднятые из воды, они долго не могли говорить».

Кто-нибудь ответил за всю эту трагедию-подлость? Да никто и никогда! И по сей день, история Таллиннского перехода 1941 года не имеет широкой огласки.

Это сколько же человеческих жизней замечательных советских людей унесла эта трагедия, организованная подлыми людьми с продажными душонками? Потому немцы так безнаказанно и расправлялись с нашими кораблями: что с постановкой мин на фарватере, что с обстрелом с берега, что с бомбежкой с воздуха.

Петр Иванович Макеев подводит грустный итог Таллиннского перехода.

«Из первого конвоя, в составе которых я шел, благополучно дошли до Кронштадта только учебный корабль «Ленинградсовет», три подводные лодки (Щ-307, Щ-308, М-79) и катера обеспечения.
Четыре транспорта («Элла», «Вирония», «Алев» и «Ярвемао») подорвались на минах и погибли. Четыре транспорта («Вальдемарс», «Колпакс», «Кронвальдис» и плавмастерская «Серп и Молот») погибли от авиабомб».

В других конвоях ситуация с транспортами была не лучше. Это было следствием того, что на следующий день, 29 августа главные силы и отряд прикрытия, а это военные корабли, – бросили конвои и самостоятельно убыли в Кронштадт. А мы и по сей день, не перестаем возмущаться действиями англичан по поводу того, как это они оставили без боевого прикрытия караван PQ -17. Но там-то хоть, на транспортах везли грузы, а здесь же, в основном, кругом были свои советские люди.

Петр Иванович с горечью констатирует, что

«оставшись без истребительного прикрытия и зенитных средств боевых кораблей, транспорта с войсками в этот день понесли большие потери от ударов противника с воздуха».

А высокое морское начальство в это время уже разминало ноги на брусчатке острова Котлин. Такие вот дела.

Вопросов к командованию Балтфлота по войне, особенно, по начальному периоду, очень много, но все они так и остались без ответов.

По Таллиннскому переходу хотелось сказать лишь следующее. Как по пословице: «Отольются кошке, мышиные слезки» – так и к немцам пришел грозный 1945 год. Нахлебались немецкие беженцы студеной водицы Балтийского моря. Сначала 30 января А.Маринеско на своей подлодке С-13 пустит ко дну громадный лайнер «Вильгельм Густлоф» с 5-ю тысячами беженцев и частью военнослужащих эвакуированных из Померании через порт Готенхафен, а через 11 дней, он же, топит транспорт «Штойбен» с 3,5 тысячами человек, тоже преимущественно беженцами и ранеными военнослужащими. В апреле весенней водицы из Балтики напьются еще около 7-ми тысяч человек, находящихся на транспорте «Гойя». Тоже, как и предыдущие немцы: раненые и эвакуированные из восточных земель, бежавшие от наступавшей Красной Армии. Это гибельное купание им устроил В.Коновалов на знакомой нам подводной лодке Л-3.

Автор, никоим образом, не злорадствует, над трагедией немецких беженцев, втянутых в водоворот военных событий и погибших в холодных водах Балтийского моря. Просто подчеркивает, что вполне возможно, что на этих судах, ушедших на дно, могли находиться и раненые летчики из Люфтваффе, бомбившие, в свое время, наши транспорты с мирным населением. А вполне возможно, что там находились и родственники, и друзья этих же самых пилотов. Все возможно. Вот и испытали, все они, вместе взятые, на себе все «прелести» войны. А ведь, поначалу боевых действий, очень даже, могли радоваться успехам своих мужей, сыновей и братьев на Восточном фронте. Что ж, вполне закономерный итог – возмездие восторжествовало! ... →

Этот день в 1942-6 января
 

https://pbs.twimg.com/media/C1d5v-LUcAAmNy8.jpg
6 янв. 1942 нота Молотова послам о чудовищных зверствах германских властей на оккупированных территориях
https://pbs.twimg.com/media/C1d2FmEUoAEXlCH.jpg
6 янв. 1942 в оккупации умер от голода писатель-фантаст Александр Беляев, «советский Жюль Верн»

Этот день в 1942-7 января
 

https://pbs.twimg.com/media/C1iZaM7XgAAyn0l.jpg
7 янв. 1942 завершилось контрнаступление советских войск под Москвой. Немцы отброшены на 100-250 км

Цвет войны. Битва за Москву | Телеканал "История"
 

https://www.youtube.com/watch?v=KcHU2JALX1Y&t=18s

Битва за Москву. Неизвестные герои | http://podolskcinema.pro/blog | Документальный фильм
 

https://www.youtube.com/watch?v=3nx8IbcrMI8

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

http://www.izstali.com/statii/88-zagovor37-2.html
ЧАСТЬ 2
http://www.izstali.com/images/zagovor37-2.JPG
Но ближе к нашей теме о предательстве и подставе врагу. Каким же образом военное руководство, не только сорвало боевую готовность Балтийского флота, но и позволило противнику беспрепятственно устанавливать морские мины 21 июня (и даже чуть раньше), западнее Таллиннского меридиана. Вдобавок, в середине лета, пользуясь прямым попустительством нашего командования, не организовавшим элементарную морскую разведку, немцы установили целое минное поле «Юминда» на середине прямой, между Таллинном и Кронштадтом. И это в водах, подконтрольных Балтфлоту?!

Недаром, контр-адмирал Ю.Ф.Ралль, участник еще русско-японской войны 1904-1905 годов, командир арьергардной группы военных кораблей в данном, Таллиннском переходе, назвал эту трагедию «Второй Цусимой».

Хочу немного развеять грустные мысли читателя. Хотите улыбнуться?

На десерт несколько сообщений Советского Информбюро о событиях на Балтике того времени.

До Таллиннского перехода.

«за 14 июля 1941 года.

Вечером 12 июля в Балтийском море были обнаружены германские транспорты с войсками и танками, охраняемые сильным отрядом эсминцев, сторожевых кораблей, торпедных катеров и истребительной авиации.

Краснознаменный Балтийский флот рядом последовательных ударов авиации, кораблей и береговой обороны нанес противнику крупные потери: потоплены два эсминца, тринадцать транспортов и баржа с танками; кроме того, получили сильные повреждения и горят тринадцать транспортов и один эсминец. С нашей стороны потерь в кораблях и самолетах нет».

После Таллиннского перехода.

«за 12 сентября 1941 года.

В Финском заливе наши бронекатеры 10 сентября потопили несколько немецких катеров и две баржи с фашистской пехотой. Вражеские корабли пытались ночью скрытно подойти к нашему берегу и высадить десант. Советские моряки расстроили их планы. На полном ходу бронекатеры…

В данном тексте, именно так – многоточие. Как у Михаила Задорнова на концерте зритель должен почувствовать всю прелесть данной лажи.

начали таранить неприятельские корабли. Советские моряки потопили один за другим четыре немецких катера. Не слыша выстрелов, немцы

Снова, внимание! Самая «сладость» сообщения.

вслед за катерами послали две баржи с буксирами. Наши командиры решили, не открывая огня, снова идти на таран.

С немецкими катерами этот же фокус удался! Зачем снаряды понапрасну тратить.

Бронекатеры нанесли мощные удары по буксирам, а затем по баржам. Получив пробоины, баржи быстро затонули. На дне Финского залива нашли себе могилу несколько сотен фашистских солдат и офицеров».

Ну, как вам показалось ура-патриотическое сообщение? Не правда ли, что кроме улыбки, не может вызвать ничего. Прямо по-Суворовски: «Чего их жалеть-то, басурман проклятых!»

Вновь о серьезном.

Если читатель не забыл, то теперь обещанная тема о взрывателях к зенитным снарядам, и, конечно, не только о них. Встретимся со «старыми знакомыми».

Обратимся к мемуарам Яковлева Н.Д. «Об артиллерии и немного о себе». Было бы, конечно лучше, если бы Николай Дмитриевич, более подробно рассказал о себе, чем об артиллерии (о ней мы и без него узнаем), но у Лубянских послевоенных посидельцев, почему-то сильно развито чувство скромности, по отношению к собственной персоне.

Итак, небольшая история по начальному периоду войны. Яковлев, будучи начальником артиллерии КОВО, вспоминает.

«Вечером мне передали приказание командующего войсками округа, чтобы к утру 16 июня я непременно прибыл в Киев. Поехал в тот же вечер. Утром генерал М. П. Кирпонос объявил мне, что я, оказывается, назначен начальником Главного артиллерийского управления Красной Армии. Вот это неожиданность!

Первое, что нашелся спросить, было: а кто будет назначен вместо меня в округ? М.П.Кирпонос сказал, что уже завтра, 17 июня, в Киев с должности генерал-инспектора артиллерии прибывает генерал И.А.Парсегов. Он-то и будет начартом КОВО. Ну, а мне после сдачи ему дел, 21 июня, надлежит явиться уже в Москву, где представиться Народному комиссару обороны СССР Маршалу Советского Союза С.К.Тимошенко».

Нам это не в новинку, когда перед самой войной происходит перемещение и смещение командного состава. Значит, все артиллерийские дела, которые были в Киевском военном округе, вдруг, переходят из одних рук в другие. Как мы знаем, артиллерия из воинских частей, накануне войны, по приказу сверху, в данном случае, и Яковлева тоже, убыла на полигонные испытания. Комкор Рокоссовский свою артиллерию отстоял и встретил войну с пушками, а другие, менее твердые в своих убеждениях, «лапу сосали», когда немец границу перешел.

А Николай Дмитриевич, который приказ отдавал по поводу артиллерии в Киевском округе, в это время, уже будет в Москве, связи с «неожиданным» назначением. По воспоминаниям И.Х.Баграмяна Парсегов прибыл в Киев 19 июня. Как раз перед войной. Неясно, за что, его из Москвы на округ? Баграмян отмечает: «Три года на высших постах в артиллерии дали Парсегову много. Это уже был командир с широким оперативным кругозором, смелый и быстрый в решениях».

Вроде, без иронии написано, что самое время подошло, чтоб Парсегова с высших постов в артиллерии, да на Киевский военный округ. Главное, смог ли он быстро разобраться с оставленным ему Яковлевым артиллерийским хозяйством округа, за два дня до войны, вот вопрос?

А новоиспеченный начальник радостно вспоминал:

«В Москве я тоже никогда не служил. Правда, бывал в ней проездом или же в командировках. Но это — считанные дни. Центрального аппарата, кроме управления начальника артиллерии РККА, не знал. Теперь же нужно было все это познавать, привыкать к новому, столичному ритму работы.

Итак, я стал готовиться к отъезду в Москву. Мне предстояла встреча с бывшим командующим войсками КОВО, а ныне наркомом обороны С. К. Тимошенко, с его преемником на этой должности генералом армии Г.К. Жуковым, сейчас возглавлявшим Генеральный штаб. Был уверен, что мое назначение начальником ГАУ не обошлось без их непосредственного участия. Поэтому и надеялся, что на первых порах смогу получить помощь с их стороны.

В наркомате было и еще несколько моих сослуживцев по КОВО. Это бывший начальник штаба округа Н. Ф. Ватутин. Сейчас он являлся заместителем начальника Генерального штаба — начальником оперативного управления. В его непосредственном подчинении работал и генерал Г. К. Маландин. До середины 1940 года он занимал в Киеве должность заместителя начальника штаба округа. Мы даже жили с ним в одном доме.

Начальником бронетанковых войск РККА также был наш, «киевский», — Я. Н. Федоренко. Выходцем из КОВО являлся и Я.М.Хотенко, возглавлявший сейчас Центральное финансовое управление, строительством руководил А. В. Хрулев, кипучей энергии человек. Да, все эти товарищи были уже крупными военными работниками. Однако непосредственно в ГАУ они мне мало чем могли помочь».

Все-таки, что не говорите, а со своими, служить вдвойне приятно. Приехал, понимаешь в Москву, а здесь все «киевляне» под крылом у Хрущева. Хотя и Киев – столица, но в Москве – все же, лучше.

«К 19 июня я уже закончил сдачу дел своему преемнику и почти на ходу распрощался с теперь уже бывшими сослуживцами. На ходу потому, что штаб округа и его управления в эти дни как раз получили распоряжение о передислокации в Тернополь и спешно свертывали работу в Киеве».

Точнее, было бы сказать, что все свои дела передал «на ходу», так как Парсегов только 19 июня прибыл на место. А может быть и 20-го? Уж больно знаковые дни. Как шустро наши военные, замеченные в нехороших делах, зашевелились с перестановками командного состава перед самой войной. Яковлев и не скрывает, что на новом месте ему нужно будет «все это познавать, привыкать к новому, столичному ритму работы». Можно ли сказать по этому поводу, что во всеоружии встретит врага?

А что сказать об оставленном Парсегове? Успели, думается, только руки пожать друг другу, и, как говорят – до свидания. А пушечки на полигонах, так и остались стоять, немцев дожидаясь.

«21 июня около 14 часов приехал в Москву. Буквально через час уже представлялся наркому обороны Маршалу Советского Союза С.К.Тимошенко.

В кабинете наркома как раз находился начальник Генштаба генерал армии Г. К. Жуков. Мы тепло поздоровались. Но С. К. Тимошенко не дал нам времени на разговоры. Лаконично предложил с понедельника, то есть с 23 июня, начать принимать дела от бывшего начальника ГАУ Маршала Советского Союза Г. И. Кулика. А уже затем снова явиться к нему для получения дальнейших указаний».

Немцы уже войну объявили, а Тимошенко на понедельник наметил Яковлеву приемку дел от прежнего начальника. Обратите внимание, что уже есть решение об отстранении Григория Ивановича Кулика от должности, но тот об этом пока еще не догадывается. Хотя, Яковлев из Киева примчался, как на пожар.

Время, как видите, около трех часов дня, но представляется, что значительно позже. Германская нота вручена и все хрущевцы, уже знают, что им предстоит делать.

«Во время нашей короткой беседы из Риги как раз позвонил командующий войсками Прибалтийского военного округа генерал Ф.И.Кузнецов. Нарком довольно строго спросил его, правда ли, что им, Кузнецовым, отдано распоряжение о введении затемнения в Риге. И на утвердительный ответ распорядился отменить его».

А зачем затемнение? Немцам в темноте трудно будет работать. На Балтике, как и в других местах, в это время работали маяки!!! Это чтоб немецкие корабли ошибочно не выбросили мины в каком-нибудь другом месте моря. Вот вам наглядный пример, как сводилось на нет, отданное ранее распоряжение о приведении войск в полную боевую готовность. Примерно, по такой схеме происходило и с другими округами.

«Продолжения этого телефонного разговора я уже не слышал, так как вышел из кабинета наркома и из его приемной позвонил Г.И.Кулику. Тот согласился начать сдачу дел с понедельника, а пока предложил к 20 часам приехать в ГАУ и неофициально поприсутствовать на совещании, связанном с испытаниями взрывателей к зенитным снарядам».

Окрыленный разговором с Тимошенко, наш герой сразу взял быка за рога. Читать подобные фантазии – Задорнов отдыхает на телеэкране! Зачем беспокоить наркома обороны с разрешением покинуть кабинет? Пусть поговорит по телефону в свое удовольствие. А товарищ Яковлев потихонечку выйдет из кабинета и попугает маршала Кулика новым назначением. Интересней было бы, если б Кулик не согласился на понедельник. Кроме того, необычным выглядит неофициальное присутствие на совещании постороннего. Обычно круг лиц хорошо известен. Представьте, что среди военных, вдруг, появляется неизвестный генерал. У всех сразу возникнет вопрос: «Кто он? И что здесь делает?» Но стоит ли посвящать читателя в такие тонкости повседневной жизни военных высшего звена.

Наш Яковлев поехал на совещание, которое проводилось в здании, напротив Кремля и на котором шло обсуждение этих самых «взрывателей к зенитным снарядам». Это же была основная тема нашего рассказа. Ведь, скоро предстоит стрелять по немецким самолетам, а здесь, все еще решаются вопросы об этих самых дистанционных взрывателях.

«Г.И.Кулик почему-то ни с кем меня не познакомил. То ли потому, что, являясь заместителем наркома обороны и Маршалом Советского Союза, не счел удобным это сделать. Ведь он-то, видимо, хорошо понимал, что сдает должность начальника ГАУ вопреки своему желанию. И кому! Какому-то малоизвестному генералу из войск! Поэтому, вероятно, и счел, что ему не к лицу рекомендовать такого преемника.

Но это, как говорится, было его дело. Важно, что я все-таки присутствовал на данном совещании».

Обратите внимание, как разворачиваются дела в Москве. Как мы знаем, Сталина нет. Нота немцами уже вручена. Ставка образована для своих людей. Кулика, как заместителя наркома обороны, отодвигают (?) в сторону. На его место, начальника ГАУ, ставят своего человека из Киева. Написано довольно откровенно. И Яковлев не скрывает, что Кулика сняли вопреки его желанию. Но это еще не всё. Яковлев – генерал-лейтенант, а едет к Маршалу Советского Союза с распоряжение о его замене? Через, чур, смело! Здесь исчез из поля зрения один человек и Николай Дмитриевич, не хотел упоминать о нем, чтобы не поломать официальную точку зрения. Я говорю о генерале армии Георгии Константиновиче Жукове. Помните воспоминания наркома Горемыкина, в которых шла речь об утреннем совещании 22 июня в ГАУ, и о присутствии там начальника Генштаба? Так вот, Жуков и приехал туда, с целью, представить Кулику приемника Яковлева. А то, как писал Георгий Константинович в мемуарах, сразу поутру бросился по телефону Сталину звонить о начале войны.

Они с Тимошенко своих людей расставляли по Москве. Жукову по званию и по новой должности, было приемлемо разговаривать с маршалом Куликом. Понимаю состояние Григория Ивановича, на которого обрушилось такое сообщение об отставке.

«Г.И.Кулик вел совещание с заметной нервозностью, но высказывался крайне самоуверенно, вероятно надеясь, что авторитет его суждений обязан подкрепляться высоким служебным положением и званием маршала.

Слушая путаное выступление Г.И.Кулика, я с горечью вспоминал слышанное однажды: что он все же пользуется определенным доверием в правительстве, и прежде всего у И.В.Сталина, который почему-то считал Г.И.Кулика военачальником, способным на решение даже оперативных вопросов. И думалось: неужели никто из подчиненных бывшего начальника ГАУ не нашел в себе смелости раньше, чем это уже сделано, раскрыть глаза руководству на полную некомпетентность Г.И.Кулика на занимаемом им высоком посту? Но тут же утешил себя: а все-таки нашлись смелые люди! Справедливость-то восторжествовала!»

Высочайшая «эрудиция» у нашего рассказчика. Послушал немного бывшего начальника и сразу вынес решение: я – лучше. И как это никто не мог со страху «раскрыть глаза руководству на некомпетентность Г.И.Кулика»? Правда, и он сам, почему-то, не назвал этих «смелых людей» и откуда они взялись? Наверное, Ставка, где эти люди обитали, для Яковлева, оказалось трудно выговариваемым словом? А ведь они с Жуковым одного поля ягода. Тот тоже, был мастером сходу по картам все дела разруливать.

Рассказ приближается к завершению.

«Была уже глубокая ночь, а совещание все продолжалось. Теперь высказывались военные и гражданские инженеры. Первые давали свои оценки взрывателям, вторые — свои. Спорили подчас довольно остро. Г.И.Кулик не вмешивался, сидел молча, с безразличным выражением на лице. Я тоже вскоре потерял в потоке жарких слов нить обсуждения, да честно говоря, мне в общем-то и не была известна суть дела. (А как же суждение о некомпетентности Кулика? – В.М.) К тому же и просто устал.

Так проспорили до начала четвертого утра 22 июня. А вскоре последовал звонок по «кремлевке». Кулик взял трубку, бросил в нее несколько непонятных фраз. Со слегка побледневшим лицом положил ее на рычаги и жестом позвал меня в соседнюю комнату. Здесь торопливо сказал, что немцы напали на наши приграничные войска и населенные пункты, его срочно вызывают в ЦК, так что мне теперь самому надо будет вступать в должность начальника ГАУ. И действительно, Г. И. Кулик тотчас же закрыл совещание и уехал».

В то время, когда писал мемуары Яковлев Н.Д., еще не были «причесаны» страницы Журнала посещений Сталинского кабинета в Кремле. Это здесь Кулик поехал в ЦК, только не понятно, в каком качестве? А по Журналу пририсуют его посещение Кремля. Помнится, его, якобы, сделали представителем Ставки и выпихнули на фронт, чтоб собирал потерявшие руководство воинские части.

Но теперь известны обстоятельства первых дней войны. Поэтому Кулик побледнел не от того, что про войну услышал (маршал – и побледнел?), а от того, что получил приказ Тимошенко о снятии с должности заместителя наркома и, марш вперед, в Белоруссию в должности Главкома Западного направления. А здесь и Жуков подсуетился: представил маршалу Кулику его приемника. Надо же было дождаться окончания совещания. Как все это провернул Жуков с компанией, не совсем понятно. Снимать Кулика было не в их с Тимошенко компетенции. Видимо, это дело освятили свои партийные люди из Политбюро. Тот же, например, Хрущев. Непросто же так, скрывал свое присутствие в Москве. Да и Жуков, видимо, козырял своим назначением, как заместитель Председателя Ставки.

Как уже говорил ранее, Кулика, по жизни, сделают «козлом отпущения» за все «промахи» высшего командования на войне. Достанется, по полной. Да и после войны, воспользовавшись болезнью Сталина, хрущевцы его засудят и расстреляют, так как слишком много знал о тайных проделках высшего командного сословия. А Яковлев, в свою очередь, уже от Сталина, получит «на орехи», тоже, в послевоенный период. Как всегда при Хрущеве: на свободу с чистой совестью.

Давайте закроем тему о Балтике еще одним небольшим фрагментом из воспоминаний адмирала Кузнецова. Напомню, что у него, уже начался день 22 июня 1941 года, первый час ночи.

«Прошло лишь двадцать минут после моего разговора с вице-адмиралом Трибуцем — телеграмма еще не дошла до Таллина,— а оперативная готовность № 1 была объявлена уже на Ханко, в Прибалтийской базе и в других местах. Об этом опять же свидетельствуют записи в журналах боевых действий: «Частям сектора береговой обороны Либавской и Виндавской военно-морских баз объявлена готовность № 1».

В 02 часа 40 минут все корабли и части флота уже были фактически в полной боевой готовности. Никто не оказался застигнутым врасплох.

Позади были недели и месяцы напряженной, кропотливой, иногда надоедливой работы, тренировок, подсчетов и проверок. Позади были бессонные ночи, неприятные разговоры, быть может, взыскания, наложенные за медлительность, когда людей поднимали по тревоге. Многое было позади, но все труды, потраченные время и нервы — все было оправдано сторицей в минуты, когда флоты уверенно, слаженно и без проволочек изготовились к встрече врага».

Бумага, наверное, плакала, когда на ней выводили такие лживые слова. Заставить бы Кузнецова по три раза перечитать мемуары его подчиненных, может быть, и дрогнула бы тогда рука при написании, что «флоты уверенно, слаженно и без проволочек изготовились к встрече врага»? Вот такими «правдивыми» мемуарами и кормили нас «верные» защитники Отечества.

Теперь переходим к Черноморской теме, освещенной Николаем Герасимовичем.

«Первым принял удар на себя Севастополь. Пускай другие вступили в бой лишь на час-другой позднее, но они уже знали: враг напал на нашу Родину, война началась! Севастополь встретил нападение подготовленным. Командованию флота пришлось самому принять решение об открытии огня. Стоит еще раз напомнить о том, что лишь за неделю до этого всех нас заверяли: война не предвидится, разговоры о ней — провокация, чтобы понять, как драматична была обстановка в ту ночь и какое внутреннее торможение, колебание, неуверенность должны были преодолеть в себе люди, прежде чем твердо и мужественно отдать такой приказ.

Впоследствии мне рассказывали, что в ту субботу, как и в предыдущие дни, корабли стояли в Севастопольской бухте рассредоточено, с оружием, готовым к действию. Они были затемнены, и с берега нельзя было различить их силуэты на черной воде».

Великий баснописец дедушка Крылов, хорошо зная человеческую сущность, недаром, в одной из своих басен написал: «За что же, не боясь греха, Кукушка хвалит Петуха? За то, что хвалит он Кукушку». Вот так и у нас происходит. Адмиралы хвалят друг друга, как они хорошо несли службу, то есть, не зря ели народный хлеб. Но при этом, никак не могут договориться, чтобы было слово в слово. Вот и вылезают в мемуарах разные нестыковки. Наша задача, выражаясь морским языком, определить, кто меньше всего отклонился от основного курса? Пока о командовании Черноморского флота – общими словами.

Это все обозначало для Черноморского флота оперативную готовность № 1. А забота Севастопольского начальства видна воочию. Как видите, из всего высшего начальства, хотя и остался один начальник штаба, да и то, умудрился, и домой сбегать, и ценное указание получить.

«Н.Т.Рыбалко вновь увидел контр-адмирала меньше, чем через два часа, когда тот быстро вошел в комнату дежурного, держа в руках телеграмму.

«Я ее помню дословно,— пишет Н. Т. Рыбалко,— только не ручаюсь за то, в каком порядке были перечислены флоты». Вот эта телеграмма:

«СФ, КБФ, ЧФ, ПВФ, ДВФ. Оперативная готовность № 1 немедленно. Кузнецов». (ПВФ - Пинская военная флотилия. ДВФ - Дунайская военная флотилия. – прим. ред.)

Сразу же главной базе был дан сигнал «Большой сбор». И город огласился ревом сирен, сигнальными выстрелами батарей. Заговорили рупоры городской радиотрансляционной сети, передавая сигналы тревоги. На улицах появились моряки, они бежали к своим кораблям».

Сначала о бегущих по улице моряках. Это как понимать, если Черноморский флот находился в состоянии повышенной боевой готовности? Экипажи боевых кораблей, запросто, гуляют в увольнительных по городу? На Балтике такого безобразия и то, вроде бы, не было. Теперь по поводу действий начальника штаба флота. Это куда же он со своего дежурства-то, «намылился»? Наверное, забыл отключить дома электронагревательный прибор. К тому же «младшего брата» покрывает сам Кузнецов, уверяя читателя, что Елисеев, будто бы, вскоре вернулся «меньше, чем через два часа». Как это соотнести с предупреждением самого Елисеева, что отлучится «на несколько минут»? Порядочки, однако, были на флоте.

Кузнецову, видимо, не совсем комфортно покрывать своих адмиралов, поэтому передает слово одному из «участников» ночного бдения. Пусть сам «отдувается».

«Вот что пишет в своих воспоминаниях адмирал И.Д.Елисеев:

«Учитывая тревожную обстановку, мы договорились, чтобы в штабе флота ночью обязательно присутствовал кто-нибудь из старших начальников, обличенный правом в случае необходимости принимать ответственные решения. В ночь на 22 июня на такое дежурство заступил я, начальник штаба. Такова уж традиция на флоте: самым ответственным считается дежурство с субботы на воскресенье».

Договорились, это как? Тянули на спичках, что ли? Или все втроем, Кулаков и Октябрьский придачу, устроили считалочку? Как могли убыть домой все трое из командования флота, когда с минуты на минуту должна была быть объявлена полная боевая готовность флота, как уверял нас Кузнецов? Ведь со дна на день ожидалась война. По зарубежному радио вовсю уже трубят о начале войны Германии с Россией, так как Гитлер уже выступил по германскому радио. Да, сам начальник разведотдела флота полковник Д.Б.Намгаладзе (замечательный, кстати, человек) предупредил о передачи по английскому радио, в которой сказано о начале войны Германии с Советским Союзом. Впрочем, вполне возможно, что был перехват и немецкого радио. А в штабе Черноморского флота считают ответственным дежурство с субботы 21-го на воскресенье 22-го июня, так как это, видите ли флотская традиция. Думается, что Октябрьский, как командующий, приказал Елисееву остаться в штабе флота и ожидать, как упомянутый выше «товарищ Бывалов», срочную телеграмму из Москвы.

Но, тому, тоже жизнь дорога (объясню позже, в чем суть), и он перепоручает свое дело дежурному по штабу капитану 2 ранга Рыбалко.

«В 01.03 поступила телеграмма из Москвы. Через две минуты она уже лежала у меня на столе. Вскоре телеграмма была вручена прибывшему командующему флотом. Это был приказ Наркома ВМФ о переводе флота на оперативную готовность № 1. Немедленно привели в действие заранее отработанную систему оповещения. Предусматривалось два способа вызова личного состава: через оповестителей (скрытно) и по тревоге. Сначала я приказал использовать первый способ. Но в штаб стали поступать сообщения, что переход на повышенную готовность осуществляется недостаточно быстро. Тогда я приказал сыграть базовую тревогу.

Оперативная готовность № 1 была объявлена по флоту в 01:15 22 июня 1941 года».

Так как, Елисеев был назначен старшим по штабу, то ему было не отвертеться от ответственности, даже, находясь дома. Пришла шифрованная телеграмма из Москвы. Кто за старшего? – Елисеев! Так как именно ему (на спичках?) и было приказание оставаться в штабе. Все всё знали. На машине офицер-шифровальщик не повезет же шифровой журнал на подпись Елисееву домой. Телеграмму принял Рыбалко, указав в Журнале, что телеграмму принял именно он. Доложил о телеграмме начальнику штаба домой. Так как в телеграмме, как мы знаем, были общие слова, то ознакомившись с посланием от Алафузова, Елисеев успокоился, но, как и положено по службе, доложил по телефону командующему Октябрьскому. А может это, опять, сделал Рыбалко, зачитавший по телефону командующему флотом, эту филькину грамоту из Москвы.

И мы, с вами читатель, теперь тоже знаем, что в той телеграмме из Главного морского штаба, ни слова не было сказано о приведении флота в полную боевую готовность. Так общие рассуждения, типа не поддаваться панике, не более. И что, после этого, Октябрьский или Елисеев, будут, как Головко на Севере, спорить с Москвой? Да ни за что на свете! Тем более что, ни о какой боевой подготовке, там речи не было. Помните, Грищенко приводил Директиву по Балтике подписанную Трибуцем? Так, сотрясение воздуха. Поэтому и здесь, в Севастополе, никакой полной боевой готовности, в ту ночь, на Черноморском флоте, не было. Хотите в этом убедиться?

Сначала своими воспоминаниями поделится с нами бывший в ту пору командиром крейсера «Червона Украина» из состава Черноморского флота, Николай Ефремович Басистый. Он, конечно, будет нас убеждать в обратном, дескать, была сначала повышенная боевая готовность, а когда наступила ночь, так сразу все перешли на полную, но будет делать это так неуклюже, что поневоле засомневаешься в искренности его сообщения.

«Пятеро суток «Червона Украина» то вместе с эскадрой, то вдалеке от нее бороздила Черное море при ярком свете солнца и темными южными ночами. Грохотали залпы ее главного калибра, стреляли зенитные пушки.

Порядком уставшие, невыспавшиеся, 19 июня мы вернулись в Севастополь…».

Ну, адмиралы, практически старались друг друга не подводить, по части написания мемуаров. Примерно, так же как и у Кулакова из предыдущей главы. Пишет, что вернулись в Севастополь с учений за несколько дней до войны. Пусть будет так. Теперь почитаем, дальше, как товарищ Басистый «уверенно» вспоминал про войну.

«Наступило 21 июня. Суббота. День большой приборки. По корабельным коридорам и палубам не пройти. Все моется, всюду наводятся чистота и блеск.

Вымыв крейсер, как говорится, от клотика до киля, краснофлотцы и старшины занялись своими делами. Работала корабельная баня. На бельевых леерах, протянутых над палубой, колыхались на легком ветерке выстиранные добела парусиновые рубахи и штаны».

Как же не понять прочитанное. Самая, что ни наесть повышенная боевая готовность, даже выстиранные рубахи на ветру. А действительно, что может подумать читатель? Что на боевую готовность это, что-то не похоже? Явно, непорядок. Сейчас этот недостаток в мемуарах будет устранен.

«В моей каюте собрались командиры боевых частей. Подсчитываем, сколько и каких запасов принял крейсер. За те два дня, которые прошли после учения, у борта корабля побывали баржи с топливом, водой, боеприпасами, продовольствием. Мы пополнили все запасы, порядком израсходованные в учебных боях, и были готовы к новым походам…».

Не помнилось также, чтобы когда-нибудь по окончании столь больших учений оставалась оперативная готовность номер два. А такая готовность, безусловно повышенная по сравнению с повседневной, была объявлена всему флоту.

Сейчас, желая показать свою прозорливость, можно было бы говорить, что в те дни чувствовал себя тревожно, ждал чего-то серьезного. Но, признаться, никакой особой тревоги не испытывал».

А чего волноваться-то? Советский флот в данной акватории Черного моря на две головы был сильнее всех вместе взятых государств по побережью.

«О войне, конечно, думалось. К нам в Севастополь приезжали лекторы из Москвы. Один из них недвусмысленно дал понять, что нельзя полностью верить в договор о ненападении, заключенный с гитлеровской Германией. Мы знали, что должны повышать бдительность и держать порох сухим. Все это так. Однако я погрешил бы против истины, если бы сказал, что в субботу 21 июня видел приближение непосредственной опасности».

Лектор из Москвы им, видите ли, намекнул, что, мол, ребята, скоро что-то будет. Случайно, лектор – не начальник Главного морского штаба Исаков, который прибыл на учения?

К тому же, что местное начальство, ничегошеньки не говорило своим командирам боевых кораблей о предстоящей войне? Не понимало происходящее на границах? Или наоборот успокаивало, что, дескать, не волнуйтесь, дорогие товарищи. Ни один вражеский самолет не посмеет вторгнуться в пределы военно-морской базы в Севастополе, так что ли?

«Обстановка на Севастопольском рейде, несмотря на повышенную оперативную готовность, не располагала к особой тревоге. Ко второй половине дня здесь собралась вся эскадра».

Действительно, чего волноваться-то? Такое ощущение, что прибыли в гавань после удачной утренней рыбалки в ближайших водах. Или ночью проводили морские гонки вокруг Крыма?

«Прибранные и умытые, по всей ширине бухты неподвижно стояли красавцы-корабли. На их бортах, на иллюминаторах играли солнечные блики, отраженные от воды. Часть личного состава было разрешено уволить на берег. Краснофлотцы и старшины, одетые по летней форме — во все белое, садились на катера, буксиры и баркасы. Уходили в город и офицеры — кто домой, к семьям, кто в Дом флота, на устроенный там вечер отдыха».

Понятное дело для моряка: гуляй братва, пока – повышенная. Это когда приспичит, и будет полная боевая готовность, да, немцы с бомбами прилетят по началу войны, тогда другое дело. А сейчас можно отдохнуть, расслабиться по полной программе. Тем более, как нас уверяет товарищ Басистый, в трюмы боевых кораблей загрузили всё под завязку до лучших времен. Интересно, штаны с бельевых лееров сняли, когда ушли отдыхать на берег или оставили сохнуть до утра?

«Позднее других, но еще засветло сошел на берег и я, получив на это разрешение командира бригады крейсеров. На корабле остались мой заместитель по политической части батальонный комиссар Мартынов и исполнявший обязанности старшего помощника командира капитан-лейтенант Сергиевский.

Хорошо вернуться домой после долгого отсутствия. У моряка есть это «преимущество» перед другими людьми — частые расставания и радостные встречи. Тамара Иосифовна, моя жена, захлопотала с ужином, а дочь Лена, почерневшая от загара, как и все севастопольские девчонки и мальчишки, расспрашивала об учениях, которые тут, в главной базе, ни для кого не были тайной. Жена и дочь хотели вытащить меня погулять по городу, спуститься с нашей Красноармейской улицы на Приморский бульвар, а мне, соскучившемуся по домашнему уюту, да и порядком уставшему, вовсе не хотелось никуда двигаться. И потому после ужина мы все трое сидели на балконе, тихо разговаривали, наслаждаясь красотой теплого южного вечера».

Хотелось бы спросить уважаемого Николая Ефремовича, да где там за давностью лет? Но все же? Что, за три дня стоянки на Севастопольском рейде с 19 по 21 июня, так и не довелось ни разу отлучиться домой с корабля? Все в бинокль с командирского мостика разглядывал знакомый балкон своей квартиры? А, действительно? Разве ж можно бросить крейсер на произвол судьбы? Никак нельзя иначе! Служба превыше всего! Так могли поступать только настоящие коммунисты-моряки, ставящие судьбу Отечества выше низменных страстей плотской любви со своею женою у домашнего очага. Ему, наверное, «на третий день» стоянки на рейде приказал, по-дружески, убыть домой командир бригады крейсеров капитан 1-го ранга С.Г.Горшков, будущий Адмирал Советского Союза: «Сходи, мол, на берег, дорогой Николай Ефремович! Обними жену и дочь! Крейсер-то, ведь, железный – все выдержит. А ты, все же человек! Отдохни по-хорошему. Войны на всех хватит, и не на один год».

А приказ командира – закон для подчиненного. Поэтому и оказался в кругу семьи товарищ Басистый. Но не дали ему выспаться досыта Германские фашисты.

«Ночью я проснулся от пушечной пальбы и тревожных гудков. Прислушался и мигом вскочил с кровати, поняв, что в Севастополе дается сигнал большого сбора. По такому сигналу флот немедленно принимает готовность к боевым действиям. Снова учения? Тороплюсь одеться и почему-то уже точно знаю — нет, тревога не учебная, для учебной не тот час.

— Война, Тамара! — говорю жене».

Вот пример настоящего командира для подражания. Сразу подумал, что началась война.

«Выскочил из дому и побежал с холма вниз, к берегу бухты. Бежал по непривычно темным улицам — повсюду в Севастополе было погашено уличное освещение. Спереди и сзади слышался топот ног — многие моряки по тревоге спешили на свои корабли.

Катер ждал у Графской пристани. На нем было уже несколько офицеров с «Червоной Украины». Приказал старшине немедленно идти к крейсеру, не дожидаясь остальных наших товарищей, тоже ночевавших на берегу (Понятное дело, в такое время корабль без командира. – В.М.).

— За ними сходите еще раз, — коротко бросил я.

Казалось, катер никогда так медленно не ходил. Наконец он стопорит ход у трапа, и я взбегаю на палубу крейсера. Сергиевский взволнованно докладывает:

— По большому сбору на корабле объявлена готовность номер один. К зенитным орудиям поданы боеприпасы. Есть распоряжение Военного совета флота: если над базой появятся чужие самолеты — открывать огонь.

С мостика говорю по телефону с командирами боевых частей. Все люди готовы к действию».

Голубчик, Николай Ефремович! Что за пушечная стрельба подняла Вас с постели. Неужели зенитчики разминались перед боем? Или стрельба из пушек тоже входила в сигнальную систему большого сбора?

Ну, что сказать в оправдание товарищу Басистому? Приходится фантазировать, да еще как! Какие лучи прожекторов на «темном» небе в четвертом часу утра? Притом, что данная июньская ночь самая, что ни наесть, короткая в году. Однако уже не исправишь написанное.

«Было уже более трех часов ночи, когда лучи прожекторов пронзили небо, крестиком засветился в них самолет. Ударили зенитки. Совсем недалеко, в районе Артиллерийской бухты, раздался мощный взрыв. «Крупными бомбят», — подумалось мне. Позднее мы узнали, что взорвалась сброшенная с самолета на парашюте морская мина. Вместо бухты она попала на берег и сработала как авиабомба.

...Один из самолетов летит над рейдом. Крейсер вздрагивает от выстрелов — наши зенитные пушки бьют боевыми снарядами. Потом стрельба смолкает, гаснут лучи прожекторов. На рейде и в Севастополе устанавливается тишина».

Остается добавить, что город, видимо, продолжил досыпать прерванный сон…

А что случилось-то? Подумаешь, упало несколько бомб на город. В войну и не такое случается. А насчет «боевых снарядов» к зенитным орудиям, это как понимать? Оправдание, что ли? Дескать, как хорошо, что успели заменить холостые на боевые после учений? А «вздрагивающий» от зенитных выстрелов крейсер? От страха? – что так и не смог привыкнуть на учениях, или слабость конструкции корабля? Что же тогда будет с крейсером, случись открыть стрельбу главным калибром? Конечно, можно много иронизировать по поводу неуклюжих попыток адмирала Басистого представить себя и команду крейсера находящимися в состоянии полной боевой готовности, но, ей богу, это довольно малопривлекательное занятие.

«Утром обстановка окончательно прояснилась. Из штаба флота был получен семафор: «Фашистская Германия напала на нашу страну». Напала. Не провокация, не какое-то недоразумение, а война».

Ну, как им из штаба «просемафорили», мы узнаем ниже, а сейчас хотелось бы подвести предварительный итог. Если отбросить в сторону все фантазии адмирала Басистого, то читается как дважды два, что ни о какой полной боевой готовности флота, о которой распинался нарком Кузнецов, и в помине не было. Даже, повышенная боевая готовность на корабле(ях) близко не стояла. Иначе, с чего бы это командир крейсера проложил курс к себе домой на вкусный ужин?

После случившегося налета немецкой авиации начинает рассказывать читателю, как вся команда стала дружно трудиться над приведением корабля в полную боевую готовность, которую, видимо, прервала бомбардировка. Время, читателю назвать постеснялся, и как в старые добрые времена ориентируется по солнцу. Наверное, впопыхах, забыл дома часы?

«Когда над Севастополем встало яркое солнце, я доложил командиру бригады крейсеров, что корабль к выполнению боевых заданий готов.

Первое боевое задание мы получили через несколько часов. Нам было приказано принять на борт мины и ночью вместе с другими кораблями выставить их в районе Севастополя...

Минеры крейсера во главе со своим командиром старшим лейтенантом Александром Давидюком отправились на береговой склад. Им предстояло принять мины, произвести предварительную подготовку к постановке, а затем на барже доставить их к борту крейсера.

Когда к кораблю подошла тяжело нагруженная баржа, на палубе закипела трудная и небезопасная работа. Краснофлотцы с величайшей осторожностью подхватывали висящие на грузовой стреле стальные шары, разворачивали их так, чтобы колеса тележки-якоря точно вставали на палубные рельсовые пути. Затем мины откатывали, выстраивали одну за другой и закрепляли. Всего на палубу было принято 90 мин — несколько меньше полной нормы».

Вот они наши злосчастные морские мины, «заботливо» оставленные на открытом воздухе. Повезло товарищу Басистому с товарищами, что «не накрыли» немцы склад с данными боеприпасами. Где бы были корабли и вспомогательные суда, типа этой баржи, когда поднялся бы «на воздух» боезапас флота? То-то Николай Ефремович озаботился после бомбежки немцев, сказав:

«Судя по всему, внезапный воздушный налет не имел успеха. Корабли на месте, корабли целы».

Данные мемуары вышли в свет в 1970 году, но уже, как видите, после «Воспоминаний и размышлений» Жукова. Поэтому подгонялись под официоз, что 22 июня в Севастополе, все было в ажуре. А вот мемуары упомянутого Николая Михайловича Кулакова вышли после мемуаров Николая Ефремовича. Как видите, товарищ Басистый не смог дать внятного пояснения, что за «пушечная пальба» подняла его с постели, поэтому схитрил, представив вторую стрельбу, как попытку зенитной артиллерии базы, и корабельной в том числе, вести огонь на поражение вражеских самолетов.

Кулаков, как помните, в первой части писал, что вражеские самолеты, дескать, делали неоднократную попытку прорваться к городу, но каждый раз, отгонялись артиллерией базы. Попытался, вроде, подыграть своему товарищу по званию.

А теперь предлагаю вниманию читателя воспоминания капитана 1-го ранга подводника Я. Иосселиани «В битвах под водой» изданные в далеком 1959 году. Еще только-только прошел XX съезд партии и к теме о начале войны, еще не подступали вплотную. Да и Жуков был в «опале» во времена Хрущева. Поэтому мемуарами «Воспоминаний и размышлений» еще некого было удивлять.

Что нам написал о предвоенном Севастополе офицер-подводник, мы сейчас узнаем.

«В субботу вечером, после длительного пребывания в море на учениях, в Северную бухту возвратились из похода крейсера, эскадренные миноносцы, сторожевые корабли, тральщики. У пирсов в Южной бухте ошвартовались подводные лодки».

Как видите, по свидетельству очевидца Ярослава Константиновича Иоселиани, корабли Черноморской эскадры возвратились с учений под самое начало войны, 21 июня, в субботу. И этому можно верить, так как всё станет ясным в дальнейшем. Таким образом, начальник Главного морского штаба И.С.Исаков к концу данного дня, предположительно, должен был оставаться в Севастополе. А не как утверждающий, ранее, член Военного совета Кулаков, что, дескать, Иван Степанович, еще 18-го июня убыл в Москву. Кроме того, никакой, даже повышенной боевой готовностью в воздухе и «не пахло». Экипажи кораблей радостно праздновали на земле окончание учений. А истосковавшийся по жене командир «Червонной Украины» товарищ Басистый, тоже, на радостях, вместе со всеми сошел на берег и отправился к своей семье.

Иосселиани вспоминает:

«Сойдя на берег, матросы и офицеры заполнили знаменитый Приморский бульвар и тихие улицы Севастополя. Шумно стало в Матросском клубе, где моряки веселились до поздней ночи.

(А как же светомаскировка, о которой упоминает начальство? Увы! Как всегда, неправда. – В.М.)

Начинало светать, когда мы с приятелем Василием Лыфарем возвращались с бала, который устраивали в Офицерском клубе в честь успешного завершения морских учений. Сквозь расступающийся мрак неотчетливо вырисовывался Севастополь.

- Хороший день будет! – воскликнул Лыфарь, взглянув на небо. – Но что это? Самолеты? (Как видите, и прожектор не понадобился, чтобы разглядеть на небе движущиеся объекты. – В.М.)

До нашего слуха донесся отдаленный гул моторов.

- Да, самолеты, - подтвердил я, – и, кажется, много. Но наших вроде не должно быть…

В этот момент небо прорезали красные, белые и зеленые полосы трассирующих снарядов. Грозным хором зловеще загудели сигналы воздушной тревоги. Где-то недалеко послышался короткий, но резко выделившийся среди других звуков свист, и сразу за ним раздался раскатистый взрыв.

(Вот что разбудило командира крейсера Н.Е.Басистого и прочих севастопольцев. – В.М.)

- Бомба! Скорее в базу! – и Лыфарь бросился бежать.

И, хотя до бухты было довольно далеко, мы прибежали к месту стоянки подводных лодок в числе первых. На борту нашей подводной лодки уже находились командир лодки капитан-лейтенант Георгий Васильевич Вербовский и его заместитель по политической части Иван Акимович Станкеев. Остальные офицеры прибыли через несколько минут… Матросы и старшины занимали свои места по боевому расписанию. Через минуту минер лодки лейтенант Глотов доложил:

- Орудия к бою готовы!

- Отставить! Поздно! – спокойно, хотя и не без досады, произнес Вербовский. – Вам только со сбитыми самолетами воевать, а не с летающими.

Действительно, самолетов уже не было слышно…».

Вот вам и вся оперативная готовность № 1 и прочие атрибуты, которыми козыряло высокое морское начальство, уверяя доверчивого читателя, что свой священный долг перед Родиной о защите ее рубежей они свято соблюдали. Наши молодые командиры бежали к своим кораблям, услышав звук вражеской бомбежки, а не призывной сигнал боевой тревоги. Понятно, что посты оповещения передали сообщение в штаб флота, оттуда дали команду, и ПВО флота открыло огонь. Но все это, никакого отношения к повышенной, а тем более, полной боевой готовности, отношения не имеет. О том, как это произошло, мы еще рассмотрим подробно чуть ниже. А сейчас, кстати, хотелось бы отметить такой факт, что наши молодые командиры были в пути, когда услышали звуки бомбежки. Бежали к своим кораблям, но не успели на боевой пост, так как налет закончился. А вот предыдущего участника Севастопольской «эпопеи», товарища Басистого, тревога подняла с постели, но он, как уверял своего читателя, успел прибыть на свой корабль и даже, немножко пострелять по врагу. Как гласит народная мудрость: «Если нельзя, но очень хочется, то – можно!»

Но возвращаемся к нашему герою Ярославу Иосселиани.

«К борту подводной лодки подбежал рассыльный и передал приказание командира дивизиона объявить отбой боевой тревоги. Экипажам всех подводных лодок предлагалось построиться на пирсе. Как помощник командира лодки, я выбежал на пирс и стал наблюдать за выполнением приказания…

- Неужели это серьезно? – шепнул я Ивану Акимовичу, оказавшемуся рядом со мной.

- Да, – отозвался он, – это, конечно, война. На учения не похоже… В городе упали бомбы, и … говорят, есть жертвы.

- Но с кем же? А может, все-таки это какое-нибудь особое учение, когда нужно создать условия, приближенные к боевым?

- Нет, это война! И, кроме фашистов, так подло, вероломно напасть на нас больше некому. Вероятно, скоро узнаем подробности.

Когда экипажи подводных лодок построились, Бурмистров (Командир дивизиона. – В.М.) отдал распоряжение срочно выдать всему личному составу боевые противогазы и находиться на кораблях в повышенной боевой готовности. Сходить на берег без специального на то разрешения запрещалось».

Как видите, о повышенной боевой готовности завели речь лишь после того, как по Севастопольской базе отбомбилась немецкая авиация. А о полной, в данный момент, даже и не заикались. Ну, с этим явлением мы столкнулись и на Балтике.

Опять немцев, величают фашистами. Но, в данном случае, можно согласиться с редактором. В то время, в 50-тые годы были сложные отношения с ГДР. Не хотелось проводить параллели с Гитлером. Посчитали, что те немцы, в сорок первом, не немцы, а фашисты. Это, чтоб нынешние немцы, в ГДР, не обиделись. Политика, однако.

Но по теме бомбежки следует сказать еще несколько слов. И Басистый, и Кулаков сообщают читателю, что на город-то упало, всего пара бомб, не более. Иосселиани же говорит, что – бомбы. Действительно, сколько же бомб немцы сыпанули на Севастополь, если, как утверждал Ярослав Константинович, самолетов было много? Уверенно сказать можно только одно: двумя взрывами, конечно же, данная бомбежка не обошлась. А сколько было на самом деле очагов поражения при налете на город и базу, безусловно, знал Кулаков, как член Военного совета флота. Но привести их в своих мемуарах не смог бы, ни при каких обстоятельствах. И самому ни с руки, да и цензура не пропустила бы. Одно ясно, что если «команды МПВО и моряки разбирали завалы», то жертвы мирных жителей и моряков исчислялись не единицами.

Вот такая у нас была ситуация 22 июня 1941 года на Севастопольской военно-морской базе.

Конечно, не стоит приведенными мемуарами командиров-подводников Иосселиани и Грищенко, размахивать как флагом, утверждая, что это и есть самая сермяжная правда, но в целом, общая направленность к тому, что на флотах никакой боевой готовности – повышенной, а уж, тем более полной, перед началом войны не было, подтверждается. Было бы удивительным, если она была бы проведена. Флоты находились в оперативном подчинении у военных округов. Там, перед началом войны был запланированный бардак, не хуже флотского, который тоже зафиксирован во множестве мемуарной литературы. С чего бы это, на флоте должно было быть по-другому? Указания выходили из одного центра, которым руководил дуэт: Тимошенко – Жуков. В связи с этим, крошечный отрывок из дальнейшего воспоминания Иоселиани. Конец воскресного дня. Уже прослушано дневное выступление Молотова. Читаем:

«Вечером по радио передали сводку Верховного Главнокомандования».

Восстановим правильное написание руководящего военного органа страны на тот момент, начало войны – 22 июня, и прочитаем вновь: «Вечером по радио передали сводку из Ставки Главного командования». А что? Неплохо смотрится данное предложение. Жаль, нельзя показать Георгию Константинову, как впрочем, и Николаю Герасимовичу, для освежения памяти.

Но как помним из более ранней главы о направлениях, в первые дни войны руководство Ставки боялось, даже, упоминать ее название в сводке новостей. Указали, просто, «Главное Командование». Это все по адресу товарища Жукова, непревзойденного вруна о событиях войны.

Кстати, мы, совсем, забыли про адмирала Кузнецова. Не заснул ли он в Москве с телефонной трубкой в руках, обзванивая командующих флотов? Время-то было позднее, глубокая ночь. Да и мы задержались, с приведенными мемуарами моряков.

Пришлось, как читатель помнит, прервать воспоминания Николая Герасимовича на том, где он рассказывал, как мудро поступил, обогнав своим сообщением по телефонным проводам официальную телеграмму. Речь уже шла о Черноморском флоте, где мы с вами уже побывали. Ведь, в Севастополе, тоже, шла борьба за «право первой ночи» быть на командном пункте морской базы. Как, помните, «тяжкий жребий» пал на начальника штаба контр-адмирала Елисеева.

Его воспоминания красочно пересказывает сам адмирал Кузнецов.

«Постепенно начали гаснуть огни на бульварах и в окнах домов. Городские власти и некоторые командиры звонили в штаб, с недоумением спрашивали:

— Зачем потребовалось так спешно затемнять город? Ведь флот только что вернулся с учения. Дали бы людям немного отдохнуть.

(Как, только что вернулся? Адмиралы же уверяли, что 19 июня? А они всегда, вроде бы, правду говорят? – В.М.)

— Надо затемниться немедленно,— отвечали из штаба. Последовало распоряжение выключить рубильники электростанции. Город мгновенно погрузился в такую густую тьму, какая бывает только на юге. Лишь один маяк продолжал бросать на море снопы света, в наступившей мгле особенно яркие».

Правда, еще поблескивал огнями Приморский бульвар, с Офицерским и Матросскими клубами и прочее, и прочее, что должно было светить ночью в Севастополе. Но это так, мелочь. В остальном, действительно, всё было «погружено во тьму».

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

Закончим с данной лирикой. Теперь настало время вернуться к упомянутому ранее сообщению адмирала Кузнецова, где он приводил дату возвращения эскадры в Севастополь. Как помните, бывшего наркома ВМФ тоже подправляли в воспоминаниях, но ему, как подводной лодке, ловко удалось ускользнуть от атаки надводных кораблей-фальсификаторов. Он и здесь фразой «флот только что вернулся с учения» дает понять, что флот прибыл в Севастополь накануне войны. Но более раннее упоминание о возвращении Черноморской эскадры еще точнее.

Вот что сам Николай Герасимович написал еще в книге «На флотах боевая тревога»:

«Наш Черноморский флот развивался быстро и к началу Великой Отечественной войны состоял из линкора, 6 крейсеров (и т.д.)…

Как и на других морях, одной из важнейших задач флота считали обеспечение флангов армии. Чем ближе шло дело к войне, тем больше внимания уделялось взаимодействию флота с войсками приграничного Одесского военного округа. Именно отработке такого взаимодействия было посвящено и последнее, закончившееся в канун войны учение…

Как и на Балтике, где мысль о потере Либавы, а тем более Риги казалась совершенно недопустимой, на Черном море не предполагали, что Одессу придется защищать от сухопутного противника.

Хотя флот вернулся с учений за сутки до войны, и в море оружие на кораблях находилось в полной боевой готовности, тема учений не соответствовала обстановке, которая могла возникнуть с началом военных действий».

Яснее ясного написано. За сутки, значит, точно 21-го июня. Хвала советским цензорам, допустившим такую промашку.

Николай Герасимович еще и сами предвоенные учения подцепил, с целью критики, но о них мы уже вели речь, когда рассматривали события на Северном флоте, да к тому же, водить пером после войны, значительно легче, чем отстаивать интересы флота с глазу на глаз с наркомом обороны.

Кузнецов продолжает свой рассказ о последней предвоенной Севастопольской ночи. Желания автора перехлестывают через край реальных событий на флоте.

«Связь с маяком оказалась нарушенной, может быть, это сделал диверсант. Посыльный на мотоцикле помчался к маяку через темный город.

В штабе флота вскрывали пакеты, лежавшие неприкосновенными до этого рокового часа. На аэродромах раздавались пулеметные очереди — истребители опробовали боевые патроны. Зенитчики снимали предохранительные чеки со своих пушек. В темноте двигались по бухте катера и баржи. Корабли принимали снаряды, торпеды и все необходимое для боя. На береговых батареях поднимали свои тяжелые тела огромные орудия, готовясь прикрыть огнем развертывание флота».

Воспоминания Николая Герасимовича по литературной яркости, ничуть не уступают лучшим произведениям о моряках Валентина Пикуля. Может известный писатель-маринист редактировал мемуары адмирала? Что сказать по поводу прочитанного: красиво врать – не запретишь!

«В штабе торопливо записывали донесения о переходе на боевую готовность с Дунайской военной флотилии, с военно-морских баз и соединений кораблей.

«Примерно к 02 часам 00 минутам 22 июня весь флот находился в готовности»,— записано у Н.Т.Рыбалко».

Кузнецов, так все детально описывает, словно смотрел на экран монитора, к сожалению несуществующего в то время, телевидения. Кстати, можно вспомнить и повторить воспоминания Николая Михайловича Кулакова из главы о Черноморском флоте.

«В штабе флота уже почти все были в сборе. Здесь царила деловая сосредоточенность, все выглядело так, будто продолжалось флотское учение. Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский находился в своем кабинете на втором этаже. Он протянул мне бланк с телеграммой наркома. Это был краткий, состоявший из нескольких слов, приказ всем флотам, кроме Тихоокеанского, о немедленном переходе на оперативную готовность номер один. Телеграмма, принятая в начале второго часа ночи, шла из Москвы считанные минуты, но за это время нарком Н. Г. Кузнецов лично передал этот же приказ по телефону (к аппарату подошел контр-адмирал И. Д. Елисеев, остававшийся в штабе с вечера).

Дав мне прочесть телеграмму, командующий спросил:

— Как думаешь, Николай Михайлович, это война?

— Похоже, что так, — ответил я. — Кажется, англичане не наврали. Не думали все-таки мы с тобой, Филипп Сергеевич, что она начнется так скоро...

Перевод флота на высшую боевую готовность был у нас хорошо отработан, и все шло по плану. Корабли и части приступили(?) к приемке добавочного боезапаса, топлива, продовольствия».

Наши мемуаристы из высшего морского командования, видимо, так прониклись содержанием предвоенной песни: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…», что реально воплотили ее в жизнь. Данные мемуары подтверждают сказанное. Кроме того, Кулаков уверял, что он вместе с Октябрьским, якобы, находился в штабе флота, что опровергается самим начальником штаба Елисеевым. Что, сказал бы известный сатирик М.Жванецкий по поводу мемуаров наших «героев»? – «Тщательнее, надо ребята. Тщательнее». Теперь начинается, своего рода, мероприятие, под названием: «Аттракцион в штабе флота».

«Около 3 часов дежурному сообщили, что посты СНИС (Служба наблюдения и связи) и ВНОС (Воздушное наблюдение, оповещение и связь) слышат шум авиационных моторов. Рыбалко докладывает об этом И.Д.Елисееву.

— Открывать ли огонь по неизвестным самолетам? Звонит начальник ПВО полковник Жилин.

— Доложите командующему,— отвечает начальник штаба. Рыбалко докладывает комфлоту. И тут у них происходит разговор, который воспроизвожу по записи дежурного».

Отредактировано, насмерть. С трудом можно связать концы с концами. Приношу читателю свои извинения, но в тексте мемуаров Кузнецова пришлось удалить один знак препинания – дефис. Иначе, терялся смысл сказанного. Если есть сомнения, прошу недоверчивых читателей обратиться к оригиналу. Знаковое слово, перед которым мною сделана данная «хирургическая» операция, выделено жирным шрифтом.

Мы знаем, что Елисеев пошел навестить свою семью на пару минут в город и, видимо остался там, разомлев от домашней обстановки. Не надо, только, забывать, что он, по его же словам, «облеченный правом в случае необходимости принимать ответственные решения» и был оставлен в штабе. Поэтому ему и позвонил домой, в первую очередь, дежурный офицер Рыбалко. Если бы Елисеев находился в штабе, ему, самому, достаточно было взять в руку телефонную трубку и ответить на звонок начальника ПВО. Но вопрос очень щекотливый и Елисеев, в телефонном разговоре, переводит «стрелку» на командующего, дескать, надо звонить командующему. Так как в штабе никого нет из начальственной троицы, то дежурный Рыбалко вынужден записывать в журнал их распоряжения и приказы, отданные по телефону. В случае чего, как он оправдается в своих действиях, если состоится служебное расследование? Было бы руководство флота в штабе, на кой черт, понадобились бы эти записи в Журнал боевых действий? По телефону Октябрьский лично отдал бы приказ начальнику противовоздушной обороны базы и всё. А вот когда подчиненное лицо получает приказ особой важности через посредника, (которым в данном случае, был дежурный по базе), тогда и возникает необходимость записи в Журнале. Мало ли кто, приказал? Потом не расхлябаешься. Поэтому и «всплыл» этот журнал с записями, который приводит Кузнецов. Конечно, его «подчистили» для массового читателя, но общий смысл понять можно.

Ф.С.Октябрьский. - Есть ли наши самолеты в воздухе?

Вот перлы-то! Командующий спрашивает у дежурного офицера то, что должен знать сам. Октябрьский, что? не знает, поднимал ли он в воздух авиацию или нет? По мысли Кузнецова, командующий флотом, дескать, был озабочен, как бы свои самолеты не сбить по ошибке. Может пассажирские самолеты, как птицы, летели стайкой? А то, что базу накроют бомбовым ударом, это, видимо, дело второе.

Н.Т.Рыбалко. - Наших самолетов нет.

А откуда дежурный узнал, что в воздухе нет наших самолетов? В окно выглянул? Видимо, позвонил, командующему ВВС флота. А время идет. Вражеские самолеты приближаются к базе. Октябрьский, как командующий, на удивление, как говорят, «тянет резину» и к тому же еще начинает угрожать дежурному по флоту расстрелом за то, что тот видимо, предлагает открыть огонь по самолетам. Рыбалко действует абсолютно правильно в соответствии с существующими правилами. Если вражеский самолет проникает в воздушное пространство базы, по нему должен быть открыт зенитный огонь и поднята истребительная авиация флота. Помните, как Головко пресекал попытки немецкой авиации проникнуть на территорию базы еще до 22 июня.

Ф.С.Октябрьский. - Имейте в виду, если в воздухе есть хоть один наш самолет, вы завтра будете расстреляны.

Вообще, это читается, как явный саботаж с целью не допустить открытия зенитного огня по немецким самолетам. А что? Возможны другие версии? Ладно бы, сказал Филипп Сергеевич, если собьете, мол, наш самолет – ответите. А то обоих – и начальника ПВО, и дежурного по штабу – сразу за жабры: расстреляю. За что?

Рыбалко не позавидуешь. Он пытается давить на командующего, ссылаясь на инструкции. Интересно, как Октябрьский выпутается из этой ситуации? Только, читатель не обольщайтесь его ответом. Это же пересказ самого Кузнецова.

Н.Т.Рыбалко. - Товарищ командующий, как быть с открытием огня?

Ф.С.Октябрьский. - Действуйте по инструкции.

На помощь, как всегда, приходит адмирал Кузнецов. Он пытается снять ответственность и с Октябрьского, и с самого себя. Ведь, сам же, только что, говорил ранее, что своими телефонными звонками перевел флот на полную боевую готовность, то есть, это когда моряки уже стоят на боевых постах у пушек. Трибуцу говорил, что стрелять по врагу «можно и нужно». И вдруг: неизвестные самолеты; нежелательные осложнения. Что? Октябрьскому эти слова забыл сказать? А против какого же врага, тогда Кузнецов изготовил флота – Северный, Балтийский и Черноморский? Неужели, против турок? Им, вроде, несподручно было бы воевать на Севере, если их туда, конечно, не зашлет наше начальство.

А может и ничего не говорил командующему? Видимо, поэтому и написал, что передал сообщение Елисееву, а не Октябрьскому.

Но тут же, поясняет читателю…

«Я дословно привожу записи Н.Т.Рыбалко не для того только, чтобы дать характеристику людям. Хочется пояснить, как было трудно принимать первые решения, означавшие переход от мирного времени к войне. Ведь дело касалось Севастополя — главной военно-морской базы Черноморского флота. Отдать здесь приказ об открытии огня всей системой ПВО по неизвестным еще в те минуты самолетам далеко не равнозначно открытию огня на какой-либо пограничной заставе, привыкшей ко всяким инцидентам. На командовании лежала большая ответственность: с одной стороны, не пропустить безнаказанно врага, а с другой — не вызвать нежелательного осложнения. Несколько позже, когда все флоты получили прямое разъяснение, что война началась, сомнения и колебания отпали».

По-моему, немцы своими бомбежками по базам, яснее ваших телефонных указаний, товарищ адмирал, разъяснили нашим морякам, что началась война.

Но читатель, из воспоминаний наркома ВМФ должен понять, для чего Октябрьский оставил при штабе Елисеева, ответственного принимать решения? Не для того ли, чтобы самому остаться «в тени»?

Но тот, на удивление, тоже оказался, не промах. Видимо, отделался фразой, что по таким делам, как стрельба по самолетам, пусть возьмет на себя ответственность командующий флотом. Вот Рыбалко и метался от одного к другому, пытаясь получить «Добро» на выполнение приказа. А помните воспоминания Кулакова? Там, ведь, это событие было представлено, с точностью наоборот.

«В эти минуты командир одного из дивизионов зенитно-артиллерийского полка, прикрывавшего Севастополь, соединился по телефону с командующим флотом».

Наш знакомый, начальник ПВО базы полковник Жилин, «пониженный» Кулаковым в должности до «командира дивизиона», имел возможность связаться только со штабом флота, с дежурным. Кто это будет его соединять с дачей командующего?

«Очень волнуясь, он сказал, что не сможет решиться открыть огонь: а вдруг самолеты наши и тогда ему придется отвечать за последствия.

Ф. С. Октябрьский потребовал прекратить неуместные рассуждения и выполнять приказ.

- В противном случае, — закончил командующий, — вы будете расстреляны за невыполнение боевого приказа».

Вон оно, как дело-то повернулось? Якобы, у одного из командиров низового звена поджилки затряслись. А выяснилось, что сам начальник ПВО базы Жилин криком кричал, немцы летят, что делать? А ему, видите, «впаяли» нерешительность, чуть ли не трусость. Хорошо, что Рыбалко, вроде бы, возьмет на себя смелость отдать приказ, а то неизвестно, чем бы дело кончилось? Конечно, немцам, по первым часам войны, на зенитки ПВО, лезть особо не хотелось, хотя цель была очень заманчивая. Могли бы хорошенько «проутюжить» базу. Конечно, сбросили бомбовый груз, не для этого летели, чтоб назад везти, и убрались восвояси. То, что немцы напакостили – это факт, за этим и летели. Поубивали мирных жителей Севастополя, морских мин на фарватер набросали. Нанесли ли урон базе – кто же теперь скажет? Если только в архивах сохранилось что-либо, по тем дням? Севастополь же сдали немцам. Документы могло, частично, и само начальство уничтожить, чтоб концы в воду. По сорок первому году, как правило, всегда «темные» дела.

Вот, например, адмирал Октябрьский. Ведь, всё же хватал за руки начальника ПВО, как бы Кулаков не расхваливал своего командующего. Но, начальственная круговая порука, как всегда выше правоты дела. Цитируем далее, воспоминания Кулакова в роли адвоката.

«Этот эпизод показывает, насколько трудно было некоторым нашим товарищам быстро «переключить себя» на войну, осознать до конца, что она уже стала реальностью. Но я упоминаю об этом случае также и потому, что в отдельных военно-исторических произведениях появлялись утверждения, будто какие-то колебания насчет того, следует ли открывать огонь, возникали у командующего Черноморским флотом. Как человек, находившийся рядом с ним, могу засвидетельствовать, что никаких колебаний и сомнений на этот счет у Ф. С. Октябрьского не было…»

Понятно, что адмиралы «стояли плечом к плечу на капитанском мостике», да, еще, и под «бомбами»…

Кстати, а с чего бы это адмирал Кузнецов так озаботился мелкими подробностями, связанными с открытием огня по самолетам в далеком от него Севастополе?

Во-первых, надо было нивелировать воспоминания участников тех лет, таких как, например, офицер-подводник Иоселиани: что всё было не так. Сколько раз была переиздана книга Иоселиани и сколько Кузнецова? Во-вторых, повторюсь, выгораживая Октябрьского, Кузнецов и себя, рисовал в роли спасителя Отечества, накапливая, своего рода, дивиденды на будущее. Книги адмирала и по сей день красуются на полках магазинов. Официозу адмирал Кузнецов нужен, как некий противовес одиозному Жукову. Все же Георгий Константинович, выглядит несколько «дубоватым», в отличие, от «интеллигентного» флотоводца Кузнецова.

Последние штрихи по событиям в Севастопольском штабе. Как предположил, так, видимо, и получилось с Октябрьским. Он переложил ответственность за открытие зенитного огня на Елисеева, как ответственного по базе, на тот момент. А Кузнецов, как всегда поясняет:

«Естественно, такой ответ не мог удовлетворить дежурного Н.Т.Рыбалко, и он обратился к стоявшему рядом с ним начальнику штаба флота И.Д.Елисееву:

— Что ответить полковнику Жилину?

— Передайте приказание открыть огонь,— решительно сказал И.Д.Елисеев.

— Открыть огонь! — скомандовал Н.Т.Рыбалко начальнику ПВО».

Теперь уже не спросишь адмирала Кузнецова: «Читал ли он сам лично «свои» мемуары?». Понимал ли, суть, им написанного? Якобы, начальник штаба флота, наделенными высшими полномочиями на тот момент, стоит рядом с дежурным офицером и слушает телефонную перепалку с командующим? Даже не может решиться отдать команду на открытие огня. Можно ли в это поверить?

Так, вроде, он же отдал команду на открытие огня? Это Кузнецов лепит из него нового «защитника» Родины. Сам командующий Октябрьский не отдал приказ – укрылся за инструкцией, а Елисеев будет напрягаться? То, что здесь написано, неправда. Елисеев, наделенный всеми правами старшего по базе, должен был сам взять телефонную трубку и приказать Жилину открыть огонь по вражеским самолетам. Если приказ отдал дежурный Рыбалко, значит, Елисеев здесь и близко не стоял.

Вся ответственность открытия огня по немецким самолетам легла на дежурного Рыбалко и начальника ПВО базы Жилина.

«Но и полковник Жилин хорошо понимал весь риск, связанный с этим.

— Имейте в виду, вы несете полную ответственность за это приказание. Я записываю его в журнал боевых действий,— ответил он, вместо того чтобы произнести короткое флотское «Есть!».

— Записывайте куда хотите, но открывайте огонь по самолетам! — уже почти кричит, начиная нервничать, Рыбалко».

Полковник Жилин не получил приказ ни от одного из командиров высшего командования базы: ни от командующего Октябрьского, ни от начальника штаба Елисеева, ни от члена Военного Совета Кулакова. Приказ ему передал дежурный офицер штаба капитан 2-го ранга Рыбалко, по армейским меркам, подполковник. Поэтому начальник службы ПВО базы и был вынужден записать в Журнал боевых действий, что приказ получен от дежурного офицера, а не от командования. Служебное расследование штука серьезная, может и до цугундера довести. Судя по тому, что творилось в штабе флота, где не было ни одного представителя руководства флота, представляется маловероятным, что был открыт зенитный огонь по самолетам.

Вот если бы, кто-нибудь из большой тройки приказал бы начальнику ПВО базы: «Открыть огонь по воздушным нарушителям государственной границы Советского Союза!», тогда бы полковник Жилин и ответил бы в ответ на приказ – «Есть!». Почему же, адмирал Кузнецов не понимает разницы в происходящем? Командующий флотом Октябрьский, как помните, даже грозился Жилину расстрелом, за защиту Отечества. Кузнецов, тоже, не выразил никакой благодарности Рыбалко, он только оправдал действия командующего. Вот и снова пишет, что услышал по телефону взволнованный голос Октябрьского. Тот, как всегда, говорит невпопад.

« – На Севастополь совершен воздушный налет. Зенитная артиллерия отражает нападение самолетов. Несколько бомб упало на город...»

Так кратко доложил, словно телеграмму отправил. Из написанного следует, что командующий, будто бы находится в гуще событий: «зенитная артиллерия отражает нападение самолетов». О сбитых самолетах, вообще, молчок. Кроме того, весьма расплывчато, о том, какая именно зенитная артиллерия вела огонь: ПВО базы или корабельная? А может, ни та, ни другая? Вполне возможно, что просто был заградительный огонь. Ни дай бог, собьешь самолет, в трибунал загремишь. Что нам Иоселиани написал? Пока приготовились стрелять, а самолеты уже улетели. Поэтому командующий Октябрьский и был не многословен в телефонном разговоре с Москвой. Или Кузнецов постеснялся весь рассказ привести?

«Смотрю на часы. 3 часа 15 минут. Вот когда началось... У меня уже нет сомнений — война!».

Наверное, засветился от счастья, что угадал с войной? Надо поделиться этой новостью с другими. Хочу напомнить, что для Кузнецова, его непосредственным начальником являлся Тимошенко, как нарком обороны. Но он нарушает субординацию и хочет доложить своему прямому начальнику, председателю СНК товарищу Сталину. В то время, когда писались эти мемуары, Хрущева уже сняли со всех постов и отправили на пенсию. Таким образом, главного хулителя Сталина, вроде, не стало. Теперь, однако, появился вопрос? Как отображать Сталина в мемуарной литературе? Хрущев же заявил, в свойственной ему манере полуправды, что Сталина не было в Кремле впервые дни войны. Причину отсутствия Сталина в Кремле, он, как помните, назвал смехотворную. Кузнецов же, твердо зная, что Сталина не было в Кремле, и написал, то, что было на самом деле. Сталина в Кремле нет. Не вдаваясь, правда, в причины отсутствия. Как всегда, превозносит себя, любимого. Ранее, мы уже говорили об этом. Дескать, я первый, хотел, сообщил Сталину о начале войны, да не получилось. После звонка Октябрьского из Севастополя Кузнецов сразу берет быка за рога.

«Снимаю трубку, набираю номер кабинета И.В.Сталина. Отвечает дежурный:

— Товарища Сталина нет, и где он, мне неизвестно.

— У меня сообщение исключительной важности, которое я обязан немедленно передать лично товарищу Сталину,— пытаюсь убедить дежурного.

— Не могу ничем помочь,— спокойно отвечает он и вешает трубку».

А по Журналу посещений Кремлевского кабинета Сталина товарищ Кузнецов толкался там целый день. Как же быть?

Как гласит народная мудрость: «Единожды солгав, кто тебе поверит? Так и с адмиралом Кузнецовым. Может, он и сказал-то, первый раз в жизни правду, о Сталине, а товарищи читатели сомневаются. Можно ли верить ему после всего того, что в его мемуарах написано?

Теперь Кузнецов докладывает, как и положено по субординации, наркому обороны и Председателю Ставки, по совместительству.

«Звоню маршалу С.К.Тимошенко. Повторяю слово в слово то, что доложил вице-адмирал Октябрьский.

— Вы меня слышите?

— Да, слышу.

В голосе Семена Константиновича не звучит и тени сомнения, он не переспрашивает.

— Прошу передать товарищу Сталину, что немецкие самолеты бомбят Севастополь. Это же война!

Возможно, не я первый сообщил ему эту новость. Он мог получить подобные сведения и от командования округов. Говорить Наркому обороны о положении на флотах, об их готовности сейчас не время. У него хватает своих дел».

Диалоги изумительны по своему «содержанию»: «Вы меня слышите?» – «Да, слышу». А кому же докладывал о положении в Севастополе? Вот такое «гениальное» руководство. Одному, больше сказать нечего, другому – ответить. Складывается такое ощущение, что отсюда «выросли ноги» мемуаров Жукова. Уж больно сильно домогались оба, товарища Сталина, как видите, что тот, что этот. Так и прыгали через голову начальства, чтобы по телефону Иосифу Виссарионовичу новость о войне сообщить. У Жукова, помните, утренний звонок Сталину о начале войны: «Вы меня поняли?». А Сталин молчит. Ведь, не скажешь же, в ответ, как Тимошенко: «Да, слышу». Сталин подумал, подумал и решил: «Наверное, без Семена Константиновича, не обойтись?» и спросил в ответ у Жукова: «Где нарком?». Тут колесо истории и завертелось…

Но Кузнецов, в то, время, «не знал», что Сталин на даче, поэтому продолжал названивать в Кремль.

«Еще несколько минут не отхожу от телефона, снова по разным номерам звоню И.В.Сталину, пытаюсь добиться личного разговора с ним. Ничего не выходит. Опять звоню дежурному:

- Прошу передать товарищу Сталину, что немецкие самолеты бомбят Севастополь. Это же война!»

Приведенные телефонные звонки похожи на заезженную пластинку на проигрывателе. Ну, нет товарища Сталина в Кремле, и не будет. А Кузнецов все не унимается, хочет показать, как заботится о защите Родины, так и хочет позвонить, именно, Сталину. Да, вот незадача. Товарищ Сталин не хочет телефонную трубку брать. Кузнецов звонил в те места, где по его рассуждениям, мог быть вождь. Но, как видите, не удачно.

Обычно, по традициям русских народных сказок добрый молодец, если чего решил добиться, должен был не менее трех раз попытать свое счастье. Иначе, не получится. Два раза поговорить со Сталиным не удалось, но традицию уважать надо.

«Около 10 часов утра 22 июня я поехал в Кремль. Решил лично доложить обстановку. Москва безмятежно отдыхала…(Не долго осталось. – В.М.)

В Кремле все выглядело как в обычный выходной день. Часовой у Боровицких ворот, подтянутый и щеголеватый, взял под козырек и, как всегда, заглянул в машину. Немного сбавив скорость, мы въехали в Кремль. Я внимательно смотрел по сторонам – ничто не говорило о тревоге. Встречная машина, поравнявшись с нашей, как было принято, остановилась, уступая дорогу. Кругом было тихо и пустынно.

«Наверное, руководство собралось где-то в другом месте, – решил я. – Но почему до сих пор официально не объявлено о войне?"

Не застав никого в Кремле, вернулся в наркомат».

Так и видится жуткая картина. Обезлюженный Кремль, с забитыми крест-накрест досками – окнами и дверьми. На одной из дверей приколот большой лист бумаги с надписью от руки: «Кремль пуст. Все ушли на фронт».

Вот так и писали мемуары, не ведая, что где-то храниться Журнал посещений Кремлевского кабинета вождя. А там, вся, что ни наесть, подноготная о многих, в том числе и о Кузнецове. А может это был не он? Ведь, недаром же инициалы убирали. Как, помните, редактор издания Журнала, писал в сносках: «Видимо, нарком ВМФ СССР Н.Г.Кузнецов?». Докажи, что был адмирал? Ведь, Кузнецов, сам же, пишет: «Не застав никого в Кремле, вернулся в наркомат». Тут, не до Сталина. Хоть, кого бы увидеть из начальства. Такие вот творились дела в Москве.

Несколько слов о редакторских ремарках. Это о наркоме Кузнецове, упомянул: видимо. Кузнецов написал же в мемуарах, что приезжал в Кремль, да никого не застал. О других посетителях Кремля редактор был более конкретен. Откуда известно? Неужели, в те годы, где-нибудь в кабинете на стульчике в углу пристроился, и отмечал в блокнотике?

Кроме того, разумеется, я пошутил, насчет заколоченного Кремля. Но, если, серьезно, то вспомни, читатель? Вознесенский, где собирал наркомов? У себя в Госплане. А Бережков, что нам говорил о Хрущеве, который переселил семьи членов верхушки партии из Кремля, после 1953 года? А Молотов, что сказал Стаднюку, о Берии и готовящемся военном перевороте? Кремль был закрыт. Всюду были верные Берии люди из НКВД. Поэтому Кузнецов и не попал туда, куда хотел. Написал, для отвода глаз, что поездил на машине, по Кремлевской брусчатке, и вернулся к себе.

Но адмирал Кузнецов, все же, нарушил традицию предков, хоть и в сказочной форме, но нарушил. В четвертый раз, однако, захотел поговорить со Сталиным. Посмотрим, что из этого вышло. Николай Герасимович ранее, уже упоминал, что 24 июня был у Сталина. Захотелось побывать еще разок, чуть пораньше. Кто может запретить такое желание? Кузнецов пишет:

«Поздно вечером 23 июня я был приглашен к Сталину. Это был первый вызов с начала войны. Машина подошла к подъезду в тупике, где всегда было тихо и безлюдно. Только узкому кругу лиц было известно, как подняться на второй этаж и по ковровой дорожке пройти в приемную Сталина. Оставив фуражку в гардеробе первого этажа, я вошел в лифт и поднялся наверх. В приемной никого не было. Значит, все уже в кабинете, решил я, и поспешил справиться у А.Н.Поскребышева, можно ли пройти. Как всегда, над его столом висела фотография Сталина в буденновском шлеме времен обороны Царицына. Внешне все оставалось по-старому. Я мысленно готовился доложить о нормальном развертывании флотов, наступлении немцев на Либаву и подготовке Черноморского флота к операции по обстрелу Констанцы».

Вот дела! Создали флот, а он никому не нужен?! То наркому Тимошенко своих дел хватает, то Сталин два дня слушать отчет Кузнецова не желает.

Наконец-то, правительство «зачесалось». Вызвали на ковер для слушаний. Великолепная память на окружающую обстановку в Кремле. Видимо вел дневниковые записи, которые «прятал под подушку». Но, что удивительно? Адмирал хорошо помнит, что было двадцать лет спустя, но абсолютно не помнит, что написал в своих воспоминаниях, в более ранней главе. Придется напомнить.

«В первой декаде июля меня вызвали в кабинет С.К.Тимошенко, и там я после значительного перерыва в первые дни войны встретился со Сталиным. Он стоял за длинным столом, на котором лежали карты - только сухопутные, как я успел заметить.

- Как дела на Балтике? - спросил Сталин. Я хотел развернуть карту Балтийского моря и доложить обстановку, но оказалось, что в данный момент его интересовала лишь оборона Таллина и островов Эзель и Даго».

Трудно понять товарища Кузнецова? Так, когда же он первый раз по началу войны увидел Сталина? В июне или июле?

Но продолжим рассмотрение его воспоминаний. Критики скажут, что Кузнецов ошибся. Именно, данная встреча – 23-го июня, была, по настоящему – первой, а насчет обороны Таллина и островов, Сталин его спрашивал в последующие визиты. Пусть будет так.

Значит, договорились с критиками, что 23-е июня – якобы, первая встреча Кузнецова со Сталиным. А почему же, все-таки, фигурирует в мемуарах дата – 23-е июня? Да потому что, надо было «привязать» Сталина по событиям в Румынии. Помните, ранее, я высказал сомнение в том, что Сталин вряд ли, находясь в составе Ставки, мог санкционировать нападение на Констанцу. Это было дело рук исключительно «самих товарищей из Ставки». Кроме того, о 22 июня и Сталине, речь вел Жуков, в своих мемуарах, а здесь, вроде бы Кузнецов подхватывает эстафету, со своим 23-м июня. Вот и получается, что Сталин «все время» на своем боевом посту в Кремле!

Но вернемся к этой, якобы, встрече нашего героя со Сталиным.

«В кабинете Сталина кроме членов Политбюро находился Нарком обороны. На столе развернуты карты. Как я понял, речь шла о строительстве оборонительных рубежей в районе Вязьмы. Завидев меня, Сталин попросил доложить о положении на флотах. Выслушав, удовлетворенно кивнул: хорошо».

Помните, как Никита Сергеевич Хрущев с трибуны съезда язвительно укорял Сталина за любовь к глобусу? Обратите, внимание, что в двух встречах Кузнецов ведет речь о картах. Значит, Сталин, все же, разбирался в топографии. Иначе бы, зачем, наркому таскать с собой карту? Но, а по поводу Вязьмы, это Николай Герасимович сильно загнул. Чтобы 23-го июня, рассуждать о Вязьме, где события развернутся в середине осени? Я, конечно, уважаю, товарища Сталина за ум. Но, чтобы до такой степени быть прозорливым, чтобы на второй день войны, знать, что будет через три месяца? Ни за что не поверю! Да и Либава еще держалась, а Сталин уже думает, как Таллин удержать? К тому же, 23-го июня, вроде бы, образована Ставка Главного командования, с Председателем Тимошенко, а он, упомянут, как нарком обороны. Так какого же, спрашивается, Сталин, как рядовой, права качает за старшего, да еще и требует отчета? А если бы он был Главным в Ставке? Страшно, даже, подумать что было бы? Читаем дальше.

« В это время донесли о приближении вражеских самолетов. Все встали и вопросительно посмотрели на Сталина.

— Что ж, придется прервать работу,— сказал он. Все уселись в машины и направились в еще не совсем готовое помещение на станции метро «Кировская». При мне Сталину передавались донесения с командного пункта ПВО. Командующий противовоздушной обороной Москвы генерал-майор М.С.Громадин пережил тяжелые минуты. Он докладывал о всех принятых с его стороны мерах, а самолеты приближались...

Вскоре оказалось, что самолеты — наши. Тревога была ложной. В газетах на следующий день об этой тревоге писалось как об учебной. Работники ПВО Москвы, как мне известно, тяжело переживали ошибку, но по указанию Сталина никто не был привлечен к серьезной ответственности. Ложная тревога принесла свою пользу. Была усилена противовоздушная оборона столицы. 9 июля Государственный Комитет Обороны принял специальное постановление по этому вопросу, на основе которого Ставка более чем втрое увеличила число истребительных авиаполков в 6-м авиакорпусе, прикрывавшем Москву. Значительно был пополнен 1-й корпус ПВО. Почти в три раза увеличилось количество аэростатов заграждения. Поэтому когда немцы 22 июля предприняли массированный (свыше 250 самолетов) налет на советскую столицу, то получили организованный отпор.

К нашему счастью, данный случай, действительно, имел место при обороне Москвы. Только, вот что смущает. Уж, очень «оперативно» отреагировало руководство ГКО на события произошедшие, как уверяет своего читателя Николай Герасимович, 23-го июня. Прошли, ведь, больше двух недель, когда сподобились выпустить постановление!? Поэтому, видимо, немец и оказался под Москвой при такой нашей нерасторопности.

Вдруг, «на помощь» адмиралу Кузнецову приходит человек, тоже, с немалыми звездами на погонах. Генерал-полковник Д.А.Журавлев, в то время, командовал 1-м корпусом противовоздушной обороны Москвы. Он, как сейчас, помнит, что было тогда, в сорок первом. Предоставляем ему слово, хотя он и не догадывается, зачем мы его «вызвали на ковер». Сначала, он уточняет дату:

«На исходе вторых суток войны, в 3 часа утра 24 июня, группа наших бомбардировщиков возвращалась с боевого задания на один из подмосковных аэродромов. Они потеряли ориентировку и направились прямо к городу. Наблюдатели многих постов ВНОС в то время еще не имели практики опознания типов самолетов по звуку моторов. Не удивительно, что с постов стали поступать противоречивые данные. Короче говоря, ситуация создалась сложная. Однако, коль скоро самолеты летели к Москве, было решено открыть по ним огонь…».

Так, что Кузнецов, чуть-чуть, не встретился со Сталиным 23-го июня, да Журавлев помешал. Но не беда. Чем, 24-е июня, хуже предыдущего дня? «Подумаешь, – сказал бы Кузнецов (или редактор?) – ошибся. Всего-то, на один день!» Да, но мы не поинтересовались, как насчет памяти у самого Даниила Арсентьевича Журавлева? Всё ли, верно, помнит? А то, ненароком, может и подвести, боевого товарища Николая Герасимовича. Уже один день у него отобрал. Долго ли, до беды?

Журавлев, однако, бодро вспоминает.

«Вернувшись на командный пункт, я застал там М.С.Громадина. Он рассказал, что недавно докладывал И.В.Сталину о ночном эпизоде. Сталин подробно расспросил обо всем, а потом потребовал разобрать со всеми командирами происшедший инцидент и принять меры. Чтобы подобные случаи больше не повторялись».

В деталях, всё, вроде бы, сходится с рассказом Кузнецова. Остался только, как всегда, вопрос со временем. В этом, на удивление, сам генерал-полковник Журавлев, нам и помогает. Он же не знает, что наш читатель «подкован» по части, кто есть кто? Суть дела была такова. Еще до войны наши зенитчики использовали для стрельбы по воздушным целям шрапнель. В ту ночь, когда летели наши самолеты, они тоже вели огонь шрапнельными снарядами. Но вся штука в том, что когда при взрыве убойные элементы разлетаются в воздухе, то стальные стаканы, в которых находилась шрапнель, падают на землю. Жители города Москвы приняли упавшие на землю шрапнельные стаканы за неразорвавшиеся бомбы, и стали сообщать об этом, в разные представительные органы власти.

Ну и какая же связь, между этой зенитной стрельбой, адмиралом Кузнецовым и воспоминаниями генерал-полковника Журавлева, спросит въедливый критик? Да самая простая. Даниил Арсентьевич поясняет:

« Один такой шрапнельный стакан влетел в кабинет генерала П.А.Артемьева – командующего войсками Московского военного округа. Впоследствии он вручил мне этот «трофей» на память, запретив использовать шрапнель для стрельбы в городе. Этот стакан мне потом отникелировали, и он в течение всей войны стоял с карандашами на моем письменном столе, напоминая о тревожной июньской ночи».

Вот так у нас и получается, среди военных высокого уровня. Захочет, кто-либо из них, выручить хорошего человека, из своих, в смысле, немного «вильнуть в сторону», чтоб воспоминание, покрасивши выглядело, а глядишь и сам, попадет в глупую историю. Я же, недаром, обращаюсь к памяти читателя. Думаю, что он прекрасно помнит из главы о Московском военном округе, когда вступил в командование Павел Артемьевич Артемьев. Он же сам, в своих воспоминаниях указал нам, читателям, что вступил в командование округом 28 июня. Следовательно, данные события, были значительно позднее, ранее указанной Журавлевым даты – 24-е июня. Предположительно, это было с 6 по 8 июля. Поэтому, если решаться переиздавать мемуары генерал-полковника Журавлева, необходимо поправить и число, когда летели наши самолеты, и последнюю фразу. Жаль, что «никелированный стакан» подвел память «о тревожной июньской ночи», такого уважаемого человека. Дело-то, было в июле!

Так что, со Сталиным в Кремле, да, по первым числам войны – опять прокол. Даже Кузнецов, с Журавлевым, не помогли. Что делать? Сталин не любил лживых людей, поэтому события никак и «не срастаются». Это можно также отнести и к тем советским редакторам, которые умышленно искажали мемуары военных людей, чтобы заполнить нишу в Кремле с отсутствующим Сталиным. Видите, как «стараются», да, правду, трудно загнать в подполье.

Тогда, что же получается? Если события, которые описывал Кузнецов ложные, то Сталин никак не мог отдавать приказания о бомбардировке Румынии в июне. Зачем же возвел клевету на своего начальника? И не от того, что мертвого льва можно пнуть безбоязненно. Речь шла не о человеческих достоинствах Сталина. Рассматривался важный исторический момент в военной истории Великой Отечественной войны. А Кузнецов, в своих мемуарах солгал читателю. С какой целью? Разумеется, сокрытие истины. А что, могут быть иные причины для лжи?

Завершаем Кремлевскую тему и возвращаемся вместе с Кузнецовым к нему в наркомат. Конечно, описывать все безобразия по флотам – чернил не хватит, но хотелось бы уделить внимание, вот какому вопросу: «Зачем Кузнецов звонил по телефону командованию флотов?» Как мы уже поняли, никакого отношения телефонный звонок наркома к приведению боевой готовности флотов не имел. Так зачем же он звонил? Выше, уже указывал, что Кузнецов был, конечно же, обеспокоен, что с флотами творят беспредельщики из новоявленной Ставки. Хотел, видимо, как-то помочь морякам. Но есть и другая сторона дела.

Рискну предположить, что он звонил, с целью предупредить флотское начальство и своих людей их наркомата, находившихся в служебных командировках, чтобы те побереглись, хотя бы, в личном плане, так как, ожидается вражеский налет на базы флотов. Не могу решать в отношении Северного флота, где строптивый Головко, вряд ли мог внушать симпатию Кузнецову, а вот в отношении Черноморского командования, картина представляется совершенно правдоподобной. Читатель уже обратил внимание, что Кузнецов не разговаривал по телефону с командующим Октябрьским и, даже, не потребовал его присутствия в штабе. Согласитесь, что здесь явное несоответствие служебных полномочий. Ожидается же нападение фашистской Германии на нашу страну. Сам же Кузнецов, говорит об этом. И вдруг, командующий Черноморским флотом исчезает, кстати, вместе с членом Военного Совета флота и начальником Главморштаба. А его непосредственный начальник нарком Кузнецов, делает вид, что этого, просто, не замечает. Более того, при исследовании мемуаров адмирала Кузнецова мы видели, как он выгораживал местное флотское руководство при его, явном, увиливании от ответственности, находя им оправдательные мотивы.

Когда у Кузнецова произошел этот разговор с командующим Черноморским флотом? Сейчас разберемся. Эскадра вернулась с учений на базу в Севастополь к вечеру 21 июня. С эскадрой находился начальник штаба Исаков, как инспекция от наркомата ВМФ. Неужели по прибытии на базу, он не доложил наркому Кузнецову о возвращении эскадры и о том, как прошли учения? Разумеется, доложил. Что ему мог сказать Кузнецов? Соскучился, мол, Иван Степанович, родной, по тебе. Садись на поезд и спокойно приезжай к нам, в Москву. Ведь, знал же, что немцы ноту вручили. Почему не вызвал Исакова в Москву? Потому что, видимо, не он организовывал учения, не ему и приказывать.

Теперь нам известно, что у Черноморского флота появилось новое начальство в лице главкома Георгия Жукова. Оно и решало, что делать морякам. А Кузнецов мог, только, позаботиться по-отечески, да, подсказать советом. Не более того. Также обстояло дело, как знает читатель, и с Балтийским флотом. То-то Кузнецов не встретил у Тимошенко Кирилла Афанасьевича Мерецкова. Новоявленный Главком Северо-Западного направления, уже ускакал в Ленинград. В дальнейшем столько дел наворочают по военно-морским базам на Балтике, что и по сей день трудно разобраться.

Кулаков обмолвился в мемуарах, что на 23 июня (!) было назначено мероприятие по разбору прошедших учений. То есть, Исакова задерживали в Севастополе еще на два дня, так как 22 июня было выходным, а 23 июня, понедельник, рабочим днем. Следовательно, ни в какую Москву Исаков выехать не мог. Он «отдыхал» в Севастополе, дожидаясь предстоящих разборов прошедших учений. Война, следовательно, застала его там. Когда Исаков выехал или вылетел из Севастополя в Москву, неизвестно. Также, можно поставить под сомнение и упоминание Кузнецова о его (Исакове), якобы, возвращение в Москву вечером 22 июня. Кто сейчас проверит?

А помните, что в настоящей Директиве было указано, что нападение немцев ожидается 23 июня? Вполне возможно, что Исакова могли и «попросить» задержать в Севастополе, с целью, чтоб не мешал в Москве активным сторонникам из стана Мазеп. Еще неизвестно, как в дальнейшем будут разворачиваться события по началу войны.

С Исаковым, ясно, одно. Вместо него телеграммы по флотам рассылал Алафузов. Содержание, как знает читатель, «извини, меня». Кузнецов, однако, текст телеграммы, в своих мемуарах не приводит. Всеми делами, дескать, ведал Алафузов, с него и спрос. К тому же, Исаков был еще жив, когда Кузнецовым писались мемуары, поэтому сильно искажать события не представлялось возможным. Николай Герасимович решил, просто, не упоминать своего начштаба.

Кузнецов, вероятно, мог по-дружески, предупредить Ивана Степановича по телефону, чтобы тот поберегся, так как, мол, ожидается нападение немцев. Исаков, видимо, не стал гнуть из себя высокое начальство, и предоставил местному руководству базы самому решать свои флотские дела. Вот те и решали.

Теперь, по Октябрьскому. У него, кстати, была прекрасная русская фамилия Иванов. Однако, с псевдонимом, видимо, быстрее доберешься до звания адмирала? Как командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский, тоже должен был доложить наркому об окончании флотских учений. Кузнецов и этот разговор не приводит, по аналогии. Видимо, в разговоре с последним, он, тоже, предупредил Октябрьского о нападении немцев. В Москве же, было известно, что именно, произойдет со дня на день? Разговор-то, был в субботу вечером, следовательно, о немецкой ноте-то, уже начальству было известно. Политбюро уже дало указание Тимошенко в пятом часу дня, как об этом намекал Кузнецов. Поэтому и писал Жуков свою трехстраничную «поэму» в округа.

Командующий Октябрьский, предупрежденный Кузнецовым об ожидаемом налете вражеской авиации на Севастополь, сразу вспомнил об морских минах, лежащих под открытым небом. При попадании бомбы, маленькая «Хиросима» Севастополю, была бы обеспечена. Поэтому он и назначил ответственным по флоту начальника штаба Елисеева.

Кулаков, чьи воспоминания мы, тоже, приводили, был из другого ведомства – Политуправления РККА. Ему, здорово, не прикажешь. Тот, осведомленный о случившемся, тоже не стал искушать судьбу, и не полез в первые ряды защитников Отечества. В своих мемуарах Николай Михайлович так описывал картину произошедшего вечером 21-го июня 1941 года.

«В тот субботний вечер личному составу кораблей был предоставлен отдых».

Какая уж тут повышенная боевая готовность, если экипажи кораблей разбрелись по городу. По Кулакову, выходит, что готовность № 2, это когда на кораблях нет иллюминации.

«И хотя корабли оставались затемненными, город сиял яркими огнями. Улицы и бульвары заполнили празднично настроенные севастопольцы и уволенные на берег моряки. В Доме флота давали концерт артисты московской эстрады.

Выходов кораблей на боевую подготовку на следующий день не планировалось. В середине дня намечались учебные полеты в отдельных авиационных подразделениях, а ночью не должно было происходить ничего.

Приняв все это к сведению, я поздно вечером уехал к семье, жившей летом в пригородном поселке Максимова дача. Оперативному дежурному по штабу флота капитану 2 ранга Н.Т.Рыбалко наказал, чтобы в случае каких-либо неожиданностей он сразу же высылал за мной машину, а уже затем звонил по телефону. Несмотря на поздний час, жена с дочерью ждали меня, спал только наш шестимесячный сынишка…

Домашняя обстановка, атмосфера наступившего семейного праздника несколько успокоила меня. Дала себя знать и усталость, и я быстро уснул».

Теперь читателю понятно, почему в советских военных словарях и энциклопедиях не указывали, что такое боевая готовность различных степеней? Сильно это описание происходящего в Севастопольской базе, похоже на оперативную готовность № 2, тем более на № 1, когда все расчеты у орудий, а зенитные стволы смотрят в небо? Кто же тогда занимался погрузкой на кораблях при боевой готовности, если экипажи ушли в увольнительные в город?

Думается, что таким же маршрутом (за город, на дачу) убыл и командующий Филипп Сергеевич. А Николай Михайлович, ну и хитрец. Это он читателя вводит в заблуждение, пытаясь показать ему, что, мол, в целях экономии времени, приказал дежурному, чтобы, мол, не тратил зря время на телефонные звонки, сразу высылал машину. Дело в том, что когда вражеские самолеты подлетят к цели и будут обнаружены наземными службами, то по цепочке телефонный звонок должен дойти и до Кулакова. Он же хитрит, оттягивая время с машиной. Очень не хочется лезть под бомбы, вот и придумывает отговорки. Кстати, в мемуарах Кузнецова, о нем, Кулакове, нет упоминаний.

Это что же получается? Один едет на дачу, другой, по всей видимости, тоже, а как же начальник штаба базы, на которого возложили всю ответственность? Неужели, можно поверить, когда прочитали о Елисееве: «На несколько минут отлучусь домой»? Он, что же, не военный, что ли? Сразу понял, после ночного звонка Кузнецова, что его ожидает? Кому же охота испытать на себе бомбардировку базы с непредвиденным результатом? Тоже, небось, был осведомлен, где хранились морские мины? Не от сюда ли возникло стремление отлучиться домой или в пригород?

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

Вполне, вероятно, что все дачи нашего начальства находились неподалеку друг от друга.

А как же московское начальство, в лице начальника штаба И.С.Исакова? (Возможно, были и другие лица). Он же, вроде, остался в Севастополе? Я уже говорил, что Исаков не оставил мемуаров и воспоминаний о первых днях войны. Его местонахождение в тот момент неизвестно. Вполне, вероятно, что по статусу должен был находиться вместе с Октябрьским. А этим, чаепитием на даче, вдали от Севастопольской базы и событий, связанных с ее бомбежкой, согласитесь, трудно хвалиться впоследствии. Потому и промолчал. Что, читатель, думает сам, по этому поводу?

Вопрос всегда в чем? Это всё есть преступная халатность или умышленный сговор? Помните, что говорил Исаков, об отношении Сталина к нему и Кузнецову? Недоверие. Если к Исакову, после 1942 года, когда тот в боях потерял ногу, – Сталин, в какой-то мере, восстановил хорошее отношение (ведь воевал и пролил кровь за Отечество), то к адмиралу Кузнецову, так и сохранил прохладное чувство до конца своих дней. Сталин любил честных людей, как Рокоссовский. Поэтому и называл того, в знак взаимного уважения, по имени отчеству. А это был, удел немногих. Глупо думать, что Сталин не знал о том, как проявило себя все высшее командование флота по началу войны? Вопрос всегда в том, когда совершится справедливое возмездие по отношению к тем людям, которые нарушили свой долг перед Родиной? С этим у нас, как всегда, большие проблемы.

3) Слова и дела адмирала Кузнецова.

В этой части мы рассмотрим воспоминания Кузнецова, где он делится своими впечатлениями о событиях, которые, на его взгляд, оказались весьма важными в понимании происходящего.

Немного пояснения к упомянутым воспоминаниям.

О Ставке.

«Вспоминается финская война. Председателем Совнаркома тогда был В.М.Молотов, а вся власть фактически сосредоточивалась в руках Сталина. Не занимая официального поста в правительстве, он руководил всеми военными делами».

Кузнецов, как и многие, подчеркивает тот факт, что власть сосредоточивалась в руках Сталина. Каким по мысли Кузнецова, должен быть глава государства? Слушаться советов, таких, как Кузнецов, и ни в чем им не перечить? Кузнецов подчеркивает, что Сталин «руководил всеми военными делами». Запомним это.

«Лично я рассуждал примерно так: "Коль в мирное время не создано оперативного органа, кроме существующего Генерального штаба, то, видимо, во время войны аппаратом Ставки станет именно он - Генеральный штаб. А Ставка? В нее, надо думать, войдут крупные государственные деятели. Значит, возглавлять ее должен ни кто иной, как сам Сталин".

Но какова будет роль Наркома обороны или Наркома Военно-Морского Флота? Ответа на этот вопрос я не находил».

Читатель, надеюсь, не забыл, что при Совнаркоме существовал Комитет обороны во главе с Председателем Сталиным? А Кузнецов забыл. Поэтому и пишет, что « в мирное время не создано оперативного органа». Отсюда и получается, что он не мог найти ответа. Не той дорогой шли, товарищ адмирал, поэтому и не нашли. Хотя, ход мыслей у данного адмирала, был в правильном направлении, относительно того, что, по логике вещей, именно Сталин должен был возглавить Ставку. Но вдруг вектор правильного направления мыслей переменился, а Николай Герасимович этого и не заметил.

«Ставка Главного Командования Вооруженных Сил во главе с Наркомом обороны С.К.Тимошенко была создана 23 июня 1941 года, то есть на второй день войны».

Понятно, что Сталин «проспал» начало войны. Когда вернулся в Кремль, все хорошие места в Ставке были уже заняты. Не нашлось, даже, вакансии, как заместителя. Пришлось, видимо, согласиться на место рядового.

«И.В.Сталин являлся одним из членов этой Ставки.
Считаю, было бы лучше, если б Ставку создали, скажем, хотя бы за месяц до войны. Оснований для этого в мае - июне 1941 года имелось достаточно. Учреждение Ставки и ее сбор даже в канун войны, 21 июня, когда И. В. Сталин, признав войну весьма вероятной, давал указание И.В.Тюленеву (около 14 часов) и Наркому обороны с начальником Генерального штаба (около 17 часов) о повышении боевой готовности, сыграло бы свою положительную роль, и начало войны тогда могло быть другим.
Ставка образована. Во главе её нарком обороны маршал Тимошенко, а Кузнецов, даже, не удивился: «Почему не Сталин?». Вяло констатирует, что «И.В.Сталин являлся одним из членов этой Ставки». Да, как же, так? Только, что писал, что у Сталина и вся власть в руках, и военными лично руководит, а теперь, что же получается? Пролез в Ставку рядовым членом. Вместо того, чтобы дать читателю объяснение такой метаморфозе, Кузнецов вдруг проявляет озабоченность по поводу несвоевременного, якобы, создания Ставки. Дует, как мы знаем, в ту же официальную дуду, относительно образования Ставки. То, что она создана, до начала военных действий, читатель, в отличие от Кузнецова, знает. Жаль, что этой информацией, уже нельзя поделиться с наркомом ВМФ.

Кстати, побывав, лично, на заседании этого военно-политического органа, Кузнецов, на удивление, сделал удачные внешние зарисовки. Сумел ускользнуть от цензуры.

«Первые заседания Ставки Главного Командования Вооруженных Сил в июне проходили без Сталина.

Председательство Наркома обороны маршала С.К.Тимошенко было лишь номинальным. Как члену Ставки, мне пришлось присутствовать только на одном из этих заседаний, но нетрудно было заметить: Нарком обороны не подготовлен к той должности, которую занимал. Да и члены Ставки тоже. Функции каждого были не ясны - положения о Ставке не существовало. Люди, входившие в ее состав, совсем не собирались подчиняться Наркому обороны. Они требовали от него докладов, информации, даже отчета о его действиях. С.К.Тимошенко и Г.К.Жуков докладывали о положении на сухопутных фронтах. Я всего один раз, в конце июня, доложил обстановку на Балтике в связи с подрывом на минах крейсера "Максим Горький" и оставлением Либавы, хотя и был членом Ставки».

Не для этих целей была создана Ставка, какие приписывал ей Кузнецов. Милый Николай Герасимович, как всегда пытается усидеть на двух стульях. Он же прекрасно знал, что деятельность Ставки была пораженческой. Сам же получал из рук Тимошенко трехстраничную Директиву на флота в конце дня 21-го июня. Или не понимал, что это такое? Как все хотят выглядеть чистенькими перед Историей. Как птички на ветках, прихорашиваются, перышки разглаживают. Вот и наш, Николай Герасимович, оправдывается: всего-то, говорит, один раз и согрешил, по неопытности, когда в Ставку попал. О Сталине, не соврал. Абсолютно точно, что первые заседания Ставки проходили без Сталина. И по поводу Тимошенко не могло быть иначе. Он, являлся свадебным генералом, а за ним стояли партийные люди из Политбюро, реальной власти в государстве. Иначе, как понимать слова Кузнецова:

«Люди, входившие в ее состав, совсем не собирались подчиняться Наркому обороны»?

Не военные же? Кроме того, опять наш нарком соврал по времени. Это что же, только через неделю о происшествии с крейсером доложил высокому начальству? Ну, дела?!

Пишет, далее.

«Нам, морякам, не оставалось ничего другого, как следить за действиями Наркомата обороны. Мы понимали подчиненную роль флота по отношению к сухопутным силам в будущей войне и не собирались решать свои задачи отдельно от них. Когда Наркомом обороны был К.Е.Ворошилов, мы исходили еще и из того, что он, как член Политбюро, лучше нас знает планы и решения высшего руководства, сам участвует в их разработке, а, следовательно, может многое нам посоветовать.

После финской кампании Наркомом обороны стал С.К.Тимошенко. Я старался установить с ним тесный контакт. Но отношения у нас как-то не клеились, хотя их нельзя было назвать плохими. С.К.Тимошенко, загруженный собственными делами, уделял флоту мало внимания. Несколько раз я приглашал его на наши совещания с командующими флотами по оперативным вопросам, полагая, что это будет полезно и для нас и для Наркома обороны: ведь мы должны были готовиться к тесному взаимодействию на войне. Семен Константинович вежливо принимал приглашения, но, ни на одно наше совещание не приехал, ссылаясь на занятость».

А как здорово Николай Герасимович описывал начало войны. Сам решился на отдание приказа на флота о полной боевой готовности. Лично звонил руководству флотов, чтоб «не спали» в ночь на 22-е июня. И вдруг заявляет, что руководство ВМФ, моряки, понимали «подчиненную роль флота» и «не собирались решать свои задачи отдельно» от руководства сухопутных сил.

Именно, поэтому, Тимошенко и вызвал к себе Алафузова с Кузнецовым и вручил трехстраничную Директиву. Так что «кипучая деятельность» адмирала Кузнецова, не более чем «буря в стакане воды». Кроме того, что же это, с точки зрения Кузнецова получается? Оказывается, за начало войны надо нести персональную ответственность? Нет, этот вариант не для генералов и адмиралов Красной Армии и Военно-морского флота. Это пусть товарищ Сталин отвечает. Тем более, дано указание партии о переносе ответственности на данного человека. А он, с того света, никому не возразит.

«Огромный авторитет И. В. Сталина, как мне думается, сыграл двоякую роль. С одной стороны, у всех была твердая уверенность: Сталину, мол, известно больше, и, когда потребуется, он примет необходимые решения. С другой - эта уверенность мешала его ближайшему окружению иметь собственное мнение, прямо и решительно высказывать его. А на флотах люди были твердо убеждены: коль нет надлежащих указаний, значит, война маловероятна».

Опять Сталин виноват: теперь, за свой огромный авторитет. Вот угоди военным. Как пишет Кузнецов, он, как и многие, боялся высказать «свое мнение» Сталину. Вот так фокус. А с чего бы это, Николай Герасимович так рвался позвонить Сталину? Видимо, по законам логики, следует понимать, что ни какого страха адмирал Кузнецов от своих звонков Иосифу Виссарионовичу, не испытывал. Так же нечего было бояться попасться Сталину на глаза, и в результате поездки в Кремль. Потому что, в противном случае, пришлось бы «прямо и решительно высказывать» свое мнение Сталину. А его, судя по всему, у наркома ВМФ не имелось, как и страха.

О работе Главного морского штаба.

«Контакт с Генштабом я считал особенно важным потому, что И.В.Сталин, занимаясь военными делами, опирался на его аппарат. Следовательно, Генштаб получал от него указания и директивы, касающиеся и флота».

При прочтении многих мемуаров крупных военачальников, ни разу не встретишь раскаяния по поводу того, что, дескать, я ошибся, а Сталин в этом вопросе оказался прав. Сталин всегда, выглядит вечным двоечником, в лучшем случае троечником, который бесконечно ошибается в отличие от непогрешимых военных.

Но, ведь, связь военных и Сталина, всегда была двухсторонней. Не мог же Сталин принимать решения, без учета данных, представленных Генштабом сухопутных войск и Главным морским штабом. В основном, на базе этих данных, Сталин, как руководитель государства и принимал решения. Или у товарища Сталина имелся, кроме всего прочего, еще и личный Генштаб, с Главморштабом в придачу? Это же, вы, товарищ Кузнецов представляли сведения наверх, Сталину, обо всех флотских делах. И уверяли истово, что если кто к нам сунется непрошенным гостем, встретим, как полагается, по-русски. Сам же писал, что враг понимает только силу кулака. Теперь же, после 1953 года, выяснилось, что Сталин кругом виноват, даже, и в морских делах.
«В бытность» начальником Генштаба Бориса Михайловича Шапошникова у нас с ним установились спокойные и деловые отношения. Удовлетворяли нас и отношения с К.А.Мерецковым, который возглавлял Генеральный штаб с августа 1940 года. Кирилла Афанасьевича я немного знал еще по Испании, потом встречался с ним, когда он командовал Ленинградским военным округом. Мы всегда находили общий язык. Мне приходилось решать с ним ряд вопросов, например об усилении сухопутных гарнизонов Либавы и Ханко, о взаимоотношениях Балтфлота с Прибалтийским военным округом. И мы как-то легко договаривались.
К.А.Мерецков был начальником Генштаба всего несколько месяцев. 1 февраля 1941 года его сменил на этом посту генерал армии Г.К.Жуков. Я ездил к нему несколько раз, но безуспешно. Он держал себя довольно высокомерно и совсем не пытался вникнуть во флотские дела».

В момент написания мемуаров Кузнецова, маршал Жуков был в опале. Еще не было принято решение о его «Воспоминаниях». Поэтому Кузнецов и мог написать о никчемности Георгия Константиновича, как штабного деятеля. Кроме того, показал не лучшие качества Жукова, как человека, а не военного. Ясное дело, что тот был не подарок, в общении.

«Сперва я думал, что только у меня отношения с Г.К.Жуковым не налаживаются и что с ним найдет общий язык его коллега, начальник Главного морского штаба И.С.Исаков. Однако у Исакова тоже ничего не вышло.

Помнится, он был однажды у Г.К.Жукова вместе со своим заместителем В.А.Алафузовым. Жуков принял их неохотно и ни одного вопроса, который они ставили, не решил. Впоследствии адмирал Исаков обращался к Жукову лишь в случаях крайней необходимости».

Вот так мы и готовились к войне. Как понимать действия товарища Жукова? Саботаж в чистом виде. Помните, как Ковалев, работник НКПС описывал свои мытарства с военными, по поводу железнодорожных дел? В отношении же Исакова, как читатель знает, поступили просто. Убрали перед войной, чтоб не мешался под ногами.

«Вместе с тем в Генштабе были товарищи, относившиеся к флотским делам с вниманием, например заместитель начальника Генштаба Н.Ф.Ватутин, начальник оперативного управления Г.К.Маландин и его заместитель А.М.Василевский. До сих пор с удовольствием вспоминаю встречи перед войной с генерал-лейтенантом Н.Ф.Ватутиным и генерал-майором А.М.Василевским. Однако трудности создавали не отдельные работники, которые всегда отличаются друг от друга своими личными качествами. Отношения двух военных наркоматов не были достаточно четко определены - вот в чем был гвоздь вопроса!».

Так и хочется, снова воскликнуть: «Ба, знакомые, все лица!» – Ватутин, Маландин, Василевский. Понятно, что Кузнецов не хочет обижать своих «товарищей по оружию». Виноваты, как всегда простые исполнители, которые неправильно истолковывают «мудрые» приказы начальства. В чем же Кузнецов видел удовольствие от встреч с Ватутиным? Неужели от того, что тот «внимательно читает … оперативные сводки (наркомата ВМФ) и докладывает их своему начальству»? Или от того, что «Ватутин обещал немедленно известить (Наркомат ВМФ)…, если положение станет критическим»?

Завершающий аккорд о штабе.

«Лично я Главному морскому штабу, где собран коллектив высокообразованных специалистов, старался придавать первостепенное значение, считал его «мозгом флота».

Кузнецов захотел стоять на одной ступеньке с Борисом Михайловичем Шапошниковым. Даже позаимствовал у того название штаба, переиначив на морской лад.

«Главный морской штаб изучает, анализирует, обобщает все общефлотские вопросы: сколько кораблей должен иметь тот или иной флот, какие корабли надо строить, какие другие боевые средства потребуются флотам. Получив все исходные данные сверху, от правительства, штаб решает задачи флота в системе всех Вооруженных Сил, предлагает наилучший вариант их выполнения. Без столь высокоспециализированного коллектива, с моей точки зрения, нельзя решать ни одного крупного вопроса. Мы приложили много сил к совершенствованию центрального аппарата и штабов на флотах. И все же во время войны сказались некоторые недоработки, которые пришлось устранять уже в ходе боевых действий».

Так красиво написано, что с трудом верится: «О том ли Кузнецове, мы говорили ранее?» Когда Николай Герасимович взял высокую ноту, – как у него все было хорошо на флоте, то, видимо, вспомнилось о сорок первом годе. Понизил на полтона ниже, «сказались некоторые недоработки». Поскромничал сказать, сколько и чего, попало под первый удар немецкой авиации.

«Говоря об организации ГМШ, нельзя обойти молчанием роль его начальника. Мне всегда представлялось правильным начальника ГМШ считать первым заместителем наркома: он постоянно в курсе всех дел на флотах, и прежде всего тех, которые могут потребовать спешного и ответственного решения. Следовательно, ему и карты в руки. Это полностью подтвердила практика военных лет».

Поэтому, видимо, и спровадили И.С.Исакова на учения Черноморского флота, что «ему и карты в руки». А в это время, товарищ Алафузов будет выполнять функции заместителя Кузнецова, а заодно, и замещать, отсутствующего начальника штаба.

«Помнится, на одном из совещаний высоких военачальников сразу после войны, когда министерство было уже единое и обсуждались новые уставы, все единогласно высказались: именно начальник штаба фактически оставался за командира, даже когда формально кое-где имелся первый заместитель.
Действительно, где, как не на должности начальника штаба, на кипучей работе, проверяется и готовится настоящий заместитель командира, командующего!
Начальником Главного морского штаба до войны был вначале Л.М.Галлер, затем его сменил И.С.Исаков. Оба они без особых на то полномочий выполняли функции первого заместителя наркома, и никто другой, пусть даже назначенный официально, не мог претендовать на эту роль, ибо по опыту и знаниям вряд ли кто мог их заменить».

С чего бы это в своих мемуарах, Николай Герасимович пел такие дифирамбы своим начальникам штаба? Не потому ли, что один из них, перед войной «пропал» на учениях, а другой, после войны, умер в тюрьме?

О боевой готовности флота.

Это самое интересное высказывание адмирала. Шутка ли, поведать читателю военную тайну. Военные энциклопедии по такому случаю помалкивают, как знает читатель, в тряпочку, а здесь, сам адмирал флота разоткровенничался. Но сначала, чтобы «обелить» себя, надо, немного ложки дегтя в адрес командующих заморскими флотами. Досталось американцам, за Перл-Харбор в 1941 году и итальянцам, – за атаку английской авиацией базы Таранто в 1940 году.

Прорвалось несколько слов и о наших потерях.

«Иными, гораздо большими, могли быть потери впервые дни войны и у нас в Севастополе, Измаиле, Кронштадте, Таллине и Полярном, если бы командование на местах не приняло всех мер предосторожности».

А говорил, что ни одного корабля не пострадало? Кроме того, неясно, относительно потерь: «Гораздо большими»? Это, когда все корабли будут на дне как при Цусиме? Или в сравнении с Таллинским переходом?

К тому же, как надо понимать слова адмирала Кузнецова о командующих флотами, которые приняли меры предосторожности? Помнится, сам же говорил, что флота были приведены в состоянии полной боевой готовности и он, лично, обзванивал штабы соединений кораблей и предупреждал об опасности внезапного нападения. И вдруг, написал такое, как «меры предосторожности»? Это уже получается, не как приказ наркома ВМФ, а, скорее, совет врача в женской консультации.

«Специфика» заключалась в том, что почти два года на всех флотах шла разработка документов по системе готовностей. Их настойчиво вводили в жизнь, проверяли и отрабатывали на сотнях учений — общих и частных».

О язык военной бюрократии. Сказать такое о документах по боевой подготовке: «Их настойчиво вводили в жизнь…». Такое ощущение, что человек писавший данные мемуары, пусть даже сам Кузнецов, параллельно окончил медицинский институт. «Настойчиво», это как? Кто-нибудь сопротивлялся, что ли? «Вводили в жизнь» читается, вообще, как насилие над пациентом. Кроме того, читатель, поделите сотни учений на два года. Каторга на Колыме показалась бы раем.

Теперь приготовимся читать о военной тайне – боевой готовности всех трех степеней на флоте.

«Было точно определено, что следует понимать под готовностью № 3, под готовностью № 2, под готовностью № 1.

Номером три обозначалась обычная готовность кораблей и частей, находящихся в строю. В этом случае они занимаются повседневной боевой подготовкой, живут обычной жизнью, но сохраняют запасы топлива, держат в исправности и определенной готовности оружие и механизмы.

Трудно, из данного пояснения, понять для чего создается флот и его предназначение. Как будто не было традиций русского военного флота, а все то, о чем ведет речь адмирал Кузнецов, некое нововведение, о котором никто и никогда не слышал, и не видел. Корабли «живут обычной жизнью»? Это как – вино, кино и домино? Что-то, ни слова о моряках: командирах и личном составе? Или они, только тем и заняты в повседневной боевой подготовке, что сохраняют топливо и не допускают разворовывания механизмов и оружия?

«Готовность № 2 более высокая. Корабли принимают все необходимые запасы, приводят в порядок материальную часть, устанавливается определенное дежурство. Увольнения на берег сокращаются до минимума. Личный состав остается на кораблях. В таком состоянии корабли могут жить долго, хотя такая жизнь требует известного напряжения».

Судя по тому, что корабли принимают на борт все необходимые запасы, то в повседневной боевой готовности им, видимо, все же, чего-то не додавали? Ужас, что вытворялось на кораблях до готовности № 2, коли, они должны привести в порядок материальную часть. О людях, снова, ни слова. В состоянии готовности № 2 «корабли могут жить долго». Видимо, до конца войны, если не заболеют и не утонут?

Наконец, наступает момент истины. Вот она долгожданная готовность № 1. То, что она боевая, ни слова. Тсс! Это же военная тайна!

«Самая высокая готовность — № 1. Она объявляется, когда обстановка опасная. Тут уже всё оружие и все механизмы должны быть способны вступить в действие немедленно, весь личный состав обязан находиться на своих местах. Получив условный сигнал, каждый корабль и каждая часть действует в соответствии с имеющимися у них инструкциями».

Интересно, командиров кораблей, не тошнило ли в море, от таких инструкций Главного морского штаба? Или все написанное, есть послевоенные фантазии, то ли самого флотоводца, то ли товарищей его замещавших за письменным столом?

Поначалу не все получалось гладко. Первые проверки и учения на кораблях вскрыли массу недостатков. Не меньше года понадобилось, чтобы флоты научились быстро и точно переходить на повышенную готовность. Не буду перечислять все, что пришлось проделать в штабах, на кораблях и в частях. Большая это была работа, шла упорная борьба за время — не только за часы, но и за минуты, даже секунды с момента подачи сигнала до получения доклада о готовности флота. Такая борьба за время в военном деле чрезвычайно важна».

Судя по написанному, до 1939 года, на советском военном флоте о том, что существует боевая готовность корабля, никто, видимо, не знал. Хорошо, что нарком Кузнецов со своими штабными, озаботился раскрыть людям глаза на положение дел. А то, так до начала войны, никто бы и не догадался, для чего построили железные коробки – военные корабли, с всякими, на них, механизмами и вооружением. Конечно, немцы поступили подло, не указав точного времени нападения. А то бы мы, по немецкой пунктуальности, да нашей Кузнецовской суперсекундной готовностью, как дали бы – сразу бы, немчура сдалась! Чего столько времени пришлось зря мучиться, – целых четыре года.

Принесут, вот такую ахинею товарищу Сталину на просмотр, а потом еще и обижались, что, дескать, тот не понимал их, военных. Да, судя по всему, Сталин от подобного чтива, сразу бы «заштормил», баллов на шесть – восемь.

Кстати, еще немного о Сталине, в контексте данных воспоминаний Кузнецова. Как и многие, адмирал не удержался, чтобы не соврать, по определению. Время, говорят, было такое.

«Я предложил Главному морскому штабу дать указание флотам открывать по нарушителям огонь без всякого предупреждения. Такая директива была передана 3 марта 1941 года. 17-18 марта немецкие самолеты были несколько раз обстреляны над Либавой. Что же делать, если агрессор наглеет? Уговорами его не приведешь в чувство. В последние предвоенные недели, когда немецкие самолеты стали особенно нагло появляться не только над отдельными объектами, но и над главными базами — в частности над Полярным,— я снова распорядился открывать по ним огонь, приказав такие случаи особо выделять в оперсводках для Генерального штаба. Не припомню, докладывал ли я устно об этом И.В.Сталину или В.М.Молотову…».

Помните, читатель, доклад Ф.И.Голикова Сталину от 20 марта о предполагаемом нападении Германии на нас в мае месяце? Видимо, Филипп Иванович, предварительно, показал его Николаю Герасимовичу. И вот нарком Кузнецов, не стал дожидаться указаний из Москвы, что надо делать с немецкими самолетами. Подал рационализаторское предложение о стрельбе по немецким самолетам в свой собственный штаб. Как видите, опередил Голикова с его докладом Сталину. Утверждает, что немецкие самолеты, точно, обстреляли, но поскромничал сказать, из чего? Уж не из охотничьего ли ружья командующего Либавской базы? А по поводу Полярного – так это взято из мемуаров Головко. Поэтому и не помнил нарком Кузнецов, докладывал он Сталину об этом или нет? Надо бы, напомнить Николаю Герасимовичу, что он, как писал ранее, видел Сталина последний раз перед войной 13-14 июня. А события в Полярном были 18 июня. Но, мы же, с вами, читатель, уже знаем, что никакого зенитного огня по немецким самолетам не было, даже, вначале 22 июня, так как был запрет сверху. Кузнецов выкручивается.

«Кстати говоря, Сталин, узнав о моем распоряжении, ничего не возразил (?), так что фактически в эти дни на флотах уже шла война в воздухе: зенитчики отгоняли огнем немецкие самолеты, а наши летчики вступали с ними в схватки на своих устаревших «чайках».

О самолетах И-153(Чайках) – это снова взято из воспоминаний командующего Северным флотом Арсения Головко, в которых описаны последние дни перед войной. Помните, читатель, в первой части я обращал на это ваше внимание. Теперь версия, по которой, якобы, отменили стрельбу по немецким самолетам.

«После одного из таких случаев меня вызвали к Сталину. В кабинете кроме него сидел Берия, и я сразу понял, откуда дует ветер. Меня спросили, на каком основании я отдал распоряжение открывать огонь по самолетам-нарушителям. Я пробовал объяснить, но Сталин оборвал меня. Мне был сделан строгий выговор и приказано немедля отменить распоряжение.

«Английский шпион» Лаврентий Берия, как всегда, снова наябедничал Сталину на хорошего человека. Теперь им оказался Кузнецов. Почему Сталин, не захотел выслушать объяснения товарища по партии, осталось тайной, которую вождь унес с собой в могилу? Судя по всему, именно, Лаврентий Павлович и сорвал боевую готовность нашей армии и флота, по отражению гитлеровской агрессии. Но, мемуары Кузнецова, вдруг совершают кульбит. Оказывается, все это происходило раньше, еще весной.

«Главный морской штаб дал 29 марта директиву: «Огня не открывать, а высылать свои истребители для посадки самолетов противника на аэродромы». Результаты нетрудно было предвидеть. Немцы, чувствуя, что мы осторожничаем, стали вести себя еще более вызывающе».

Зачем же Кузнецов, переворошил события? После доклада Голикова 20 марта, о подготовке майского немецкого нападения и было принято решение в Кремле о недопустимости открытия огня по немецким самолетам, чтобы не давать повода Гитлеру для объявления войны. Но мы не знаем, было ли сделано допущение относительно военно-морских баз об открытии огня, если над ней появится немецкий самолет? Вообще, нарушение воздушного пространства любой страны, чревато дипломатическими разборками. Но, как видите, Кузнецов замотал эту тему и поэтому трудно сделать определенные выводы, что было на самом деле. Что было накануне войны, вплоть до 22 июня включительно, читатель, конечно же, прекрасно знает и без Кузнецова. Открытие огня по немецким самолетам было запрещено. Он снова воспользовался мемуарами Головко. А что делать? Только там, на Северном флоте, все было более-менее, сносно. Об остальных флотах читатель, уже знает, не понаслышке.

Но давайте, почитаем в воспоминаниях красивые слова об обороне, тем более что это был не американский Перл-Харбор.

«Чтобы нас не застали врасплох, мы вели постоянную разведку самолетами и подводными лодками на подходах к базам с моря. Около баз выставляли усиленные дозоры. Флоты ускоряли перевод кораблей в первую линию, то есть повышали их боеспособность. Обо всех этих мерах предосторожности я, как правило, докладывал, но не слышал ни одобрения, ни протеста. Обращаться же за письменным разрешением избегал, зная, как часто наши доклады остаются без ответа».

Как? Разве, очень похоже, на то, как проистекали события, особенно на Балтике, в преддверии войны? Хорошо смотрится усиленный дозор из одного тральщика. Описывать все безобразия, учиненные нашему флоту, рука устанет. Остановимся на последнем, по поводу нашей базы в Либаве. Как же Кузнецов вывернулся в этом случае?

«Как я уже писал раньше, скученность кораблей в этой базе нас беспокоила и раньше. Но теперь, в обстановке надвигающейся военной грозы, требовалось предпринимать решительные меры. Необходимо было перевести часть кораблей оттуда, но мы знали, что И.В.Сталин смотрел на дело иначе. Решили обсудить вопрос официально на Главном военном совете ВМФ в присутствии А.А.Жданова. Андрей Александрович приехал за полчаса до заседания. Войдя в мой кабинет, прежде всего, спросил:

— Почему и кого вы собираетесь перебазировать из Либавы?

Я развернул уже приготовленную подробную карту базирования кораблей.

— Тут их как селедок в бочке. Между тем близ Риги — прекрасное место для базирования. Оттуда корабли могут выйти в любом направлении.

— Послушаем, что скажут другие,— ответил Жданов. На совете разногласий не было. Все дружно высказались за перебазирование отряда легких сил и бригады подводных лодок в Рижский залив. Так и решили.

— Нужно доложить товарищу Сталину,— заметил А. А. Жданов, прощаясь…».

Исходя из данного разговора, возникает недоумение. Разве не лично Кузнецов отдавал приказ о базировании данных кораблей в Либаве? Или кто другой, вместо него, мог отдать подобный приказ? Иначе, чем объяснить, якобы, «обеспокоенность» Кузнецова скученностью кораблей на базе. Он, что же, не нарком ВМФ, что ли? А как красиво пишет! «Прекрасное место для базирования» под Ригой – прямо: пальмы, пляжи, красивые девушки в купальниках.

«Оттуда корабли могут выйти в любом направлении». Вот заткнут Кузнецову со товарищами, немцы минами проливы и будут наши корабли, как кильки в банке. Что ж по войне, своевременно не вышли «в любом направлении» и, кроме того, не удержали в своих руках, «прекрасное место»?

«На этот раз я, кажется, убедил Андрея Александровича в том, что корабли целесообразно перебазировать в Усть-Двинск (На прекрасное место. – В.М.). Жданов предложил мне написать об этом Сталину, но не захотел говорить с ним сам. А дело-то было спешное. Я сразу же направил письмо, но ответа не получил. Так случалось нередко. Поэтому, направляясь в Кремль, я постоянно держал при себе папку с копиями наших писем. В кабинете И. В. Сталина, улучив момент, раскрывал ее: «Вот такой-то важный документ залежался. Как быть?» Часто тут же на копии накладывались резолюции. На этот раз я напомнил о своем письме и решении Главного военного совета ВМФ о перебазировании кораблей. Сталин, правда, резолюции писать не стал, но устно дал свое согласие. Вернувшись к себе в наркомат, я первым делом позвонил командующему Балтфлотом: — Действуйте, разрешение получено...»

Вот тебе раз! Жданов, курировавший флот и обеспокоенный подвижками командования ВМФ по Балтике, отказался идти на совещание у Сталина, именно, по данному вопросу? А Сталин, до этого, накладывавший резолюции на бумаги, в этот раз, почему-то, отделался устным распоряжением. Может, карандаш у него «не вовремя» сломался?

А ведь, Кузнецов, заведомо ложно трактует свои посещения кабинета вождя. Посудите, сами. Снова «тупой» Сталин накладывает резолюции на копиях документов представленных заботливым адмиралом? Видимо, подлинники присланных документов Сталин отправлял (как нехорошо!) себе в личный архив, на всякий случай. Кроме того, почему в этот раз, Николай Герасимович не принес копию документа о передислокации части морских сил из Либавы в Усть-Двинск? Забыл?

Кузнецов, прямо светился радостью от случившегося: «Вернувшись к себе в наркомат, я первым делом позвонил командующему Балтфлотом». Понятно, что «прекрасное место», как магнитом, притягивает.

О чем-то очень туманно написано у Кузнецова? Чтобы это все значило? Какие подвижки на Балтийском флоте в самый канун войны были произведены без согласования со Ждановым и без резолюции Сталина? Уж, не о создании ли Прибалтийской военно-морской базе шла речь, если промелькнул Усть-Двинск? Когда ниже, будем рассматривать оборону Либавы, затронем и этот вопрос.

О военно-морской базе Либаве.

Выше уже говорилось обо всех безобразиях, которые на ней произошли накануне, и впервые дни войны. Приводятся и еще, кое-какие «интересные» моменты. Взято с сайта (http://www.libava.ru).

«К 9 часам утра немцы после упорных уличных боев выбили пограничников из Паланги. Уже к полудню 22 июня они вошли в Руцаву. Пограничники были буквально сметены с лица земли, (личный состав погранотряда насчитывал 1.190 человек). Немецкая авиация подвергла Либаву бомбардировке (к 22 часам 22 июня зафиксировано 13 налетов с участием 135 самолетов, 3 самолета было сбито). К окончанию первых суток войны немцы вышли на подступы к Либаве».

Как помните, Грищенко нам сказал, что поначалу вражеских самолетов было три. Этим и ограничилось его сообщение о налетах. Представьте, что там, на базе, наделала авиация немцев за целый день своими тринадцатью налетами? Встречается информация, что налетов было пятнадцать. То есть, немцы молотили бомбами по базе с утра до вечера. Безусловно, наши «упирались», как могли, но сила, солому ломит.

« В это время защитники базы кроме частей 67-й дивизии имели: 32-й караульный батальон, курсантов Либавского Военно-Морского училища ПВО им. Фрунзе (начальник генерал-майор береговой службы И.А.Благовещенский), 23-ю и 27-ю батареи береговой обороны КБФ, 18-ю железнодорожную батарею КБФ, 7-ю отдельную железнодорожную роту, флотский полуэкипаж (260 человек), 148-й истребительный авиационный полк из состава 6-й смешанной авиадивизии - 63 самолета), 43-ю морскую авиаразведывательную эскадрилью (командир капитан И.Я.Вахтерман; состояла из самолетов МБР-2 и базировалась на озеро Дурбе в 15-20 км от города), 43-й (командир майор В.Х.Русских) и 84-й (командир старший лейтенант В.С.Сорока) отдельные зенитно-артиллерийские дивизионы ПВО, пулеметную, прожекторную и телеграфную роты».

Но все это имело бы определенный результат, если бы нападение немцев, во-первых, было бы не внезапным, и, во-вторых, командный состав базы не устранился бы от руководства боевыми действиями. Как следствие, по первому пункту, получили то, что и должны были получить по трехстраничной Директиве присланной из Москвы, а по второму пункту – полную дезорганизацию обороны базы. С этим явлением мы столкнемся ниже в одном из приведенных боевых эпизодов. По-поводу генерала Благовещенского. Это тот самый, который к немцам перебежал и служил в РОА у Власова.

«Авиация противника господствовала в воздухе. Аэродром 148-го истребительного авиаполка был разбомблен, оставшиеся самолеты перелетели в район Риги, оставив базу вообще без какого-либо авиационного прикрытия».

Кроме того, хотелось бы заметить, что немецкая авиация, вряд ли ограничилась бомбежкой 22 июня. А если учесть, что от бомбовых ударов, ПВО базы вряд ли усилилась, и к тому же авиационное прикрытие улетело искать немцев в другом направлении, то Либавской базе сильно не повезло.

По второму пункту, в дополнение к сказанному, можно добавить, что произошло то, что и следовало из телефонного звонка Кузнецова: поостеречься командному составу. Руководство базы, тут же сбежало в Усть-Двинск на торпедном катере. К сожалению, встречается и такая информация. Насколько она, верно, отражает события тех дней, поговорим ниже.

У меня, к тому же, сильные сомнения в том, что командующим базой был капитан 1-го ранга М.С.Клевенский. Адмирал Кузнецов, в книге «Курсом к победе», уверяет, что это был именно он. Трибуц, тоже поддержал своего бывшего начальника в отношении Клевенского. Да и многие из руководства Балтийским флотом в воспоминаниях упоминали Клевенского, как командующего. Правда, почему-то не указывали, кто же тогда был, начальником штаба данной базы? Почему Николай Герасимович, в нашем случае, передернул факты? Или как всегда, события войны густо перемешаны? В первой публикации, я сам был в затруднении дать четкие объяснения случившемуся, настолько все, намеренно, запутано.

Давайте, по началу, ознакомимся с документом, вышедшим из недр Главного политического управления РКВМФ летом 1941 года.


ДИРЕКТИВА
ГЛАВПУ РКВМФ ЧЛЕНАМ ВОЕННЫХ СОВЕТОВ И НАЧАЛЬНИКАМ ПОЛИТУПРАВЛЕНИЙ ФЛОТОВ, ВОЕНКОМАМ И НАЧАЛЬНИКАМ ПОЛИТОТДЕЛОВ ФЛОТИЛИЙ, СОЕДИНЕНИЙ, УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ И СПЕЦУЧРЕЖДЕНИЙ
О ПОВЫШЕНИИ ПЕРЕДОВОЙ РОЛИ КОММУНИСТОВ И КОМСОМОЛЬЦЕВ В БОЯХ С ВРАГОМ И УСИЛЕНИИ БОРЬБЫ ПРОТИВ ТРУСОВ И ПАНИКЕРОВ
№ 51 cc 8 августа 1941 г.

(приведено в сокращении)

Истекшие полтора месяца боев кораблей и частей Рабоче-Крестьянского Военно-Морского флота с фашистскими захватчиками показали, что абсолютное большинство командиров, политработников и краснофлотцев мужественно, храбро и стойко сражаются с заклятым врагом и, преодолевая трудности и лишения, самоотверженно, не щадя своих сил и самой жизни, бьются за каждую пядь советской земли и ее морских границ. Ширятся и становятся подлинно массовыми образцы героизма и боевых подвигов командиров, политработников и краснофлотцев во славу Советской Родины.
Однако наряду с этим имели, а на некоторых кораблях и в частях продолжают иметь место позорные случаи оставления своих боевых постов, трусости, панического бегства с корабля и со своих позиций отдельных командиров, политработников и краснофлотцев, в том числе коммунистов и комсомольцев, забывших свой долг перед Родиной, данную ими перед лицом народа Советского Союза священную клятву - военную присягу.
Бывший командир Либавской ВМБ контр-адмирал Трайнин, бывший начальник штаба Либавской ВМБ капитан 1 ранга Клевенский и командир Виндавского укрепсектора полковник Герасимов проявили позорящую звание командира трусость и паникерство, преступное бездействие власти, допустили развал управления частями базы. Трайнин, Клевенский и Герасимов отданы под суд военного трибунала…

Трусы и паникеры с партийным или комсомольским билетами - самые худшие враги, изменники Родины и делу Коммунистической партии.
Беспощадная борьба и расправа со всякими дезорганизаторами - с паникерами, трусами, дезертирами и распространителями слухов и восстановление железной воинской дисциплины - священный долг политорганов и военных комиссаров, каждого командира, политработника и краснофлотца, каждого коммуниста и комсомольца.

Приказываю:
1. Начальникам политуправлений флотов и военным комиссарам соединений проверить, что сделано политотделами, военкомами кораблей и частей, партийными и комсомольскими организациями в целях повышения передовой роли коммунистов и комсомольцев в борьбе с врагом, как они борются с теми, кто не оправдывает высокого звания коммуниста и комсомольца в боевой обстановке…

4. Политорганам, военным комиссарам, политработникам, партийным и комсомольским организациям вести беспощадную борьбу с паникерами, трусами, шкурниками и пораженцами невзирая на лица. На каждом корабле, в части, в каждом их подразделении создать совершенно нетерпимые условия для всех тех, кто своим паникерством и трусостью, шкурничеством и легким отношением к провокационным слухам мешает делу укрепления боеспособности корабля, части.
Паникеров, трусов, шкурников, дезертиров и пораженцев немедленно изгонять из партии и комсомола и предавать суду военного трибунала.
5. С настоящей директивой ознакомить весь начальствующий состав, всех коммунистов и комсомольцев.
Начальникам политуправлений флотов командировать на корабли и в части лучших политработников для оказания помощи и проверки выполнения настоящей директивы.
6. О ходе работы и достигнутых результатах докладывать мне в очередных политдонесениях.

Первое донесение выслать к 25 августа.

Начальник Главного политического управления РКВМФ

армейский комиссар 2 ранга РОГОВ

ЦВМА, ф. 11, on. 2, д. 61, л. 231-235. Подлинник.

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

Сначала несколько слов о самом документе. Обратили внимание на степень секретности? Это ее приделали уже в послевоенное время. Иначе, для кого же был издан этот документ в августе 1941 года? Он не был секретным, в то, военное время, так как он был издан для руководства к действию. Скрыть факты, позорящие командный состав военно-морского флота по началу войны – вот, что вынудило, в последующем, послевоенное начальство спрятать этот документ под сукно. Однако, это еще не все.

Из приведенного документа читатель видит, кто был командующим Либавской базой, а кто выполнял обязанности начальника штаба.

Как думаете, небезызвестный нам Иван Васильевич Рогов, армейский комиссар 2 ранга, начальник Главного политуправления Рабоче-крестьянского военно-морского флота, который подписал данную Директиву, испытывал сомнения в подлинности должностей указанных товарищей Трайнина и Клевенского?

Разумеется, он был уверен, что данные товарищи, материалы на которых были переданы в Военную Коллегию Верховного Суда (ВКВС), занимали те должности, о которых он упомянул, подписывая директиву. Иначе, как тогда прикажите понимать написанное?

Этим товарищам грозил расстрел, но ВКВС сделала для них приятное исключение, и 12 августа присудила этим товарищам сроки 10 и 8 лет, соответственно, разумеется, полностью разжаловав их (речь у нас идет только о Трайнине и Клевенском).

По всему прочему, ВКВС дала несколько странное определение виновности данных товарищей. Историк Алексей Спирин в своей работе «Сто семьдесят огненных миль» приводит выдержки решения Верховного суда:

по П.А.Трайнину – «за оставление части имущества в Риге и беспорядочную эвакуацию из Лиепаи и Вентспилса»;

по М.С.Клевенскому – «за действия, способствовавшие оставлению пунктов, которыми командовал».

Не правда ли, довольно странное определение вины героев нашего рассказа. Конечно, сведения скудные и написано, довольно обтекаемо, но почему Трайнину, командующему Либавской ВМБ вменили в вину судьбу других военных объектов? Да и Клевенскому, как начальнику штаба, приписывают функции командующего? Согласитесь, что все это вызывает недоумение при чтении.

По счастью, наши герои не были, не только не расстреляны, что не удивительным было бы по законам военного времени, но, даже, не отсидели свой срок. В конечном итоге их полностью помиловали и, даже, восстановили в прежних званиях. По меркам войны – это прямо чудеса.

Но, на то, видимо, были свои причины. С «неба упала» амнистия, и их отправили служить: Михаила Сергеевича Клевенского на Ладогу, а Павла Алексеевича Трайнина на Волгу. Трайнин, вообще-то, после Балтики, еще и на Ладоге «наколбасил» с десантами, почему и попал в руки Особого отдела. Ему там, «до кучи», припомнили и Либаву.

Кстати, как отмечает Кузнецов, «Жуков не раз посылал в Ленинграде моряков в десант (в Петергофе и на Ладоге), и они напрасно несли жертвы. Чистой воды волюнтаризм, который непозволителен и во время войны».

Понятно, что оба, Жуков и Трайнин, были «выдающимися полководцами» в своем деле. Но в рассматриваемом нами тандеме, все же, Георгий Константинович отдавал приказание, а в оправдание Трайнину, можно сказать, что он вынужден был только отвечать: «Есть!»

Но возвращаемся к документу. За что же их (Трайнина и Клевенского) помиловали, в смысле, как командование Либавской базы? Во-первых, как бы это выглядело в планетарном масштабе? Гитлер евреев стирает в порошок, а Сталин, хотя и на противоборствующей стороне, но, вдруг, санкционирует расстрел Павла Алексеевича (Файвеля Ароновича) Трайнина? Лучшего сюжета, для геббельсовской пропаганды не придумаешь. Во-вторых, Трайнин, контр-адмирал. По армейским меркам генерал-майор. Уже из Западного округа хлопнули кое-кого, так что же лишнюю генеральскую кровь проливать. В-третьих, неужели не заступились друзья-товарищи, родственники и близкие? Так как шли «в одной связке», то и помиловали обоих.

Думается, Иван Васильевич Рогов даже и не подозревал, что существовало некое решение в отношении наших героев, которое прошло мимо него или же его намеренно ввели в заблуждение, что, прямо, вытекает из содержания приведенной директивы. Во всяком случае, Рогов был в неведении творимого беспредела, настолько скрытно оно проводилось.

Как и по многим другим делам по началу войны, в данном, – не обошлось без подлостей нашей «пятой колонны»?

Когда, видимо, следствие разобралось с делом Трайнина и Клевенского, то, в пору, привлекать к ответственности уже тех лиц, кто допустил подобное безобразие. Да где ж ему, армейскому комиссару 2-го ранга, тягаться с Мазепами из Политбюро. Подсудное дело, конечно же, замяли. Нашим бедолагам, сначала вышло послабление, в виде тюремного наказания, а затем их, окончательно вернули на воинскую службу. Скорее всего, их, оставили как важных свидетелей на будущее.

Как же в дальнейшем сложилась жизнь наших героев? Знамо дело, что в атаки в «штрафбате» не ходили, поэтому во время войны уцелели. А вот после смерти Сталина, что-то не задержались на белом свете. Клевенский, кстати, дослужившийся до помощника командующего Тихоокеанского флота, вдруг 17 июля 1954 года умер в возрасте 51 года. Как отмечает источник, это был «единственный советский адмирал, принявший смерть на борту боевого корабля».

Трайнин, ненадолго пережил своего подельника «по Либаве». Умер тоже, во времена Хрущева в, знаменательном, 1956 году после съезда. У Павла Алексеевича, есть туманный след по Венгрии зимой 1945 года, где он был помощником председателя Союзной Контрольной Комиссии.

Вот и все, в общих чертах, по теме: кто, есть кто, на Либавской ВМБ?

Читатель вправе задать вопрос: так наши герои представляли командование Либавской базы или товарищ Рогов ошибся? Ответ будет немного парадоксален: и да, и нет!

Как же так? Давайте, попытаемся разобраться, почему во всей мемуарной литературе, в том числе, и у Кузнецова, фигурирует в качестве командующего Либавской ВМБ капитан 1-го ранга Клевенский? О Трайнине, как правило, вообще, полная тишина.

Чуть выше я приводил упоминание о Прибалтийской военно-морской базе. На сегодняшний день, она встречается в ряде документов, но странное дело, о ней, как и о Трайнине, нигде не упоминается в мемуарной литературе. Отчего так?

Дело, видимо, в том, что дата ее образования весьма необычна. Представляете, за день до войны, то есть, 21 июня! Поневоле задашься вопросом. У нас, ведь, по данному дню вопросов целый мешок. Это был день, когда была образована Ставка и ряд Главных направлений, в том числе и Северо-Западное. Помните, еще у Кузнецова упоминается, что перед самой войной, дескать, Жданов куда-то пропал и не смог со Сталиным переговорить, да и сам товарищ Сталин, почему-то, дал устное распоряжение перевести корабли подальше от границы. Именно, то, что Сталин в устной форме разрешил сделать что-то, и смущает. Видимо, скрывается факт образования этой самой Прибалтийской ВМБ.

Какие военно-морские базы были включены в ее состав, остается загадкой, и по сей день. Скорее всего, в ее состав вошли базы: в Либаве, Виндаве и Усть-Двинске. С какой целью это сделано? С целью дезорганизации управления военно-морскими силами в данном районе Балтийского моря. Выше, комментируя директиву Рогова, я сделал ссылку на существование некоего распоряжения, которое и должно, по сути, объяснить всю подоплеку дела.

Представьте, что Вы – Трайнин, командующий военно-морской базой в Либаве. Вдруг, неожиданно, поздно вечером 21-го июня, Вы получаете некий приказ, в котором говориться о Вашем назначении командующим новообразованной Прибалтийской ВМБ. Кроме всего прочего Вам предписано убыть на место дислокации вашего нового штаба, разумеется, вне Либавы. Естественно, на основании этого приказа, Вы должны отправиться на новое место службы и принять под свое командование, вверенное вам морское хозяйство (упомянутые выше военно-морские базы). Скорее всего, именно, это и произошло. Да, но через несколько часов, после приказа о Вашем назначении, началась война. Ваши действия?

Ну, то, что Вы будете в смятении чувств, об этом даже не стоит и говорить. Какие Вы предпримете шаги, как новый командующий, вот вопрос? Вряд ли Ваше новое назначение пойдет на пользу делу.

Оставим Вас, читатель, в покое, и перейдем к предполагаемым действиям нашего реального героя. В конце дня, 21-го июня на основании полученного приказа контр-адмирал Трайнин должен был сдать дела новому командующему базой. Видимо, в том приказе оговаривалось, кому Трайнин должен был сдать дела. Скорее всего, на тот момент, им должен был стать начальник штаба Либавской ВМБ М.С.Клевенский.

Не хотите ли, уважаемый читатель, теперь, оказаться и на месте Михаила Сергеевича? К тому же война, как для одного, так и для другого, наступила 22-го июня. То, что это, отнюдь, не поспособствовало уверенной организации обороны Либавской базы, думаю, не стоит повторяться.

Если на это событие наложить решение о переподчинении Балтийского флота, связи с образованием Северо-Западного направления, которое затруднило руководство ведением боевыми действиями на флоте, то стоит ли удивляться снижению боевой мощи прибрежных военно-морских баз данного региона.

Как следствие развала организации обороны военно-морских баз и последующие тяжкие последствия отступления наших войск и флота, послужили основной причиной вынесения судебного решения по уголовному делу в отношении наших героев.

Теперь становятся понятными отголоски тех упреков, в которых говорилось о слабом руководстве базой. Дескать, командование ее бросило, спасаясь впопыхах. Видимо, действительно, Трайнин с группой морских офицеров, на торпедном катере скоропалительно вынужден был убыть из Либавы в штаб сформированной Прибалтийской ВМБ. Скорее всего, в Усть-Двинск под Ригой. Теперь более ясным и понятным становится судебное решение, вынесенное и в его адрес. Всё это так, но представьте, как это выглядело в глазах моряков? Что они могли подумать? Разумеется, что начальство дало дёру.

Однако возникают дополнительные вопросы. Дело в том, что Лиепая и Вентспилс, названия, появившиеся уже после войны. Если эти названия были указаны у Алексея Спирина со ссылкой на «судебное решение», то, тогда, трудно дать оценку случившемуся. Для сокрытия правды, «военные историки» из числа хрущевцев, не гнушались ни чем. Подделывали любые документы, только бы скрыть правду о войне.

Но вернемся к многострадальной Либаве. Последствия начала войны печальны. Через несколько дней войны Либава пала и соответствующим приказом вышестоящего руководства 1-го июля данная военно-морская база была расформирована. Все. Концы в воду. Точно также обстояло и с последующими военно-морскими базами на побережье. Кто там будет разбираться в суете военных дней, кто был командующий, а кто начальником штаба, той же Либавы? Не связи ли с новыми назначениями на Балтике беспокоился по телефону нарком Кузнецов накануне войны? Ведь копии приказов из Ставки и от Главкома Северо-Западного направления штаб наркомата ВМФ получал же. Вопрос, доводил ли эти сведения до соответствующих структур наркомата ВМФ, того же, Политуправления? Рогов же оказался в неведении.

Тут, вдруг, сам Николай Герасимович подбрасывает дополнительного хвороста в огонь, своим новым сообщением читателю. Речь пойдет о Моонзундских островах. Читаем, о чем это он хотел нам поведать?

«Когда началась война, начальник Генерального штаба генерал армии Г.К.Жуков 23 июня подписал директиву Военному совету КБФ:

«Ответственность за сухопутную оборону островов возлагается: Саарема (Эзель) – на Прибалтийский военный округ и Хийумаа (Даго) – на Ленинградский.

Командуют обороной на островах сухопутные командиры. Береговая оборона остается за командованием КБФ, которое ставит ей задачи».

Как известно, 23 июня Жукова не было в Москве, поэтому никакие приказы он подписывать не мог. Более того, 23 июня уже не существовало Прибалтийского военного округа, в широком смысле, этого слова. Округ, ранее, был преобразован в Северо-Западный фронт. Но, если присутствует начальник Генерального штаба Жуков, то это решение было, скорее всего, принято до войны, 21-го июня. Хотя подобное решение могло быть принято и вновь образованным Северо-Западным направлением. Но привлекать внимание читателя к персоне Мерецкова, как впрочем, и к Ватутину, цензура посчитала крайне опасным явлением. Пусть лучше Жуков останется. Ему выкручиваться не впервой. К тому же в кутузке не сидел, как Кирилл Афанасьевич. Ясное дело, что подобное решение было делом недобрым. Тут и без Кузнецова понятно, что разваливается оборона, очень важных в стратегическом плане, группы островов из Моонзундского архипелага. Очередное через, чур, «умное» решение, то ли Генштаба, то ли Ставки, то ли новообразованного Северо-Западного направления?

Кузнецов, наверное, за голову хватался, когда его знакомили с копиями документов выходящих из-под пера новоявленного командования, особенно, касающихся деятельности флотов.

«Получив для сведения копию этой телеграммы, я был искренне огорчен. До войны Наркомат Военно-Морского флота настойчиво требовал от командования береговой обороны, чтобы оно было готово командовать различными родами войск и полностью отвечать за оборону островов. Однако согласно телеграмме сухопутные части оставались в подчинении военных округом. Кроме того, войска на двух находившихся рядом островах, имевшие одну оперативную задачу, подчинялись разным округам».

Читатель, я думаю, давно обратил внимание на то обстоятельство, как недруги страны переворачивали оборону государства с ног на голову. Все, что было отработано до войны и гласно было доведено до командования на местах, и оно знало, что необходимо делать в случае агрессии врага, вдруг утрачивало свою значимость. Более того, взамен предлагались заведомо ошибочные действия, если не сказать больше – преступные. Все это создавало невообразимую мешанину, которая просто являлась тормозом в принятии правильных решений.

Стилистика данных мемуаров вызывает, иной раз, скептическую усмешку. Надо же такое написать: огорчен.

Это когда жена забыла положить чистый носовой платок в карман брюк адмирала, можно сказать, что огорчен ее невниманием. А здесь речь идет о судьбах тысяч моряков и красноармейцев. Возмущаться надо по поводу творимых безобразий, а не прикладывать к глазам «просроченный» платок, убирая набежавшую слезу. Понять искренность чувств адмирала можно, но согласиться – нет!

«Правда, ход событий вскоре заставил подчинить все войска коменданту островного района генерал-майору А.Б.Елисееву, но затяжка с решением этого вопроса отрицательно повлияла на дело.

Флотское командование смогло по-настоящему взяться за организацию противодесантной и сухопутной обороны лишь тогда, когда враг уже занял Либаву и Ригу».

Тут вопрос стоит уже не с затяжкой принятия решения, иначе получается уход от постановки вопроса: кто же был виноват ранее? – а понимание того, кто же впоследствии принял правильное решение? Если Кузнецов не приписал себе подобную мудрость, а редактура не заострила на этом моменте внимание читателей, следовательно, это были мероприятия последующих преобразований в руководстве страны, и как следствие – в армии и на флоте. Знакомое нам ГКО, затем реформируемая Ставка, и в конце мероприятий проводимых Сталиным, очищение, от скомпрометировавших себя военных из Наркомата обороны и Генерального штаба. Уточним, что Рига пала 1-го июля 1941 года. Через несколько дней Ворошилов был назначен новым Главкомом Северо-Западного направления, взамен Мерецкова. Поэтому и произошли подвижки в изменении структуры управления Моонзундских островов, в частности.

Так что в свете изложенного, стоит ли удивляться необычной рокировки в смене командования Либавской военно-морской базы, и почему с ней случилось столько неприятностей?

Кроме всего перечисленного выше, есть еще данные о том, как Балтийское начальство «озаботилось» о своем форпосте на юге Балтике по началу войны и прочих сюрпризах начала войны.

Вот штурман бомбардировочного полка Петр Ильич Хохлов хочет поделиться своими воспоминаниями о тех трагических днях.

«Неспокойно было весной сорок первого. Немецко-фашистские оккупанты уже маршировали по многим странам Европы. Прибрали к рукам Польшу, запахло порохом у нашей государственной границы.

Мне и моим товарищам по оружию все чаще приходили в голову напутственные слова М. И. Калинина: «Готовьтесь ко всяким неожиданностям». И мы готовились. Наши самолеты были рассредоточены, личный состав в состоянии повышенной готовности. Сообщение 22 июня о вероломном нападении Германии на Советский Союз, хотя было ошеломляющим, но не застало нас врасплох».

Ссылаться на «Всесоюзного старосту» Калинина, мне кажется, не самый удачный пример идеологического воздействия на массы, в то, предвоенное время. Да, но не на Сталина же было ссылаться во времена написания мемуаров? Он же, как твердили народу в ту пору, развитого социализма, вообще отказывался верить, что будет война с Германией. Будет Иосиф Виссарионович призывать военных к чему-нибудь хорошему? Ограничились «нейтральным» – Михаил Ивановичем. Хотя, его с большим натягом можно было отнести к людям связанным с армией. А уж, приписываемая ему фраза: «Готовьтесь ко всяким неожиданностям», по нашей теме, вообще, отдает определенной двусмысленностью. Чего-чего, а этого добра честные служаки хлебнули в полной мере.

По-поводу состояния повышенной боевой готовности данной воинской летной части, можно сказать, следующее: «Повезло, что были далеки от границы». Это уже после речи Молотова по радио, во второй половине дня 22-го, прояснилось: кто на кого? А до этого, что летуны делали? Тоже, небось, в увольнительных отдыхали по воскресному дню?

«По команде в считанные минуты выстроился на летном поле личный состав полка. На митинге выступают пилоты, штурманы, стрелки-радисты, техники, механики. Речи короткие, но полны горечи, гнева и боли, ненависти к врагу и неукротимой воли дать сокрушительный отпор зарвавшемуся агрессору.

В каждом выступлении — беспредельная преданность Родине. Звучат слова:

— Наш экипаж не дрогнет в бою...

— Наше звено будет беспощадно громить фашистских извергов...

— Наша эскадрилья выполнит любой боевой приказ командования...

— Летчики не пожалеют жизни во имя победы над кровавым фашизмом. Подлый враг будет разбит...».

Но это было на митинге. А в реалиях суровой действительности, как проистекали события? Разумеется, как и везде. Неужели, думаете, автор Хохлов не знал, как было по войне на самом деле?

«Война на Балтике началась внезапным массированным ударом фашистской авиации по аэродромам Прибалтийского военного округа, военно-морским базам Либава (Лиепая), Виндава (Венспилс) и по Кронштадту. Корабли противника начали ставить мины в водах операционной зоны Краснознаменного Балтийского флота».

Вот это, как говорится, уже «теплее», то есть, ближе к истине. Правда о войне, к сожалению (или по счастью?), не в кабинетах высокого военного начальства обитает. Свой брат-летчик, все расскажет, как и почему? А насчет мин – это уже для нашего читателя устаревшая информация. Знаем, что немцы, в наглую устанавливали их 21 июня (и даже раньше), и практически перегородили Финский залив, пользуясь прямым попустительством нашего высокого морского начальства во главе с командующим Трибуцем.

И начались у летчиков морской авиации трудовые будни войны.

«После митинга на аэродроме командир полка майор Н. В. Абрамов (он только что получил это назначение) приказал подготовить экипажи к вылету для удара по кораблям противника в море. Несколько экипажей третьей эскадрильи тут же пошли на разведку в южную часть Балтийского моря».

Ниже мы узнаем, как прошла воздушная разведка, и какое решение по ней приняло высокое начальство. Судя по всему, оно не очень-то было обеспокоено ведением активных военных действий против немцев, хотя как сказано выше, экипажи во второй половине 22 июня уже получили установку на готовность к вылету на боевое задание.

«… Первым боевым днем нашей части надо считать 24 июня. Ранним утром полку была поставлена боевая задача: во взаимодействии с 57-м бомбардировочным авиаполком (БАП) нашей 8-й авиабригады уничтожить морской десант противника (?), обнаруженный в Балтийском море, в 35 километрах севернее военно-морской базы Либава. Запасная цель — корабли и транспорты в порту Мемель (Клайпеда)».

Не очень-то торопились «обрадовать» немцев своим появлением в воздухе. К тому же, какая новость! Что же могла обнаружить воздушная разведка севернее Либавы? Того, чего нет? Это, какие же немецкие десанты могли быть севернее базы, когда от нее, Либавы, до границы рукой подать? Прямо чудеса! Чьей же фантазией руководствовалось высокое начальство, направляя на бомбардировку несуществующего врага целых два полка бомбардировочной авиации?

Посмотрим, однако, как развивались события в последующем.

«В 11.30 — команда на взлет.

36 самолетов ИЛ- 4 (ДБ -3Ф) четырьмя девятками (эскадрильями) взмывают в воздух, строятся в боевой порядок и ложатся на заданный курс — город Пярну, а от него в расчетное место в море, где должен находиться десант противника. Ведущий группы — заместитель командира полка, капитан К. В. Федоров, штурман — автор этих строк. Ведущие в эскадрильях — М. Н. Плоткин, В. А. Гречишников, К. Е. Беляев, Н. В. Челноков».

Несколько скупых строк военной биографии нашего героя.

«Хохлов Петр Ильич — участник советско-финляндской войны 1939-1940 годов. В боях Великой Отечественной войны с июня 1941 года.

Флагманский штурман 1-го минно-торпедного авиационного полка (8-я бомбардировочная авиационная бригада, ВВС Балтийского флота). Капитан Хохлов в ночь на 8 августа 1941 года в составе группы бомбардировщиков участвовал в первом налете советской авиации на Берлин. Звание Героя Советского Союза присвоено 13 августа 1941 года».

Флагманский штурман – это царь и бог всего авиаполка. Вывести бомбардировщики, особенно ночью, на цель за тысячу километров, дорогого стоит. Не просто так дали Героя, не к юбилейной круглой дате, – заслужил в бою, тем более дело было под контролем Сталина. А он умел ценить людей дела, что бы там не клеветали злобствующие критиканы.

«Совершил лично 192 боевых вылета. С 1971 года генерал-лейтенант в запасе. Умер в 1990 году. Похоронен в Москве. Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Нахимова II степени, двумя орденами Отечественной воины I степени, Отечественной войны II степени, орденом Красной Звезды, медалями».

Целый иконостас на груди. Но возвращаемся к нашей истории рассказанной Хохловым. Первый боевой вылет с начала войны.

«День выдался теплый. Небо безоблачное. Видимость превосходная. Эскадрильи летят в плотных боевых порядках клина звеньев. Дистанция между ними не превышает 300 метров.

Впереди видим большую группу самолетов, летящую курсом на запад. Тот же, что и у нас, порядок построения — четыре эскадрильи, идущие колонной девяток. Наши! 57-го БАП. Их ведет командир полка Е.Н.Преображенский. Нам с ними взаимодействовать, ведь цель у нас — единая».

Полковник ВВС Евгений Николаевич Преображенский будет, в дальнейшем, командиром группы бомбардировщиков совершивших тот, первый августовский налет 1941 года на Берлин. Флагманским штурманом группы, как указано выше, будет наш капитан Хохлов.

«Сила внушительная. Летят в общей сложности 70 самолетов — бомбардировщики, торпедоносцы. Но почему-то без истребительного прикрытия. Почему?».

Да все по той же причине, по которой летят бомбить немцев, которых и в помине нет севернее Либавы. А может уже немцы окружили нашу базу? Всё ведь, постарались исказить по первым дням войны.

«Прошли город Пярну. Вышли в Рижский залив. В южной его части видим боевые корабли — крейсер и два эсминца. Они держат курс параллельно нашему — на юго-запад, в направлении Ирбенского пролива. С ведущих самолетов летят вниз красные ракеты — сигналы опознавания: мы свои.

Но цель кораблей нам неведома.

— Они что, тоже идут на удар по вражескому десанту? — спрашивает меня Федоров. Но и мне столько же известно, сколько ему. Мы оба пожимаем плечами.

— Было бы, конечно, неплохо, если бы вслед за нами ударили по противнику и корабли, — продолжает Федоров».

Здравые рассуждения военных людей. Если десант, то его надо зажать со всех сторон: и с воздуха, и со стороны моря, и с суши – от Либавы. Но, думается, что в данном месте, как впрочем, и все мемуары в целом, подкорректировали.

Немного отвлечемся от полета нашей авиации. Им еще долго лететь.

Тут с нашими кораблями на море приключилась беда. Дело в том, что крейсер «Максим Горький» и три эсминца («Гневный», «Гордый», «Стерегущий») из Отряда легких сил, в ночь на 22-е июня вышли из Усть-Двинска (юг Рижского залива) на боевое задание курсом на север. В это время Отряд минных заградителей и эсминцев под флагом ко*мандующего эскадрой КБФ контр-адмира*ла Д.Д.Вдовиченко начал постановку оборонительного минного заграждения в устье Финского залива. Для прикрытия его от уда*ров кораблей противника со стороны моря и вышел отряд данных кораблей из-под Риги.

Нашему командованию минами бы закидать фарватеры у ближайших вражеских баз, в том же Мемеле, а они сыпанули их около своей, Таллиннской. Понятное дело, что выполняли установку высокого начальства – защитить свою базу с моря.

А получилось так, о чем сказал выше. Немцы, озаботились нашими проблемами, чуть раньше, 21-го июня, и опередили наши корабли, произведя уже свои минные постановки у нас под носом. Плохо, конечно, что сделали они свое дело по-тихому, поэтому и кончилось все для нас трагично.

А с другой стороны, с чего бы это немцам церемониться-то? Ноту же вручили Молотову. Считай, что Германия уже находилась в состоянии войны. А победителей, как говорят, не судят.

Крейсер «Максим Горький», и один из эсминцев «Гневный», в данной боевой операции, напоролись на немецкие мины, о которых говорилось выше. Так как этот факт был из разряда, отнюдь, не радостных, как и всё то, что было связано с этим делом, военная цензура тех лет, предпочла особо не афишировать данное происшествие.

Поэтому трудно сказать, какие корабли мог увидеть сверху Петр Ильич Хохлов. Дело в том, что один крейсер (из двух на Балтике) из отряда легких сил «Максим Горький» уже с оторванным носом медленно двигался к Таллиннскому рейду. А вот был ли другой крейсер из состава Балтийского флота – «Киров», в данном районе, под вопросом? Может нашему военному ведомству захотелось нарисовать более радостную картину событий на Балтике по первым дням? Хотеть – не вредно. К тому же после войны в палитре «художников» из Воениздата наличествовали, преимущественно, голубые и розовые тона.

Приведу отрывок из книги А.И.Зонина «Верность океану». Очень интересная зарисовка начала войны. Наша «пятая колонна» уже в действии. Обозначила себя, как буек, определяющий границу между своими и чужими.

«Базовый тральщик Т-216 (старший лейтенант Д.Г. Степанов), находясь в дозоре у северной оконечности о. Хиума, обнаружил группу неизвестных кораблей, приближающихся к советским территориальным водам. Повернув на них, Т-216 вынудил катера повернуть на север. На рассвете (22-го июня), получив оповещение о начале войны, Степанов решил осмотреть район, где маневрировали неизвестные корабли, и обнаружил мины. При определении границ минного поля, тральщик поочередно затралил три мины, взорвавшиеся в тралах. В результате взрывов корабль потерял три трала, вышло из строя рулевое управление. Степанов сообщил в штаб о выставленном немцами минном заграждении, но его донесение затерялось и отряд прикрытия вышел в район обнаруженного Степановым минного заграждения, не зная о нем».

Как результат, на минах выставленных противником подорвался и погиб эсминец «Гневный», а упомянутому выше, крейсеру «Максим Горький», оторвало нос. Операция прикрытия была сорвана. К тому же потеряли сразу два боевых корабля. Разве этим можно хвалиться?

Вопрос в другом, о чем автор книги не стал распространяться. Каким образом важное донесение командира тральщика, могло вдруг затеряться в штабе Балтийского флота? Это чистая нелепица. Радиограмма – это же не письмо, которое почтальон забыл принести с почтового отделения. Сообщение с тральщика принято радиослужбой штаба, зафиксировано в журнале приема и по цепочке доложено наверх начальству. Оно не может затеряться! Но на него могут не отреагировать! А это, как понимаете, совсем разные вещи. Кто же, конкретно, в штабе Балтфлота «закрыл глаза» на постановку вражеских мин в нашей оперативной зоне? Выходит, что очень интересно и избирательно работал, в таком случае, морской штаб под командованием контр-адмирала Пантелеева. Кстати, сам Юрий Александрович может немного прояснить существо дела. Вот что он пишет:

«По нашему ходатайству Главный морской штаб разрешил выставить корабельные дозоры в устье Финского залива, в Ирбенском проливе и на подходах ко всем нашим военно-морским базам. До поры до времени они ничего подозрительного в море не обнаружили. 20 и 21 июня тоже было спокойно…»

То есть, надо понимать, что на проявленную инициативу снизу, московское начальство смилостивилось дать «Добро!». Неплохо все это смотрится и читается, зная, что завтра война. Многочисленным, однако, получился дозор из одного тральщика в данном морском регионе. По счастью, у его команды оказалось острое зрение, и они засекли вражеские корабли.

«В 23 часа 37 минут 21 июня поступила депеша из Москвы. Нарком ВМФ адмирал Н.Г.Кузнецов приказал перейти всем флотам на высшую оперативную готовность № 1…

На рассвете командир нашей базы в Либаве М.С.Клевенский доложил: «Бомбы упали на военный городок и в районе аэродрома. Особых повреждений нет».

Помните, сообщение Кузнецова, где он уверял читателя, что особых потерь на Либаве, по первому дню, не было. Обратите, внимание, что данное сообщение просто напросто обрезали. В нем нет сведений о самой базе. Речь идет о близлежащем военном городке и аэродроме. Конечно, хорошо, когда там нет особых повреждений от бомбежки, но к самой базе это не имеет никакого отношения. А вот военный городок наводит на мысли, что Клевенский затронул проблему семей начсостава, которые должны были находиться на его территории. Так что, если телеграмму, иной раз, здорово подсократить, то может получиться, что наши войска уже штурмуют Берлин в конце июня 1941 года, а корабли Балтийского флота блокируют немецкий флот в его гаванях.

И как же донесение Степанова могло вдруг затеряться? Вы не поверите, но с началом войны в штаб флота, оказывается, вдруг хлынул поток информационных сообщений из многих мест. Действительно, кто бы мог предположить подобное? Вероятно, думали, что немцы простоят на границе до 1942-го года.

«Телефоны звонят бесперебойно. Сообщения о силуэтах неизвестных кораблей, перископах подводных лодок, воздушных десантах…

Не поток, а водопад донесений! И все их надо принять, проанализировать, отсеять достоверное от явной несуразицы. И как можно скорее, ибо каждая секунда промедления грозит обернуться потерей сотен и тысяч человеческих жизней».

Представьте себе следующую ситуацию: радиосообщение командира тральщика Т-216 старшего лейтенанта Степанова попало в Оперативный отдел штаба флота, оттуда в руки начальника штаба Балтфлота Пантелеева и как завершающий аккорд, легло на стол командующего Трибуца.

И что, например, мог подумать и высказаться, в таком случае, сам, большой морской начальник Владимир Филиппович?

«Ну, это же явная несуразица, насчет минных постановок в наших водах. Неужели немцы способны на такое? Очень, даже, знаете ли культурная, воспитанная и дисциплинированная нация. Тем более, сами же, как помню, предложили подписать мирный договор в 1939 году. И потом, набросать мин без всякого предупреждения нашего Главного морского штаба? Как такое могло произойти? Просто, не хочется верить, что немцы желают нам плохого. Они очень порядочные люди. Сами страдают от англичан. Вон их, сколько скопилось у наших границ, спасаясь от бомбежек Германии.

Кстати! Как там этот… Степанов? Ничего не напутал с этими минами? Может, случайно забрел в финские территориальные воды? Говорите, даже немного повредил свой корабль? Прямо, беда! Надо что-то с ним делать? Юрий Александрович, голубчик! Разберитесь-ка с этим… злополучным тральщиком. Да. И на всякий случай, подтяните-ка, на нем дисциплинку – построже».

И что? Разве такой разговор не мог произойти на береговом флагманском командном пункте (БФКП) в Таллине? Уважаемый читатель. Вы даже не представляете себе, насколько немцы – «честные» ребята. Об этом чуть ниже.

Только забылись в штабе от данного сообщения с моря, а тут как раз подоспело указание сверху, из Москвы: «Немедленно начать постановку оборонительных минных заграждений по плану прикрытия». Как видите, ни словом не обмолвились из наркомата ВМФ, по поводу Германии, что, та, дескать, что-то нарушила в наших водах. А насчет своих постановок мин, так это такой порядок существует у военных моряков. Если Главный морской штаб из Москвы приказывает, то надо обязательно постараться выполнить данное поручение. Поэтому, волею не волей, а на Балтийском флоте отдается нужное приказание.

Пантелеев вспоминает:

«Ночью командующий эскадрой Вдовиченко вывел в море свои корабли, нагруженные минами. Они ставили заграждение в устье Финского залива. Более трех с половиною тысяч мин перекрыли путь врагу».

Об оперативной группе из четырех наших кораблей (крейсер «Максим Горький» и три эсминца) из отряда легких сил расположенных в Усть-Двинске, и шедших на прикрытие, ему, видимо, предложили забыть в воспоминаниях.

А по жизни, когда доложили в штаб флота о подрыве двух кораблей на минах, как Трибуц мог отреагировать? Вполне вероятно, что мог выразиться и так:

«Юрий Александрович! Помнится, кто-то, что-то, о каких-то минных поставках нам сообщал? …Никак не могу вспомнить командира тральщика. Кажется, он как-то путано указывал нам совсем другое место. Не правда ли? Поэтому, мы его сообщение тогда и отложили в сторону. … Нет, что вы! Не надо разыскивать радиограмму! «Гневному» уже не поможешь, а с «Максимом Горьким» постараемся, что-нибудь придумать…

Знаете что? Отправьте-ка его корабельщикам в Ленинград. Пусть сами решат, что с ним делать? ... Даже, хорошо, что так получилось! ... Нет, нет! Вы меня не правильно поняли. Я в том смысле, что с крейсером могло произойти и более худшее. Кстати, пожалуйста, выделите для него солидное боевое охранение. А то, если, вдруг, случайно утонет, шума не оберешься».

Вполне возможно, что аналогичные разговоры имели место, ведь, по нашей жизни всё, что угодно, могло произойти. Если посмотреть, как подделывали документы, искажали воспоминания участников войны, то понимаешь, что у хрущевцев и их подельников, не было ничего святого за душой.

Что там еще «припомнил» в воспоминаниях Юрий Александрович?

« Прибыл начальник разведки, наш всеобщий любимец подполковник Н.С.Фрумкин. Сообщил, что фашистское радио открыто объявило о минировании моря между островом Эланд и портом Мемель (Клайпеда). Капитан-лейтенант Лукьянченков тут же нанес данные на карту, покачал головой:

– Получается, всю южную часть Балтики перекрыли. Не может быть! Очередная фашистская липа!

(А зачем же фашистскую «липу» нанес на карту? – В.М.)

– Нет, – возразил начальник оперативного отдела капитан 1-го ранга Г.Е. Пилиповский, – это похоже на правду. Немцы пойдут на все, чтобы задержать развертывание наших подводных лодок в этом районе.

(Что-то не заметил остроты ума у данного начальника. – В.М.)

Да, так оно и было. Фашисты поставили здесь три тысячи триста мин и минных защитников. И все-таки они не смогли воспрепятствовать развертыванию советских подводных лодок».

Если уж, кто любимец, то им, непременно, должен стать начальник разведывательного отдела флота. Всегда со свежим анекдотом от противника. Правда, в документах о КБФ указано, что данным начальником был капитан 2-го ранга А.А.Филипповский, но, пусть тогда, Фрумкин будет его заместителем. А случайно, данный подполковник, не принес ли радиоперехват немецкого или, как в Севастополе, английского радио о предполагаемом нападении Германии? Судя по сообщению Пантелеева, служба радистов при штабе не дремала, коли выудила из эфира сведения о минных поставках противника?

Если, кто из читателей, верит в честность намерений немцев, то в штабе КБФ нашел бы себе подходящую компанию. Те, по данному поводу, ничуточки не сомневались. Более того, офицер Оперативного отдела сразу нанес обстановку (сообщение немцев) на карту.

Получается, если не верить немцам, то кому же тогда прикажите верить? Неужели старшему лейтенанту Степанову, который, дескать, обнаружил в море какие-то мины? Немцы же по-русски объяснили, где выставили мины и просят воздержаться от проникновения в данные районы моря наших кораблей. Даже указали количество мин, если Пантелеев сообщает такие подробности. Обратили внимание, какое тесное сотрудничество с противником. Те, нашему руководству сообщили, что более трех тысяч мин вывалили в море. И нашим, в адмиральских фуражках, не с руки отставать. Тоже, три с половиной тысячи притопили. Правда, Пантелеев не пояснил читателям, дал ли он Фрумкину указание, чтоб тот немцев оповестил о наших минных постановках: когда, где и сколько?

Теперь становится понятным, почему подводника П.Д.Грищенко с товарищами не отправили к Мемелю и к другим вражеским объектам на побережье Германии. Видимо, таким образом, «оберегалась» жизнь советских моряков! А мы так плохо о них, штабных из Балтфлота, подумали. Надо, наверное, о дополнительных орденах похлопотать для этой группы товарищей из штаба флота. В принципе, объединенная Германия, вполне может озаботиться наградой бывшему командованию КБФ – медалью «За честные отношения с противником» и почетной грамотой «За доверчивость и искреннюю веру в Третий рейх».

Конечно, плохо, когда немцы 21-го июня набросали нам мин на фарватерах. И это еще терпимо. Всегда можно оправдаться ссылкой на коварство врага. Но как отнестись вот к такому сообщению?

(В.С.Татарский "Внимание - мины". Журнал "Морской вестник"№ 2 за 2010 год. http://www.kliper 2.ru/archives)

«Самым первым действием немецкого флота на морских театрах войны была попытка блокировать корабли противника в базах, связать их боевые действия массовыми постановками неконтактных магнитных мин.

На Балтике еще с ночи на 18 июня 1941 года, немецкие корабли, базировавшиеся в Пилау, приступили к установке минных заграждений, значительную долю которых составляли магнитные мины. В ночь на 22-е июня, за несколько часов до начата войны, немцы выставили магнитные мины по линии Тахкуна – о. Эре. Той же ночью их авиация сбросила магнитные мины па подходах к Кронштадту».

Глава 37. О флотах, адмиралах и их делах
 

Как вам читатель, смотрится дата 18 июня? Ведь, именно, в этот день первоначально была отдана Директива о полной боевой готовности армии и флота. А затем со Сталиным произошло что-то «непонятное», в результате чего он, таинственно исчез из Кремля на неделю. И Директива свернулась, что вполне можно охарактеризовать, по сути, как элементарной подставой врагу. Не отсюда ли и активность немцев на Балтике: выставление мин на линии Тахкуна – о. Эре. Это ведь меридиан Моонзундских островов, западнее Таллина. Своего рода завершающий этап врага в военной операции по постановке мин.

А когда сподобилось наше начальство КБФ выслать дозоры в море? В ночь на 22-е июня, когда, практически, немцы свое черное дело сделали. Да и то, как видел читатель, к сообщению с одинокого тральщика Т-216, отнеслись наплевательски. А после войны высокое морское начальство рубахи рвало на груди, доказывая верность Отчизне и воинской присяге.

Да, но можно ли все это приведенное выше, назвать обороной морских рубежей Родины?

Когда ранее, приводил дневниковые записи Ф.Гальдера по первому дню войны, то у него там есть и описание «бездействия» нашего флотского руководства. Оно, как раз будет к месту.

«Можно ожидать еще большего влияния элемента внезапности на дальнейший ход событий в результате быстрого продвижения наших подвижных частей, для чего в настоящее время всюду есть полная возможность.

Военно-морское командование (немецкое, разумеется. – В.М.) также сообщает о том, что противник, видимо, застигнут врасплох. За последние дни (перед началом войны! – В.М.) он совершенно пассивно наблюдал за всеми проводившимися нами мероприятиями и теперь сосредотачивает свои военно-морские силы в портах, очевидно опасаясь мин».

Обратите, внимание! Это ведь перевод. И если такое проскочило в печать, то какую же дать оценку нашему морскому командованию? Немцы же, точно, знали про наше пассивное состояние. Поэтому и отгружали нам свои морские мины в полном объеме.

И как же в таком случае нашим адмиралам оправдать свое «пассивное» состояние? Как видите, приходиться выкручиваться и, как всегда, лгать, прикрываясь немецкой неожиданностью.

Но возвращаемся к событиям под Либавой. А как там, у Пантелеева описаны обстоятельства обороны военно-морской базы? Не забыл ли те, военные годы?

«Стало очевидно, что Либава окружена. Вскоре это подтвердил М.С.Клевенский, кратко сообщив по радио, что база уже находится под вражеским обстрелом. Части 67-й стрелковой дивизии обороняются на окраине города…

Всю ночь мы пытались уточнить обстановку под Либавой. Начальник связи флота полковник М.А. Зернов, обычно спокойный, невозмутимый, нервничает, поминутно вытирает платком вспотевший лоб. Ему достается больше всех. Вдруг вижу: он бежит с листком в руке. Впопыхах чуть не сбил меня с ног».

Вон как усердно бежал к начальнику штаба флагманский связист полковник Зернов, торопясь обрадовать радиосообщением о Либаве. Не затерялось, однако, в ворохе донесений. Если штаб отправил тральщик Т-216 в дозор, то неужели Оперативный отдел не следил за кораблем, находящимся на боевом задании?

Как видите, по другому случаю, вместе, и начальник штаба, и начальник связи спешили к командующему. Один – доложить о выполнении задания: наконец-то, связь получена, другой – за решением, которое примет Трибуц.

Мы вместе влетели в кабинет командующего. Трибуц пробежал глазами телеграмму.

– Час от часу не легче!... – Тут же взялся за телефонную трубку прямой связи с командующим авиацией флота и коротко сказал: – Сейчас же приезжайте на КП!

Телеграмма была из Риги. Трайнин сообщал, что от Клевенского получено донесение: в четырнадцати километрах севернее Павилосте противник высаживает десант. Крайне необходима помощь нашей авиации.

На выяснения и уточнения не оставалось времени, надо было действовать. Двадцать восемь наших самолетов СБ поднялись в воздух».

Ну, морскому генералу не стыдно ошибиться, и в обозначении самолетов, и в их количестве: не корабли же. Удивляет быстрота принятия решения. То есть, как это не надо выяснять обстоятельства и уточнять суть дела? А как же формулировали боевую задачу военно-воздушным силам флота под командованием генерал-майора В.В.Ермаченко? Или летным, штабным, тоже, было все по барабану, куда отправлять бомбардировщики, и что бомбить?

Странно, не только в этом: в одном месте начальство преувеличивает, в другом – преуменьшает. Или уже отвыкли говорить правду?

О Трайнине и Клевенском мы упоминали выше. Но, хочу подметить такую деталь. Трайнин сообщал не из Риги, а из Усть-Двинска, базы военных кораблей расположенной под Ригой. Но об этом Пантелеев не стал распространяться. Вопрос в другом. Прибалтийская ВМФ, такое же паразитное звено в системе управления, как и Главные командования. Назначенному в впопыхах командующему базой Клевенскому вместо прямого сообщения в штаб Балтфлота в Таллин, теперь требовалось докладывать командующему Прибалтийской ВМФ Трайнину в Усть-Двинск. А уже затем, тот продублирует данное сообщение из Либавы в штаб КБФ. В условиях войны это был запрограммированный хаос в управлении. О чем говорил и раньше.

А сейчас возвращаемся к штурману Хохлову, которого мы оставили в кабине бомбардировщика ИЛ- 4 (ДБ -3Ф) летящего к Либаве.

Продолжим следить за рассказом Петра Ильича:

«Тем временем позади нас остался Ирбенский пролив. Мы — в море. Берем курс в расчетный район. Но нигде не видно вражеского десанта.

— А кто обнаружил этот десант? — спрашиваю я командира. — Наши ли самолеты-разведчики, корабли флота, или такое донесение поступило от агентурной разведки? У кого можно уточнить, где вражеский десант?

И здесь загадка. А дополнительной информации по радио не поступает».

Надо полагать, что запросили свой штаб, но оттуда, видимо, не последовало никаких вразумительных, ни уточнений, ни разъяснений. Откуда им взяться, если сам Пантелеев сказал, что на подобные дела, просто не хватило времени. А где ему, времени, взяться, если прошло несколько дней, когда Клевенский озаботился своею просьбой. За КБФ, тоже начальство надзирало, сидя в Ленинграде. Поэтому и полетели самолеты бомбардировочной авиации, лишь, 24-го июня. А ведь сражающаяся Либава, разумеется, требовала срочной помощи. Неплохо смотрелась бы сверху бомбежка передовых немецких частей на подступах к городу и базе. Но чему не суждено было быть, того и не произошло.

«К счастью, видимость над морем отличная, и мы занялись поиском. Летим большой массой самолетов по значительному квадрату, с каждым заходом увеличиваем его. Уже более сорока минут продолжаем поиск, а результатов никаких».

Это где же в 35-и км севернее Либавы был выброшен десант? Уже кружились, видимо, над самой Либавой, если летали по значительному квадрату. Видно же было, что там творилось внизу. Но как всегда большое «НО».

В оправдание Петра Ильича можно сказать, что, примерно 24 июня, наступающие немцы окружили Либаву с севера, с выходом к морю. Но это, как понимаете, никакого отношения к десанту не имеет. Получается довольно путаное дело.

«Наконец поступает команда полковника Преображенского — выходить на запасную цель. Полки, не меняя боевого порядка, берут курс на Мемель.

Начались доклады командиров о наличии топлива в самолетах. Хватит ли его после удара по запасной цели для возвращения на свой аэродром? Сопоставив поступившие сообщения, Федоров принимает решение: посадку производить на промежуточном аэродроме — Пярну. Такая же команда последовала от полковника Преображенского экипажам 57-го полка.

Итак, цель — Мемель. Стрелок-радист старшина Казунов докладывает командиру:

— С самолета-разведчика принято донесение: в порту Мемель с двух больших транспортов разгружается на причалы военная техника.

— Тем лучше, — отвечает Федоров и передает экипажам:

— Бомбоудары наносить по транспортам в порту и по местам разгрузки техники.

— А что делать с высотными торпедами, если не окажется морской цели? — запрашивает флагмана командир четвертой эскадрильи К.Е. Беляев.

— Что предлагает штурман? — адресует мне этот вопрос Федоров.

— Предлагаю сбрасывать торпеды на те же транспорты и портовые сооружения, — отвечаю я и уточняю: – При ударе о причал или о палубу корабля высотная торпеда непременно взорвется и сделает свое дело.

— Бросать торпеды вместе с бомбами, — отвечает Федоров Беляеву».

Не может быть, чтоб пролетая рядом с Либавской базой, не заметили дымы сражений. Вполне, ведь, могли связаться со штабом флота и донести обстановку. Почему же штабное начальство приказало выполнять поставленную перед полком второстепенную задачу: бомбежка по запасной цели – вражескому порту Мемель?

«Над морем по-прежнему безоблачно. Серебрятся в лучах солнца гребни волн. Наша высота 3000 метров. Летим курсом 90 градусов. По расчету через десять минут будем над целью. Дистанции и интервалы в боевых порядках эскадрилий и в полку в целом сократились. И вот на горизонте Мемель.

Зенитная артиллерия противника открыла интенсивный огонь. Но разве может она удержать нашу воздушную армаду! На причалах и в зоне портовых сооружений уже взметнулись ввысь языки огня, столбы дыма.

Ветер дует с моря, и это нам кстати. Черная дымовая завеса заволакивает город, а порт, его причалы, сооружения видны как на ладони. Отчетливо просматриваются все цели. Нам хорошо виден горящий транспорт, видны очаги пожаров среди портовых сооружений.

Сотни бомб, сброшенных с самолетов 57-го полка, уже сделали свое дело. Но теперь накатываются на порт волны бомбардировщиков и торпедоносцев 1-го МТАП.

(Не хилое количество авиации задействовали против вражеской базы. Своим в поддержку Либавы ничего не досталось. – В.М.)

С флагманского корабля я замечаю еще нетронутые цели. Самая важная — это левый причал. У его стенки возвышается большой транспорт, а невдалеке корабль типа сторожевика. Вот наши цели. На них и навожу самолет. А за флагманским, как и было условлено, идут все эскадрильи полка. По сигналу ведущих самолеты, один за другим, наносят бомбоудары. Три эскадрильи бомбардировщиков обрушивают бомбовый груз на транспорт и военный корабль, и обе эти цели буквально на глазах исчезают под водой возле разрушенных взрывами причалов.

Остается теперь выбрать удачную цель для эскадрильи капитана Беляева. Ведь на борту ее самолетов помимо бомб еще и высотные торпеды, а их надо спускать на парашютах.

— Нацеливайтесь на портовые сооружения, — еще раз передаем мы с флагманского корабля.

Две торпеды не долетают до причалов, приводняются вблизи них в бухте и не срабатывают, просто зарываются в грунт. Зато остальные, сброшенные вместе с бомбами, ложатся с большой точностью среди портовых сооружений, подымая в воздух краны, разметая находящуюся вокруг них военную технику.

Бомбардировка Мемельского порта закончена. Задача выполнена, можно сказать, блестяще. Цель эта оказалась весьма важной(?!) в планах нашего командования. В результате массированного налета противник потерял два крупных транспорта с боевой техникой, сторожевой корабль. Оказались выведенными из строя сложные портовые сооружения, разрушены причалы вместе с находящейся на них военной техникой.

И все это далось нам без каких-либо потерь. Все 70 самолетов уцелели от зенитного огня, ни один из них не получил сколько-нибудь серьезных повреждений. А истребители противника по каким-то причинам так и не появлялись».

Понятное дело, что те были заняты прикрытием своей бомбардировочной авиации, которая расчищала путь немецкой пехоте к Либаве, а заодно, подавляла сопротивление защитников базы. И про немцев, по войне, тоже можно сказать словами Козьмы Пруткова: «Нельзя, объять необъятное». Но они-то, хоть, преследовали определенную цель. А какая задача ставилось, вообще, нашим войскам? Ведь, по началу войны военная доктрина Красной армии была сформулирована таким образом: «активная оборона». Это уже в последующем военный официоз принял установку партии: освещать события войны по-другому. Дескать, войскам была поставлена задача «жесткой обороны». Глядя на эпизод с Либавской базой трудно найти отголоски как той, первой установки – активной обороны, так и другой, послевоенной. По тому как большими кругами ходили два полка бомбардировочной авиации не найдя поставленной перед ними цели, поневоле задашься вопросом: «А был ли мальчик, в этом деле»? Покружили, покружили – и с песней полетели бомбить Мемель. Между прочим, как пояснил Хохлов, – запасную цель. А может она и была основной? Это потом, после войны «подрисовали», что начальство было, в какой-то мере, обеспокоено Либавой, да летчики, почему-то цель не нашли. А так, как всегда – все хорошо, прекрасная маркиза! Даже, два транспорта потопили в порту. Пора немцам сдаваться!

«Окрыленные боевой удачей, авиационные полки отходили от Мемеля. Самого города с высоты полета не было видно — его плотно покрывало облако непроглядно-черного дыма. И только виднелись огромные языки пламени в морском порту…».

Своеобразные задачи были у советского командования. Свою военно-морскую базу отдали на растерзание врагу, зато побомбили вражескую. Что по такому случаю вспоминал лично адмирал Трибуц?

Видимо, он подумал: зачем утомлять читателя разными подробностями, тем более что об этом уже упоминал начальник штаба? Лаконичным военным языком (словно резолюцию наложил на документ), пояснил существо дела.

«Перед полуднем 22 июня мне позвонил М.С. Клевенский:

- Наши части отступают на Ригу, базу удержать трудно.

Он просил помощи. Увы, мы ничем не могли помочь Лиепае(?) – войск в нашем распоряжении не было. Не приходилось рассчитывать и на округ – враг, потеснив войска 8-й армии, прорвался уже к Шауляю. На Лиепаю по прибрежной дороге наступала отборная, имеющая двухлетний боевой опыт 291-я пехотная дивизия врага. В дивизии насчитывалось до 17 тысяч человек, ее усиливали подразделения морской пехоты, поддерживали танковые, авиационные и артиллерийские части».

А что, немецкую дивизию защитил бы от бомбежки нашей авиацией её двухлетний боевой опыт? Или же высокое Балтийское начальство постеснялось причинять неудобства немецким «ветеранам» войны? Кроме того, руководство Либавской базы попросило помощи еще 22 июня, а наши авиаполки «прохлаждались» на аэродромах еще пару дней. Что же касается отсутствия нашей истребительной авиации по прикрытию бомбардировщиков, то ее же заблаговременно переместили к границе, чтоб подставить под удар немцев. Остатки, как помните, перелетели под Ригу. Вообще, можно сказать, что этот боевой вылет двух бомбардировочных авиаполков, на фоне царящих в то время всяческих безобразий, вполне можно считать очень даже удачным, так как без истребительного прикрытия, проведя боевую операцию, вернулись без потерь. Конечно, эту операцию можно поставить и в плюс, но, разумеется, не командованию Балтфлотом, а исключительно летному составу авиаторов.

Уважаемый читатель, в свете изложенного не вызывает ли у вас чувство легкого недоумения воспоминания адмирала Трибуца? Начальник штаба так его расхваливал за оперативное руководство. Даже, припоминает, что тот, озаботился, – самолеты высылал для помощи Либаве, и штурман Хохлов подтвердил: действительно, летали.

Да, но сам Владимир Филиппович, напрочь, отказывается от проведенной боевой операции авиацией Балтийского флота. Отчего же так скромность обуяла? Не оттого ли, что прекрасно знал подоплеку всех подлых дел, что по Либаве, что по Прибалтийской ВМБ. Да и мало ли, накопилось их по всей войне на Балтике. Подумали в издательской редакции и посоветовали адмиралу: если слово – серебро, то молчание – золото. Трибуц прислушался к пословице, и даже, от усердия, указал послевоенное название базы – Лиепая. Ведь, на тот момент, начало войны, она была, все же, Либавой.

Но это не последнее, что хотелось бы сказать по данной базе. Помните читатель, что в приведенном выше документе Главного политуправления РКВМФ «намылили шею» командованию Либавской базы? Так вот, история могла иметь и такое развитие. Этой группе бомбардировщиков и была поставлена задача, помочь обороне Либавы (Пантелеев так ярко описал данный эпизод, что сомнений не вызывает). По началу войны лётное начальство не особенно утруждало себя сбережением бомбардировочной авиации. Можно встретить в воспоминаниях маршала авиации А.Е.Голованова упоминание о том, что его полк тяжелых бомбардировщиков без прикрытия послали 23 июня бомбить, что бы вы думали? – Варшаву. К 28 июня из 72 машин в полку осталось в строю только 14, остальные были либо сбиты, либо нуждались в капитальном ремонте. Так что к Либаве, деятели из ВВС КБФ, вполне могли направить два полка бомбардировщиков, да к тому же без прикрытия, что они собственно и сделали (Не потому ли начальник штаба, впоследствии, почти втрое сократил число самолетов?). Это характерное явление тех дней. Но что там могло произойти? Прилетев к месту «работы» летчики, видимо, должны были связаться с руководством базы. Ведь надо было получить с земли, хотя бы, обозначение своего переднего края. Дать направление вражеских позиций. Это же не штурмовики Илы, рыскающие на бреющем полете, и даже не «пешки», имеющие большие возможности по части пикирования по наземным целям. Хотя и они требовали уточнения. Но это же, тяжелая авиация, способная наносить бомбовые удары по крупным объектам, как в нашем случае, Мемельскому порту. А что получилось? Подлетели к Либаве, а связи с ней нет. Начальство же, разбежалось (Шел уже третий день, когда Клевенский попросил о помощи). И Грищенко вспоминал, о том же самом. И что прикажете делать нашим пилотам? С высоты птичьего полета обозревать окутанные дымами окрестности Либавы? Скорее всего, доложили своему начальству, что связи с землей нет, цели не просматриваются, что делать? Вот и всплыл тогда запасной вариант с Мемелем. Остается только удивляться, что не столкнулись с немецкими истребителями прикрытия. Те бы стали резвиться, как на учениях. А чего бояться? Ни одного советского истребителя в прикрытии. Сбивай в свое удовольствие, лишь не попадай под курсовые пулеметы или под огонь башенного стрелка бомбардировщика. Вот и возвращались с боевых заданий бомберы, теряя за день более десятка сбитых самолетов. Вот так планировалась и осуществлялась подстава врагу, то по части флота, то по части авиации, – тех же истребителей и бомбардировщиков.

Ну, а что касается немецкого десанта севернее Либавы – это, скорее всего, был повод для подставы тяжелой авиации флота. По счастью, ее боевая мощь сохранится к августу месяцу, и она будет наносить бомбовые удары по самой Германии.

А «быстрое реагирование» на просьбу руководства Либавской базы ясно и понятно из многоступенчатой системы управления войсками и флотом.

Помните, историю с Главными направлениями, в том числе и с Северо-Западным? Как там, у нас лихо «бегали» приказы командования Северо-Западного фронта по бесконечному кругу вышестоящего начальства. Так и в данном случае. Пока пришел приказ летунам о помощи пехоте под Либавой много воды утекло. Вот и пришлось бомбардировочной авиации лететь бомбить запасные цели. Хорошо, что хоть вылет по военному времени оказался, очень уж удачным, а то бы гореть на земле с десяток наших самолетов. Без прикрытия летать на дневную бомбежку, заведомо проигрышное дело. Если, конечно, не произойдет маленького чуда. Оно и произошло.

Из воспоминаний Петра Ильича Хохлова хотелось бы отметить еще один эпизод по началу войны. Это бомбардировка Финляндии.

«…Успех первого боевого вылета поднял моральный дух личного состава авиационных полков. С 26 июня части и соединения авиации Балтфлота, куда входил и наш полк, совместно с авиаторами Северного фронта и ВВС Северного флота участвовали в операции по уничтожению самолетов 5-го немецкого воздушного флота (Люфтваффе) на аэродромах Финляндии и Норвегии. В массированных ударах участвовало 230 бомбардировщиков и 220 истребителей. По данным воздушного фотоконтроля, фашисты потеряли на аэродромах более 130 самолетов. Серьезные повреждения получили их ангары, аэродромы, бензохранилища.

Наш полк в ходе этой операции уничтожал самолеты противника на аэродромах Лахти и Лаппенранта. Там по наблюдениям экипажей происходили взрывы и пожары, было уничтожено 17 немецких самолетов. 28 и 29 июня авиаторы полка наносили бомбовые удары по пушечному заводу в городе Турку (Финляндия) и вели интенсивную разведку в Балтийском море. А в ночное время ставили мины с воздуха на фарватерах военно-морских баз Котка, Турку, Хельсинки».

В этом месте советскому читателю преподносилось очередное искажение советским официозом событий прошедшей войны. Мы с вами, уважаемый читатель, уже знаем, из главы о командующем ВВС Новикове, что наша авиация, руководствуясь указаниями Ставки, именно, 25 июня нанесла бомбовый удар по Финляндии и втянула ее в орбиту войны. В силу этого обстоятельства, та, на следующий день, направила нам ноту протеста и объявила войну.

Советская же цензура, всего-то, изменила один день в мемуарах Хохлова. Не в первый раз. Да и события размазала, в частности, захватив при этом и Норвегию. Но, как теперь, зная из любого военного словаря, что Финляндия 26 июня 1941 года объявила нам войну, ни у кого не возникнет сомнения, что нанесенный бомбовый удар, «в этот же», день по северной «соседке», был, своего рода, актом возмездия. Чтоб знали, как объявлять нашей Родине войну! А всего-то изменен был один день! Да, но как по-разному читаются события. Вот вам и «правда» о войне. Так кого же покрывал постсталинский официоз по финским событиям?

Теперь обещанная информация о морских минах. Снова вернемся к мемуарам Николая Ефремовича Басистого, командира «Червоной Украины». Как помните, он получил боевое задание из штаба Черноморского флота и принял на борт своего крейсера 90 морских мин.

«Из штаба флота прислали кальку — схему минного заграждения. Всматриваюсь в нее — знакомая работа. Кажется, давно ли эта калька лежала на моем столе в оперативном отделе штаба флота».

Поясню в чем дело? В его «красном пакете», вскрытом после объявления войны находилось предписание, что командиру корабля надлежало делать в последующем. А намечалась постановка мин в указанном квадрате моря. Соответственно, среди приказа могла находиться и схема минного заграждения. К чему это говорю? В пакетах подобного рода, всегда находятся отложенные по времени приказы вышестоящего начальства. Они не являются тайной от подчиненного, чтобы он, вскрыв пакет, не таращил на приказ глаза, как баран на новые ворота. Просто, до поры до времени, они под печатью хранятся в сейфе командира. Пришел приказ вскрыть пакет – вскрыл, и получил письменное обоснование своим последующим действиям. Только и всего. Задача подонков-предателей заключалась в том, чтобы затруднить (оттянуть, замедлить), в конце концов, просто не отдать приказ о вскрытие пакета, обрекая командира на бездействие в тот момент, когда он уже подвергся воздействию противника. Смотрите, что мы видим, вместе с Николаем Ефремовичем? Знакомый ему документ – калька со схемой минных заграждений. Видимо, с данными документами вместе со старшим штурманом корабля они предварительно работали, рассчитывая прокладки курса и привязку к ориентирам.

А вот что вспоминал, упомянутый, чуть выше, командир авиаполка А.Е.Голованов 22 июня 1941 года, находящийся в Западном военном округе. Получил приказ, как помните, нанести бомбовый удар по Варшаве (?). Спрашивает своего непосредственного начальника:

«- Есть ли у вас распоряжение вскрыть пакет под литером «М»?

Последовал отрицательный ответ.

- А приказ или письменное распоряжение бомбить Варшаву?

Такого документа также не оказалось.

Будучи совершенно твердо ориентирован об объектах нанесения ударов, среди которых Варшава никогда не значилась, я усомнился в данном распоряжении.

- Товарищ полковник, – обратился я к Скрипко, – кто давал распоряжение?

- Лично Жигарев (в то время командующий ВВС – автор А.Г.)

- А вы вскрыли пакет? – опять спросил я.

- Нет. Без особого на то распоряжения этого сделать я не могу.

Мне стало ясно, что полковник Скрипко так же, как и я, и не мыслит вскрывать документы на случай войны без особого на то распоряжения. Но его не было…

- А вы уверены, что нашему полку приказано бомбить Варшаву?

Скрипко вспыхнул. Разговор стал принимать неприятный оборот.

- Я вам еще раз передаю словесный приказ командующего ВВС произвести боевой вылет на Варшаву, еле сдерживаясь, повышенным тоном сказал Скрипко…

Я распрощался с ним и вышел…

Во второй половине второго дня войны полк поднялся в воздух и лег курсом на Варшаву (???)».

Голованов не упомянул, чем закончился полет к столице генерал-губернаторства, но думаю, читатель и сам догадается о его результатах. Что здесь видим? Разве, дали команду о вскрытии пакета под литерой «М», то есть, мобилизационного, командиру авиакорпуса Скрипко? Нет! А так как Голованов, ранее знал, что там (в пакете) таких целей, как Варшава, не значилось, то выразил сомнение в правильности поставленной перед ним боевой задачи – бомбежка Варшавы. Это же не над своим аэродромом покружить? Надо же было заранее наметить маршрут полета, ориентиры, привязку к местности и все утрясти со своим флагманским штурманом, таким, каким например, являлся капитан Хохлов из 1-го минно-торпедного авиационного полка. А словесный приказ, как говорят в таких случаях, к делу не пришьешь. Немало настреляли по началу войны командующих авиасоединениями, из тех же ВВС, слепо выполняющих устное распоряжение более высокого начальства. Оно-то, отсиделось «в кустах», а непосредственные исполнители положили голову на плаху. Указали на них пальцем: «Своими действиями содействовали врагу». И точка. По войне мало было времени на разбирательства. Настоящий враг уходил от ответственности, а простые, честные военные попадали под расстрельные статьи. Оправдайся, например, Голованов по поводу бомбежки Варшавы. Скрипко, взял бы, да и сказал следователям из Особого отдела, что посылал, дескать, Голованова бомбить Кенигсберг. Кому верить? Приказ-то был отдан на словах. В дальнейшем, правда, ввели строгое указание: все делать только по письменному приказу вышестоящего начальства. И то, недруги умудрялись подличать и при таких обстоятельствах.

Но вернемся к Голованову, с его невскрытым мобилизационным пакетом. Как увязывался с планом «активной обороны» Красной Армии, этот отданный на словах приказ о полете за тридевять земель к Варшаве? Кроме вреда – никак. Какие цели были указаны полку Голованова и все ли самолеты вернулись домой после сомнительного, с позиции здравого смысла, заграничного вояжа? Молчание.

Но, не к этому, особо хотелось привлечь внимание читателя, так как о пакетах говорилось ранее, в одной из начальных глав исследования, тем более тема – не авиационная. Хотелось провести параллели с минными делами на Балтике и Черном море.

Продолжаем рассказ Николая Ефремовича Басистого.

«Вскоре на «Червону Украину» прибыл командир крейсера «Красный Кавказ» Алексей Матвеевич Гущин. Вместе с ним мы направились к командиру бригады крейсеров капитану 1 ранга С. Г. Горшкову. Поскольку минная постановка была совместной, предстояло предварительно разыграть ее на морской карте.

Выход из базы, следование в точку, от которой начнется минная постановка, курсы и скорости, на каких она будет производиться, время, сигналы — все это согласовывалось самым тщательным образом. Да иначе и нельзя. Ведь даже при обычном совместном плавании в ясную погоду необходимы точные согласования по времени, курсам и скоростям для обеспечения нужных тактических построений и безопасного маневрирования. А мы готовились к выполнению боевой задачи ночью, причем такой задачи, которая требовала особенно точного выдерживания курсов и скоростей. От этого зависела боевая эффективность создаваемого нами заграждения.

Под покровом темноты выходим из бухты. «Червона Украина» впереди, за нею «Красный Кавказ».

Фарватер знакомый. Рулевой точно держит курс. Кругом спокойно. А все же чувствую нервное напряжение. Первый боевой поход! Невольно думается о сообщении, которое застало нас еще в базе: при входе в Карантинную бухту подорвался на мине и быстро затонул портовый буксир. А ведь в этом районе тральщики тщательно «пахали» море. Может быть, остались невытраленными и другие мины, сброшенные немцами с самолетов? Какая опасность для крейсера, который сейчас, можно сказать, набит взрывчаткой!»

Вот он, еще один, результат ночного налета на Севастопольскую базу. И это не последняя жертва, как среди кораблей, так и людей. Кроме якорных мин немцы набросали и донные магнитные мины, которые особенно много причинили вреда. Их трудно было обнаружить и не так просто обезвредить.

«…Через некоторое время штурман сообщил, что подходим к назначенному району. Командир минно-торпедной боевой части Александр Давидюк доложил с кормы — все готово к минной постановке. Узким, невидимым со стороны, лучом сигнального фонаря-ратьера даем условный сигнал на «Красный Кавказ». Корабли легли на параллельные курсы в строго рассчитанной друг от друга дистанции. Получив разрешение комбрига, подаю команду:

— Начать минную постановку!

…Черный шар с глухим всплеском исчезает в кипящей кильватерной струе.

…Через равные промежутки времени следуют команды, и мина за миной исчезают в глубине.

Корабль идет строго по прямой линии с неизменяющейся скоростью. И воображение рисует ровный пунктирчик мин, оставленных за кормой крейсера. Второй такой же пунктир, параллельный нашему, чертит идущий неподалеку «Красный Кавказ». А мористее, как нам известно, тем же курсом следует эсминец «Безупречный». Он ставит минные защитники. Если противник попытается уничтожить минное заграждение тралами, защитники помешают ему это сделать. Находящиеся на них устройства застревают в тралах, взрываются и выводят их из строя.

Наконец с палубы сброшена последняя мина. Задание выполнено. Командир бригады дает кораблям сигнал возвращаться в базу».

Еще не один раз крейсер, во взаимодействии с другими кораблями, будет осуществлять постановки мин, опоясывая данными минными полями Севастопольскую базу и западное побережье Крыма. От кого защищались? Немецких кораблей в акватории Черного моря не будет, а вот свои нахлебаются, как в прямом, так и в переносном смысле соленой водички в районах своих же минных поставок. Не каждому командиру корабля вручишь схему минных полей в суматохе военных будней, особенно, когда пойдет основной поток беженцев из Одессы, Николаева и других городов южного побережья Украины, отступающих под ударами сухопутных войск вермахта.

Разумеется, нарком ВМФ Кузнецов попытался оправдаться. Это ведь из его штаба последовала команда о постановке мин.

«Конечно, минные поля даже при точном знании своих фарватеров представляют некоторую опасность и создают неудобство для плавания боевых кораблей и транспортов, но опасность эта была бы значительно большей, если бы вражеские надводные корабли или подводные лодки имели возможность набросать около наших баз свои мины. Неприятности причиняемые своими минными полями, обусловливались главным образом недостатками в технике – мины всплывали, срывались с якорей и становились опасными. Постановка минных полей, конечно, требовала ходить строго по фарватерам».

К сожалению, водная гладь моря не есть автострада с разделительной разметкой дорожных полос, поэтому неудобства будут. И обгонять сложно попутные суда, и разворот не знаешь где выполнять? То ли у берегов Румынии, то ли у Турции? К неудобствам, также, можно отнести невозможность определения, на чьей же мине подорвался корабль? На своей или вражеской? Подрыв на своей мине всегда будет выглядеть менее патриотичным. Единственный плюс, что лично на себе, можно проверить боевую мощь нашего подводного оружия.

Но товарищ Кузнецов находит еще положительные моменты в постановке наших минных полей. Дескать, не дали немцам возможности набросать своих мин около наших баз. Одной Севастопольской бухты, конечно, мало.

Это всё возражения Николая Герасимовича на сообщение начальника штаба Черноморского флота И.Д.Елисеева. Тот писал:

«Когда выяснилось, что нашим врагом на Черном море будут румыны и немцы, следовало воздержаться от постановки мин, поскольку большой угрозы с моря не было, а постановка их принесла нам много горя. Основными потребителями моря были мы сами».

Что сказать по поводу прочитанного? Такое ощущение от прочтения подобных мемуаров, что они написаны автором для внутреннего употребления в кругу своей семьи. Это жена, раскрыв рот, будет с упоением внимать военным рассказам своего мужа в адмиральском кителе. А детишки будут быстро засыпать на ночь от чтения подобных морских сказок.

Это когда же выяснилось, что основными потребителями моря будут сами моряки Черноморского флота? Или у Босфора с Дарданеллами были замечены дымы немецкой эскадры в ночь на 22-е июня? А может к Одессе незаметно подкралась румынская эскадра, чтобы нанести огневой налет? У нас, что же на флоте отсутствовала морская разведка? Или Намгаладзе не на стол начальства клал разведывательные донесения? Даже 21-го июня принес радиоперехват об официальном объявлении Германией войны, да местное начальство патриотами не оказались.

После войны, сплошь одни оправдания. Только, как всегда остаются без ответа извечные русские вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?», с теми людьми, которые являются источником всех этих безобразий по войне.

Тревоги наркома Кузнецова.

«Беспокоились мы и о Таллине — главной базе Балтийского флота. Расположенный в Финском заливе, Таллинский порт был плохо защищен от нападения с севера. К тому времени рейд еще не успели оборудовать хорошими бонами и сетями, а на нем ведь стояли два линкора. Посоветовавшись с начальником Главного морского штаба и командующим флотом, решили перебазировать линкоры в Кронштадт. Всего за несколько дней до войны из Талинна ушел «Марат», а второй линкор, «Октябрьская революция», перебазировался только в июле, когда уже шла война, с большим риском. Июнь с первых же дней был необычайно тревожным, буквально не проходило суток, чтобы В.Ф.Трибуц не сообщал мне с Балтики о каких-либо зловещих новостях. Чаще всего они касались передвижения около наших границ немецких кораблей, сосредоточения их в финских портах и нарушений нашего воздушного пространства. На Черном море было относительно спокойнее: дальше от Германии. Но и там нарастала угроза. Об этом свидетельствует, например, приказ комфлота контр-адмирала Ф.С.Октябрьского, отданный в развитие директивы Главного морского штаба:

«В связи с появлением у наших баз и побережья подводных лодок соседей и неизвестных самолетов, нарушающих наши границы, а также учитывая всевозрастающую напряженность международной обстановки, когда не исключена возможность всяких провокаций, приказываю:

1. При нахождении в море всем кораблям особо бдительно и надежно нести службу наблюдения, всегда иметь в немедленной готовности к отражению огня положенное оружие.

2. О всякой обнаруженной подводной лодке, надводном корабле и самолете немедленно доносить с грифом «Фактически».

Написано ладненько, да гладенько. Буковка к буковке. И слова-то все правильные, и написано-то, по-русски. Если бы к этим словам, да умную голову, да сердце патриота. Разве, сумели бы немцы нанести нам такой урон?

Таллиннский переход – это черная страница Балтийского флота. Столько в нем было тупости, подлости, трусости и прочей гнусности высшего флотского командования. Тысячами жизней заплатили за все это советские моряки и гражданское население, эвакуировавшиеся из окруженного Таллина. Об этом уже было сказано выше.

«Слова о возрастающей напряженности в международной обстановке появились в приказе, разумеется, не случайно. На флотах с тревогой следили за развитием событий и просили разрешения принимать практические меры для обеспечения безопасности.

— Как быть, если во время учений около наших кораблей будет обнаружена неизвестная лодка или на опасное расстояние приблизится немецкий самолет? Такие вопросы комфлоты задавали мне неоднократно.

— Применяйте оружие,— отвечал им и при этом только требовал, чтобы они по ошибке не открыли огонь по своим».

Тут, как всегда нарком лукавит. Речь идет не о применении оружия, можно, ведь, понять и как личное оружие командующих флотов. Кроме того, подводную лодку, при случае, можно и таранить форштевнем, а об открытии огня на поражение. Вот в чем, главная суть. Это после свершившихся событий легко пером водить по бумаге. Что было в реалиях, читатель уже знает достаточно.

«В те дни, когда сведения о приготовлениях фашистской Германии к войне поступали из самых различных источников, я получил телеграмму военно-морского атташе в Берлине М.А.Воронцова. Он не только сообщал о приготовлениях немцев, но и называл почти точную дату начала войны».

Это после начала войны стало известно о точной дате, а до нее было лишь предположение, с высокой степенью вероятности. Даже получив от немцев ноту о разрыве дипломатических отношений, не знали точное время нападения. Хотя, какое это имело отношение к полной боевой готовности армии и флота? Будь готов и жди! Не будет же немец выжидать до бесконечности. Это сколько же надо продовольствия, чтобы накормить такую прорву немецких солдат скопившихся на границе? Да они, если бы не объявили войну, скажем через неделю, все до одного ушли бы в Германию обедать.

«Среди множества аналогичных материалов такое донесение уже не являлось чем-то исключительным. Однако это был документ, присланный официальным и ответственным лицом. По существующему тогда порядку подобные донесения автоматически направлялись в несколько адресов. Я приказал проверить, получил ли телеграмму И.В.Сталин. Мне доложили: да, получил».

Ох, и легко, видимо, стало на душе у Николая Герасимовича! Всё! Снял с себя ответственность за обеспечение боевой готовности флотов. Пусть теперь Сталин отвечает за все дела, – телеграмму же от Кузнецова получил. Но что это? Испугался, как бы читатель сразу не догадался об этом. Поэтому отрабатывает машинами задний ход.

«Признаться, в ту пору я, видимо, тоже брал под сомнение эту телеграмму, поэтому приказал вызвать Воронцова в Москву для личного доклада. Однако это не мешало проводить проверки готовности флотов работниками Главного морского штаба. Я еще раз обсудил с адмиралом И.С.Исаковым положение на флотах и решил принять дополнительные меры предосторожности».

Если же были сомнения по сведениям, то почему торопился доложить об этом Сталину? Более того, приказал проверить получение своего послания. И Воронцова не было необходимости вызывать: сам приехал, как только игры в дипломатию с Германией кончились. А уж как, обсуждал перед войной с Исаковым «положение на флотах», читателю известно, через край.

В перестроечное время газета «Красная звезда» печатала отрывки из неопубликованных ранее материалов воспоминаний адмирала Кузнецова. Кое-что просочилось, и в свете, уже известных читателю фактах, вполне способно прояснить многое. Конечно, цензура уже Горбачевская, да и острота проблемы притупилась. Разумеется, что-то, кое-где подрисовали, чтоб здорово не выпирало.

«Нужно со всей откровенностью признать, что война, особенно в первые два года, велась распорядительным порядком, а не по планам, разработанным накануне. Без Сталина никто не хотел решать что-нибудь серьезное, поэтому часто приходилось поступать на свой страх и риск».

Например, позвонил на флота в обход Жуковской Директиве: «Товарищи! Немцы затевают, что-то нехорошее! Будьте, бдительны!»

Как могут быть осуществлены планы обороны страны, когда шла подстава врагу? Как раз, планы-то и похерили, заменив отсебятиной из Ставки и прочих военных новообразований.

Дальше, в газете, видимо, было напечатано для домохозяек – тех же, жен военных моряков. Они, ведь, тоже грамотные, тем более что слова для них знакомые.

«В первые дни войны мы вообще были лишены какого-либо руководства. Правительство, занятое крупными делами, оказалось малодоступным для меня, как Наркома ВМФ, а Нарком обороны и Генеральный Штаб не успевали разбираться со всеми вопросами».

Едва, можно сдержать улыбку по поводу написанного. Оказывается, у нас правительство руководило военными действиями, в том числе и на флоте. И, как выясняется, даже, в крупных масштабах. Обидно, что не подпускало близко к себе бедного Николая Герасимовича. «Хорошо» смотрятся действия Наркома обороны и безымянного Генерального штаба. О Ватутине не напишешь, а Георгия Константиновича давно и след простыл в Москве, по тем дням.

А вот то, что эти структуры «не успевали разбираться со всеми вопросами» военного характера, и пришлось посвятить этому делу, целую главу.

С сожалением констатирую, что и по флоту, и по военно-морским базам, много было еще всяких «чудес», но рамки данной работы не позволяют втиснуть всю информацию по Балтике.

С более полным вариантом данной главы и событиями, связанными с нашим флотом, читатель может ознакомиться в другой моей самостоятельной работе посвященной морским делам по началу войны «Как встретил войну наш Советский Военно-Морской Флот?»

'Исторические хроники' с Николаем Сванидзе 1941 год Битва за Москву
 

https://www.youtube.com/watch?v=JYEx4YPcHJM

Ни шагу назад. Битва за Москву
 

https://www.youtube.com/watch?v=OxC2oKlBdJw

Тайфун под Москвой
 

https://www.youtube.com/watch?v=7xnDo9qVJYA&t=24s

Роковая ошибка Вермахта | Операция Тайфун
 

https://www.youtube.com/watch?v=ZQsdSP7Q-RY&t=21s

Запрещенное интервью Г.К. Жукова о битве под Москвой
 

https://www.youtube.com/watch?v=paq-_CYPo6Y

Битва под Москвой - малоизвестные факты.1941 год
 

Битва за Москву. Часть 2
 

https://www.youtube.com/watch?v=SjxXsv99WLs

Московская паутина
 

https://www.youtube.com/watch?v=PMTh6mXGFqg

«После битвы под Москвой уже была уверенность в победе»
 

http://www.km.ru/v-rossii/2016/06/21...oi-uzhe-byla-u
00:00 22.06.2016 ,
http://ic1.static.km.ru/sites/defaul...16/6/21/34.jpg
Знаменитое фото «Комбат. За Родину! За Сталина!», сделанное в 1942 году во время Сталинградской битвы. Фото с сайта megabook.ru

22 июня 1941 года навсегда останется черным днем нашей истории

С тех пор прошло уже 75 лет, но острейшие споры относительно начального периода войны не утихают.

Чем объясняется катастрофа 1941 года? Насколько СССР был готов к войне? Правда ли то, что Сталин располагал точной информацией о планах противника? Эти вопросы постоянно оказываются в «эпицентре» дискуссий, посвященных 22 июня.

Портал KM.RU уделяет особое внимание теме отечественной истории, поэтому сегодня мы предлагаем читателям интервью с крупным военным историком, доктором исторических наук Михаилом Ивановичем Мельтюховым.

- Правда ли то, что Германия была намного лучше вооружена, особенно танками, по сравнению с Советским Союзом?

- Обе стороны накапливали бронетехнику задолго до 1941 года, поэтому в каждой армии было и технически отсталое, и самое передовое оружие. Если говорить о танках, то прямое сравнение очень непросто провести. Танк – это машина, обладающая множеством характеристик, в чем-то наши танки были лучше, а в чем-то уступали немецким. В целом советская бронетехника была сопоставима с немецкой. Сравнение можно делать с известной долей условности и примерности, но некоторые цифры все же уместно озвучить.

Итак, самые последние наши разработки: Т-34 и КВ выводили танкостроение на новый уровень. Такого мощного танка, как КВ, у немцев в к 1941 году не было совсем, то есть буквально, ни одного! У нас танков КВ к 22 июня было 711 штук и 1400 машины T-34.

Если взять лучшие танки Германии, то на 1941 год лучшими моделями являются Т-III и Т-IV. Машин T-III у противника было 1429 штук, а T-IV – 613. При этом учтите, что вес T-III в зависимости от модификаций варьировался от 19 до 22 тонн, а даже наш T-28 весил более 25 тонн, и в начале войны их у СССР было 481 штука.

Был у нас и такой интересный танк, как Т-35. Немцы ничем подобным не располагали. T-35 имел три башни, и быстро выяснилось, что данное конструкторское направление - тупиковое. Тем не менее, Красная армия успела получить 59 штук T-35.

- Известно, что немцы использовали еще и чешские танки. С какой советской моделью их можно было бы сравнить?

- Чешские и, кстати, немецкие танки T-II по своим характеристикам сходны с нашей машиной T-26. На вооружении Красной армии состояло 10 тысяч T-26. У немцев было 1204 танков типа T-II.

- Если судить только по цифрам, наши танковые возможности, пожалуй, не просто сопоставимы, а даже превосходили Германию и ее союзников. С чем же связаны тяжелые поражения 1941 года?

- Война не сводится к танковому противостоянию. Бронетехника без поддержки пехоты, артиллерии и авиации довольно уязвима. Весь вопрос в том, насколько хорошо командование умеет управлять огромными массами людей, обеспечивая правильное взаимодействие разных родов войск. Вот с этим у нас было заметно хуже, чем у противника.
Даже советская пропаганда не скрывала, что в 1941-42 годах Красная армия училась, а потом, выучившись, победила. Вообще-то учиться надо заранее, а не в ходе войны.

Вместе с тем, в оправдание Советского Союза надо сказать, что у нашей армии опыта боев с сопоставимым противником объективно было меньше, чем у немцев. Красная армия воевала в Финскую войну, был освободительный поход в Польшу и столкновения с Японией. Но Япония – это совсем другой противник, вооруженный хуже СССР. Зимняя война с финнами носила в основном позиционный характер, а поход в Польшу трудно назвать войной в полном смысле этого слова. Походы же в Прибалтику и Бессарабию и вовсе обошлись без боевых действий.

К тому же учтите, что плотность железных дорог Восточной Европы значительно выше, чем в СССР. Пропускные возможности железных дорог у противника в два-три раза превосходили наши. Это позволяло Германии гораздо быстрее концентрировать войска на нужных направлениях. Та же проблема была у нас и в Первой мировой, и спустя четверть века к 1941 году она так и не решилась

Сама по себе катастрофа 1941 года связана с тем, что Красная армия вступила в боевые действия не отмобилизованной и не развернутой. В первые недели войны с нашей стороны практически отсутствовал даже сплошной фронт. Наша армия по факту оказалась войском мирного времени.

Отмечу еще один неприятный момент. В СССР накануне войны в народе было распространено мнение, что Германия – это очень сильный, технически превосходивший нас Запад, победа над которым не очень вероятна. Да, мы знаем о массовом героизме, но было немало и предателей. Только после битвы под Москвой настроения изменились. Врага можно бить! И это вылилось в попытку переломить ход войны уже зимой 1942 года. Да, попытка оказалась неудачной, однако уверенность в своих силах и в окончательной победе уже не исчезала.

- «Вечным вопросом» последних 25 лет являются военные приготовления СССР накануне 1941 года. Что вы скажете на этот счет?

- Советское руководство знало, что Германия накапливает войска на границе с СССР. Однако даже в первой половине 1941 года было неясно, решится ли Гитлер на войну с нами в ближайшее время или нет. Не забывайте, что Германия в тот момент вела боевые действия и на Балканах, и в Северной Африке. В планах Гитлера не исключалось и движение на Ближний Восток.

Конечно, советское командование рассматривало различные варианты на случай нападения Германии. Здесь все упиралось в проблему развертывания нашей армии. И уже в мае 1941 года СССР начал скрытную, тихую переброску сил к западной границе. Когда наши военные части подходили непосредственно к границе, то двигались только по ночам, чтобы их не заметили немцы. Но хотя движение и началось в мае, но не успели все сделать в полной мере, да и не хотели раньше времени ухудшать отношения с Германией. Насколько можно судить, советское военно-политическое руководство ожидало, что Германия сможет завершить развертывание своих войск на границах с СССР не ранее конца июля 1941 года. Соответственно, развертывание Красной армии на западных границах планировалось завершить к середине июля. Если бы этот план удалось реализовать, то общая военно-политическая ситуация была бы принципиально иной.

С военной точки зрения самым лучшим вариантом обороны СССР является превентивный удар по врагу. Это классика военного искусства. Если взять советские документы военного планирования, то там четко видно, что Красная армия не собирается сидеть и ждать, когда немцы нападут. У нас планировали собственные наступательыне операции против войск неприятеля в тот момент, когда он еще не успел развернуться. К сожалению, в своих оценках наша разведка существенно завышала количество дивизий в вермахте, и в Москве ожидали, что для войны с СССР Германия развернет гораздо большую группировку. В этих условиях тревожные сообщения о возможной дате германского нападения не соответствовали оценкам численности уже развернутых на советской границе германских войск. То есть ясности в намерениях Берлина не было.В итоге оказалось, что и войск у Германии было меньше, чем думалив Москве, и Гитлер напал раньше.

Еще раз повторю – подготовка Красной армией упреждающего удара - это классика военного искусства, и мне непонятны все эти политические вопли насчет «агрессивности СССР». Как и любая другая страна, Советский Союз имел полное право предпринять любые действия для обеспечения своей собственной безопасности. К тому же, как всем известно, все эти планы остались на бумаге, и война, к сожалению, началась не так, как думали в Москве.

Интервью подготовил Дионис Каптарь

Прогулка по Москве 1941 года
 

http://varlamov.ru/1320155.html
10 апреля 2015, 14:16

http://varlamov.me/2015/moscow_1941/00s.jpg
Вид на Кремль во время воздушного налёта, июль 1941-го

Сегодня я начинаю серию постов про Москву в годы Великой Отечественной войны. Посмотрим, как жила столица в это непростое время. Я собрал старые фотографии и воспоминания москвичей. Почитайте, очень интересно, хотя и вышло много текста. Если у вас есть что добавить, рассказывайте в комментариях.

Сегодня 41 год. Самый сложный для Москвы. Это и эвакуация, и бомбардировки, и фашисты, подошедшие вплотную к городу. С началом войны всё гражданское население было обязано сдать велосипеды, радиоприемники (были только знаменитые тарелки на стене и радиорозетки), а также фотоаппараты. Не сдал – шпион. Поэтому найти любительские фотографии военной Москвы крайне затруднительно, в городе на военном положении фотографировали только аккредитованные фотокорреспонденты выданными им "Лейками" (вспомним знаменитые строки Симонова: "С "Лейкой" и блокнотом, а то и с пулеметом...").

Несмотря на то, что советские власти знали о неминуемой войне с Гитлером (о возможной дате немецкого вторжения неоднократно сообщал, например, разведчик Рихард Зорге), москвичи не подозревали, что совсем скоро она на них обрушится.

1 мая 1941 года на Красной площади состоялся последний парад мирного времени. Советское руководство возлагало большие надежды на этот парад. В обстановке надвигающейся войны демонстрация военной мощи Советского Союза приобретало важнейшее значение. На параде присутствуют чины иностранного дипломатического корпуса, также были официальные представители Вермахта.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/00s.jpg
Обычные люди тем временем ходили в театры, в кино и на стадионы. На "Динамо" 19 июня прошёл последний довоенный матч: хозяева поля принимали сталинградский "Трактор". 22 июня там должны были состояться парад и массовые соревнования физкультурников...
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...014b4af08a.jpg
На футбольном матче, стадион "Динамо".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...0a1ec4257f.jpg
Смотр велосипедистов – участников пробега Москва – Ялта. Май 1941 г.

Город жил мирной жизнью и к обороне не готовился. Газеты писали о появлении первых телевизоров и ультрафиолетовых ламп, в марте 41-го были присуждены первые Сталинские премии, в начале июня город успел провести шахматный чемпионат. Тогда же на ВСХВ (будущая ВДНХ) проходит всесоюзная сельскохозяйственная выставка. В середине июня начинается генеральная реконструкция ЦПКиО им. Горького.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...db4640efba.jpg
Продажа газировки на Кузнецком мосту.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...baf2602620.jpg
В 41-м году в Москве продолжают сносить Зарядье. Начали снос в 1930-х годах. Закончится это история только к концу 1950-х годов. А в 67-м на месте старых кварталов построят гостиницу "Россия".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...13d090a765.jpg
Храм Николы Мокрого.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...f24a069949.jpg
Снимок опубликован 11 августа 1941 года в статье "Фотографы LIFE видели Москву за неделю до нацистского нашествия".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...fqbo1_1280.jpg
Посольство США находилось в здании, из которого сделан этот снимок, с 1933 по 1954 г. Затем его переселили от греха подальше на ул. Чайковского (нынешний Новинский бульвар). А в этом здании на несколько десятилетий обосновалось ГАО "Интурист".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/26.jpg
Война застала жителей столицы врасплох. Утром 22 июня в Москву из Московской области приехало 20 тыс. школьников: для них устраивали праздник в Сокольническом парке культуры и отдыха. До 12 дня никто из москвичей не знал, что началась война.

В 12:15 по радио с сообщением о нападении Германии на СССР выступил нарком иностранных дел Молотов – именно он произнёс знаменитую фразу "Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/26.jpg
Рабочие завода "Серп и Молот" слушают заявление советского правительства о начале войны.

Из воспоминаний археолога М.Рабиновича:
"Не теряя темпа, стал готовиться к следующим экзаменам – в аспирантуру, они должны были начаться через месяц. Срочно надо было "подогнать" иностранный язык. В воскресный день 22-го, оторвавшись на минутку от немецкой книжки, я вышел купить чего-нибудь поесть. И от продавца овощного ларька узнал, что немцы напали на нас и уже бомбардировали наши города. Так, машинально сжимая в руке пучок редиски, не заходя домой, пошел на истфак. На Арбатской площади, у кино "Художественный", вдруг заговорил репродуктор. Передавали (должно быть, уж не в первый раз) речь Молотова. Как и другие, я остановился, жадно ловя каждое слово. "Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!" Как ни малосимпатична мне теперь эта личность, должен заметить, что тогда Молотов (или тот, кто написал ему речь) сказал самые нужные слова".

Из дневника москвички Маруси К.:
"Какой страшный и трудноописуемый день! Сообщение т. Молотова застало в парикмахерской. Осознать, что будет? Трудно представить, но предчувствую, что очень ужасное. Взяла платье из ателье, но так, без настроения, сшито с моим вкусом, английский стиль. Это все в моем характере, но это все уже не радует. Трудно себе представить, какое чувство окутало меня, и, глядя на людей в доме, которые носят песок на чердак, тяжелыми непонимающими глазами, – стала заниматься тем же и я".

С 25 июня в Москве было введено военное положение. Воздушные и учебно-боевые тревоги постепенно стали обычным делом. Город начал привыкать к условиям военного времени.

Из дневника ученого секретаря Комиссии по изучению истории Москвы П. Миллера:
"Утром в 3 часа гудки сирены подняли Москву. Жители нервно вскочили, стали прятаться в убежища, но большинство остались во дворах, дворники прогоняли всех с улиц. Пальба зенитных орудий, изредка стреляют пулеметы, огневые вспышки в облаках, кое-где видел и машины – все на большой высоте. Я лично видел десять белых пятен, расположенных почти правильным кольцом, – вокруг чего? Пятна напоминали те белые полосы, которыми отмечают всегда стратостатное поднятие. Все выглядело очень серьезно, но сразу бросается в глаза отсутствие фугасных бомб и пожаров. Около 4 часов тревога кончилась. Позднее, днём, выяснилось, что это было пробное учение".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...e1879970c7.jpg
После отбоя воздушной тревоги люди покидают станцию метро "Площадь Свердлова" и ждут транспорт у гостиницы "Москва".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...m03f3wn30t.jpg
Раздача противогазов на площади Маяковского.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...ccb9de7a56.jpg
Пушкинская площадь.

В московских кинотеатрах наряду с художественными фильмами началась демонстрация оборонно-обучающего кино: "Создадим защитные комнаты", "Индивидуальный санхимпакет", "Береги противогаз", "Как помочь газоотравленному", "Простейшие укрытия от авиабомб", "Светомаскировка жилого дома" и т. д. Позже стали показывать и патриотическое кино, в том числе знаменитые "Боевые киносборники".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...4ba356e2bd.jpg
Кинотеатр "Центральный" (в 1930-х – ещё "Ша-Нуар"), ул. Горького, 18-а, телефон Б1-97-54.

1 июля вышло постановление СНК СССР "О всеобщей обязательной подготовке населения к противовоздушной обороне". В этот же день исполком Моссовета принял постановление "О порядке эвакуации детей из Москвы".

С 29 июня по 29 июля из Москвы было эвакуировано почти 950 тыс. человек, в основном женщин и детей. К декабрю 41-го население столицы уменьшилось с 4,5 до 2,5 млн человек. Эвакуировали не только людей, но и промышленность: в сентября-октябре из Москвы и Москвоской области в тыл были переведены около 500 промышленных предприятий союзного и республиканского значения.

Зинаида Николаевна Аристархова:
Свет не горел на пароходе, все было потушено. Когда мы плыли, все время шли слухи, что света не будет. Перед этим были случаи, когда фашисты нападали на пароходы. которые шли вглубь от столицы. Все говорили, что мы едем в Рязань. В Рязань мы доехали и нас высадили в Елатьме, под Рязанью".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...8d312bb10f.jpg
Москва-река у Краснохолмской набережной. Эвакуация москвичей осенью 1941 года.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/39.jpg
В ожидании эвакуационного эшелона на Казанском вокзале.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...8fdcff30eb.jpg
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...7cb650f128.jpg
Интересные кадры. Эвакуация домашнего скота!

Первую воздушную тревогу в Москве пришлось объявить уже на третий день войны. Но вначале немецкие пилоты летали только на разведку. Почти сразу же началась маскировка столицы, которая должна была спасти ключевые объекты города от немецких бомб. Особое внимание было уделено Кремлю.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/16.jpg
Вид на Кремль с Большого Москворецкого моста. Стену и башни замаскировали под жилые дома.


В своем рапорте Берии от 26 июня 1941 года комендант Спиридонов предложил два варианта маскировки Московского Кремля. Первый предусматривал снятие крестов и уничтожение блеска позолоченных глав кремлевских соборов. Крыши и открытые фасады всех кремлевских зданий планировалось перекрасить таким образом, чтобы они выглядели как обычные дома. Второй вариант отличается от него тем, что ложные городские кварталы должны были получиться благодаря комбинации различных макетов, а через Москву-реку для дезориентирования противника устраивался ложный мост.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/17.jpg
http://varlamov.me/img/moscow_mask/18.jpg
http://varlamov.me/img/moscow_mask/19.jpg
Еще один кадр. На шпили Кремля натягивали чехлы, на площадь наносили специальную раскраску, создавая иллюзию жилых кварталов.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/20.jpg
Для маскировки Кремля и прилегающих территорий используется плоскостная имитация с перекраской крыш и открытых фасадов зданий.

24 июня выходят приказы о светомаскировке жилых домов, предприятий и транспорта. Вечерами город погружался во тьму. Люди натыкались друг на друга, общественный транспорт стал ходить медленнее: например, вагоновожатым трамваев приходилось прижиматься лбом к стеклу, чтобы разглядеть препятствия на пути.

Из дневника П.Миллера:
Кстати, для ориентировки шофёров в тёмное время суток на стенах в арках Спасских, Боровицких и Арсенальных ворот Кремля краской были нарисованы белые полосы. Через неделю после начала войны перестали играть куранты на Спасской башне. К середине июля в кремлёвских зданиях закончили оклейку окон полосками материи крест-накрест.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/14.jpg
Замаскированный в 41-м году Мавзолей.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/15.jpg
Практически одновременно с маскировкой Кремля специальная комиссия пришла к выводу, что нужно вывозить тело Ленина из Мавзолея (хоть его и “перекрасили-переделали” под обычное городское здание). Эксперты утверждали, что даже одной бомбы хватит, чтобы сровнять усыпальницу с землей. Увозили тело вождя в Тюмень на специальном поезде. Его охрана в пути следования возлагалась на Управление коменданта Московского Кремля и на НКГБ СССР. Тело Ильича благополучно добралось до места, и там его поместили в двухэтажный каменный дом, где уже расположились прибывшие из Москвы ученые. В 5 утра 28 марта 1945 года Ленин вернулся в отремонтированный Мавзолей. А в сентябре 1945 года доступ к телу Ильича был открыт для всех желающих.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/21.jpg
Фашистов замаскированный Кремль (особенно поначалу) сильно сбил с толку. Увы, все предосторожности полностью защитить этот грандиозный памятник архитектуры и истории не смогли. Бомбили Кремль аж 8 раз. Но сами солдаты поговаривали, что какая-то неведомая сила словно защищала это святое место — часть бомб (а всего их было сброшено больше полутора сотен) не взорвалась. Часть же взорвавшихся либо причинила минимальный ущерб, либо совсем никакого.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/23.jpg
http://varlamov.me/img/moscow_mask/24.jpg
Здание Манежа в маскировочной окраске.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/28.jpg
http://varlamov.me/img/moscow_mask/29.jpg
http://varlamov.me/img/moscow_mask/30.jpg
Маскируют Большой театр.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/31.jpg
http://varlamov.me/img/moscow_mask/32.jpg
Камуфляжная раскраска театра Красной Армии.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/05.jpg
Авианалёт на Москву
http://varlamov.me/img/moscow_mask/26.jpg
Вот как это выглядело с самолета.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/27.jpg
Здесь видно фальшивую галерею около здания Моссовета.

Пик маскировочных работ в Москве пришелся на лето-осень 1941 года, а уже в 1942 году от нее решили отказаться. Скорее всего, маскировка оказалась неэффективна: судя по немецкой аэрофотосъемке, город мало изменился, и привычные контуры легко читались. Да и бомбили, в основном, по ночам.

Первый авианалёт на Москву произошёл 21 июля 1941 года, но, судя по всему, он был разведывательным. Массированная бомбардировка города началась на следующий день, ровно через месяц после начала войны. В ней участвовало около 200 немецких самолётов. Совинформбюро сообщило об уничтожении 22 бомбардировщиков в ходе их первой атаки, взятые в плен немцы оценивали потери в 6-7 машин.

Во время налёта одна из бомб упала на театр Вахтангова на Арбате и почти полностью разрушила его. 23 июля бомбардировка повторилась.
https://pastvu.com/_p/d/9/c/a/9ca27a...dab85c0cc5.jpg
Руины театра Вахтангова на Арбате.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...d251bd2309.jpg
Прямое попадание авиабомбы в административное здание №4 по Старой площади. 24 октября 1941 года. Налёт более известен тем, что при бомбардировке политический деятель А.С.Щербаков получил контузию; почти у всех жителей Зарядья вылетели в домах стекла, а девушка-лётчик Люфтваффе была за выполнение задания лично награждена Гитлером.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/33.jpg
Стадион "Динамо". Сам стадион был замаскирован от налетов вражеской авиации и тщательно охранялся. Зимой 1942 года на футбольном поле с целью маскировки были высажены молодые ели. С позиций сегодняшнего дня эта попытка выдать для немецких летчиков стадион за парк выглядит наивной и не совсем разумной, но она наглядно демонстрирует заботу государства о сохранении главной спортивной достопримечательности столицы.
http://varlamov.me/img/moscow_mask/34.jpg
А вот центр Москвы. Снимок сделан 24 июля 1941 года.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...95cb949d94.jpg
Дом на Триумфальной, там, где сейчас "Интерфакс" и "Иль-Патио".

С 21 июля 1941-го до середины 1942 года, когда закончились наиболее интенсивные бомбардировки, город пережил 95 ночных и 30 дневных налётов. В них участвовало 7202 самолёта, но к столице через истребителей, зенитный огонь и аэростаты удалось прорваться лишь 388.

http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...376dac990e.jpg
Угол Тверской и нынешнего Газетного переулка. Дом либо разрушен бомбой, либо снесен летом 41-го.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...mqydvl304d.jpg
Зенитные орудия в Парке Горького.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...5bc4545e1c.jpg
"Небесный патруль" на Пушкинской площади.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...623f642e39.jpg
Зенитный пулемет на крыше Дома правительства.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...eb3a421fe7.jpg
Зенитный расчет на улице Серафимовича.

Из дневников писателя Аркадия Первенцева:

http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...7d7a3995af.jpg
Истребители патрулируют московское небо.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...b294bec5e2.jpg
Аэростаты заграждения после ночного дежурства.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...de70087354.jpg
Аэростат воздушного заграждения на Тверском бульваре.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...6d351c624d.jpg
Калужская площадь.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...dfad3f69f4.jpg
Аэростаты воздушного заграждения на Большой Ордынке.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...f5dbfddaef.jpg
Аэростаты воздушного заграждения над Москвой.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...c4f64ecc30.jpg
Пятницкая улица, здание разрушено в результате авиаудара 23 июля 1941 г.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...8c0480a512.jpg
Улица Большая Полянка, дом №50, прямое попадание фугаса в здание райкома. Из воспоминаний: "Родственница мне рассказывала об этом авианалете, он ее застал в районе М.Каменного моста. Несколько бомб упало в его районе, две попали в Третьяковку, одна взорвалась, убив милиционера, вторая застряла в перекрытиях и не сработала. Картины и скульптуры к тому времени уже были упакованы и подготовлены к эвакуации в Новосибирск".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...8edfe66ac5.jpg
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...af61528598.jpg
Сбитый фашистский бомбардировщик Ju 88. Площадь Свердлова.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...f22228fb8a.jpg
От бомбёжек прячутся в метро.
[IMG][/IMG]
Зоя Владимировна Минаева:
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...dcbc884b01.jpg
Здесь же, на станции, проводят важные мероприятия. Торжественное заседание 6 ноября 1941 года, посвященное 24 годовщине Великой Октябрьской Революции.
https://pastvu.com/_p/d/6/0/d/60de53...6c54758ed2.jpg
Библиотека на м."Курская" (Кольцевая). Конечно же, кадр чисто постановочный и пропагандистский. По воспоминаниям москвичей, переживших войну, места на станциях во время бомбежек не хватало, и большинство укрывалось в тоннелях. На станциях же были в лучшем случае женщины и дети, и то если места хватало.

В августе 41-го немцы стали сбрасывать с самолётов не только бомбы, но и листовки, чтобы подорвать моральный дух москвичей. Советские власти отвечали внушительным набором агитационных плакатов.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...ljigalmitu.jpg
Москвичи изучают агитацию.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...ba1dff438e.jpg
Книжный развал на Кузнецком мосту. Снимок взят из статьи Леонида Митрохина "Фотографируя русскую войну" (журнал "Наше наследие", 1988, №6). Маргарет Бурк-Уайт была единственным иностранным фотографом, который присутствовал в Москве во время нападения Германии. По возвращении в США Маргарет Бурк-Уайт выпустила книгу "Фотографируя русскую войну".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...5b42a8284e.jpg
Аналогичное фото. Судя, по всему постановка.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...f20059a845.jpg
У стенда выпусков ТАСС на Тверской.

Из воспоминаний:
Из воспоминаний:
В начале июля первые отряды юношей и девушек были отправлены под Москву на строительство оборонительных сооружений. 4 июля вышло постановление ГКО "О добровольной мобилизации трудящихся Москвы и Московской области в дивизии народного ополчения". Уже к 6 июля было сформировано 12 дивизий народного ополчения, в которые вступили 170 тыс. человек.

Главная спортивная арена страны – стадион "Динамо" – превратился в центр подготовки молодых бойцов, в военный учебный лагерь. Уже 27 июня на нем начали формироваться отряды ОМСБОНа (Отдельной мотострелковой бригады особого назначения), которые затем засылались в тыл врага.

Воспоминания добровольца Отдельной мотострелковой бригады особого назначения Е. Телегуева:
Продавщица и стоявшие в очереди женщины дружно заговорили, стали приглашать купить булочку без очереди. Продавщица дала мне не одну, как я просил, а две булочки. На мои попытки отказаться от одной и расплатиться она настояла на своем, деньги не взяла. И она, и другие женщины говорили, чтобы я набирался сил для того, чтобы бить нацистских бандитов. Уходил из магазина смущенный, с горячим желанием оправдать надежды женщин".
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...2f1bcdc4ef.jpg
Тверская в районе Маяковской. Из воспоминаний:
«http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...c60c1a5231.jpg
Ленинградское шоссе, 16 октября 1941 г
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...9a123d1f0a.jpg
Оборона Москвы. Москвичи отправляются на фронт. Бойцы одного из рабочих батальонов Москвы на привале.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...4146239bf1.jpg
Московское ополчение.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...fdea057992.jpg
Мотоциклетный батальон направляется на фронт. Подразделение капитана В. Алексеева.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...b9b85124b8.jpg
Новокузнецкая улица.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...2e1c3112d3.jpg
Осенью 1941 года по инициативе Г.К. Жукова было принято решение о срочном строительстве кольцевого обхода Москвы в упрощенном варианте. Чтобы ускорить работы, в кольцо соединяли участки уже существовавших автомобильных дорог, строили путепроводы на пересечении с шоссейными и железными дорогами, через водные преграды наводили наплавные мосты. Эта трасса стала одним из основных поясов обороны столицы и способствовала успешному проведению контрнаступательной операции и разгрому фашистов под Москвой. Теперь на этом месте МКАД.

Из воспоминаний:
Из воспоминаний:
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...zk1h0l6yu1.jpg
7 ноября 1941 года на Красной площади был проведён знаменитый парад. Он нужен был не только для демонстрации военной мощи СССР и поднятия боевого духа красноармейцев, но и для того, чтобы прекратить возникшие в городе в октября панические настроения.

Военный парад на Красной площади. Москва, 7 ноября 1941 года.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...1htatnam54.jpg
На фото видны военнослужащие с самозарядными винтовками Токарева образца 1940 года CВТ-40 в положении "на плечо". К винтовкам примкнуты клинковые однодольные штыки. За спиной солдат — ранцевое снаряжение образца 1936 года, на боку — малые пехотные лопаты.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...e484wwmbh8.jpg
Советские средние танки Т-34 на параде.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...29b09f4afd.jpg
Фото интересно тем, что военнослужащие РККА одеты в зимние шлемы, отмененные в июле 1940 года, и вооружены старыми английскими пулемётами системы "Льюиса", (Lewis), завезёнными в Россию в 1917 году.

Из дневника москвича Л. Тимофеева, ученого-филолога:
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...60a839568d.jpg
"Новобранцы отправляются на фронт". Маршевые роты уезжают на фронт прямо из Москвы. 1 декабря 1941 года.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...20ae25830e.jpg
Танки на Тверской.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...8ea478a5ad.jpg
"Пройдя по некогда пышущим зеленью бульварам, выходим к Никитским воротам и видим подтверждение крепкой обороноспособности Столицы. Прямо перед памятником великому ученому Тимирязеву расположилась зенитная батарея. Вглядитесь в суровые лица воинов, несущих напряженную вахту по защите Москвы от вражеских стервятников. Они готовы сражаться до последнего, но не подпустить супостатов к сердцу Родины. Они уверены в своей победе, и Победа будет за ними!"
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...1150d14898.jpg
Памятник Тимирязеву после взрыва бомбы.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...9352ed0430.jpg
Очередь в филиал Большого театра. Декабрь 1941 г.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...f50c12d4ae.jpg
Площадь Никитских ворот и Тверской бульвар.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...car1u24shm.jpg
Москвичи запасают дрова на зиму.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...8038a50ba3.jpg
"Площадь Пречистенских (в 1941 году – Кропоткинских ) ворот. Раздача (и продажа сверх нормы) дров"
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...8f33de5543.jpg
Тверской путепровод – ещё и памятник обороне Москвы. Единственный из сохранившихся довоенных мостов на Ленинградском направлении.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...f40d1b72fe.jpg
На Ленинградском проспекте – баррикады.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...6d949359aa.jpg
Окопы у моста Ленинградского шоссе, окраина Москвы.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...227a391f31.jpg
Противотанковые заграждения на Калужской заставе.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...20573d3eb6.jpg
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...bba652679d.jpg
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...057ff9b355.jpg
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...c3526b5df2.jpg
На Садовом кольце, около Крымского моста, тоже баррикады.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/...uqje59vn31.jpg
Оригинальное название – "Расчет противотанкового орудия подбирает и проверяет сектор обстрела. Район Фили. Октябрь 1941 г.". Сейчас здесь Рублевское шоссе.
http://varlamov.me/2015/moscow_1941/30.jpg
Учения на Чистопрудном бульваре.

Воспоминания о Войне
 

http://ic.pics.livejournal.com/live_...8_original.jpg
30 сентября, 12:00

"Выйдя на нейтральную полосу, вовсе не кричали «За Родину! За Сталина!», как пишут в романах. Над передовой слышен был хриплый вой и густая матерная брань, пока пули и осколки не затыкали орущие глотки. До Сталина ли было, когда смерть рядом.

Откуда же сейчас, в шестидесятые годы, опять возник миф, что победили только благодаря Сталину, под знаменем Сталина?

У меня на этот счет нет сомнений. Те, кто победил, либо полегли на поле боя, либо спились, подавленные послевоенными тяготами. Ведь не только война, но и восстановление страны прошло за их счет. Те же из них, кто еще жив, молчат, сломленные. Остались у власти и сохранили силы другие — те, кто загонял людей в лагеря, те, кто гнал в бессмысленные кровавые атаки на войне."

Николай Никулин - "Воспоминания о Войне"
Истина всегда где-то рядом
http://www.kasparov.ru.prx.zazor.org...=565AB3E99B900
http://fanstudio.ru/archive/20151129/AA4RCtfR.jpg
29-11-2015 (11:26)

Почему опровергатели "Ледокола" не публикуют планы Генштаба Красной Армии?

! Орфография и стилистика автора сохранены

Вот уже четверть века как к отечественному читателю пришёл "Ледокол" Виктора Суворова. И два десятилетия казенная историческая наука и сталинистская школа военной истории воюет с кучкой историков-ревизионистов, утверждающих, что Сталин не был ни близоруким пацифистом, ни верным союзником Гитлера, но тайно готовился к сокрушительному превентивному удару по нацистскому рейху (подобному тому, что премьер Леви Эшкол и генерал Моше Даян в июне 1967 года нанесли Героям Советского Союза - президенту Насеру и маршалу Омеру).

Для полного и тотального сокрушения научно-идеологических оппонентов министру Шойгу и Путину, как высшему распорядителю Президентского архива, достаточно просто распорядится опубликовать ВСЕ и ПОЛНОСТЬЮ военно-стратегические планы Генштаба Красной Армии, начиная от Плана стратегического развертывания от 18 сентября 1940 года и последующие директивы и уточнения данного Плана, а также все письменные решения Политбюро, указания Сталина и стенограммы заседаний высшего советского руководства и совещаний у Сталина весной 1941 года.

Ведь прошло три четверти века, и никаких политических и военных тайн, могущих нанести ущерб России, такая публикация не нанесёт*. Тем более, что сменился политический режим, правящая на тот момент компартия была распущена, ее верхушка обвинена решением Конституционного суда России и российскими законами в массовом терроре против собственного населения и в геноциде репрессированных народов.

И именно НЕОПУБЛИКОВАНИЕ вышеуказанных материалов громче всего указывает на правоту историков-ревизионистов.

* И не надо кивать на то, что Британия по сей день скрывает кейс Гесса – англичане очень не хотят публиковать подробности того, как их высшая аристократия лоббировала компромиссный мир с Гитлером. Но у нас же не правят потомки сталинской династии. И потом, понятно, почему стыдно за предложения смириться с Гитлером. Но почему стесняются планов разгрома нацизма?

07 Декабря 1941 - Япония совершает нападение на Пёрл-Харбор
 

http://www.istpravda.ru/chronograph/1097/
В историю США 7 декабря вошел как "День позора" — из-за того, что американская разведка проспала нападение авианосного соединения Японского императорского флота под командованием вице-адмирала Тюити Нагумо, был чуть не уничтожен весь Тиохоокеанский флот США. В результате атаки было потоплено 4 линкора, ещё 4 линкора получили тяжелейшие повреждения. Также было уничтожено 3 крейсера, 3 эсминца, минный заградитель; 188—272 самолетов (по разным источникам); погибло 2402 моряков и 1282 человека было ранено ранено. Японские потери были минимальными: 29 самолетов, 4 малогабаритные подводные лодки вместе с 65 погибшими или получившими ранения военнослужащими.
В то же время японцы не достигли поставленных целей. Японцы полагали, что их удар станет лучшей превентивной мерой против доминирования США в тихоокеанском регионе. Однако, именно нападение на Перл-Харбор стало причиной изменения общественное мнение в Америке - изоляционистская позиция была забыта и теперь американцы рвались в бой. уже на следующий день президент США Франклин Рузвельт объявил войну Японии - США вступили во Вторую мировую войну.
http://www.istpravda.ru/upload/media...b88e70c088.jpg